Фантастика : Киберпанк : Нульт: 03: Сигнатура Пакмана : Константин Аникин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу

Нульт, часть третья, заключительная. Что это: конец мира или его новое начало?

Константин Аникин

Нульт: 03: Сигнатура Пакмана

  022: Зона ужаса

  - Дети, сейчас вы мне расскажите про болото, — сказала школьная учительница Зиро по болотоведению Тина Арнольдовна Комарова-Пьявченко, прозрачно намекая на предстоящий опрос. Класс замер — учительская ручка скользила по списку учеников в журнале. Зиро вздрогнул, услышав свою фамилию. Он медленно поднялся, словно каждое движение доставляло ему невыносимую боль, и, кося глазом в учебник, который верный друг-Пипетка пододвинул поближе, забубнил:

  - Болотами называются участки суши с избыточным застойным увлажнением грунта и заросший влаголюбивой растительностью. Для болот характерен процесс накопления неразложившихся растительных остатков и образования торфа. Болота распространены главным образом в Северном полушарии, особенно в равнинных районах, где развиты многолетнемерзлые грунты, и занимают площадь около 350 млн. гектаров. В России общая площадь болот занимает около 12 процентов всей территории. Болота возникают в результате переувлажнения почвы и зарастания водоемов. Заболачиванию способствуют плоский рельеф, наличие близкого стояния грунтовых вод и водоупора. Болота бывают верховые, низинные и переходные….

  - А к какому типу относится воркуйское болото? — задала дополнительный вопрос коварная Тина Арнольдовна.

  - Всякое?

  - Верно. Назови классификации болот по типу растительности и микрорельефу.

  - По растительности болота бывают лесными, кустарничковыми и травяными, моховыми. По микрорельефу — бугристые, плоские, выпуклые. Самые переувлажненные участки болот называются топь.

  - А наше болото какое по микрорельефу? — продолжала допрос Тина Арнольдовна.

  - Ээээ…. Нуууу….

  - Тооопь, — шептал друг-Пипетка.

  - Не подсказывать! — Тина Арнольдовна ударила указкой по столу.

  - Топь, — твердо сказал Зиро. — У нас — топь.

  - Большей частью, — кивнула Тина Арнольдовна. — Так, а теперь расскажи нам о влиянии болот на экологию.

  Пипетка, как бы невзначай, перевернул страницу учебника.

  - Болота очень важный элемент экосистемы. — Зиро чувствовал, что прорвался. — Болота активно препятствуют парниковому эффекту, потому что в них не разлагается органика, и из-за этого уменьшается количество углекислого газа в атмосфере. Кроме того, болота — источник пресной воды, естественный опреснитель. Поэтому необдуманная мелиорация болот может быть очень опасна для экосистемы.

  - Ладно. Садись. Три балла.

  - Но почему три? — возмутился Зиро. — Я все ответил!

  Тина Арнольдовна пронзила его взглядом поверх очков.

  - Потому что я видела, как ты подглядывал в учебник, — сурово сказала она, захлопывая классный журнал. — На дом параграф номер тринадцать.

  Класс воспринял эти слова как сигнал об окончании урока и загремел партами.

  - Я никого не отпускала! — Тина Арнольдовна заморозила детей движением руки.

  Учительница мерила шагами кабинет болотоведения, очень похожая цаплю, чье чучело стояло на подоконнике.

   — Дети! Вы должны уяснить себе, раз и навсегда: болото очень, очень опасно! Оно коварно, безжалостно и никому не прощает ошибок. И главная цель моего предмета вбить это в ваши молодые головы. Только полный идиот может недооценивать болото! Все. Урок окончен.

  Только полный идиот мог недооценивать саму Тину Арнольдовну — старушка прошла сталинские лагеря и кое-чему научилась у своих мучителей. В детстве она казалась гораздо страшнее всех болот вместе взятых. Сейчас Зиро представлялся случай на собственном опыте убедиться, насколько она была права.

  Они решили идти, через болото, на антенный остров. Собственно, выбора у них уже не было. На глаз до Иглы, (вон она — сверкая лазерами, торчит из болота на северо-западе), было километров эдак десять- пятнадцать, плевое расстояние для двух молодых, здоровых тел. Если конечно не брать в расчет местный топкий микрорельеф.

  Зиро забрался на стрелу ржавого крана, чтобы как следует осмотреться и наметить маршрут. Этот пункт школьного курса выживания на болоте он усвоил твердо — перед тем как ломится в болото — хорошенько изучи местность. Они находились на возвышенности, видимо, поэтому земля здесь была более-менее твердая. Местность вокруг заброшенной стройки поросла редким лесом, состоящим в основном из высоких, куцых сосен. Сквозь стволы деревьев, то тут, то там, блестели открытой водой маленькие озера, не меньше десятка, скорее всего остатки одного, когда-то большого, озера. Через лес, петляя между озерцами, шла дорога, если дорогой можно назвать тропинку, крытую досками. Видимо, ее проложили бригады, рубившие лес для строительных нужд. Дальнейшие перспективы скрывал туман — болото до горизонта спряталось под грязно-серым покрывалом влажной взвеси. Но наличие хоть какой-то тропы обнадеживало, тем более что она вела как раз туда, куда надо — в сторону больших антенн.

  - Добредем как-нибудь, — сказал Зиро, то ли Инфинити, то ли сам себя успокаивал. Он срубил молодую сосенку и выстругал из смолистого ствола пару крепких посохов. Добрый посох совершенно необходимая вещь для болотного трипа. Как и моток крепкой веревки, который Зиро повязал себе на поясе. Потом из старых поэлителеновых мешков соорудил два импровизированных болотных костюма — то есть обмотал себя и Инфинити с ног до головы целлофановой пленкой. Конечно, это вам не последняя разработка местных инженеров (Зиро недавно видел ее в новостях) — герметичный костюм, с системой ультразвукового анализа плотности почвы и ручной лебедкой, но хоть какая-никакая преграда влаге и комарам. У Инфинити в сумочке нашелся баллончик с репеллентом от комаров, они побрызгались. Закончив приготовления, Зиро посмотрел на свое отражение в луже. Со стороны они, наверное, выглядели комично. Ну так со стороны всегда все смешнее.

  Погода портилась. Небо затянуло серой хмарью, крайне скупо пропускавшей солнечные лучи; накрапывала мелкая морось. Зиро вздохнул поглубже, стараясь не обращать на внезапную дрожь в ногах, видимо, последствие глубоко въевшегося в душу болотного ужаса, и с напускной веселостью, спросил у Инфинити:

  - Ну что, ты готова к небольшой прогулке по родному болотцу?

   — Готова, — без всякого энтузиазма ответила Инфинити.

  И они пошли. Тропа вела в глубь леса, они прошагали по влажным, поросшим лишайником доскам, наверное, около километра, распугивая лягушек. Зиро немного расслабился, теша себя надеждой, что так они и дойдут по этой тропе до антенного острова, и как только он почти убедил себя в этом, все кончилось. Дорога, лес, и вообще земная твердь. За хилой, замысловато скрюченной минеральным голодом березкой, начиналась обширная низина, поросшая рыжеватой травой, вся в белесых пятнах прошлогоднего камышового сухостоя. Зиро казалось, что земля слегка колышется, словно дышит. Или не казалось — он пощупал посохом землю — палка пронзила тонкий слой дерна и ушла в топкую грязь на всю длину, так и не встретив дна.

  Так и есть. Болотная обманка. Трясина. Топь, как она есть.

  Перейти ее можно только по торфяным кочкам, они торчали из болотной жижи то тут то там, как прыщи на роже подростка. Зиро опасливо потыкал палкой в ближайшую, стал на нее, ожидая, что провалится. Кочка просела под его весом, крайне неприятное ощущение, но выдержала. Зиро, балансируя посохом, перескочил на ближайшую к ней. Потом на другую. И так далее. Зиро всегда ненавидел платформенные аркады за общую тупость игрового процесса. Инфинити прыгала за Зиро, точно копируя его движения. Ей, как с некоторой завистью отметил Зиро, эти болотные скачки давались легче — из-за природной гибкости и меньшего веса. Таким манером они, распугивая мелкую болотную живность, углубились в топь метров на сто. Кочки попадались все реже и реже, и, в конце концов, стало невозможно перебраться с одной на другую одним прыжком.

  - Черт, — сказал Зиро. — Надо возвращаться. Возьмем доску. Будем перекидывать от кочки к кочке.

  Он попрыгали обратно, вернулись к березке. Выбрали доску подлиннее-покрепче потащили ее к трясине.

  - У тебя, что было в школе по болотоведению? — спросил Зиро, в процессе.

   — Четыре. Тина, зараза, подрезала на экзамене.

  - Да, железная женщина была, — вздохнул Зиро. — Сейчас таких не делают.

  Применение технических средств увеличило их рекорд по болотному кроссу еще метров на пятьдесят. Дальше кочки кончилось. Совсем. Болотных путешественников окружала только бездонная жидкая грязь, заросшая бурой тиной. До кустов, которые намекали на твердую почву, оставалось метров двести, но с такими же успехом они могли быть в, скажем, Афганистане.

  - Хреновая идея, — признал Зиро.

  Так они в третий раз оказались у этой скрюченной березы, к которой Зиро уже испытывал родственные чувства. Хотелось дать ей имя, обнять и поговорить за жизнь. Да, легко не будет. Наскоком не возьмешь, думал он. Они только начали свое путешествие, а он уже устал как черт. Две ноги для болота явно маловато.

   — Напрямик без мазы ломится. Пойдем, как нормальные герои, в обход, — Зиро махнул рукой на север, где продолжался лес.

  Инфинити молча смотрела куда-то вдаль.

  - Эй, Инфи! Слышишь меня?

  - А? — Инфинити очнулась. — Да, да…. В обход, так в обход.

  Зиро сжал в руках посох, попрощался с березкой и зашагал на север. Он думал, что время для болотной экскурсии они выбрали крайне неудачное — еще не кончилась весенняя распутица, снег сошел всего-то полтора месяца назад. Но что уж теперь… Они обошли одну топь, за ней оказалась другая, такая же непроходимая, и ее тоже пришлось обходить. И так далее. Верховое болото сменилось низинным, потом переходным, которое на самом деле было такое же непереходное, как и первые два. Они все больше и больше отклонялись от выбранного направления — они просто шли туда, куда можно идти. И это было на редкость унылое путешествие. От болота веяло какой-то тупой безысходностью, она подавляла. Они шли, и дай бог, чтоб они проходили по километру в час. Меж тем, туман крепчал — их главный ориентир, Иглу, было видно все хуже и хуже.

  Зиро постепенно терял ощущение времени. Время самая большая иллюзия цивилизации. Нет цивилизации — нет и времени. Вся его прошлая жизнь, до болота, стала казаться каким-то несвязным бредом. Все как-то разом потеряло смысл. В болоте ведь не имеет значения, какой ты там, мать твою, умный и красивый. Что ты там о себе думаешь. Какие у тебя планы. Мечты. Не имели значения деньги и все, что на них можно купить. Так называемые вечные ценности, те, что за бабло не купишь, тоже значения не имели. Короче говоря, не имело значения все, что наполняет иллюзией смысла собственного существования стандартную человеческую особь. Имело значение только насколько твердая почва у тебя под ногами. Зиро превратился в шагающий автомат для определения плотности почвы. Он молчал. Инфинити тоже молчала. Говорить не хотелось. Думать тоже. Хотелось только одного — чтобы все это поскорее кончилось.

  Тина Арнольдовна любила повторять, что болото всегда убивает исподволь. Оно, дескать, заходит тебе в спину и бьет тогда, когда ты меньше всего ожидаешь. О да, старушка умела нагнать страху, думал Зиро. Но где они, все те кошмары и ужасы, от которых в детстве хотелось спрятаться с головой под одеяло? Зиро почти хотел встретить что-то страшное, необычное, из ряда вон, чтобы как-то оправдать свой прежний страх перед болотом, но где там. Их окружала только унылая серость, туманная тоска и топкая грязь. Он видел гадюку. Пресноводную черепаху. Гнездо кулика. Лягушек в избытке. Видел камыш, осоку, ряску. Лося, издали. Все. На свете нет ничего банальнее болота.

  Они прошли через лесное болото, преодолели по кочкам кусок травяного, и вышли к моховому. Озеро, плотно заросшее покрывалом изумрудного мха. С виду никогда не догадаешься, что под ним вода. Озеро пришлось обходить по берегу, с удвоенной осторожностью прощупывая землю. Видимость упала до пары десятков метров. Дело шло к ночи. Когда они выходили, Зиро надеялся, что они доберутся до острова до темноты. Теперь надежда утонула в болоте.

  Они обогнули моховое озеро, оно оказалось не слишком большим, и напоролись на останки сталинского концентрационного лагеря. Зиро снова полез на дерево. Лагерь полукругом окружал высокий забор с ржавой колючкой поверху; с высоты он напоминал подгнивший смайлик, гнилая улыбка военного коммунизма. Все лагерные строения постепенно проваливались в болото, черные бревенчатые бараки уже наполовину ушли в землю. На этой зоне, заключенных развлекали добычей торфа — Зиро рассматривал экскаваторы на мускульной тяге, напоминающие древние катапульты навыворот — торф выбирали со дна болотных луж тяжелыми черпаками, сейчас они понуро уткнулись в землю. Это место пахло страхом. Зиро ощущал его не обонянием, запах шел из глубин подсознания, память поколений, живших в условиях террора. Теперь в старом лагере жило воронье. Стая птиц облепила островерхие крыши бараков и покосившиеся пулеметные вышки. Вороны заметили Зиро и выслали патрульную группу. Несколько птиц, каркая, сделали пару кругов над деревом, рассматривая Зиро с разных углов, и признав его безобидным, полетели прочь. Зиро слез с дерева и начал соображать, куда же идти дальше. Игла полностью растворилась в тумане. Похоже, они заблудились.

  Инфинити сидела на траве, прислонившись спиной к стволу дерева. Рядом с собой она углядела сморщенную побуревшую клюковку, еще прошлого урожая, сорвала и положила в рот, эту каплю болотной крови. Ягода оказалась такой невообразимо кислой, что из глаз ее брызнули слезы.

  - Мы сдохнем здесь, — озвучила Инфинити мысль, которая буквально висела в воздухе. — Нам никогда отсюда не выбраться.

  Зиро, кряхтя, присел рядом. Закатал левую штанину, к ноге присосалась пиявка. Зиро с садистским наслаждением прижег ее зажигалкой. Черный сгусток мышечной ткани нехотя отвалился от ноги и попытался исчезнуть. Зиро разрезал пиявку кончиком Меча. Получилось две пиявки. Инфинити сидела рядом с кислой миной. Зиро начал злиться. Не на Инфинити. Вообще.

  - Ну чего ты раскисла? Лично я в болоте умирать не собираюсь. И тебе не советую. Это слишком банально. Мы такое пережили… — он покачал головой. — Ну что нам болото?! Ну что?! Всю свою долбанную жизнь я только и слышу: болото то, болото сё… Запугали, гады, ребенка, я даже спать не мог. Все эти страшные сказки… — Зиро фыркнул. — Где они? Ты посмотри вокруг — ни черта в нем страшного нет. Комары да пиявки вот и весь ужас. Вот лучшего друга в землю закопать вот это страшно, да. А тут надо просто внимательно смотреть себе под ноги. Я уже думаю, что это просто кое-кому выгодно было, чтобы все мы как один до одури боялись этого болота. Чтобы мы и думать не могли сбежать из Воркуйска. Проклятый город! Кругом одни заговоры! — Зиро говорил с таким, неожиданным для себя, жаром, что легко мог спровоцировать торфяной пожар.

  - Ты хочешь сказать, что нас целенаправленно запугивали, чтобы сохранить режим секретности? — удивленно спросила Инфинити, вытерев слезы.

  Зиро кивнул.

  - Ну ты сама посуди!

  - Вот фашисты, — покачала головой девушка.

  - Да ничего оно нам не сделает, лужа эта грязная! Да мы должны не бояться болота — мы должны быть ему благородны! Мы же болотная нация! Мы родились в болоте и в нем живем всю жизнь. Ты вспомни нашу историю! Если бы не болото — нас бы не было! Это же была главная стратегия наших предков — заманить врага в болото и там втихую отмудохать. Кто там? Немцы, французы, поляки…. Все очень много о себе думали. И что? Всех сожрало болото — а нам хоть бы хны. Потому что мы можем подчинить его себе! Главное, не боятся. Убивает не болото, а страх перед ним!

  Некоторое время они сидели молча, слушая лягушачьи трели — болото вновь завело свою шарманку. Стремительно темнело.

  - Видимо нам придется провести ночь в болоте. Как тебе такая перспективка?

  - Очень романтично, — Инфинити выдавила из себя улыбку.

  Где-то вдалеке кричала страшная птица выпь. Зиро хлопнул себя по коленям.

  - Ладно. Завтра туман растянет и мы со свежими силами…. На свежую голову…. Дойдем! Люди, вон, проходили и мы пройдем. Сейчас костерок разведем…

  Зиро отправился набрать сухостоя на костер, а Инфинити сидела, вслушиваясь в звуки ночного болота. Она не сразу обратила внимание на звонок телефона. Прислушалась. Так и есть. Где-то звонил мобильник. Она инстинктивно похлопала себя по карманам, но она давно где-то посеяла свой коммуникатор. Инфинити завертела головой. Неподалеку, на развесистой осине, гроздями висели мобильные телефоны. Их было много, самых разных цветов и моделей и один из них звонил и вибрировал.

  - Какой в этом году урожайный год на мобилы, — пробормотала Инфинити, подошла к дереву и сорвала надрывавшийся телефон с ветки. На его кнопках были одни нули. Инфинити поднесла трубку к уху:

  - Алло? Да, мам, привет. Почему я не звонила? Я была занята. Я убивала зомби из рогатки. А потом я встретила Человека-Паука. Что? Нет, нет, ты его не знаешь. Это новый. Он маньяк. Да нет, ничего. Мы просто немного послушали музыку. Где я сейчас? Я гуляю в болоте. Буду поздно. Не жди меня, ложись спать. Ну мам… Мааам! Не кричи на меня, пожалуйста. Я же уже взрослая, могу долго гулять. Ну ладно… Ладно, говорю! Я не буду расстраивать папу. Да выйду я замуж, не кричи! Скоро. Да. Да!

  Рядом зазвонил еще один телефон, Инфинити сорвала и его.

  - Извини мам, у меня тут вторая линия… — Да. Я же просила не звонить мне больше! Все кончено… Чтооо?! Еще чего! И не подумаю!

  Еще один вызов.

  - Привет подруга! Сто лет — сто лет…. Да, нормально. В болоте, конечно, где же еще. Не, ты же меня знаешь! Я только клюквенный морс, максимум!

  Еще.

  - Ты просто эгоцентричная скотина. Заруби себе на носу — я тебе ничего не должна! Нет, мам, это я не тебе. Да ну?! Так тебя можно поздравить? Рада за тебя, подружка… Нет, Тина Арнольдовна! Я не списывала. Как вы могли подумать! Мама, я же сказала — буду поздно…

  Один за другим на дереве звонили телефоны, Инфинити срывала их, пытаясь говорить во все трубки сразу.

  Зиро вернулся с охапкой хвороста.

  - Эй, Инфи! Сейчас согреемся! — бодро крикнул он.

  У него отвисла челюсть, дрова выпали из рук.

  Неподалеку, на мшистом стволе поваленного дерева, сидели Казимир и Пипетка. И спокойно беседовали.

  - Болото — вот лучший хранитель русских традиций! — изрек Казимир, пуская кольца дыма. — Слышал, следопыты наши болотные, недавно откопали танк Т-34? В войну тут завяз. Так что ты думаешь? Отмыли, заправили, и он поехал!

  - Да ты что? — Пипетка поджал нижнюю губу и покачал головой, типа, вот ведь, бывают еще чудеса на белом свете. В руках он держал бумажную гильзу под джойнт.

  - Я тебе говорю — надежно как в швейцарском банке!

  - Ребята…. - ошарашено вымолвил Зиро.

  - Ха, а вот и он! — обрадовался пан Крамольник. — Смотри, как глаза вытаращил. Зиро! Рот-то закрой, а то комарья налетит!

  Пипетка широко улыбнулся.

  - Здорово, кореш! А мы тебя тут ждем. Давно уже ждем!

  Слезы радости текли у Зиро по щекам.

  - Ребята, а я думал вы погибли! Представляете?! Глупость какая!

  - Ну да, да…. Вчера я был слегка убит, — Пипетка подмигнул другу — Но сегодня я восстал из мертвых! Чтобы убить лучшего друга! — он наклонился и шумно засосал в гильзу зеленую ряску с поверхности лужи. Забив косяк под завязку, он нежно помассировал его пальцами. — Новая, болотная! — сказал он гордо. — Вынос мозга с тонкой отдушкой спирулины! Ты оценишь. Иди к нам, чувак! Дунем, да потрещим за болотце наше родное!

  - Ага, — подтвердил Казимир, призывно махая рукой — Иди к нам скорее! А то нам тут без тебя скучно.

  - Да, да, конечно. Я сейчас! — заторопился Зиро.

  Инфинити очнулась. Несколько секунд она стояла столбом, потрясенно рассматривая пучки скользких веточек в руках. Повернула голову и обмерла — Зиро, разговаривая сам с собой, быстро шагал к трясине.

  - Нет! — заорала она. — Стой!

  Но Зиро не слышал ее, он почти бежал навстречу своей погибели. Инфинити со всех ног бросилась за ним. Еще один шаг, и Зиро по грудь провалился в топкую грязь. Трясина издала звук, неприятно похожий на поцелуй взасос. Болотный морок рассеялся, и Зиро испытал самый жуткий шок в своей жизни. Ведь он, даже на долю секунды, не усомнился в реальности происходящего! Осознание этого кошмара совершенно лишило его воли к жизни, а болото, не теряя времени даром, крепко схватив за ноги, медленно, но неотвратимо тянуло его на дно ямы, заполненной вязкой грязью. Зиро, с каким-то безумным спокойствием наблюдал, как Инфинити мечется на берегу и что-то кричит ему, размахивая руками. Что-то засбоило у него в мозгу, он не разбирал слов девушки, но зато явственно слышал зловещий шепот болота, со всех сторон сразу: попался, попался дурачок….

  - Только не дергайся! Будет хуже! Я сейчас! — Инфинити лихорадочно искала какую-нибудь длинную палку, ветку, хоть что-нибудь. Как назло, вокруг ничего.

  Зиро погрузился по шею, и тут внутри него сорвало все краны, пломбы и клапаны. Инстинкт самосохранения отхлестал по щекам, привел в чувство — борись, борись за свою жизнь! Зиро погрузил руку в вязкую чернь, нашарил конец веревки на поясе, другой рукой вытащил Меч из ножен. Накинул веревку простой петлей на рукоять и метнул Меч, как копье. Меч вонзился в землю у ног Инфинити, и она мигом подхватила веревку.

  Перекинув веревку через плечо, Инфинити потянула что есть сил. Но болото не собиралось так просто отпускать свою жертву. Девушка тянула изо всех сил, но ноги ее только беспомощно скользили на одном месте. Ей явно не хватало сил — трясина держала Зиро мертвой хваткой, только удерживать его на поверхности стоило ей нечеловеческих усилий. Но Инфинити не сдавалась и продолжала тянуть, выкладываясь на все свои сто десять процентов. Зиро пытался нащупать ногами хоть какую-то точку опоры. Внезапно, он заметил, как со стороны леса, к ним приближается ярко-желтое пятно света. Перед его внутренним взором стробоскопическими вспышками, пронеслись разнообразные картинки из детских кошмаров, однако, пугаться больше, чем он был испуган, было практически невозможно.

  - Я помогу.

   Инфинити вздрогнула, услышав мужской голос рядом с ухом.

  Перед ней стоял мужчина. Среднего роста, в высоких резиновых сапогах, и серо-зеленом брезентовом плаще до колен. Он как будто разом возник из ниоткуда, словно посредством грубой монтажной склейки, какой обычно изображают чудеса в телепередачах для самых маленьких. Лицо незнакомца скрывал капюшон. Мужчина бросил ручной прожектор и посох на землю и схватился за веревку.

  - Раз-два, взяли! — скомандовал он и сильно рванул на себя.

  Зиро сразу почувствовал, как болото ослабило хватку.

  - Раз-два, раз-два! — приговаривал мужчина.

  Рывок, еще рывок, и вот уже Зиро на твердой земле. Он лежит на спине, раскинув руки, обессиленный, весь в дерьме, с ног до головы, и чувствует просто невероятное облегчение. Словно родился заново.

  Таинственный незнакомец сбросил капюшон с головы. Национальная принадлежность спасителя не вызывала никаких сомнений — это был, такой, очень классический еврей. Все при нем — внушительный нос, вьющиеся, коротко стриженные черные волосы, с проседью. И глаза. Как и полагалось, темные, чуть навыкате, поразительно живые, молодые и ясные; едва взглянув в них, Зиро понял, что от их цепкого взгляда просто так не отделаешься. Трудно было сказать, сколько лет этому человеку — такое впечатление, что процесс возрастных изменений для него остановился где-то за сорок, и после он только постепенно усыхал.

  Мужчина отдышался.

  - Как дети малые, право слово, — сказал он. — Вас что, в школе не учили, что нельзя шляться по болоту? Я надеялся, вы заметите провода, и пойдете по ним…

  Он посмотрел на кучу палок для костра, которые выронил Зиро, перед тем как покончить с собой.

  - Вы что, костерок тут палить собрались? Прямо возле лагеря? Да тут не то, что костерок — тут даже шаг замедлять нельзя! Здесь все пропитано негативной ци!

  - Негативное что? — переспросила Инфинити.

  - Зло, — пояснил незнакомец. — Здесь все, — он оглянулся, — пропитано злом. Мужчина экспрессивно взмахнул рукой, словно прогоняя что-то прочь, и гневно сказал что-то, кажется, по-китайски.

  - Ты тоже его видишь? — спросил Зиро у Инфинити.

  - Вижу.

  - Я не галлюцинация, — заверил их человек

  - Бог ты мой! — воскликнул Зиро. — Я видел Пипетку. И Казимира. Они были как живые, и я с ними разговаривал! Черт возьми, я даже чувствовал запах дыма от сигареты! Я что, умом тронулся?

  - Ну нет, — успокоил его мужчина. — Чтобы сойти с ума надо в болоте побольше времени провести. — Незнакомец невесело усмехнулся. — Редко кто успевает. Обычно тонут в трясине до этого. Теперь вы знаете тайну нашего болота. Поздравляю.

  - Оно сводит с ума, — кивнул Зиро. — Как мило. Идеальное место для экстремального туризма в глубины собственной психики. Прямо курорт для психоаналитиков, — он нервно захихикал.

  - Вроде того, — согласился мужчина. — Вы попали в зону ужаса, так я называю такие ловушки. Хорошо, что вы не успели далеко уйти. Чем дальше от цивилизации, тем становиться все хуже и хуже.

  - Болота бывают верховые, низинные и переходные. А бывают галлюциногенные, — покачала головой Инфинити. — Придется переписывать учебники. Почему же об этом никто не говорит?

  - Ну, мало кто это пережил, — ответил незнакомец. — Чтобы выжить в болоте, надо обладать недюжинной внутренней силой. А выжившие избегают об этом говорить, считая, что это был их персональный кошмар. А кошмар-то, как раз, общий.

  - Ну ведь должно же быть этому рациональное объяснение? — сказал Зиро.

  - Рациональное? — мужчина приподнял густые брови. — За рациональным это ты по адресу обратился, — он, почему-то, усмехнулся. — Ну, хорошо — вот тебе максимально рациональное. Я считаю, что весь этот ужас из-за воркуйской геомагнитной аномалии. Точнее из-за того, что в ней стоит наша Игла, до того как она заработала, ничего подобного здесь не наблюдалось. Из-за Иглы здесь все буквально пропитано информацией, уровень энтропии просто зашкаливает. И это как-то влияет на болото. Точнее, — он махнул рукой, перечеркивая свои слова, — не на болото. Болото это просто переувлажненная земля. Это влияет на людей в болоте. Понимаете, электромагнитные волны испускает не только электроника, их излучает и человеческий мозг. Думаю, их тоже затягивает в воронку, все это как-то смешивается и дает по мозгам. Явно существует зависимость — чем больше через Иглу прокачивается информации, тем выше, так сказать, уровень кошмарности болота. Ну как? Достаточно рационально?

  Зиро пожал плечами.

  - Вам крупно повезло, ребята, — подвел итог спаситель. Но это неудивительно. Небо за вас. Вы заметили, что вам двоим, в последнее время, везет?

  - Да как сказать… — устало произнес Зиро, и прихлопнул комара на лбу.

  - Везение в беде стоит гораздо дороже, чем просто везение.

  - А вы кто такой? — наконец спросил Зиро.

  - Ах, да. — Человек хлопнул себя по лбу, словно наказывая себя за неучтивость. — Иосиф Вайзман. — представился он и протянул Зиро руку. Застарелые мозоли на запястьях говорили, что Вайзман не чурался компьютеров.

  Зиро пожал его крепкую ладонь.

  - А я…

  - Знаю, знаю, — перебил Вайзман. — Ты — Зиро. Я не знаю имени девушки, — он посмотрел на Инфинити.

  - Инфинити, — ответила та.

  - Инфинити? — Вайзман пожевал губу. — Зиро и Инфинити. Мда… Ладно, давайте вставайте, надо уходить отсюда. Чем меньше мы будем здесь находиться — тем лучше.

  Вайзман повел их какими-то тайными, одному ему известными тропами. Они шли цепочкой — впереди Вайзман, за ним Зиро, Инфи замыкала процессию. На лице Вайзмана явственно читалось напряжение, как у сапера, идущего по минному полю. Иногда он, без видимых причин, замирал на месте, и, часто, после этого, резко менял направление, иногда на прямо противоположное. Зиро мог побиться об заклад — пару раз они прошли по одному и тому же месту.

  Попутно Вайзман наставлял их о правилах болотной безопасности:

  - Держитесь как можно ближе друг к другу. Лучше всего держатся за руки, тактильные ощущения помогают предотвратить галлюцинации. И не молчите! Говорите, постоянно говорите другом с другом, особенно если ночью. Кошмары начинаются, когда люди отдалены друг от друга, у одиночек в болоте практически нет никаких шансов. Думаю, поэтому в городе влияния воронки не чувствуются. Во всяком случае, такого влияния. Старайтесь не оставаться долго на одном месте. Избегайте заброшенных лагерей — там опасней всего. И осторожней с огнем — в болоте полно метана. А остальное вы школе проходили.

  - А куда мы идем? — спросил Зиро.

  - Да мы уже пришли, — отозвался Вайзман

  Вайзман жил в заброшенной биологической станции — непритязательная избушка, на сваях, стены, по островерхую крышу, густо залиты побуревшей, и оттого похожей на лягушачью икру, теплоизоляционной строительной пеной. Зиро сначала показалось, что дом пустил корни в болото — это были толстые кабели, силовые и оптоволоконные — судя по их толщине и количеству, жилец этого болотного бунгало не хило потреблял как энергии, так и сетевого трафика.

  На двери дома висело зеркало, в восьмиугольной оправе, с триграммами из Книги Перемен. Пока Вайзман возился с дверным замком, Инфинити хмуро рассматривала в нем свое отражение.

  - Не надо смотреть в него, — Вайзман закрыл зеркало спиной. — Это особое зеркало. Оно отражает от дома плохую ци.

  Он повернул ключ и открыл дверь.

  - Прошу, — Вайзман пропустил их вперед.

  Внутри дома, похоже, была одна просторная комната, с небольшим закутком под кухню. Большую часть комнаты занимал компьютер, как на глаз определил Зиро, вполне приличной мощности. Комп, как и положено, у спеца, был без кожуха; Зиро скользил взглядом по длинным стойками с запараллеленными восьмипроцессорными материнскими платами, пока не наткнулся на неожиданное: старинный игровой автомат с игрой Пакман, наверное, самый древний из виденных Зиро. Автомат словно врос во все это модерновое компьютерное железо; весь увешан какими-то дополнительными апгрейдами, оброс лапшой шлейфов, которые терялись в недрах компьютерной системы. Остальное более-менее стандартно — система охлаждения, пленочный накопитель, мониторы в два ряда, над рабочим столом, на котором царил идеальный порядок. На всех десктопах ухмылялся Пакман. Кроме компьютерного стола и кресла, из мебели в комнате присутствовал лишь матрас на полу, россыпь подушек, низкий восточный столик, с чайными принадлежностями, да книжный шкаф без дверей. Книги были большей частью на восточных языках. Стены дома, обшитые пожелтевшим от времени пластиком, густо завешаны таблицами, на всех гексаграммы из Книги Перемен. Круги из гексаграмм, квадраты, треугольники, и другие, более заковыристые, геометрические фигуры, в глазах рябило от всех этих черточек. Умиротворяющее пахло сандалом.

  Зиро повернулся к хозяину всего этого и спросил:

  - Вайзман, черт возьми, чем вы тут занимаетесь?

  Мужчина вздохнул.

  - Это долгая история.

023: Перемены Вайзмана

  История эта началась около четырех тысяч лет назад. Говорят, жил в те времена в Поднебесной великий человек по имени Фу Си. Он научил людей охоте и земледелию, научил готовить пищу на огне и многим другим полезным вещам. Фу Си первый увидел мир как систему противоположностей, он разделил все сущее на две основные силы, которые называл Инь и Ян, и первый создал восемь знаков из трех черт, которые стали зваться триграммами:

Символ сянь-тянь. Прежденебесный круг Неба.

  Примерно через полторы тысячи лет, другой великий мудрец, Вэнь-ван, удвоил все триграммы, так получились гексаграммы — всего 64 знака из шести черт, каждая из гексаграмм означала одну из жизненных ситуаций и вместе они образовывали вечный цикл бытия. Так родился И-Цзин, или Книга Перемен.

  Спустя целую бездну времени, в Восточной Украине, в городе Харькове родился мальчик; родители назвали его Иосифом. Мама Иосифа была врачом-педиатром, папа инженером. Раннее детство Иосифа мало чем отличалось от детства любого другого ребенка в СССР того времени, но тут все разом стало плохо. Началась война. Отец Иосифа ушел на фронт, а Ёсе и его матери повезло — их эвакуировали. И если бы этого не произошло — эта история закончилась бы в том проклятом яру, где были расстреляны почти все харьковские евреи.

  Безумно долгий путь в теплушках на восток, прочь от войны, и Иосиф с мамой оказался на Дальнем Востоке. Поселили их в небольшой деревеньке, в километрах ста от Хабаровска. Население той деревни наполовину состояло из китайцев. Ёся до этого никогда китайцев не видел. Сначала эти люди показались ему какими-то марсианами. Они говорили на чужом языке, который сначала напоминал Ёсе лай простуженной собаки, вместо букв рисовали какие-то замысловатые узоры, ели палочками. И, боже ты мой, что они ели! Все никак у людей — Ёся вообще не понимал, что у них на уме.

  Но дети есть дети. Дети тем и отличаются от взрослых, что всегда могут найти между собой общий язык. Ёся не успел и глазом моргнуть, как у него завелся китайский друг. Как-то это само собой вышло, так только в детстве друзья заводятся. Звали его нового друга, прямо как в песне, Ли. Китайчонок Ли был Ёсин ровесник, он немного говорил по-русски, и так смешно у него это получалось, что Ёся покатывался со смеху. Постепенно и Ёся стал повторять за Ли китайские слова — тут уже была очередь Ли смеяться. Тем не менее, языковой барьер не сильно осложнял их совместные игры. Иногда Ли брал с собой и свою младшую сестренку, ее звали Би. Та еще была егоза — чуть что не по ней, орала так, что сирены воздушной тревоги пугались. Еще у Ли были папа, мама, и дедушка. Ваны (такая у Ли была фамилия) были такие же беженцы, как и Ёся со своей мамой, они бежали на советский Дальний Восток, спасаясь от японского вторжения. Когда Ёся касался этой темы, Ли сразу мрачнел и замыкался. Единственное, что понял Ёся — до войны в семье Ванов было больше членов, чем сейчас. Родители Ли, с утра до ночи, гнули спину в поле, изо всех сил старясь прокормить детей. Они немного косо посматривали на Ёсю, до тех пор, пока у Би не разболелся живот. Вся деревня не спала две ночи, потом пришла мама Ёси с микстурами и с тех пор Ёсе в доме Ванов всегда были рады.

  Главным в их семье, да и, похоже, среди всех китайцев деревни, был дед Ли, по имени Чжоу, высокий (для китайца, конечно), крепкий старик с седой клинообразной бородкой. Старик этот был непростой. Причем Ёся и сам себе не мог объяснить, почему у него складывалось такое ощущение — с виду старик Чжоу, наоборот, был проще некуда. Большую часть года он ходил босой, в простой, заношенной одежде, на голове всегда одна из этих китайских шляп, напоминающих Ёсе абажур от настольной лампы. Как казалось Ёсе, старик Чжоу только и делал, что ходил по деревне и давал всем советы. Его советы, видимо, ценились — во всяком случае, до одури работящие китайские крестьяне всегда бросали свои дела, и внимательно слушали, что им втолковывает Чжоу Ван. Потом кивали и задумчиво чесали в затылках. Еще Чжоу Ван давал открытые уроки — собирал всех узкоглазых детей деревни в кучу и разучивал с ними иероглифы, рисуя их прутиком на земле. Ли, с дрожью в голосе, говорил, что его дед знает все, представляешь, абсолютно все иероглифы Поднебесной! Ёся не понимал, что в этом такого особенного, пока не осознал, сколько всего у китайцев иероглифов. И как у них голова не лопается?

  Ёся часто видел, как старик Чжоу предается пустому, как ему казалось, созерцанию. Он мог часами молча сидеть на берегу реку и смотреть, что несут ее воды. Или смотреть, как ветер играет опавшими листьями. Или как воробьи дерутся за горстку зерна. Или как свинья в навозе ковыряется. Старик Чжоу смотрел на всякие такие, совершенно обыденные вещи и при этом на его лице читалась такая напряженная работа мысли, что Иосифу казалось, будто старик что-то считает в уме. Ну на что там смотреть? — не понимал мальчик, издали подглядывая за загадочным стариком. Что в этом такого? Уставился на эту свинью так, будто от нее зависит судьба всего мира.

  По мнению Ёси, все эти причуды не оправдывали того безоговорочного почтения, с которым к Чжоу Вану относилось местные китайцы. Они только что на колени перед ним не падали. Может, он совершил какой-нибудь умопомрачительный подвиг? — думал Ёся. Например, убил сто япошек. Или еще чего — детское воображение рисовало всякие яркие картинки, иногда с участием бородатых, похожих на червяков-переростков, драконов, по которым все китайцы с ума сходили. Китайчонок Ли на все вопросы Иосифа о его таинственном дедушке лишь делал максимально возможные для его разреза круглые глаза и качал головой, мол, мой дед, он, о-го-го какой дед! Всем дедам дед!

  Как-то раз Ёся стал свидетелем такой сцены. К дому его китайского друга пришла целая делегация из соседней деревни, человек, наверное, десять. Они поговорили с отцом Ли, потом к ним вышел дед и вся компания о чем-то долго и шумно спорила. Иосиф не понял сути, тогда он еще очень плохо понимал по-китайски, он понял только, что гости о чем-то просят Чжоу Вана. Старик выслушал посетителей, кивнул, ушел в дом и вернулся со свертком красного шелка в руках, и несколькими ветхими книгами. Он устроился под старой сливой, развернул сверток; в шелк был завернут пучок тонких деревянных палочек сантиметров 30–40 длиной. Старик постелил красную ткань перед собой, положил палочки на шелк. Что-то пробормотал себе под нос и отложил одну палочку. Остальные палочки он разделил на два пучка, и начал перекладывать, за раз вынимая из пучка по четыре палочки. Остаток он зажимал между пальцами, от чего казалось, что его ладони пустили корни. Закончив перекладывать одну кучку, он принялся за вторую. Потом он отложил зажатые между пальцами палочки в сторону, оставшиеся смешал и снова повторил операцию. Когда перед ним оказалось три таких пучка, дед начертил палкой на песке сплошную линию. Потом смешал все палочки, (кроме той, что отложил в начале), и повторил все это еще три раза и над целой чертой нарисовал, еще одну черту, на этот раз разорванную посередине. И так еще четыре раза по три. В результате этих манипуляций, у него получилась некая фигура, состоящая из 6 целых и разорванных линий. Старик завернул палочки обратно в шелк. Рядом с первой фигурой он нарисовал еще одну, почти такую же, только порядок черт в ней был несколько другой. Потом еще одну, между ними. Чжоу Ван вперился взглядом в свой чертеж и глубоко задумался. Делегация из соседней деревни, не говоря ни слова, почтительно наблюдала за его действиями. Потом старик открыл одну из книжек и принялся там что-то вычитывать. Все это крайне заинтриговало Ёсю, он смотрел во все глаза. Старик почувствовал его взгляд, улыбнулся и внимательно посмотрел Ёсе прямо в глаза. Мальчику показалось, что он впервые его заметил. Наконец старик захлопнул книги, выпрямился, и сказал «Нет». Словно приговор огласил. Гости зашумели. Они выглядели расстроенными.

   — Что это он делает? — спросил Ёся у Ли, который отирался неподалеку.

   — И-цзин говорить, — ответил китайчонок Ли. Судя по его тону это для него было привычное дело. Видя, что Ёся его не совсем понял, он пояснил:

  - И-цзин говорить Чжоу что будет.

  - Гадает что ли? — разочарованно переспросил Ёся. Он, почему-то, почувствовал себя обманутым. Все это выглядело как…. как какой-то таинственный эксперимент! А оказалось — дремучие суеверия. Во всю эту старорежимную муть, Ёся, верный ленинец и материалист от макушки до пяток, не верил.

  - И что, сбывается? — насмешливо спросил он.

  Теперь Ли его недопонял.

  - И-цзин работать? — переформулировал вопрос Ёся.

  - Конецно, — серьезно ответил Ли. — Если не работать, кто Чжоу слушать?

  Ёся пожал плечами. Странные они все-таки, эти китайцы.

  - Идти лягуска поймать? — предложил китайчонок Ли.

  И они пошли ловить лягушек на ужин.

  Время летело — незаметно, но неумолимо; дни складывались в месяцы, месяцы превращались в годы. Иосиф постепенно привык к своей новой жизни, даже родной Харьков вспоминался с трудом. Китайцы уже не казались ему такими уж странными. Ну, может, так, самую малость. Советские войска разбили немцев под Сталинградом, и перешли в наступление; в воздухе, наконец, запахло победой. Жизнь налаживалась. Но как часто бывает, беда пришла тогда, когда ее меньше всего ожидаешь. Сначала пришла похоронка на отца. А спустя совсем немного времени смерть пришла и за его матерью. Мама подхватила какую-то местную лихорадку и сгорела за неделю. И Иосиф неожиданно остался один на один с этим жестоким миром, где отцы погибают на войнах, матери умирают от отсутствия лекарств, а дети остаются сиротами. Его хотели отправить в детский дом, но Ваны предложили жить с ними. Иосиф с радостью согласился — в детский дом он не хотел, а эти люди стали ему как родные. Ли потом сказал, что это все Чжоу Ван решил. Сказал, И Си, (так они произносили его имя), будет жить с нами, и точка. Слово его имело силу закона.

  Старикан этот, при ближайшем рассмотрении, оказался очень добрый, умный, хотя и с каким-то странным чувством юмора. Иосиф его шуток не понимал. Вот сидят они на крыльце дома. Тут из гнезда под крышей выпадает птенец ласточки. Оттуда не возьмись, появляется кошка, хватает птенца и бегом в кусты. Чжоу Ван смотрит на все это, а потом говорит, улыбаясь в усы, что у их соседа, Ляо Бана, скоро корова сдохнет. Какая, спрашивается, связь? При чем тут корова и этот дурень Ляо Бан? Наверное, он так шутит, думал Иосиф. Наверное, это какой-то, не понятный ему китайский юмор, корни которого, как всегда у них, уходят в седую старину. Этот странный дед часто так шутил. Никто, правда, не смеялся. Видать, не только Иосиф не понимал его шуток.

  Сам Чжоу Ван питал к Ёсе, какую-то, самому мальчику непонятную, слабость. Он занимался с ним отдельно, заставлял учить китайскую грамоту ускоренными темпами. Учитель он был строгий, не пофилонишь — сразу хворостиной поперек спины огреет. Благодаря настойчивости Чжоу Вана, Иосиф скоро свободно заговорил на мандаринском диалекте и зазубрил несколько тысяч иероглифов, далеко обогнав в развитии всех учеников Чжоу. Да и всех остальных взрослых китайцев деревни. Им, для их простой крестьянской жизни, не так уж много требовалось знать иероглифов. Это плюс к тому, что Иосиф еще и в обычную школу ходил, в райцентре. Пять километров туда, пять обратно, каждый день. Впрочем, Иосифу учеба легко давалась. Все отмечали, что он очень смышленый мальчик.

  Иосиф много раз видел, как старик раскладывает палочки из тысячелистника. Он гадал для себя, гадал для других. Для других чаще. Иосиф уже понял, что именно на этом основывался авторитет старика Чжоу среди соплеменников. Тех, кто разбирался в И-цзин, китайцы почитали за больших умников. Они ему все уши прожужжали о великой книге, благодаря которой человек мог заглянуть в будущее. Но мнения своего Иосиф не изменил. Для него все это оставалось суевериями китайских крестьян. Он не видел разницы между этими палочками и какой-нибудь там кофейной гущей. Если во что Иосиф и верил, так это в науку. В технический прогресс. В те годы он зачитывал до дыр книги Жюля Верна, Герберта Уэллса и Александра Беляева. Он мечтал стать ученым и совершать великие открытия. Иосиф не верил в гадания, но никогда не говорил об этом Чжоу Вану, потому как в китайской семье старшим не перечат, даже если они не правы. Закон такой китайский. Да даже не в законе дело — он так многим был обязан этому доброму человеку, что не мог позволить себе лезть ему в душу со своим научным рационализмом.

  И все же, как-то раз, старик Чжоу сам вызвал Иосифа на разговор по поводу И-Цзин. Может, из-за того, что заметил скепсис в глазах Иосифа. А может просто из-за того, что уговорил кувшинчик сливового вина, и ему захотелось поболтать.

  - И Си, хочешь, я тебе погадаю? Скажи мне, что ты хочешь знать, — спросил он.

  Это была большая честь. К тому времени Чжоу Вану превратился в местную знаменитость, к нему постоянно шли люди, иногда издалека, все больше и больше с каждым днем, и все они просили погадать. Старик искренне старался всем им чем-то помочь, но за стебли брался только в крайнем случае. Только если был абсолютно уверен в важности вопроса. А тут он сам предложил погадать, и своим отказом Иосиф наверняка бы его обидел.

  Про себя Иосифу было неловко спрашивать. Поэтому он задал тот вопрос, который тогда больше всего волновал каждого гражданина его страны.

  - Кто победит в войне? — спросил он.

  Чжоу Ван всплеснул руками.

  - И Си, ты меня расстраиваешь! — сокрушенно сказал он. — Это глупый вопрос! Ты же сам мне рассказываешь, о чем эта коробочка трещит… как ее там?

  - Радио, — подсказал Иосиф.

  - Ага. Ра-ди-о. — Старик повторил по слогам трудное слово. — Так какие могут быть сомнения? Теперь победа русских это вопрос времени. Запомни, И Си — к Книге нельзя обращаться с глупыми вопросами. Тогда от ее ответов не будет никакого толка.

  Ну ладно, подумал Иосиф. Сам напросился.

  - А когда это случится?

  - Уже лучше, — кивнул Чжоу Ван. — Духи милостиво ответили мне на этот вопрос ранее. Это случится в год Металлического Петуха, в месяц Металлической Змеи и день Земляного Тигра.

  Ага, пойди, проверь, подумал Иосиф. Что делать со всем этим зоосадом, он не представлял; в китайский календарь он даже не пытался вникнуть. Зачем? Никакого толка от пророчества для него не было.

  От этого хитрого деда ничего нельзя было утаить.

  - Не веришь? — сказал он. — Ничего, ничего, поверишь. Я даже знаю когда. — Чжоу Ван по своему обыкновению усмехнулся в усы. — Правда найдет тебя в год Земляного Быка, месяц Земляного Дракона и день Земляного Кролика. Ближе к вечеру. Веришь ты или нет, от предсказаний Книги невозможно уклонится. И иногда от этого бывает очень грустно, И Си…

  Старик посмотрел в глаза Иосифу.

  - Ты ведь не зря здесь оказался, И Си, — очень серьезно сказал он — Так было предначертано. Тебя ждут великие дела, мой мальчик. И хоть ждет тебя много трудностей на твоем Пути, ты выстоишь. Иначе и быть не может. Запомни мои слова, И Си. Запиши в свою тетрадочку…

  Тут в дверях возник Ли, с удочками наперевес.

  - На рыбалку собрались? Хорошее дело, — одобрил старик. — Не думаю, правда, что вы сегодня много поймаете. Но на исходе лета, дети мои, ждите неплохого улова, — и Чжоу Ван грустно улыбнулся.

  Спустя два месяца после этого разговора, в середине сентября, старик умер. Как-то странно он умер, непонятно. Сначала пропал, они всей деревней несколько дней искали его по всей округе, а потом, когда уже отчаялись, труп Чжоу Вана рыбаки выловили в местной речушке. Потом убитые горем родственники нашли его предсмертное письмо. Старик сообщал, что его время пришло, и давал последние наставления родне. Свои записи и гадательные книги, он просил отдать Иосифу. Иосиф плакал вместе со всеми, он очень привязался к старику. Книги он взял, хотя не понимал на кой они ему. Стоя перед могилой Чжоу Вана, он внезапно осознал, что детство кончилось. Мальчик окончательно превратился в юношу.

  Война заканчивалась, советские войска рвались к Берлину. Пришло время возвращаться домой. Провожать Иосифа вышла вся деревня. Иосиф обнялся с Ли, поцеловал в щечку Би (она грозила вырасти в настоящую красавицу), закинул в кузов полуторки вещмешок со своими пожитками. Грузовик зарычал, и, поднимая клубы пыли, повез его в Хабаровск. Все вокруг стало немного расплывчатым — в глазах Иосифа стояли слезы. Он понимал, что никогда больше не увидит этих людей.

  Иосиф вернулся в разоренный Харьков, и началась другая, взрослая, жизнь. Он поработал на тракторном заводе, потом поступил в университет, на физмат. Иосиф, не особо напрягаясь, окончил университет с красным дипломом за три года, затем поступил в аспирантуру. Тогда всю его жизнь занимала Математика. У него был талант к числам; не голова, а одна из этих новых вычислительных машин на лампах — Иосиф мог молниеносно перемножать в уме многозначные числа, извлекать корни, вычислять логарифмы и т. п.,- хоть в цирке выступай. Публиковаться в научных журналах он начал еще студентом. Никто не сомневался, что его ждет блестящая научная карьера.

  Как-то его научный руководитель поручил ему заняться календарями. Эту тему подкинули на их кафедру историки — им были нужны формулы для пересчета на современное летоисчисление календарей различных эпох и народов. Иосифу эта тема сначала показалась скучной, но потом, он и сам не заметил, как увлекся: это была далеко не тривиальная задача в математическом смысле, и, кроме того, это оказалось очень интересно: проследить, как в истории эволюционировало понятие времени. Конвертируя календари, Иосиф двигался с запада на восток, и, в конце концов, дошел до Китая. Китайцы и здесь отличились — более запутанного календаря Иосиф не встречал — он долго разбирался со всеми этими вложенными друг в друга циклами. Странное дело, думал Иосиф. Все китайцы, которых он знал, отличались практичностью, а вот календарь у них был совершенно непрактичный. Зачем такая сложность в таком сугубо практическом вопросе? Ведь такая сложность может только тормозить развитие. Зачем все это Иосиф понял, когда копнул немного вглубь — китайский календарь оказался не столько календарем в современном смысле, сколько сложной гадательной системой, тесно связанной с Книгой Перемен.

  Неожиданно Иосиф вспомнил про пророчества Чжоу Вана и отыскал свой детский дневник, который он вел в эвакуации, подражая любимым литературным героям. Умиляясь, он перелистывал пахнущие детством страницы, пока не отыскал ту самую запись. Усмехаясь, Вайзман вооружился таблицами и перевел дату окончания войны по версии старика Чжоу с китайского в грегорианский календарь. И подскочил на стуле, его словно током ударило. Иосиф взял себя в руки и пересчитал еще раз. Никаких сомнений. Старик назвал 9 мая 1945 года. Но настоящий шок Иосиф испытал, когда он расшифровал вторую дату, день, в который, по словам старика, эта его «правда» найдет его. Все эти быки, драконы и кролики указывали на сегодняшний день! (Дело было 19 апреля 1949 года) Как такое возможно? — спрашивал себя Вайзман. Иосиф закрыл глаза и потом открыл снова — листок с расчетами лежал перед ним, и исчезать не собирался. Человек может обмануться, но числа никогда не врут. И жизнь Иосифа Вайзмана изменилась навсегда.

  Иосиф навсегда запомнил свое первое гадание. Он спросил у Книги Перемен — что же происходит с ним? и неловко подбросил монетки. Книга ответила гексаграммой #4 Недоразвитость:

 Ее образ — юноша, заблудившийся в густом тумане. Афоризм к ней гласил: «Недоразвитое это успех. Я не ищу юношу, он ищет меня. Когда он просит прорицания, я говорю ему. Еcли он спрашивает об одном и том же два или три раза, это дурная манера, и я не говорю ему больше ничего. Предпочтительно быть настойчивым в достижении целей». Иосиф понял это так: Книга Перемен принимает его и устанавливает правила игры.

  От монеток Иосиф довольно быстро перешел к палочкам, сам процесс перекладывания стеблей тысячелистника чудесным образом успокаивал. Но понять, что говорит Книга Перемен было не легко. Сила Книги И, и одновременно, главная причина трудности ее понимания, ее многозначность. Предсказания И-цзин не передовицы газеты «Правда», — тут нужно было научиться читать между строк, точнее, между черт. Иосиф быстро понял, что афоризмы Книги Перемен, это лишь вершина айсберга, это словно маячки, помогающие не заплутать во тьме неведенья. Каждая гексаграмма цикла Перемен набита информацией под завязку и, чтобы понять, что она означает, надо научиться видеть все скрытые в ней смыслы.

  Свойства гексаграмм напрямую вытекают из взаимодействия составляющих их триграмм, поэтому, прежде всего, надо было четко уяснить суть всех восьми триграмм. Возьмем, например, триграмму Молния.

 Свойство ее — подвижность. Направление — Восток. В семье это старший сын. В человеческом теле — ступни. Ее время года — весна. Время суток — с 5 до 7. Кроме этого, она означает ласточку, дракона, цикаду, изобретателя, телевидение и радио, неожиданный сюрприз, диктора, оператора, радиовышку, инженера, печень, телефон, порох, решимость и ржание лошади. Она означает электростанцию, фобии и истерику, побеги бамбука, широкую дорогу, чернослив, ракету, ружье, флейту, гостиную, новые технологии и летнее солнцестояние. И это далеко не полный список. Никакой мистики в этом нет, наоборот, это простая жизненная логика, — если молния это электрический разряд и грохот грома, естественно, что триграмма ее обозначающая, будет значить все связанное с громким шумом и электричеством.

  Разобравшись с базовыми свойствами триграмм, можно было переходить к самим чертам. Все шесть позиций гексаграммы привязаны к разным вещам — по ним можно проследить как будет развиваться ситуация во времени, они соответствуют разным отделам человеческого тела, обозначают социальный статус и даже все шесть фаз творения мироздании. То есть, трактовка каждого предсказания подразумевает сложный многоступенчатый анализ, в результате которого каждая гексаграмма буквально обрастает множеством, наслаивающихся друг на друга, смыслов.

  Все эту множественность смыслов Книги Перемен, ицзинисты называют смысловое поле, и искусство гадателя заключается в том, чтобы выудить из этого поля именно то, что является ответом на конкретный вопрос. А это требовало кропотливых исследований и длительной тренировки ума.

  Иосиф стал буквально одержим Книгой. Он превратился в машину по генерации гексаграмм. Он терзал Книгу по любому поводу — так обычно и поступают начинающие. Непонятно как, но Книга работала — предсказания сбывались, причем гораздо чаще, чем могла позволить статистическая вероятность. Редко, конечно, это было именно то, что он ожидал, значения большинство прогнозов он осознавал лишь постфактум, после этого только и оставалось, что казнить себя за тупость. Но иногда…. Иногда все, буквально на глазах, сбывалось с таким оглушительным треском, что оставалось только потрясенно разводить руками. В такие моменты Иосиф испытывал буквально благоговейный трепет. И удваивал свои усилия.

   Более-менее разобравшись с классическим методом, Иосиф принялся осваивать бестекстовые методы гадания. Если обыкновенные гадания это арифметика, то бестекстовые методы это высшая математика ицзинистики. Они не требуют для анализа афоризмов Книги, они опираются на глубинные принципы взаимодействия черт и триграмм. Больше всего поражал воображение Иосифа метод дикой сливы мэй-хуа. При помощи этого способа великие предсказатели древности откалывали совершенно фантастические номера. Это был больше чем метод трактовки предсказаний — это был особый взгляд на жизнь. Овладевший этим особым зрением, мог разглядеть знаки Книги во всем, что окружает человека, без монеток и палочек. Он мог получать гексаграммы буквально из всего, что его окружает — непосредственно из событий, по календарю, из любого числа, по цвету, по направлению ветра, по случайным звукам… Иосиф понял, с каким великим человеком ему довелось жить бок о бок — Чжоу Ван был великим мастером метода мэй-хуа. И все то, что в детстве ему казалось сомнительными шутками, на самом деле был результат тончайшего расчета искушенного разума. Именно используя календарный метод дикой сливы, Чжоу Ван сделал то, ключевое, для судьбы Иосифа предсказание.

  Кроме Книги Перемен, Иосиф изучал все, что с ней связано. А связано было, по сути, все — И-цзин само сердце китайской культуры; какой аспект не возьми, в конечном итоге упрешься в черты И-цзин. При этом, это сердце парадоксальным образом существовало отдельно от тела — ни одно из китайских учений не смогло ни объяснить ее, ни полностью адаптировать для себя. Да, Книга И была нужна многим, но ей самой никто не был нужен — она закончена и совершенно самодостаточна. Иосиф все больше и больше погружался в пучину китайской культуры. Он изучал фэн-шуй, цигун, тайцзи цюань, основы китайской медицины. Читал труды Лао-Цзы, Конфуция, Мэн-Цзы и других великих мудрецов Поднебесной. От его материализма не осталось и следа, к тому времени Иосиф считал себя убежденным даосом, в философском смысле этого учения. Разумеется, он не афишировал свои взгляды, в то время достаточно было гораздо меньшего повода, чтобы загреметь в лагерь. Собственно, со стороны если и было что заметно, так только то, что Вайзман стал более уверен в себе, и то, может быть, что ему стало чаще «везти». Но за это вроде пока не сажали, и жизнь Иосифа шла своим чередом — он писал кандидатскую диссертацию по кое-каким частным случаям теории вероятности и подрабатывал переводами с китайского.

  Каждый вечер, перед сном, Иосиф раскладывал палочки, получая гексаграмму на следующий день. В принципе, довольно сомнительное занятие — мало ли один день от другого отличается? Но Иосиф, таким образом, пытался, как можно глубже понять свойства гексаграмм, а единственный способ это сделать — научится соотносить их со своей жизнью. На тот злополучный день, он получил статичную гексаграмму 29, Повторная Опасность, одну из четырех условно злых фигур Книги Перемен.

Образ #29 — пропасть, бездна, эта чистая гексаграмма состоит из двух триграмм воды; сильные, янские черты словно тонут в слабых, иньских и с этим ничего нельзя поделать, кроме как сцепить зубы и ждать, пока опасность не рассосется сама собой, как вода, в конце концов, уходит в землю. Вайзмана стали мучить неприятные предчувствия. Тот день, и правда, не задался с самого начала. Утром сорвало кран на кухне, днем потек чайник, а к вечеру он промок до нитки под сильным ливнем, но, тем не менее, слегка успокоился, поскольку решил, что достаточно для него воды на день. А ночью перед ним разверзлась настоящая бездна. Вайзмана арестовали.

  Кто-то донес на него. И там не стали долго разбираться — товарищ Сталин требовал жертв, это была последняя, самая жесткая, волна послевоенных чисток. Следствие было коротким. Капитан НКВД на первом же допросе четко обрисовал ситуацию — Вайзман чистосердечно признает свою вину и получает 15 лет. Если не признает, он получает в морду до тех пор, пока не признает и получает все 25, а то и вышку. Поэтому, когда перед Иосифом положили текст, где он сознавался, что находясь в эвакуации на Дальнем Востоке был завербован японской разведкой, получил от их резидента шифровальные книги (приобщенные к делу), и с тех пор непрерывно шпионил, саботировал и готовил теракты, Вайзман не стал изображать героя, и поставил под ним подпись. «Вот и молодец!» — просиял следователь. «Люблю таких!». Его можно было понять — ему тоже надо было выполнять план. Вайзман получил свою пятнашку и был этапирован в Воркуйлаг.

  Все то время, пока Вайзман волочился по этапу, он думал всякие нерадостные мысли. Почему Небо так жестоко обошлось с ним? Что он сделал не так? Ведь он искренне старался не делать ничего дурного. Он всегда, как и положено, благородному мужу, поступал так, как говорила Книга, и полагал, что за это всесильное Дао охранит его от большой беды. Ведь беда приходит только к тем, кто идет против воли Неба, а Небо суть справедливость. И вот сейчас он трясется в наглухо заколоченном вагоне, навстречу своей погибели. Это, вы считаете, справедливо? Сомнения точили душу Иосифа. Может все это банальный самообман? — думал он. С чего вдруг он доверился Книге? С чего, почему… Глупый вопрос. Человек слаб. Он всего лишь жалкая пылинка в вечности, ему нужна поддержка. Иосиф, вот, отыскал эту поддержку в Книге Перемен. Но ведь было то пророчество Чжоу Вана, — спорил Вайзман сам с собой. А было ли? Он ведь мог тогда и ошибиться. Черт их знает, может надо было считать не по лунносолнечному, а по крестьянскому, лунному календарю. А даже если не ошибся…. Кто знает, может Книга работает только в пределах Поднебесной? Может она только для китайцев? Он же еврей, все-таки. Не китаец. Когда Вайзмана доставили в лагерь, в душе у него царил полный раздрай. Он чувствовал, что безнадежно заблудился внутри самого себя. Вайзмана отвели к начальнику лагеря.

  Начальником лагеря был майор НКВД Котов. И он явно находился в жестком запое. Котов обвел Вайзмана мутным взглядом, налил из графина стакан самогона, такого же мутного как его взгляд, выпил, и, сморщившись, понюхал погон. Нашел в стопке папок личное дело Вайзмана, перевернул несколько страниц и брови его поползли вверх.

  - Японский шпион? — удивился он. — Что за хуйня?

  - Меня заставили признать вину, гражданин начальник, — сказал Вайзман.

  Котов раздраженно махнул рукой, мол, не надо мне рассказывать, знаю я, как все это делается.

   — Не в том дело, что ты японский шпион! То есть, конечно, немного странно, что именно японский, у тебя же на роже написано, что ты агент сионизма. Я не понимаю, какого хера тебя к нам определили? Шпионы это не наш профиль!

  Вайзман не понимал.

  Майор Котов встал, и слегка пошатываясь, принялся мерить шагами кабинет.

  - Лагерь для шпионов в двадцати километрах отсюда. Тебя, по всему, должны были туда отправить. Ты по профессии кто?

  - Я математик, гражданин начальник.

  - Во! — кивнул Котов. — И математики, и физики, сука, с химиками, все там. Все как один шпионы — культурная публика, короче говоря. Шарашат себе тихонечко, формулы рисуют. А у меня тут одни блатари!

  Вайзман все еще не понимал.

  - Уголовники, — пояснил Котов. — Воры, убийцы, рецидивисты и прочая мразь.

  Вайзман похолодел.

  - Видать, кто-то не туда твою папку сунул. Невезучий ты какой-то, Математик. — Покачал головой начальник лагеря.

  Эти слова задели Вайзмана гораздо сильнее, чем мог себе представить майор Котов.

  - Что ж мне с тобой делать-то, Математик…. Котов поскреб небритый подбородок. — Ладно, — решил он. — Отправлю запрос в управление. Пусть сами разбираются. Придется тебе подождать — у них там сейчас работы до хера. Все везут вашего брата и везут. Везут и везут… Есть там кто еще на воле или все уже здесь? — Котов искоса взглянул на портрет Сталина над столом.

  Иосиф не ответил — вопрос был риторический.

  - А пока, Математик, молись своему еврейскому богу. Скажу тебе честно, шансов выжить у тебя мало. Это ж зверье, они ваш народец люто ненавидят. Мой тебе совет: хочешь жить — подставь жопу. Все. Лицом к стене! Руки за спину! Конвой! В десятый барак его!

  Про жопу Иосиф не очень понял.

  Вайзман прошел медосмотр (если медосмотром можно назвать пару косых взглядов пьяного врача), ему присвоили номер, который на ближайшие пятнадцать лет должен был заменить ему имя, внесли во всякие лагерные списки и ведомости, переодели в лагерную робу, и повели вселять в барак.

  Как раз заканчивалась дневная смена. Зеков построили в ряд и пересчитывали. Сейчас в это трудно поверить, но в то время многие в Союзе сидели совершенно заслужено. Вайзман взглянул на этих, с позволения сказать, людей, с которыми ему придется жить бок о бок, и ужаснулся. Более отвратительного отребья он в жизни не видел. И как таких земля носит?

  Когда Вайзман, (руки сцеплены за спиной, взгляд в землю) поравнялся с шеренгой заключенных, кто-то из них воскликнул:

   — Братаны, смотрите! Это же жид!

  По колонне прокатился возбужденный ропот и через мгновение каждый из них кричал ему в лицо: Жид! Морда жидовская! Сучара пархатая! Абрашка! Урки изливали на него тонны брани, показывали на него пальцами, словно он какой-то цирковой уродец, улюлюкали, плевали в его сторону, и каждый старался перещеголять остальных в масштабе унижения.

  Жид. Жид. Жид. Это проклятое слово Вайзман ненавидел больше всего в жизни. Оно было для него олицетворением всего самого мерзкого, отвратительного и гадкого, что есть на свете. Жизнь сталкивала Иосифа со старыми евреями, всю жизнь проживших в этой антисемитской стране и научились не обращать на это слово внимания. Научились не слышать, не видеть, не замечать. Научились жить так, как будто и не было этой ненависти, окружавшей всех их с рождения. Возможно, со временем, он бы тоже стал таким. Тоже мог бы так — не слышать, не видеть, не думать. Но не сейчас. Сейчас это проклятое слово ранило в самое сердце, стучало в висках, не давало дышать. Вайзман смотрел на этих людей и видел только зловонные глотки. Все они слились в одну безликую черную массу.

  - Может сразу его пристрелить? — сказал один из конвоиров. — Чтоб не мучался?

  Чтобы как-то успокоиться, Вайзман стал считать. Он высчитывал, по методу мэй-хуа, какая гексаграмма зашифрована в его лагерном номере. Букву в номере он превратил в число, (номер позиции в алфавите) и разделил все числа на две части. Для каждой части проделал одну и ту же операцию — разделил на 8 (общее количество триграмм), отбросил остаток, снова умножил на 8, и вычел из исходного числа. В результате, получалось число от 0 до 7, оно соответствовало номеру триграммы, у каждой из них был свой номер. Таким образом, Иосиф получил две триграммы и соединил их в гексаграмму. Потом Вайзман определил подвижную черту, по времени, когда он получил этот чертов номер. Число часа (предварительно надо было перевести часы на китайское время) он разделил на 6 (общее количество черт), остаток указывал на позицию изменяющейся черты. Вторая снизу. Таким образом, в его лагерном номере была зашифрована гексаграмма #40 Освобождение, переходящая, после изменения второй черты с янской в иньскую, в гексаграмму #16 Вольность. Название этих гексаграмм говорило само за себя. Это были очень благоприятные знаки, они обещали удачу, свободу и хорошее настроение.

  Для полного анализа предсказания, Вайзман применил трехчастный метод. Для этого он сначала получил еще одну, промежуточную, гексаграмму — распаковал первичную, отбросив самую верхнюю и самую нижние черты. В #40 скрывалась гексаграмма #63 Уже Конец. Эта промежуточная гексаграмма являлась своего рода мостом между первичной, которая указывала на ближайшее будущее, и вторичной, которая символизировала более далекие перспективы.

  Затем Вайзман определил в первичной гексаграмме триграмму, обозначающую субъекта (по-китайски — «ти»), то есть его самого. Это всегда самая спокойная триграмма, с минимум (или совсем без) подвижных черт, то есть верхняя Молния. Остальные пять триграмм назывались «юн», и обозначали объекты, среду, все те внешние факторы, что оказывает влияние на субъекта. Далее, главная часть — Вайзман проверил взаимоотношения юн и ти по звездам порождения и разрушения пяти элементов.

  Каждой триграмме соответствует своя стихия-элемент; всего 5 — Земля, Дерево, Огонь, Металл, Вода, и все они находятся между собой в тесном взаимодействии: например, дерево порождает огонь, но разрушается металлом, и так далее. Триграмма Молния как раз относилась к стихии дерева. Хмм, — подумал Вайзман. Все как будто в ажуре — единственная неприятность исходила от огня в промежуточной гексаграмме; дерево-ти порождало огонь-юн, а это плохо когда внутреннее порождает внешнее. Но в целом, соотношение благоприятных и неблагоприятных факторов было 4 к 1, а значит, можно было уверенно говорить об общей благоприятности ситуации. Напоследок, хотя при таком методе гадания это было не обязательно, Вайзман припомнил афоризм ко второй подвижной черте в первичной гексаграмме: «Убьешь трех лис в поле, получишь золотую стрелу. Настойчивость принесет удачу». Трех мне явно мало, мрачно подумал Иосиф. Я бы их всех пострелял. Вайзману казалось, что Книга над ним издевается. Он, можно сказать, угодил в пасть к дьяволу, а она с каким-то безумным оптимизмом твердит про Освобождение и Вольность. Но все же, не смотря на весь тот скепсис, которым он пропитался в последнее время, Иосиф стал чуть более уверен в себе. Человеку свойственно верить в хорошее.

  Верховодил в этой зоне вор в законе по кличке Жора Расписной, известный, в соответствующих кругах, ростовский вор. Жил он (еще одно «удачное» совпадение), в том же бараке, куда вписали Иосифа. Когда Вайзман ввели в барак, Жора Расписной спокойно попивал чифир в компании своих ближайших шестерок. Свое погоняло Жора получил не случайно — начиная с шеи и до пяток включительно, на нем не было и сантиметра чистой кожи — все в наколках. По ним знающий человек мог подробно изучить всю Жорину биографию — сколько у него ходок за плечами, сколько он зарезал ментов, сколько баб трахнул, что он думает за жизнь, ментов и советскую власть, и как он нежно любит свою дорогую мамочку. Иосиф, конечно, не умел читать воровские татуировки, он вполне удовлетворился первым впечатлением: Жора был самый омерзительный тип из виденных им за этот день. Потому, видимо, он и достиг столь высокого положения в криминальной иерархии.

  Иосиф сел на соломенный тюфяк. Прежнего постояльца этого роскошного отеля совсем недавно закопали в землю, на матрасе еще просматривалась вмятина от его тела. Урки выжидающе смотрели то на него, то на своего синего королька. Выражение их лиц Вайзману не понравилось.

  - Вот это, спасибочки, начальнички, за подарок. Я, в натуре, тронут, — нарушил молчание Жора, плотоядно осматривая Иосифа — А то у меня на эту суку уже хер не встает, — он кивнул на какую-то мутную личность в конце барака. Если может такое быть, что от человека остается одна тень, то это был как раз такой случай. Этот несчастный единственный, кто никак не отреагировала на появление Вайзмана в бараке. Он сидел на нарах, втянув голову в плечи, словно ожидая удара, и смотрел в одну точку.

  До Вайзмана дошло, наконец, про жопу. Иосиф внутренне содрогнулся, и его ладони непроизвольно сжались в кулаки. Ну нет, подумал он. Этого не будет.

  - А че, симпатичная бабенка, скажи, Жорж? — cказал один из Жориных собутыльников, похожий на неандертальца. — Смотри, какая жопка. Кругленькая, крепенькая, — неандерталец облизнулся. — Сразу ему шершавого протолкнем, или допьем сначала?

  Жора отвесил корешу пощечину и заорал на весь барак.

  - Ты че, падла, вперед пахана целку ломать лезешь?! Закона не знаешь, падла?! Самого петухом сделаю!

  - Ну ладно, Жорж, чё ты? Я ж пошутил, в натуре! Пахан всегда первый, без базара! — залебезил неандерталец.

  Вайзману надоело слушать, как они обсуждают его задницу. Он их не боялся. Боятся те, кому есть что терять, а Иосифу терять было нечего. Он молча подошел к Жоре и плюнул ему в морду.

  В бараке стало так тихо, будто он внезапно оказался в открытом космосе.

  Вайзман встретился с Жорой взглядами, и этого краткого мига Иосифу хватило, чтобы все понять про Жору. Несмотря на угрожающий вид, Жора был самый обычный трус. Да все они были трусами. Поэтому они сбивались в стаи, покрывали себя наколками, выдумывали нелепый этикет. И преступления свои они совершали тоже от трусости, потому что боялись жизни, такой, какая она есть. По отдельности они ничего не стоили. Только в массе. Жора понял, что Вайзман его раскусил, и заорал:

  - Мочи падлу!!!

  Первым на Иосифа бросился Жорин ручной неандерталец. Иосиф не был мастером у-шу, но кое-чего нахватался у китайцев и вырубил этого тонкого ценителя чужих задниц ударом ноги в челюсть. Блатные посыпались с нар, ни дать ни взять, обезьяны на кормежке. Вокруг Вайзмана образовалось кольцо из возбужденно оравших уголовников — барак превратился в арену боев без правил. Второго противника Иосиф сбил с ног и добил ударом локтя в солнечное сплетение. Урки шумно подначивали своих и делали ставки. С третьим пришлось повозиться. Вертлявый попался, гад. Прежде чем Иосиф срубил его ударом ладони в шею, он пропустил пару прямых ударов в лицо. Из носа пошла кровь, но Иосиф не обращал на это внимания. Неизвестно сколько бы еще раундов смог продержатся Вайзман, но тут зеки на шухере закричали:

  - Кум! Кум идет!

  Заключенные разбежались по нарам. Кое-кому, как с большим удовольствием отметил Иосиф, пришлось делать это на карачках. В барак зашел майор Котов с охраной и построил всех. Повелел Жоре выйти из строя.

  - Ну так что, Жорик? — вкрадчиво сказал Котов — Будем дальше в молчанку играть? Давай, говори, где кассу спрятал!

  - Это все параша, гражданин начальник. Нет здесь никакого общака. Я за базар отвечаю, — сказал Жора, старясь, чтоб его слова звучали до крайности веско,

  - Ты мне тут дурочку-то не ломай! — моментально вышел из себя майор Котов. — Я тебя, падла, сгною тут на хер! Да я тебя, сучара такая…

  Такого заковыристого мата Иосиф в жизни не слышал. Жора спокойно все выслушал и сказал:

  - Ты меня на понт не бери, начальник. Не по понятиям это.

  - Не по понятиям?! Да я тебе твои понятия знаешь куда засуну?!.. Вайзман приготовился выслушать еще одну порцию матерщины, но тут из строя с грохотом выпал Жорин неандерталец. Он еще не отошел от удара Иосифа, в вертикальном положении его удерживали стоящие рядом с ним кореша, которые в этот момент, видимо, отвлеклись.

   Котов подошел к телу и брезгливо поддел носком давно не чищеного сапога. Тело застонало. Котов вопросительно скользил взглядом по лицам заключенных, пока не наткнулся на Иосифа, который зажимал пальцами нос, пытаясь остановить кровотечение.

  - Ты смотри, — сказал Котов со сдержанным удивлением в голосе. — А говорил, математик.

  Он снова обратился к уркам.

  - Короче так, сволочи. Не хотите по-хорошему — будем как обычно. Если через сутки все бабки не будут у меня, я вас строю и расстреливаю каждого третьего. Еще через сутки каждого второго. И так, пока вы все, суки, в землю не ляжете! И чтоб тихо мне здесь!

  С этими словами майор Котов покинул барак, оставив на память сильный запах перегара. Жора Расписной пришел в неописуемое бешенство. Он метался по бараку и матерился так, что мухи замертво падали. Урки присмирели. Перспективы никого не радовали.

 Да тут целое дело, подумал Вайзман и начал гадать на номер Жоры. В номере его врага была закодирована гексаграмма #36 Поражение Cвета. Вайзман невольно ухмыльнулся. В точку. Эта гексаграмма очень шла Жоре. Графически она представляла собой огонь, скрытый под землей. Огонь символизировал свет знания, ясность, ум, красоту. Все эти прекрасные качества огня здесь были спрятаны под толстым слоем земли, скрыты тьмой. Эта гексаграмма обозначала человека глупого, некультурного и наглого. Она говорила о временном успехе низких людишек. Вайзман терпеть не мог?36. Дальше интересно — вторичной гексаграммой получалась #55 Изобилие. Одна из немногих гексаграмм цикла, прямо указывающая на материальную выгоду. Эта свинья татуированная явно сидела на деньгах. Промежуточной оказалась опять-таки #40 Освобождение.

   В конечном итоге получалось три хороших аспекта против двух плохих. Пока удача была на стороне Жоры, но он буквально ходил по краю. Прогноз этот касался судьбы Жоры, но и к Иосифу относился тоже, так как теперь, к великому сожалению Иосифа, их судьбы переплелись. В этом смысле Вайзмана насторожил тот факт, что Жоре соответствует стихия огня, а именно она, в его личном прогнозе, сулила неприятности.

  Когда Жора слегка успокоился, он вспомнил про Иосифа.

  - А с тобой, Математик, мы завтра побазарим, — мрачно пообещал он.

  Завтра так завтра, спокойно подумал Иосиф. Первый раунд был за ним.

  Перед отбоем их вывели до отхожего места. Возле деревянного сортира росла целая полянка тысячелистника. Когда Вайзман заметил эти непритязательные белые соцветия, он обрадовался так, будто внезапно встретил старого друга. Вообще, выбор тысячелистника в качестве гадательного инструмента, наглядно иллюстрировал то свойство китайского менталитета, которое Вайзман называл для себя практичным мистицизмом. Его сложные, фрактальные, листья, бесспорно, наводили древних китайских мудрецов на мысли о бесконечном многообразии Пути. Это мистицизм. А практичность — лучшего материала для изготовления счетных палочек не найти. Тысячелистник обычное, вплоть до полной банальности растение — растет везде, растет всегда; у него довольно длинный и прямой стебель, достаточно прочный, ни толстый — ни тонкий, как раз такой, как нужно и листья счищаются со стебля одним движением. И главное — он не растет в лесу. Плохо растет в поле. Лучше всего тысячелистник растет по обочинам дорог. Его не надо искать, он сам буквально путается под ногами. Короче, с какого угла не посмотри — лучшего растения для поиска Пути не сыскать.

  Вайзман погладил антеннообразные соцветия рукой — это был отличный тысячелистник. Высокий, с толстым, прямым стеблем, загляденье просто. На обратном пути Вайзман нарвал себе букетик. Вернувшись в барак, он сделал пятьдесят палочек для гадания, и запустил предсказательную машину. Его интересовал один единственный конкретный вопрос: что же будет с ним завтра?

   — Что это у тебя, там Математик? — сосед по нарам с любопытством наблюдал за манипуляциями Вайзмана.

  Вайзман не имел никакого желания пускаться в объяснения.

  - Смерть ваша, — буркнул он и погрозил уголовникам пучком гадательной травы Це.

  - Ты, Математик, прям как баба моя. Чуть что, сразу за веник, — сказал сосед.

  Урки заржали.

  - Спи уже, Математик, — отозвался Расписной. — Последнюю ночку спишь, — он шумно зевнул. — Завтра мы тебя почикаем, падлу такую.

  Тысячелистник нарисовал Вайзману такую картину его ближайшего будущего:

  #43, Провыв, с через подвижную пятую черту изменялся в #34 Мощь Великого. #43 означал опасную ситуацию. Все сильные черты и лишь одна слабая, на самом верху — она символизировала плохого человека, остальные сильные черты словно выталкивали его прочь. #43 — это прорыв дамбы, лопнувший фурункул, вскрывшийся лед на реке, восстание низших против высших. Гексаграмма предупреждала — для преодоления опасности благородному мужу понадобится вся его решимость и внутренняя сила. Эту мысль подтверждал и афоризм к пятой черте. «Избавляясь от сорняков, надо быть решительным. Если пойдешь в центре, вины не будет». Вторичная гексаграмма больше порадовала Иосифа. #34, Мощь Великого одна из самых мощных гексаграмм цикла. Огромная творческая сила вырывалась вовне молнией, и мало что в этом мире могло противостоять этому. Промежуточной гексаграммой оказался #1 Творчество, удвоенное Небо. Видимо, в ситуацию вмешаются сверху, решил Иосиф. В целом, у него сложилось впечатление, что Небо на его стороне. Завтра будет тяжелый день, подумал Иосиф и заснул глубоким сном без сновидений, характерным для благородного мужа. Благородный муж он же целый день в делах, и так устает, что на пустые сновидения времени у него нет.

  На следующий день, благородный муж Иосиф Вайзман вместе со всеми ударно трудился на торфозаготовках. Давал, так сказать, говна Родине. С виду все было тихо, но Иосиф чувствовал: что-то назревает. Урки шушукались между собой, украдкой поглядывая в его сторону. Вайзман делал вид, что ничего не замечает. Вечером был банный день. Вайзману приказали таскать воду. Там-то его и подкараулили, возле бани. Урки, затеяли свару и отвлекли охрану, а Жора был тут как тут, вместе с несколькими бритыми амбалами.

  - Ну че, фраер, побазарим? — Жора выплюнул дымящуюся самокрутку, и достал заточку из-за голенища сапога. Никто не заметил, что сухая трава начала тлеть.

  Вайзман бросил ведро и побежал, урки за ним, и тут грохнул первый взрыв. В первое мгновение, Иосифу показалось, что лагерь обстреливают из миномета. Но тут грохнуло совсем рядом — Иосиф увидел, как из-под земли вырвался высокий, выше сторожевых вышек, сноп огня, который, со змеиным шипением вновь ушел под землю, чтобы снова вырваться наружу уже в другом месте. Казалось, под землей прятался огненный спрут, теперь выпустивший щупальца на поверхность. Взрывы звучали все чаще и чаще, Иосиф и его враги моментально забыли о своих разборках. Они зачарованно смотрели, как рушится большой участок ограды лагеря вместе со сторожевой вышкой, открывая дорогу на свободу.

  Жора первый вышел из ступора. Он молча развернулся и побежал. Размеренная лагерная жизнь разом превратилась в хаос, все смешалось — сирены, стрельба, истеричный лай овчарок, вопли заключенных…. Начался пожар, все заволокло дымом. Болотный метан продолжал взрываться — на глазах Иосифа несколько заключенных превратились в факелы; несчастные с воплями катались по земле, пытаясь сбить пламя. Иосиф видел, как темные фигуры бегут в сторону провала в ограде. На свободу.

  Впервые за многие дни Вайзман улыбнулся. Внезапно, все стало на свои места. Сомнения покинули его душу, никогда еще он чувствовал себя таким целым. Творческая сила Неба наполнила его душу, и Иосиф испытал поразительной силы прозрение. Это был момент Абсолютной Истины. Впервые, Иосиф ясно увидел свое место в этом мире. Впервые он понимал свою жизнь как тесную взаимосвязь прошлого, настоящего и будущего. Какой же он был глупец! Как он мог усомнился в Пути? Небо на самом деле ни секунду не оставляло его. Оно послало ему великое испытание, которое, а в этом и есть суть всех испытаний, обернулось великим благословением. И он выдержал проверку. Вайзман снова улыбнулся. Теперь оставалось лишь получить награду.

  Иосиф решил никуда не бежать. Это было бессмысленно. Куда бежать? В другой лагерь? Или он сам утонет в болоте, или его затравят собакам и расстреляют на месте. И даже если случится чудо, и он сможет уйти — что ждет его на воле? Что это будет за жизнь? О побеге нечего было и думать. Момент благоприятствовал одному — разобраться кое с кем раз и навсегда. Жора Расписной ни за что не уйдет без своих денег, думал Иосиф. Для таких, как он, деньги значат все. А значит, он все еще здесь. Вайзман направился в сторону бараков, и тут, лицом к лицу, столкнулся с вохровцем. Это был совсем молодой парнишка, и двадцати нет, в нем, как чувствовал Вайзман, еще не совсем умерла вера в людей. Солдат наставил на Иосифа ППШ, но не стрелял, хотя имел для этого все основания. Ствол плясал в его руках, губы дрожали. Иосиф спокойно взялся за ствол и забрал у него автомат. Это так поразило бойца, что он буквально остолбенел, пораженно разглядывая пустые руки. Он не мог понять, почему он так запросто отдал Вайзману свое оружие. Зато это понимал Иосиф. Потому что сейчас это было не его оружие. Это было оружие Неба.

  - Спрячься где-нибудь, — сказал Вайзман и закинул тяжеленный автомат на плечо.

  Теперь он являл собой живое воплощение гексаграммы Мощь Великого — в душе Небо, в руках Молния. Интуиция не подвела Вайзмана, Жора был в своем бараке. Большинство зеков разбежались, внутри был только Расписной со своими ближайшими прихвостнями. Они распотрошили тюфяк, и теперь торопливо набивали импровизированный мешок заначенными продуктами. Урки узрели Вайзмана с автоматом и замерли от неожиданности.

  - Куда-то собрались? — спросил Вайзман и открыл огонь. Иосиф расстрелял всех, кроме главаря. Спесь с него мигом слетела. Жора прижался к стене и дрожал мелкой дрожью. Вайзман, держа его на мушке, подошел ближе.

  - Не убивай, — ныл Жора. — У меня бабки есть! Много! Рыжье есть, цацки, все, что хочешь… Я покажу! Все бери, только не убивай! Не убивай…

  Вайзман сделал вид, будто размышляет над предложением.

  - Не врешь?

  - Сукой буду!

  Общак был прикопан в тихом уголке лагеря, рядом с большим сараем, где хранился инструментарий для добычи торфа. Жора, оглянувшись по сторонам, сдвинул в сторону неприметный камень, и раскопал рыхлую землю ладонями. Воровская касса взаимопомощи хранилось в старом вещмешке. Жора пыхтя, вытащил его из ямы и продемонстрировал Иосифу содержимое. Вещмешок под завязку был набит самыми разными сокровищами, — ювелирные украшения, столовое серебро, царские червонцы, иконы, меха, пачки рублей и валюты…. До этого, столько богатства разом, Иосиф видел только на картинках в детских книжках про пиратов.

  - Бежим, пока шухер, — заискивал Жора. — Королями на воле жить будем!

  - Вставай, подонок, — устало сказал Вайзман. — Ты уже прибежал.

  И когда Жора поднялся на ноги, Иосиф выпустил в него остаток магазина.

  Мятеж подавили быстро и жестоко. Население лагеря уменьшилось на четверть. Никто не ушел. Впрочем, свободные нары не долго пустовали — в заключенных в Союзе никогда не было недостатка.

  Дальнейшая лагерная жизнь Иосифа была совершенно лишена всех тех невыносимых страданий, из которых состояла жизнь обычного советского заключенного. После того фейерверка, урки боялись, его в буквальном смысле, как огня. Темные, неграмотные люди, все они были суеверны до крайности, свято верили в судьбу, удачу свою воровскую, и Иосиф превратился для них, во что-то вроде божка, живое воплощение непостижимых сил судьбы. А божка полагалось всячески умасливать. Они заискивали перед ним, отдавали свои пайки, выполняли за него его трудовую норму. Считалось, это приносит удачу. Вайзман их не разубеждал. В их бедах никто, кроме них самих, не был виноват.

  Все это не укрылось от нетрезвого ока майора Котова. Однажды, он вызвал Вайзмана и потребовал объяснений. Вайзман, в общих чертах, рассказал ему о Книге Перемен. Котов попросил ему, как он выразился, поколдовать. Его мучила паранойя, Котову казалось, что кто-то из его окружения под него копает. Вайзман разложил ситуацию по методу на-цзя, он хорошо подходил для таких случаев, и указал на одного из его подчиненных. И, правда, в кабинете своего замполита Котов нашел готовый к оправке донос. Котов успел первый, и с тех пор смотрел на Иосифа совсем другими глазами. Остаток своего срока Вайзман провел среди книг. Котов освободил его от туфты (в то время уже во всю шло строительство Иглы), и сделал лагерным библиотекарем. Карьера Котова стремительно шла в гору, благодаря Вайзману, он строчил доносы на упреждение. Котов очень дорожил Иосифом, и хотел, чтобы Вайзман принадлежал только ему. Но сам же все и разболтал по пьянке. Так, однажды, в библиотеку к Вайзману, пожаловал сам начальник Воркуйлага. Этого сурового, прошедшего всю войну, генерала за какую-то провинность, сослали в воркуйские болота пасти зеков. Но, не смотря на грозный вид, его точил изнутри точно такой же страх, какой жил в душе каждого зека в ГУЛАГе. Да и не только зека — в то время разница между лагерем и свободой была чисто умозрительная. В их первый сеанс Иосиф вовремя предупредил генерала о предстоящей проверке. С тех пор, по лагерным меркам, он вообще ни в чем не нуждался. Питался он, во всяком случае, гораздо лучше, чем на воле. Генерал похлопотал, Иосифу вернули его японские шифровальные книги, и он продолжал изучение И-цзин.

  Генерал часто брал Вайзмана с собой в поездки по многочисленным лагерям Воркуйлага, в этих поездках Иосиф повидал всякое. Тот воровской клад, Вайзман надежно перепрятал, рассчитав место тайника при помощи метода компаса из фэн-шуй. Все богатства он растратил на помощь людям. Помогал, как мог, кому лекарствами, кому едой и теплой одеждой, взятки давал вертухаям, чтоб не сильно лютовали. Он старался при этом держаться в тени. Благодарности он не ждал.

  Освободился Иосиф по амнистии, спустя год после смерти Сталина (В предсказании даты смерти Отца народов, Вайзман ошибся на два месяца и считал это своей неудачей). Книга советовала остаться в Воркуйске. И он остался.

  Меж тем, слава о Воркуйском оракуле выплеснулась за пределы местных болот. К Иосифу косяками потянулись все более и более высокие начальники (при, этом каждый новый вышестоящий начальник первым делом отсекал от Вайзмана нижестоящих), Иосиф, и глазом не успел моргнуть, как стал гадать для самых первых лиц страны: членов ЦК и Верховного Совета, министров, высших военных чинов. Поначалу Иосиф наивно полагал, что сможет повлиять на этих людей и таким образом сделать свою страну лучше. Но где там. Никто из этих высоких шишек ни разу не спросил, что сделать для страны, их интересовали более важные вещи. Интриги, деньги, секс. Их мироощущение не сильно отличалось от мироощущения лагерных уголовников — у них тоже, в глубине души стоял простой, грубо вытесанный деревянный идол, и его надо было периодически мазать бычьей кровью. Для понимания знаков Книги, необходимо напряжение сознания, нужно хотя бы желание измениться. Но эти люди не желали меняться. Они придавали значение только ритуалу, — они думали, достаточно того, что этот странный еврей, зажжет ароматические палочки, застелет стол красным шелком, начнет перекладывать палочки, бормоча при этом по-китайски, и все наладится само собой. Иосиф для них был всего лишь одним из целой толпы придворных шарлатанов — астрологов, целителей, колдунов-шаманов…. Эти люди тоже смотрели на него как на живой талисман, который, говорят, приносит удачу. И они не скупились на дары.

  Поначалу Иосиф не предавал этому значения, но потом, как-то незаметно, стал разбираться в сортах виски, полюбил дорогие сигары, безошибочно отличал костюмы, пошитые в Милане, от костюмов, пошитых в Париже…. И все это начало ему нравится. В мире беспросветной советской нищеты, Вайзман жил прямо-таки в капиталистической роскоши. Один, в пятикомнатной квартире, под завязку забитой всем этим красивым, удобным, заграничным. У него было две машины, и не какие-то там советские гробы на колесах, а «Мерседес» и «Кадиллак». У него появился личный парикмахер, повар, домработница. И ему хотелось больше, все больше и больше. И он получал больше, это было легко — надо было всего лишь говорить своим высокопоставленным клиентам, то, что они хотели услышать. Вайзман обрюзг, пил и жрал за двоих, сорил деньгами, менял женщин также часто, как и все эти шмотки, которыми были набиты его шкафы. Он вел себя нарочито вызывающее, но ему все сходило с рук. Все знали об его высоких покровителях, даже местные высшие чины КГБ отдавали ему честь при встрече. Простые люди его ненавидели. Это просто зависть, успокаивал себя Вайзман и ненавидел в ответ. У него не было друзей, кроме всех этих шлюх на одну ночь.

  Иосиф все реже пользовался Книгой для себя. Книга, раз за разом, бесстрастно констатировала, в какого слизняка он превратился. Плевать я хотел! — кричал на Книгу Вайзман, очередной раз надравшись. Что ты можешь знать об этом? — Вайзман широким жестом обводил всю ту роскошь, что его окружала. Инь-Ян…. Ха! Деньги и власть — вот и весь Инь-Ян! Вот на чем держится мир! А вся эта чушь о вселенской правде нужна лишь потому, что этого (он опять тыкал Книге своим богатством) на всех не хватает! Мне просто повезло! Просто по-вез-ло! И Вайзман продолжал жрать, делая небольшие перерывы, только для того, чтобы тщательно и с чувством полизать очередную высокопоставленную жопу. Высокие гости, глядя на Иосифа, покровительственно усмехались. Наконец он стал таким же, как они. Понял, наконец, главную правду жизни: ты мне — я тебе. И все же, не смотря на весь этот, непрекращающийся ни на секунду, праздник, Иосиф с каждым днем получал все меньше и меньше удовольствия от жизни. Не помогал ни алкоголь, ни кокаин, ни все новые и новые женщины….

  В тот день, Вайзман проснулся, как обычно, в районе полудня. Голова, как всегда, трещала после вчерашней попойки. Как всегда, Вайзман решил поправиться проверенным способом — достал банку с коксом и сделал себе дорогу. Так тогда выглядел его Путь. Иосиф, было, прицелился, трубочкой из купюры, намереваясь сделать первый шаг из тысячи ли, но вдруг неожиданно поднял голову и посмотрел в окно. Стоял прекрасный весенний день, Иосиф невольно засмотрелся на свежее, нежно бирюзовое небо без единого облачка. Его портила лишь одна дымная полоса; небосвод перечеркнул инверсионный след от самолета, очень похожий на кокаиновую дорожку перед его носом. Вайзман зачарованно смотрел, как она постепенно растворяется в безмятежной бесконечности. Иосиф вдруг почувствовал себя до крайности мерзко. Он с ненавистью осмотрелся вокруг. Его не сломали жизненные невзгоды. Его не сломало НКВД. Его не сломали бандиты в лагере. Его сломали, все эти… вещи.

   Иосиф набрал полные легкие воздуха и сдул белый порошок со стола.

  - Хватит, — сказал он.

  Он все бросил и ушел в болото. Поселился в заброшенной биологической станции. И-цзин сказала тогда: #18 Исправление Порчи.

  Процесс исправления не был легким, отнюдь, первое время Иосифа буквально разрывали на части многочисленные «хочу» и «дай», все эти суетные желания, что чуть не уничтожили его личность. Но время лучший лекарь для духа — и постепенно, вся та гниль, которой он пропитался, исчезла без следа. Он опять научился радоваться каждому дню, получая удовольствие просто оттого, что живет. Иосиф снова стал самим собой. И вернулся к изучению И-цзин.

  К тому времени Иосиф освоил, кажется, все, придуманные за тысячи лет, методы гадания. Все они, так или иначе, работали, но ни один из них не был абсолютен. Все они имели один и тот же изъян — они всегда опирались на некое допущение, постулат, который приходилось воспринимать на веру. Иосиф же пытался найти математическое доказательство теории Перемен, найти универсальный закон перехода одной гексаграммы в другую. Определение единого универсального порядка гексаграмм, определение закона перехода, обещало полный контроль над Переменами, своего рода взлом реальности. Конечно, Иосиф Вайзман был далеко не первый, кто пытался отыскать Формулу Перемен; бесчисленные поколения ицзинистов бились над этой задачей до него, и все они потерпели поражение. Однако Иосиф имел перед ними огромное преимущество — вычислительные машины. Еще Лейбниц доказал, что Книга Перемен опирается на двоичную систему счисления (Инь, разорванная черта, — 0, Ян, целая черта — 1), можно даже сказать И-цзин — первый в мире интуитивный компьютер. И Иосиф надеялся, что компьютеры помогут ему отыскать Истину.

  Иосиф исследовал разнообразные гексаграммные решетки, вроде таких:

  Эти решетки не что иное, как различные методы упорядочивания гексаграмм по разным принципам, таких решеток за века исследований было наработано множество. В ицзинистике существуют разные способы перехода одной гексаграммы в другую — принцип зеркальности, принцип инверсии, способы, основанные на различных изменениях черт и т. д. Вайзман брал различные способы и старался рассчитать переходы между гексаграммами таким образом, чтобы получить все 64, и заполнить все клетки квадрата Перемен. Потом он накладывал различные решетки друг на друга и пытался выявить закономерности. На основе анализа этих закономерностей он пытался вычислить единственно верную последовательность гексаграмм. Время шло, и Иосиф все глубже и глубже вяз в этих решетках, кубах, треугольниках, кольцах и прочих магических квадратах, которые у него получались. Да, он постоянно наталкивался на какие-то интересные закономерности, числовые и геометрические, но все они никак не складывались в единую систему.

  Все дело в том, что чисто математические законы в Переменах работают до определенного момента. И-цзин это весьма своеобразная математика, она не основана на чистой логике, как западная наука. И какие бы способы упорядочивания Книги Перемен не изобретал Иосиф, как только не раскладывал пасьянсы из гексаграмм — не сходилось. Ни одна из его систем не обходилась без малонаучных «но» и «допустим».

  Иосиф перебирал бесконечные таблицы и диаграммы, и думал, что зря тратит время. Да, все это было чертовски увлекательно, но от этого не было никакого прока. Ведь И-цзин это глубоко практический инструмент, он создан для того, чтобы помочь человеку ориентироваться в бесконечно изменяющемся мире. А тут ни о какой практической выгоде не могло быть и речи. Иногда, на то, чтобы понять, что означает та или иная гексаграмма, уходят годы и годы. А у него они постоянно расползаются во все стороны, как тараканы. Какая из этих решеток истинная? Кто скажет? — думал Вайзман, перебирая свои записи. Не в первый раз он подумал, что старый-добрый метод тысячелистника ценен не тем, что он единственно правильный, а тем, что он единственно понятный. Однако сдаваться он не собирался. Иосиф почесал в затылке и решил прибегнуть к компьютерному моделированию.

  Первый раз Вайзман увидел автомат с японской видеоигрой Pac-man, в Воркуйском Дворце Пионеров. В Воркуйске было полно самых разнообразных электронных игровых автоматов, начиная с самых-самых первых моделей, в городе было практически все, что тогда выпускалось за бугром. Дело, конечно, было не в повальном увлечении в В8 компьютерными играми, дело было в банальном промышленном шпионаже. Поправка Джексона-Венника запрещала продажу врагам Америки высоких технологий, в том числе (и в первую очередь), компьютеров. Но советская разведка отыскала лазейку — американские бюрократы, тоже, не бог весть какого ума люди, электронные игровые автоматы за компьютеры не считали. Меж тем, в них всегда первыми воплощались все новинки компьютерных технологий. В воркуйских «ящиках» игровые автоматы разбирали по винтикам, изучали, а закончив, обычно отдавали тем, кому они, собственно, и предназначались. Вайзман долго наблюдал за тем, как возбужденные ребятишки гоняют по лабиринту ненасытного желтого колобка по имени Пакман. По сути, думал он, эта игра сводиться к определению верного пути в лабиринте. Эта игра хорошая модель, заключил он.

  Иосиф раздобыл один такой автомат и принялся экспериментировать. Первые месяцы болото оглашали дикие вопли — это Иосиф, под предлогом глубокого изучения игровой механики, самозабвенно играл в Пакмана. Не смотря на всю свою внешнюю простоту, игра оказалось чудовищно сложной. В ней постепенно обнаружилась куча всяких хитростей и тонкостей. Иосиф часто наведывался в игровой зал Дворца Пионеров и обсуждал со специалистами (самому младшему из них было лет семь) различные стратегии выжирания. Однако все эти стратегии помогали лишь отчасти — по мнению Иосифа, имел значение только особый, медитативный, настрой игрока. Чтобы победить, надо было играть, не концентрируясь на игре, надо было задвинуть ее как можно дальше на периферию сознания и целиком довериться интуиции. То есть тут нужен был именно тот настрой, что нужен для осознания знаков Книги. Воистину, в этой игре было Дао! Перед каждым подходом Иосиф медитировал, успокаивал сознание, освобождаясь от всего наносного, типа там от страха перед призраками, или от болезненной тяги к собиранию всех бонусов, и только потом брался за джойстик. Терпение и труд все перетрут — так, через постоянные тренировки, изучение различных стратегий и усиленные медитации, Вайзман поставил свой абсолютный рекорд — он прошел 136 экранов, чуть больше половины всех уровней игры.

  Поняв, что достиг предела как игрок, Иосиф принялся осуществлять то, ради чего, собственно, и затащил на своем горбе этот автомат в болото. Иосиф разработал комплексный алгоритм поведения Пакмана в лабиринте на основе И-цзин. Иосиф рассуждал так: точки тормозят Пакмана; на чистых участках лабиринта его скорость возрастает на 20 процентов. Следовательно, точки означают Инь, слабую черту, пассивность. Чистые участки лабиринта — это Ян, сильная черта, активность. Отсюда следовало, что перед началом игры, лабиринту соответствовала гексаграмма #2 Исполнение, состоящая из 6 слабых черт, 000000 в двоичном эквиваленте.

  Очищенный от точек лабиринт превращался в гексаграмму #1 Творчество, 6 сильных черт, 111111 в двоичном эквиваленте.

  Это устраивало Вайзмана, потому что эти гексаграммы — два главных абсолюта канона Перемен. Творчество есть акциденция творческой силы Неба, чистый Ян, идея, мысль, которая лежит в начале всего сущего. Исполнение же означает полную реализация этого первичного творческого импульса в среде, это чистая Инь. То есть, переложив цели игры на теорию Перемен, Пакман должен был отыскать верный путь от Исполнения к Творчеству. Вайзман «подложил» под игровой лабиринт решетку 8 на 8, по количеству гексаграмм. Перед началом игры в каждой клетке этой матрицы находилась гексаграмма Исполнение. Носителем перемен в матрице был Пакман. Пакман был воин света, он символизировал созидательные силы — поедая точки, он менял Инь на Ян, 0 на 1. Призраки же, для Пакмана являлись олицетворением судьбы. Тех, слепых и могущественных сил, которые человек (ведь все это для людей затевалось, а не для Пакмана) не может контролировать. Если Пакман мог правильно предсказать положение призраков в лабиринте, и так проложить путь в лабиринте, что не встретиться с ними, значит, он обманывал свою судьбу и выигрывал. Ну а если нет, то…"судьба значит такая".

  Статичная матрица игры менялась с первым движением Пакмана — вся, целиком, как разом меняется все табло с расписанием отложенных авиарейсов. Тут пригодились те расчеты, что Вайзман сделал раньше, когда исследовал различные метаморфозы гексаграмм. Из всех своих решеток он создал базу данных переходов между гексаграммами. Решая, куда направится, Пакман обращался к ней — он искал по решеткам максимально короткий путь от той гексаграммы, где находился в текущий момент, к гексаграмме Творчество. Результат интерпретировался как последовательность движений в лабиринте. Вайзман попытался учесть все нюансы игры и сделать игровой алгоритм как можно более многовариантным и гибким: например, когда Пакман съедал Таблетку Силы временно включался режим инверсии всех триграмм матрицы, а если он в проходил по сквозному туннелю, вся матрица менялась по принципу зеркальности. Таким образом, Пакман побеждал, когда в каждой клетке матрицы получалась гексаграмма Творчество. Ноль превращался в единицу, творческий импульс создавал новый иньский лабиринт, и все начиналось заново. Иосиф все это затеял с единственной целью — проверить работоспособность разных решеток. Каждое движение Пакмана, в гексаграммном эквиваленте, скидывалось на пленку, формировалась база данных. Пакман должен был отбрасывать неудачные стратегии и использовать удачные, и таким образом, методом проб и ошибок, определить рабочие участки в разных решетках и найти точки сцепления между ними. Невинная компьютерная игра превращалась в экспертную систему.

  Чтобы осуществить эту задумку, Вайзману пришлось изрядно потрудиться. Около года у него ушло на программирование и на аппаратное воплощение своего алгоритма. Аркаду пришлось серьезно модернизировать — обсчет игровой стратегии осуществляли 64 запараллеленных восьмибитовых процессора — по одному на каждую клеточку решетки.

  И вот, настал тот великий момент, когда Иосиф запустил И-Пакмана (так он называл новую версию игры). Он предвкушал великую битву света и тьмы. Спустя пару часов, он признал что «И», в данном случае, означает «идиот». Пакман вел себя до крайности тупо — на это нельзя было смотреть без слез. Это мало отличалось от того, если бы им управлял обычный генератор случайных чисел; И-Пакману не удавалось выжить в лабиринте и нескольких секунд. У Иосифа руки чесались взяться за джойстик и помочь бедолаге. База стратегий непрерывно росла, но прогресса не наблюдалось. Несколько месяцев Иосиф честно наблюдал за этим новым избиением младенцев, потом ему надоело. Он практически разуверился в успехе, но все же выключить автомат у него не поднялась рука. Кто знает, может И-Пакману требовалось гораздо больше времени, чем он думал? Поэтому Иосиф всего лишь отключил звук и экран и задвинул автомат подальше, чтоб под ногами не путался. И вскоре совсем забыл он нем, потому что Воркуйск-8 начал терроризировать Человек-Паук.

  Когда Вайзман ушел в болото, он решил больше никогда не вмешиваться в мирские дела. Он попытался изменить этот поганый мир, но он оказался слишком слаб — этот поганый мир подмял его под себя. А раз так, ничего не оставалось кроме как самоустраниться. Но чем больше Вайзман следил за историей с Пауком, тем больше росло его беспокойство. Он быстро понял, что это не обычный отморозок. Союз уже дышал на ладан, все было предрешено, и Вайзману казалось, что появление Человека-Паука связано с этим. Что в этом безумце сосредоточилось все зло советский эпохи, что это удар хаоса, нарушающий равновесие мировых сил, что это что-то абсолютно нечеловеческое. Вайзман почувствовал, что объязан вмешаться. И он нарушил принцип беспорочности.

   Так началось это незримое противостояние, растянувшееся на несколько лет. Вайзман забыл обо всем — он думал только о Человеке-Пауке. Он сидел в болотной глуши и с утра до вечера гадал и гадал, пытаясь при помощи И-цзин залезть в голову этому чудовищу. Но в этой голове явно все было как-то по-другому. Обычные подходы не работали. Может, это и будет пустое бахвальство, недостойного благородного мужа, но Иосиф считал, что кое-что понимает в И-цзин. Может, он не в силах отыскать Формулу Перемен, но в делах житейских, мирских, он при помощи Книги ориентировался безошибочно. А здесь, он словно бился головой о стену — ему даже близко не удавалась предугадать действия Человека-Паука. Женщины продолжали гибнуть, и каждый раз это были такие красавицы, что сердце замирало, когда Иосиф видел очередную фотографию в траурной рамке. Каждая новая смерть лишала Иосифа сил. Он все глубже и глубже тонул в депрессии, тяжело переживая свое бессилие. Вайзман забывал о еде и пугался собственного отражения. Он думал только о Пауке. Ему начинало казаться, что он сходит с ума.

   В голову Вайзмана лезли крамольные мысли — может, его враг тоже пользуется И-цзин? Как иначе он мог так все тщательно рассчитывать? Всегда никаких следов, никаких свидетелей, ни единой зацепки. Иосиф гнал от себя эти мысли — он верил, что Книга не работает для тех, у кого зло на уме. Все что она может сделать в таком случае — подтолкнуть в пропасть. Нет, не может быть, думал он. Это просто инстинкт. Нечеловеческий, звериный инстинкт.

  Озарение пришло, когда Иосиф меланхолично наблюдал, как паук латает паутину после дождя. Раньше он исходил из гипотезы, что Человек-Паук не может себя полностью контролировать, что его заставляют убивать какие-то случайные импульсы из среды, и пытался вычленить эти факторы. Он был не прав. Не хаос двигал Человеком-Пауком, наоборот, он сам мог манипулировать хаосом. Это был гениальный манипулятор, он мог предвидеть, предвидеть без Книги, такова была оборотная сторона его сумасшествия. Довольно часто, незадолго до смерти, в жизни его жертв, происходили разные труднообъяснимые, и, казалось, совершенно несвязанные между собой совпадения. Телефонные звонки. Неожиданные находки. Странные встречи. Следствие не придавало этому особого значения — Человек-Паук убивал только красивых женщин, а у красивых женщин чрезвычайно насыщенная жизнь. Но это были не случайности, это Человек-Паук мастерски манипулировал жертвой на расстоянии. Он тщательно, не торопясь, плел свою сеть из хаоса повседневности. Вайзман смотрел на сверкающую в лучах солнца паутину, и там, в блестящих от влаги выделениях паутинных бородавок крестовика обыкновенного, он, наконец, увидел верную гексаграммную модель.

  Иосиф предсказал время и место следующей атаки, а также вычислил приметы новой жертвы. Вайзман вознес молитву Небу и отправил в милицию анонимное письмо с инструкциями. На этот раз он не ошибся. В тот день Иосиф первый раз за время своей добровольной ссылки позволил себе напиться. Однако, когда он узнал детали операции, а потом поговорил с Книгой, его эйфория обернулась глубоким разочарованием в себе. Все было напрасно — Человек-Паук остался жив. Он засел под землей, в брошенных туннелях метро, он сидит там и ждет своего часа, как норный паук, упирающийся лапками в паутинную дверцу своей норки. Рано или поздно, он снова окажется среди людей и все начнется с начала. Иосиф винил в этом себя. Он думал, что опять, опять, оказался слишком слаб. Ему не хватило духу взять все на себя и самому покончить с Пауком. Однако, когда он поделился этими мыслями с И-цзин, Книга ответила странное. Она сказала, что все правильно. Это не укладывалось у Иосифа в голове. Зачем этот выродок нужен Небу?

  Когда Иосиф немного отошел от этой истории, он вспомнил про И-Пакмана. Он смахнул пыль с автомата, включил экран и обалдел. И-Пакман выигрывал. Боже, что он вытворял! Иосиф и не подозревал, что такое возможно. Ни одной ошибки. Ни одной потерянной жизни. Всегда максимальный результат И-Пакман явно действовал на упреждение, призраки ничего не могли с ним поделать; если бы эти четверо разноцветных негодяев обладали разумом, то, наверное, удавились от бессилия. Иосиф зачаровано наблюдал, как И-Пакман щелкает уровень за уровнем. Наконец, он вышел на последний, 256 уровень. Этот уровень был с ошибкой, изображение на экране сбивалось, игровое поле превращалась в символьную мешанину — из-за этого игру было невозможно закончить, если только ты не был настолько крут, что мог играть вслепую. Но И-Пакману это ни капли не помешало. Что там происходило, Иосиф мог только догадываться, но через пару минут, программа поздравила И-Пакмана с победой, и игра началась заново. Трудно сказать, сколько же раз за это время И-Пакман прошел игру — вся таблица рекордов давно была забита одним и тем же, максимальным возможным, результатом.

  Сработало, потрясенно подумал Иосиф. Однако он не долго радовался — это не приблизило его к пониманию Ответа. За годы непрерывной беготни по лабиринту, база стратегий И-Пакмана разрослась до огромных размеров — Иосиф там моментально потерялся. Она напоминала плотный комок спагетти, и распутывать этот клубок было одинаково сложно и бессмысленно — все равно Вайзман не мог придумать, как применить это знание за пределами лабиринта Пакмана. Все, что пока имел Иосиф — единственный в мире автомат Пакмана, который побеждал сам себя. Потрясающе. Теперь он может утереть нос всем этим малолетним зазнайкам из Дворца Пионеров. Можно, скажем, незаметно подменить автомат и потом все что надо делать — гримасничать и дергать для виду джойстиком. Боже мой, о чем я думаю, — прервал себя Вайзман. Он решил развеяться, заняться чем-нибудь попроще. Например, высчитать периодичность лягушачьих миграций, а то эти, спонтанные на вид, миграции, превращались в реальную проблему для города. Пока Вайзман гулял по болоту и изучал поведение лягушек, И-Пакман продолжал играть и выигрывать. Время шло.

  Потом Вайману опять стало не до исследований. Воркуйск накрыло переменами глобального уровня — развалился Советский Союз. Вайзман ждал этого — у него уже давно был готов прогноз о судьбе родины — гексаграмма #47 Истощение, через #38 Разлад изменялась в #59 Раздробление. Но одно дело предвидеть — другое дело пережить на собственной шкуре. Вайзману, как и всем бывшим советским людям, пришлось слишком много времени уделять банальному выживанию. За смутным временем, последовал краткий период подъема, потом война, и, самое неприятное — блокада города. Во время блокады Иосиф, кажется, только и делал, что вытаскивал из зон ужаса неадекватных сталкеров. Раньше он не подозревал, как болото влияет на людей — на себе он ничего такого не чувствовал. Коллекцию болотных ужасов пополнила история о болотном лешем.

  После победы, В8 превратился информационный рай, началась эпоха Интернета.

  Эта глобальная информационная среда напоминала Вайзману то самое ицзинистическое смысловое поле, только созданное при помощи компьютеров. И выудить из него то, что надо было почти так же непросто, как при гадании. В этом смысле, Иосиф пристально следил за эволюцией поисковых систем. Общение с поисковиками напоминало Иосифу гадание по Книге. Пользователь задает вопрос и получает, в виде гиперссылок, все возможные варианты ответа. Но вот какая из них является самым точным ответом на вопрос? Иосиф долго экспериментировал с поисковиками и установил, что тут, опять, как и в гадании, многое завит от умения задать вопрос и важна тренировка интуиции, особое чутье. Сам процесс поиска информации через поисковые системы тоже легко объяснялся комбинацией Творчества и Исполнения. Пользователь задает вопрос — это акт Творчества. Получает все возможные ответы в виде гиперссылок — это фаза Исполнения, практически мгновенная материализация творческого импульса в глобальной информационной среде. (За это Иосифу и нравился Интернет, в нем скорость материализации творческого импульса была как никогда высока). Когда пользователь щелкает по линку — начинается новый творческий цикл. На этом законе основывался и алгоритм И-Пакмана. Раз так, предположил Иосиф, может те комбинации, которые колобок накатал в лабиринте можно использовать и для поиска информации в Интернете? Так Иосиф запустил И-Пакмана в Интернет. Он связал автомат с популярной поисковой системой; теперь, любой вопрос поисковику создавал лабиринт, обычный лабиринт Пакмана, с той лишь разницей, что каждой точке в нем соответствовала ссылка со страницы с результатами поиска. Если принцип Творчество — Исполнение является универсальным, размышлял Иосиф, то та точка, которую Пакман съест последней, и будет означать ответ на вопрос — потому что в этот момент количество янских черт в матрице игры максимальное. После первого же эксперимента у Иосифа не осталось сомнений — он совершил прорыв. Все работало — И-Пакман пройдя лабиринт, всегда находил правильную ссылку — самый точный ответ на запрос. Это было настоящее чудо.

  Теперь Вайзмана было не остановить. Он предположил, что гексаграмная последовательность, посредством которой И-Пакман выходит на нужную ссылку, это и есть эта информация, переданная при помощи гексаграмм. Он автоматизировал процесс, — теперь И-Пакман перехватывал запросы пользователей Сети и искал на них ответы самостоятельно. На виртуала, за крайне неприличную сумму (он все еще был неприлично богат) Вайзман купил у Инфокома крайне неприличный объем пленочного архива в одном из датахранов, и сливал туда все результаты поисков. Они хранились в базе в виде таблицы с тремя столбцами: вопрос, Интернет-страница с ответом на него, и гексаграммная последовательность ей соответствующая. База, естественно, распухала с каждой секундой, и в таком виде от нее не было никакого толка.

  Для упорядочивания этого огромного массива данных Вайзман применил метод ДНК-сортировки. У ДНК и И-цзин много общего, например, триплеты генетического кода вполне можно считать триграммами, соединяясь на разных ветках молекулы эти триплеты-триграммы образуют гексаграмму, более того, один кодон ДНК, состоит ровно из 64 элементов. А ДНК это лучший способ упорядочивания информации — само существование человечества это доказывает.

  Молекула ДНК строится по принципу комплиментарности — четыре азотистых основания, из которых она состоит, сочетаются между собой строго в определенном порядке — аденин (A) только с тимином (T), гуанин (G) только с цитозином (C). Вайзман так описал это принцип через Инь и Ян: пара A-Т: старая Инь — молодой Ян; пара G-C — старый Ян — молодая Инь.

  Дальше он написал программу, которая анализировала гексаграммные последовательности и статистически, отталкиваясь от количества в ней янских и иньских черт, упрощала до одной из триграмм, учитывая также и количество старых черт. Теперь, любой паре вопрос-ответ в базе соответствовала одна-единственная триграмма, триграммный метатэг.

  Теперь можно было строить информационную ДНК. Для первой цепочки виртуальной молекулы бралась одна из триграмм, во всех возможных, то есть, в восьми вариантах. Например, триграмма Земля

  Дальше, по принципу комплиментарности, строилась вторая ветвь спирали: к Земле присоединялось Небо.

  Пары образовывали гексаграммы:

  И массивы данных, привязанных к триграммам сверху и снизу, объединялась. Это был первый уровень упорядочивания данных. Если для этого участка двойной спирали произвести обычное изменение старых черт на их противоположность, получаются все восемь «чистых», (т. е. состоящих из одинаковых триграмм) гексаграмм цикла Перемен:

  Этот принцип работал для всех триграммных цепочек, построенных по ДНК-принципу. В итоге всегда получалось восемь чистых гексаграмм, но в разном порядке.


  Пример цепочки для триграмм Огня и Воды:

  Эти восемь чистых гексаграмм и являлись главным шаблоном сортировки. Таким образом, вся информация Интернета заносилась в стандартную решетку 8 на 8.

  ДНК-алгоритм не охватывал всего разнообразия гексаграмм, но Вайзман и не ставил такой цели — он просто хотел хоть как-то упорядочить информационный хаос, который люди называют Интернетом. И этот метод работал — в этом Вайзман убедился, когда увидел, как в одном поле базы группируются Интернет-страницы об одном и том же, даже на разных языках. Иосиф мог часами наблюдать за графической моделью ДНК-базы. Это было завораживающее, медитативное зрелище. К ветвям, медленно вращающейся вокруг своей оси двойной спирали, прилипали разноцветные шарики, обозначающие данные, они объединялись между собой, обрастали тегами, и встраивались в спираль, чтобы притягивать к себе все новые и новые данные. День за днем, двойная спираль, как мясорубка, перемалывала Интернет, превращая хаос в порядок. Вайзман называл свою ДНК-базу "Геномом Интернета".

  Чтобы было легче ворочать огромными массивами данных, Иосиф завел себе Тень, они тогда как раз входили в моду. В отношении облика своего посредника Вайзман не стал оригинальничать — его Тень выглядела как Пакман. Только, теперь, куда же без этого, это был, трехмерный, богато анимированный, говорящий Пакман. Его Тень стала связующим звеном между автоматом и ДНК-базой. В то время Вайзман работал не разгибаясь, день и ночь, модернизируя компьютерную систему, сортируя данные, программируя, вычисляя…. Он торопился — Иосиф знал, что у него осталось немного времени. Нет, на здоровье Иосиф не жаловался. Он почти не ощущал своего возраста. Выглядел он на порядок моложе своих лет, те люди, с которыми он общался в городе (продавцы компьютерного железа, в основном) не могли даже предположить, что ему столько лет, сколько ему есть. Дело было в Небесном Законе — каждому человеку отпущено столько, сколько ему отпущено и не более. Вайзман давно определил примерную дату своей смерти, несколько разных гаданий, на разных отрезках жизни, указывали примерно на одно и тоже время. И это время близилось. И на склоне лет Вайзману, вдруг, открылось кое-какие не очень приятные истины, на которые он не обращал внимания ранее. Почти всю жизнь он положил на алтарь Истины, у него не осталось время на обычные, мирские вещи, что наполняют смыслом жизнь обычных людей. У него не было семьи. Не было друзей. И самое ужасное — у него не было учеников. И если он сейчас покинет этот мир, все его знания умрут вместе с ним и некому будет завершить труд всей его жизни. Это было особенно невыносимо осознавать, когда он был всего в двух шагах от Ответа. Все, что у него было — этот желтый колобок. Это его семья, его ученик, его друг. Вайзман завел привычку разговаривать со своей Тенью. Пакман стал ковчегом знания, завещанием Вайзмана. Иосиф рассказывал Пакману о своей жизни, от начала до сегодняшнего дня. Он был с ним абсолютно откровенен, говорил все, как есть, делился с ним знаниями, желаниями и мечтами. Доверял самое сокровенное. День за днем он вкладывал в него свою душу. Пакман терпеливо выслушивал монологи своего хозяина, иногда сочувственно хлопая челюстями.

  Иосиф готовился к последнему, главному шагу — связать все воедино и создать универсальную Машину Предсказаний. Но пока Иосиф думал, как подступится к этой задаче, все решилось само собой.

  Это стало происходить не так давно. Первое, на что обратил внимание Вайзман, анализируя логи И-Пакмана — странные поисковые запросы. Какая-то абракадабра, символьная мешанина в поле поискового запроса. Иосиф просмотрел индексы поисковика — запросы шли с его IP. В это было трудно поверить — но, похоже, И-Пакман стал что-то спрашивать сам. Трафик вдруг увеличивался в разы, причем он значительно превысил реальную мощность его компьютерной системы. Потом Тень вдруг перестала исполнять некоторые команды. Однажды Вайзман запустил графическую модель ДНК-Базы и обмер. Спираль расплеталась. Это был процесс денатурции — разделение двойной спирали на две отдельные цепочки, который предшествует делению ДНК. Потом обе цепочки стали дробиться на более мелкие части. Вайзман подумал, было, что база посыпалась, но тут на


Содержание:
 0  вы читаете: Нульт: 03: Сигнатура Пакмана : Константин Аникин  1    022: Зона ужаса : Константин Аникин
 2  023: Перемены Вайзмана : Константин Аникин  3  024: Болотный романс : Константин Аникин
 4  025: Национальный проект : Константин Аникин  5  026: Машинное время : Константин Аникин
 6  027: Больше любви : Константин Аникин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap