Фантастика : Эпическая фантастика : Глава 4 : Елизавета Дворецкая

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава 4

В пламенеющем небе на западе четко вырисовывались две черные вершины – Совьи горы, между которыми лежал одноименный перевал, западный выход из Медного Леса на побережье. У подножия одной из гор даже сейчас, когда внизу уже сгущались сумерки, легко просматривалась усадьба Совий Перевал – стена вокруг нее была выложена не из земли, как обычно, а из беловатых округлых камней. Поэтому дружина Гутхорма Длинного, состоявшая из четырех десятков человек, уверенно направлялась к усадьбе, намереваясь заночевать под крышей. Впереди ехал сам Гутхорм сын Адильса – рослый мужчина лет сорока, с крупными руками и ногами, с решительным лицом, которому выпуклый лоб и прямые черные брови придавали упрямый вид. Позади дружины лошади тянули десяток волокуш, нагруженных железом.

Ворота Совьего Перевала уже были закрыты на ночь, но Гутхорм сам подъехал ближе и, не сходя с коня, ударил обухом секиры в створки.

– Открывайте! – закричал он, и в вечерней тишине его голос долетел даже до вершин Совьих гор и покатился по лесистым склонам. – Хозяева! Здесь я, Гутхорм сын Адильса, ярл Гримкеля конунга!

– Что нужно такому важному человеку в нашей глуши? – прозвучал со двора дрожащий, изумленный голос. – Какой-такой Гримкель конунг? Мы знавали одного Гримкеля, так он звался Гримкелем сыном Бергтора, ярлом Стюрмира конунга.

– Не много же вы знаете! – Гутхорм усмехнулся. – Кто хозяин этой усадьбы?

– Я – Кетиль сын Аудуна, а еще меня зовут Кетилем Носатым, – ответил тот же голос.

– Долго ты, Кетиль сын Аудуна, собираешься держать нас под воротами? Уже темнеет, а у вас тут полным-полно ведьм. Я хочу, чтобы мои люди ночевали под крышей и у огня!

– Что правда, то правда! – упавшим голосом подтвердил хозяин.

Стукнул засов, ворота заскрипели, стали открываться. Кетиль Носатый понимал, что с такой сильной дружиной под предводительством такого решительного человека ему не справиться, хотя, конечно, предпочел бы обойтись без подобных гостей.

– Не знаю, чем нам угощать таких людей… – начал Кетиль, когда Гутхорм первым въехал во двор и соскочил с коня у дверей хозяйского дома. – Мы едим ячменную кашу и уже сейчас кладем в нее мох, у нас мало припасов на зиму…

– Ничего, мы завалили жирного осеннего медведя! – бодро ответил Гутхорм. – Вели разложить огонь пожарче. Сено у вас есть? На подстилки и солома сойдет, ничего. А пиво вы не варили?

– Кто не мил, тот некстати, – проворчал себе под нос Кетиль, когда Гутхорм, по-хозяйски уверенный, впереди него прошел в дом. Разумеется, вчерашнее пиво выпили, а новое еще не ставили.

Усадьба наполнилась гомоном и стуком шагов. Весь двор был занят лошадьми и волокушами, во всех строениях домочадцы Кетиля жались по углам, чтобы дать место пришельцам. Двери амбара, овина, даже бани стояли настеж, везде мелькали горящие факелы. В гриднице, в кухне, даже в спальном покое разожгли яркий огонь. Женщины разложили много плоских камней, на которых вскоре уже шипели ломти медвежатины. Гутхорм пригласил и хозяина поесть с ними, но тот, держа кусочек горячего мяса, посматривал на гостя с тревожным недоверием. Ничего хорошего лесным жителям посланцы конунга дать не могли, а вот плохого – сколько угодно.

– Так ты, значит, даже не знал, что квиттами теперь правит Гримкель конунг? – начал беседу Гутхорм, когда с едой покончили. Теперь знатный ярл повеселел, и местная неосведомленность даже забавляла его.

– Откуда нам знать? – Кетиль Носатый уклончиво повел плечом. Хозяин уродился невысоким и щуплым, только голова его, в соответствии с именем, была крупной, высоколобой и залысой[12]. – Мы живем в глуши, никого не видим, на равнине не бываем. И на побережьях тоже…

– Но вы хоть знаете, что у нас война с фьяллями? – Гутхорм усмехался, и его зубы ярко блестели в темной вьющейся бороде. – Уж этой-то новости вы не могли пропустить!

– Конечно нет. – Кетиль бросил на него неприязненный взгляд, и глаза его оказались умными и острыми. – Мы же не медведи. У нас тут полным-полно беженцев отовсюду. Есть даже два человека с самой границы с раудами, только они живут не у нас, а у Траина Горбатого – это там, подальше на юг. Но мы все слышали, что они рассказывают.

– Значит, ты должен знать, что квиттам нужно оружие. – Гутхорм с важностью кивнул и отставил деревянную чашку, в которую ему здесь наливали вместо пива какую-то брусничную кислятину. – Гримкель конунг послал меня собирать дань с его подданных. Частью он вынужден делиться с фьяллями, поэтому ты сам понимаешь, что квиттам нужно много мехов и особенно железа, чтобы отстоять свою честь и свободу.

– Вот как? – протянул Кетиль и отвел глаза. Потом он снова глянул на Гутхорма, моргая и изображая непонимание, и тихо спросил: – А мы-то здесь при чем?

– Как – при чем? – Гутхорм широко раскрыл глаза и подался ближе к хозяину. – Я же сказал: я собираю дань для конунга, чтобы он мог потом собрать войско и загнать этих фьяллей обратно в их троллиные горы!

– Но ты сказал: с подданных Гримкеля конунга, – продолжал свое Кетиль, не поднимая глаз и уставив в знатного ярла свой залысый лоб. – А мы не знаем никакого конунга Гримкеля. Мне пятьдесят шесть лет – я был на том тинге на Остром мысу, на котором квитты признали конунгом Стюрмира. Что-то еще там болтали пару зим назад про Вильмунда конунга, теперь вот говорят про Гримкеля – мы ничего такого не знаем. Мы назвали конунгом только Стюрмира, и другого конунга у нас нет. Вот когда Стюрмир придет за данью…

– Что ты болтаешь! – рявкнул Гутхорм. Теперь он уже не улыбался, его глаза в свете огня сверкали как угли. – Ты что, не слышал, что Стюрмир конунг погиб? Вот уже второй год, как он мертв! А Гримкель конунг был провозглашен на тинге Острого мыса сразу после этого!

– Я там не был. И никто из моих соседей тоже, – кротко заметил Кетиль.

– Это ваше дело, – отрезал Гутхорм. Его давно уже раздражала тупость этих лесных жителей, не желающих знать ничего, кроме своих троллиных углов. – Гримкель конунг правит квиттами, хочешь ты этого или нет. Он принес мирные обеты фьяллям, но он соберет войско и разобьет их, как только у него будет такая возможность. А для этого нужно серебро и железо. Короче: мне нужны меха, белки, лисы и куницы и железо, не больше половины того, что вы собрали за это время. Ведь в прошлом году вы никому никакой дани не платили?

– Мы не будем платить! – Кетиль вдруг прямо глянул в глаза Гутхорму, и теперь вид у него был не глуповато-смиренный, а решительный и упрямый. – Мы не признавали Гримкеля конунгом. Он ничего для нас не сделал. Он позволил фьяллям захватить чуть ли не весь Квиттинг, а теперь я должен содержать тех людей, которые по его вине лишились своих домов. И еще приплачивать за это фьяллям…

– Ты будешь платить! – Гутхорм вскочил на ноги, и отброшенная чашка покатилась по полу. Он не слишком вслушивался в речь хозяина, поняв только то, что он смеет противиться. – Я собираю дань для Гримкеля конунга, и я соберу все, что ему причитается! Хочешь ты этого или не хочешь! И если ты сам не дашь, я возьму сам!

Кетиль Носатый молчал, и Гутхорм велел обыскать усадьбу. Поднялся женский крик, плач, призывы к богам полетели в темноту, но люди Гутхорма встречали это все не в первый раз. В амбаре нашлось сколько-то мехов, приличные запасы ржи и сушеной рыбы, но железа нигде не было.

– Только не рассказывай мне, что у тебя нет железных копей и вы не плавите руду, – сказал Гутхорм Кетилю, который все так же сидел на своем месте. – Где ты спрятал железо?

Кетиль молчал, не поднимая глаз, точно окаменел.

– Молчишь? Ну, молчи, – позволил знатный ярл. – Я велю посадить тебя меж двух костров, и ты будешь там сидеть, пока не заговоришь.

Его хирдманы мгновенно принялись за дело: часть лошадей вывели за ворота, чтобы освободить место, принесли дров, и перед хозяйским домом вскоре запылали два костра. Со стены в сенях сняли веревку для дров, лохматую, с прилипшими ошметками коры, и ею связали хозяина усадьбы. Женщины причитали и плакали, уверенные, что для Совьего Перевала уже настала Гибель Богов. Связанного Кетиля посадили между двух горящих костров. Он сидел опустив голову и не шевелясь, хотя жар с двух сторон окатывал его плечи.

– Подвиньте поближе, – распорядился Гутхорм ярл, понаблюдав за ним. – Он еще не понял.

Хирдманы принялись палками сдвигать пламя. Кетиль сидел красный, как шиповник, пот катился по его лицу, а плечи невольно дергались от подступающего жара, но на лице застыло то же озлобленно-замкнутое выражение.

– Что это ты затеял, Гутхорм Длинный? – раздался вдруг где-то рядом изумленный женский голос.

Гутхорм и его люди обернулись. И непочтительное обращение, и уверенный голос позвучали здесь так неуместно, что каждый усомнился, не ослышался ли он.

Перед раскрытыми воротами, освещенная пламенем обоих костров, стояла высокая молодая женщина. Густые темные волосы покрывалом окутывали ее тонкую фигуру и спускались ниже колен. На ней была косматая накидка из волчьего меха, а в руке она держала кривую палку с облезлой и висящей лохматыми прядками корой. Отсветы костра играли в больших глазах, темных, как подземелья Нифльхейма*.

– Ты кто такая? – изумленный Гутхорм шагнул вперед.

– Это ты кто такой? – с презрением и гневом ответила женщина. – Я – Хёрдис Колдунья, меня здесь все знают. Я – хозяйка Медного Леса. А ты кто такой, Гутхорм Длинный, зовущий себя ярлом? У нас тут ярлов нет. Я давно за тобой слежу. Никакого терпения не хватит смотреть на твои бесчинства! По какому праву ты ползаешь по моей земле и еще болтаешь что-то о дани? Медный Лес никому не обязан никакой данью, тебе это твердят на каждой усадьбе, а ты все еще не понял! Но это уже свыше всякого терпения!

Взмахом палки женщина указала на Кетиля, сидящего меж двух костров и вжимающего голову в плечи. И пламя мигом опало, оба костра засветились холодным голубоватым светом, будто сотни болотных огоньков собрались в одно место. Двор сразу сделался странным, непривычным, голубоватый свет пугал, так что хирдманы отпрянули от костров и даже Гутхорм ярл попятился.

– Кто дал тебе право чего-то требовать с моих людей да еще и наказывать их? – возмущенно продолжала женщина. – Никто не давал! Это мое право, и я не уступлю его никому! Только я могу собирать здесь дань, когда она нужна мне, только я могу наказывать жителей Медного Леса! С тех пор как я убила Стюрмира, в Медном Лесу один конунг – это я! И я не поручала тебе собирать дань за меня!

– Ты убила Стюрмира конунга? – потрясенный всем происходящим Гутхорм нелепо трогал руками собственное лицо, будто хотел проснуться, и из всей этой грозной и немыслимой речи ухватил только то, что было ему ближе всего. – Его убил великан… лавина…

– А лавину на него обрушил великан, а сделал это он по моему приказу! Стюрмир посмел убить моего отца, Фрейвида Огниво, и напрасно он думал, что за Фрейвида некому отомстить! Моя месть нашла его, когда он и думать о ней забыл! И так будет со всяким, кто встанет у меня на пути! Передай твоему Гримкелю, который зовет себя конунгом, что тинг Медного Леса отверг его! Ему никогда не собирать дани с моих людей!

– Я слышал, что ты – противница фьяллей! – Гутхорм наконец хоть что-то сообразил и понял, с кем имеет дело. – Разве нет?

– Да! – Хёрдис дочь Фрейвида высокомерно кивнула. – У меня с ними свои счеты.

– Так почему же ты не хочешь помочь нам против них? Ведь я собираю железо, которое пойдет на мечи наших воинов!

– У меня с фьяллями свои счеты! – надменно повторила Хёрдис. – И вам нет до них дела, я никому не позволю вмешиваться в мои дела! Мне мечи не нужны. А если кому-то нужно железо, то он должен попросить его у меня!

– Попросить? Конунг – попросить? – В голове Гутхорма не укладывалось подобное.

– Да! – Хёрдис повелительно взмахнула своей кривой палкой, и Гутхорм вздрогнул: такой нечеловеческой жестокой силой веяло от ее облика. Она была не выше него, но казалась огромной, как гора. – Конунг будет меня просить, а не распоряжаться здесь, как в собственной усадьбе. Убирайся отсюда, Гутхорм ярл!

– Я не уйду, пока не получу нужного мне! – Гутхорм понемногу пришел в себя и не мог позволить, чтобы им распоряжалась ведьма. – Мне нужно железо для мечей!

– Ты получишь мечи! – Хёрдис вдруг прищурила глаза, правая половина ее рта дернулась вверх, обозначая усмешку. – Ты получишь отличные фьялльские мечи, числом не меньше сотни. Среди них, кстати, имеется прекрасная вещь – меч самого Стюрмира. Только я не знаю, где он у тебя будет – на поясе или в животе. Это уж как выйдет. Тебе недолго ждать. Еще денек-другой ты покружишь между гор, отыскивая выход на побережье, а потом придут фьялльские мечи и укажут тебе дорогу. А пока прощай, Гутхорм Длинный, да береги железо, которое собрал, – недолго тебе еще им любоваться.

Женщина повернулась и как бы сразу исчезла: ее темная одежда и темные волосы слились с ночным мраком. Вдруг опять появилось светлое пятно лица: она обернулась.

– Да не вздумай обижать моих людей, – предостерегла она. – Каждый удар ты нанесешь мне, а я умею мстить.

Светлое пятно исчезло. Голубоватый свет костров стал медленно гаснуть, и двор усадьбы погрузился в полную тьму.


На шестой день путешествия по Медному Лесу фьялли наконец нашли следы настоящего противника. На влажной гальке возле ручья остались отпечатки лошадиных копыт. Отряд из четырех десятков всадников и с десятком волокуш позади подъехал к переправе с другой стороны, но направлялся туда же – на северо-запад.

– Давно, дня два, не меньше, – говорили хирдманы, осматривая следы. – Четыре десятка и волокуши – это он, Гутхорм Длинный. Везет нашу добычу!

– Должно быть, теперь уже скоро будет этот Совий перевал!

– Тут, говорили, должны быть две горы и внизу усадьба с белой оградой.

– А в усадьбу пойдем?

– Посмотрите-ка! – Гельд Подкидыш, забравшийся на самый высокий скальный уступ над потоком, прищурился и показал куда-то вдаль. – Я вижу две горы с перевалом между ними. Усадьбы, правда, нет, но если она с той стороны… Видно, скоро будем на месте.

– Темнеет, похоже, – заметил Рэв.

– Еще как похоже! – Гельд спрыгнул с валуна и подошел к Асвальду. – Что скажешь, ярл? Пойдем пугать местных бондов прямо сейчас или отложим до утра?

– А что если Гутхорм ночует в этой усадьбе? – спросил Эймод сын Ульва.

– Мы не успеем дойти туда до темноты, – решил Асвальд, окинув взглядом небо и вершины гор. – Пройдем еще немного, найдем место посуше и будем ночевать.

Для ночлега выбрали широкую каменистую площадку, скалами закрытую и от ветра, и от чужих глаз. Когда все устроились и только дозорные прохаживались возле костров, Гельд решил ненадолго углубиться в ближний лесок – бывает, что возникает надобность. В ельнике было темно, как в мешке, знаменитая квиттингская луна в этот вечер опозорилась и лишь бледно посвечивала где-то среди облаков. Гельд уже шел обратно, на ощупь обходя еловые стволы и выставив вперед руку, чтобы не хлестнуло колючей лапой по лицу, как вдруг рядом раздался шорох. Гельд мгновенно прижался спиной к стволу, в руке его оказался длинный нож. И лишь потом возникла мысль, что это может быть кто-то из своих.

– Ш-ш-ш! – зашипел голос в трех шагах от него, и теперь Гельд твердо знал, что свои тут ни при чем. От ощущения чего-то чужого и даже чуждого у него поджались уши. – Не шуми. Не бойся.

Гельд молчал: было не время уверять в своей несокрушимой храбрости. Клинок его ножа вдруг сам собой начал светиться, изливая голубоватое призрачное сияние, вроде тех огоньков, что пляшут в полночь над курганами, где зарыты сокровища. И в этом свете Гельд увидел поблизости невысокую человеческую фигуру. Обеими руками разведя в стороны тяжелые еловые лапы, на него настырно смотрела девчонка лет пятнадцати, и это лицо, серое в призрачном свете клинка, неожиданно напомнило Гельду лицо Борглинды: такое же округлое, с немного вздернутым носом и черными бровями, с большими глазами… Нет, глаза казались еще больше и горели совершенно немыслимым светом, а над ресницами густела тьма, как наведенная сажей.

В девчонке было что-то неправильное. Не удивляясь свечению клинка, Гельд уверенно отметил про себя: ведьма. Тут любой дурак догадается, даже если бы и не повидал перед этим замороченный перевал и змеиный хворост. Девочка смотрела на него, а он на нее и вместо страха чувствовал напряженное ожидание: чего ей от меня надо?

Девчонка отпустила одну из еловых лап и шагнула чуть ближе. Гельд хотел попятиться, но не мог, поскольку упирался спиной в ствол ели. А покинуть эту надежную опору он не решался.

– Не бойся, – повторила она. Голос был низок и груб совсем не по-девичьи. – Я просто расскажу, что вам делать дальше. Завтра утром вы выйдете в долину, она тянется до самого Совьего перевала. Но вы туда не ходите. Идите направо, через осиновый лог, по склону горы. Там не так давно прошел смерч, много деревьев выворочено, не ошибетесь. Я разбросаю черные камни, идите по ним. Так вы попадете к Совьему перевалу, не выходя в долину. Гутхорм Длинный бродит здесь уже четвертый день, и я хочу, чтобы вы пришли к перевалу раньше него. Вы будете ждать его там, и тогда я пущу его к перевалу. Он никак не может найти его, бедненький! А уж когда вы встретитесь, моя помощь вам больше не понадобится. У вас ведь втрое больше людей! Ну? Ты понял?

– Понял, – негромко ответил Гельд и сам удивился, что его голос прозвучал почти спокойно, обычно. – Я не понял самого главного: можно ли тебе верить? Ведь ты ведьма?

– А как же? – Девчонка сдавленно хихикнула, правый уголок ее рта дернулся кверху.

Гельда пронизала холодная жуть. Ему рассказывали про эту половинчатую усмешку. Это она, та самая, которой женщины фьяллей пугают непослушных детей: «Спи, а не то придет квиттинская ведьма и заберет тебя…» Его наполнило неуместное, пугающее чувство причастности к каким-то глубинным тайнам времен и земель. С этого серого нечеловеческого лица на него смотрела сама квиттингская война, весь ее страх, горе и кровь. В этих огромных сумеречных зрачках отражался каждый погибший, эти глаза мертво смотрели в небо, на подлетающего ворона, который выклюет их. Голодная и потому жадная, напуганная и потому беспощадная, война смотрела на него, бесчеловечная по сути, но творимая человеческими руками. Квиттинская ведьма еще так молода, но о ней говорили так много, что ее темная слава сравнялась со славой тех, кому миновали века… И это существо, то ли женщина, то ли тролль, то ли призрак, стояло в трех шагах от него. То ли сгусток какой-то темной силы, то ли пропасть.

– Мне не слишком нравится, что Гутхорм Длинный гадит в моих владениях, – продолжала ведьма. – Прогоните его, раз уж вы пришли. Должна же от вас быть хоть какая-то польза? – Она хихикнула опять, но Гельд не сказал бы, что ей очень весело. Ее хихиканье было вроде ряби на воде – движение без малейшего чувства. – А я в ответ пообещаю вам, что выпущу всех на побережье. Это много, можешь верить. Гутхорма я не выпускаю, и он не выходит. Хи-хи… Иди расскажи доблестному Асвальду ярлу. Он сам, если меня увидит, так обрадуется, что… хи-хи… может подавиться. А ты – чужой. Ты совсем не наш. В тебе нет нашей войны, ты свободен, а он связан… Как я, как все…

Ведьма вдруг схватилась за голову, ее серое лицо мучительно исказилось, точно ее скрутил приступ внутренней боли. Она забормотала что-то, ее тяжелое дыхание вырывалось из груди со стоном.

– Проклятый… – едва разобрал Гельд.

От ведьмы исходило ощущение мучительной боли и быстро наполняло его самого. Собравшись с силами, он оторвался от ствола и попятился. Свечение ножа, который он по-прежнему держал перед собой, стало меркнуть. Гельд глянул назад, отыскивая дорогу, потом опять посмотрел на ведьму… на то место, где она только что стояла, согнувшись, как старуха. Там было совершенно темно. Непонятная боль не исчезла, но медленно отступала, как будто ее внешняя причина с трудом уползает прочь, с мучительным усилием продираясь сквозь колючие неподатливые ветки.


Этой ночью фьяллям не удалось как следует выспаться. С самой полуночи земля стала ощутимо подрагивать. Стоящие ощущали это подошвами, а лежащие – всем телом, и тревожные подземные толчки не давали сомкнуть глаз. Где-то на северо-западе раздавался отдаленный грохот. В непроглядной темноте ночи легко было вообразить, что великан бродит там по горам и занимается какими-то своими, великанскими делами.

Асвальд беспокойно расхаживал между кострами и вспоминал Битву Конунгов. Ту битву, которой они думали все кончить и которая все только начала! Тогда великан, по имени Свальнир, что значит Стылый, сдвинул руками две горы, закрыв вход в долину Медного Леса. Тогда земля так же дрожала, только гораздо ближе. Нечто подобное затевалось и сейчас, мучительное беспокойство не давало Асвальду присесть. Мерещилось, что исполинская недобрая сила заваливает и замуровывает все выходы из Медного Леса, воздвигает вокруг непроходимую ограду, чтобы навсегда превратить пришельцев в пленников. Сейчас он с особой ясностью ощущал, до чего слаб и бессилен человек, даже знатный ярл с большой дружиной, перед стихией Медного Леса. Человеку здесь можно выжить только до тех пор, пока они позволят. Стихийные силы делали свое дело поблизости, но не показывались на глаза; они могли проложить для него удобную дорогу, а могли захлопнуть в ловушку и завалить лавиной, как Стюрмира конунга. Человеку лишь остается со страхом ждать, когда ночной мрак рассеется и он увидит свою судьбу.

– Просто ведьма разбрасывает камушки, – бормотал Гельд, сидевший у одного из костров. – Она обещала указать нам дорогу.

Неизменно бодрый барландец сейчас выглядел хмурым и озабоченным. Обычно он по вечерам не закрывал рта, потешая дружину лживыми сагами, но сегодня молчал и больше оглядывался. Вокруг него самого сейчас разворачивалась невиданная сага, и лжи в ней было гораздо меньше, чем хотелось бы.

– Надо думать, Гутхорм сегодня тоже не слишком выспится, – бросил Исбьёрн сын Стейнара, в десятый раз переворачиваясь с боку на бок в напрасных попытках заснуть.

Утром все поднялись еще до рассвета. Сумрак постепенно редел, фьялли напряженно вглядывались в очертания гор. После ночного гула и грохота все были готовы увидеть, что окружающие вершины, самое меньшее, поменялись местами, что половина гор оказалась сдвинута с мест, а половина провалилась сквозь землю и заменена чем-то совсем другим… Что скалы сдвинулись, как тогда, в Битве Конунгов, и закрыли все выходы с этой каменистой площадки… Но ничего подобного не произошло. Вокруг ничего не изменилось, и даже две вершины возле Совьего перевала виднелись на том самом месте, где их застал вечер.

Гельд Подкидыш, вынырнув из кустов можжевельника на склоне, спрыгнул с валуна прямо перед Асвальдом, как настоящий горный тролль. На его бледном после ночи лице была несколько вымученная, но широкая улыбка.

– Девочка не обманула! – бодро доложил он. – Там за выступом лежит здоровенный черный камень. Кусты придавило – раньше его там не было. Изломы веток совсем свежие. – Гельд взмахнул тоненьким ореховым прутиком. – Она ведь обещала набросать камней, чтобы указать нам дорогу.

– Так это она бросала камни? – проговорил Эйгуд сын Ульва, вспоминая ночной грохот.

– Мы же тебе еще ночью объясняли! – заметил Слагви. – А ты все: камнепад, камнепад!

– Ну что, ярл, идем?

Асвальд задумчиво сделал несколько шагов, глядя под ноги. Он не знал, на что решиться. Идти по указке квиттинской ведьмы… Ей нельзя доверять… Да возьмут ее тролли, дракону Фафниру можно скорее довериться, чем ей! Но другого выхода Асвальд не видел. Упрямиться было бы не менее глупо. Однако Хродмар ярл скорее удавился бы, чем послушал ее.

– Она ведь сказала: ей не нравится Гутхорм Длинный, – негромко напомнил Гельд. Асвальд уже привык к его обыкновению ненароком угадывать мысли и отвечать на невысказанное. – И нам тоже не нравится Гутхорм Длинный. Если она хочет помочь нам с ним разделаться – зачем ей мешать? А когда мы останемся с ней лицом к лицу, никто не помешает нам сделать то, что мы считаем нужным.

Асвальд помолчал, глядя в землю, потом поднял голову и окинул взглядом крутой склон, поросший можжевельником.

– А лошади там пройдут, ты не смотрел? – спросил он у Гельда.

До самого полудня фьялли шли по склону горы, окружным путем направляясь к перевалу. От первого черного валуна был виден второй такой же, лежащий через тысячу шагов в лощинке, а оттуда, забравшись на валун, Гельд углядел и третий. Непоседливый барландец сам взял на себя обязанности проводника: раз уж квиттинская ведьма удостоила его личной беседы, он чувствовал себя в ответе за весь этот путь. Все валуны появились тут совсем недавно: об этом говорили поломанные и придавленные ими деревья и кусты. Мимоходом осматривая изломы, фьялли качали головами и обменивались многозначительными взглядами.

– Великан тут поработал! – твердил то один, то другой. – Тот самый, Свальнир. Я-то его видел, ну, в Битве Конунгов еще. Для него такие валуны – что для меня орехи.

Возле одного из валунов Гельд тронул Асвальда за плечо и, когда тот обернулся, молча показал ему на землю. На влажном пятачке мелкой пестрой гальки ясно виднелся отпечаток маленькой женской ноги. И Асвальд стиснул зубы, словно в ожидании серьезной опасности: она была где-то рядом. Все время тянуло оглянуться. От напряженного ожидания в нем вдруг проявились какие-то немыслимые ранее способности: слух обострился, взгляд быстрее молнии замечал всякое движение вокруг, и даже затылком Асвальд угадывал шевеление кустов позади. От всего этого мурашки бегали по коже, и всем существом он ощущал, до чего же это странное место – Медный Лес. Сами камни здесь были живыми, если это можно назвать жизнью. У Медного Леса имелась душа, она глядела тысячей невидимых глаз с каждого камня, слушала тысячей невидимых ушей с каждого древесного ствола. И они, повинуясь чужой воле, стали частью Медного Леса. Они вдыхали его душу вместе с воздухом, его тропинки направляли их ноги. Они почти слились с ним. Это тревожило, и Асвальд ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы скорее покончить со всем и уйти из этого проклятого места!

После полудня фьялли оказались над самым перевалом. На склоне горы нашлась достаточно просторная площадка, чтобы расположиться на отдых. Отсюда открывался обзор в обе стороны, и Асвальда поразила странная игра света и теней на земле: на востоке, в Медном Лесу, было пасмурно, разноцветные пятна кремневых выступов и хвойной зелени на склонах одевались серой дымкой, а на западе, в пологой долине, ведущей к побережью, солнечные лучи ярко блестели на желтизне опавших листьев. Взгляд Асвальда задержался на западной долине: он так устал от Медного Леса, что даже дышать его воздухом становилось тяжело. А ведь нигде больше запах палой листвы и влажной хвои не казался таким душистым и свежим. Он бодрил, но эта бодрость переходила в лихорадочное возбуждение, от которого люди быстро уставали. Асвальд повернулся лицом на запад в нелепой надежде уловить хоть каплю привычного морского ветра и изнутри отдохнуть от власти Медного Леса. Ты входишь в него, а он входит в тебя, и с этим ничего нельзя поделать…

– Ты не туда смотришь! – негромко сказал ему Гейрбранд Галка. – Посмотри лучше на восток. По-моему, наши друзья пришли.

Еще при первых звуках его голоса Асвальд стряхнул задумчивость и обернулся: в долине на востоке к небу поднимался небольшой дымок.

– Не усадьба?

– Может, и усадьба. А может, Гутхорм Длинный.

– Один дым?

– Там два. А у него сорок человек. Хватит.

– Не пора ли нам сойти вниз?

Скрываясь в ельнике, фьялли начали спускаться к перевалу. Дым в небе исчез. Меж зарослей, покрывавших дно долины, заблестели наконечники копий. Это был Гутхорм Длинный со своей дружиной, теперь в этом не осталось никаких сомнений. Два отряда быстро сближались. Долгожданный перевал, который самозванный ярл искал третий день, уже виднелся впереди, и он, не ведая того, вел свою дружину навстречу врагу.

Негромко отдавая распоряжения, Асвальд чувствовал такую радость, что губы его кривились в тонкой усмешке, со стороны похожей на презрительную. Наконец-то перед ним оказался настоящий враг, простой и понятный, о котором они знают гораздо больше, чем он о них. И численное превосходство фьяллей казалось отчасти обидным: в такой победе будет немного чести. Но если Гутхорм и правда успел собрать железо во всех окрестных усадьбах, то добыча покроет недостаток славы.

Опасаясь, как бы противник не вздумал бежать от боя, Асвальд разделил дружину на три части и две из них послал в обход долины. До самой ее середины можно было пройти, не показываясь из-за елей. Оставшихся он поставил прямым строем, перегородив выход. Их разноцветные щиты скоро оказались замечены; в строю квиттов началось оживление. Одни из них придерживали коней, другие кидались вперед, вглядывались, потом поворачивали назад. Послышались крики, Асвальд увидел, как высокий темноволосый человек с вьющейся бородой взмахами копья указывает на что-то своим людям.

Квитты остановились и спешились, и Асвальд поздравил себя с первой удачей. Воины Морского Пути бьются только в пешем строю и никогда не сражаются конными; из-за этого некоторые невежды среди говорлинов и прочих уверяют, будто северяне вообще не умеют ездить верхом. Если Гутхорм велел сойти с седел, значит, бежать от боя он не намерен.

Сам Гутхорм тоже сошел с седла и решительно направился вперед, держа перед собой огромный синий щит с красной полосой по краю, возле железной оковки. На ходу он величественно опирался на копье, а лицо его было плохо видно под говорлинским шлемом со стрелкой, закрывающей нос. Бедные квитты, однако, имеют деньги на такие дорогие привозные вещи… Асвальд с издевательским восхищением прищелкнул языком: грозный Тор вышел на бой с великаном! Неудивительно, что доблестный Гутхорм хочет знать имя того, кто увеличит сегодня число его побед. Асвальд вынул из ножен свой знаменитый квиттинский меч и вышел вперед.

– Я – Гутхорм сын Адильса, ярл Гримкеля Черной Бороды, конунга квиттов! – провозгласил Гутхорм, приблизившись шагов на десять. – Кто вы и что вам здесь нужно?

– Я – Асвальд сын Кольбейна, ярл Торбранда Погубителя Обетов, конунга фьяллей! – умиротворяюще отозвался Асвальд. В Аскефьорде все знали, что этот миролюбивый, почти ласковый голос колючего Асвальда ярла означает, что примирение невозможно. – Кто-то из вас солгал, или ты, или твой конунг. Он обязан данью Торбранду конунгу, но уверял, что Медный Лес не платит ему. Что же тогда ты здесь делаешь, Гутхорм сын Адильса?

– Ни одному фьяллю я не должен объяснять свои поступки! – ответил Гутхорм, издалека меряя Асвальда взглядом как бы сверху вниз. – А вот что ты делаешь здесь, Асвальд сын Кольбейна? Не заблудился ли ты?

– То же самое, что и ты. Собираю дань. А поскольку она принадлежит по праву Торбранду конунгу, то я готов поблагодарить тебя за то, что ты отлично поработал. Передай мне все собранное и можешь отправляться куда захочешь вместе со своими людьми.

Гутхорм ярл до конца выслушал это наглое заявление, поскольку каждый из противников перед боем вправе высказаться.

– Вам нужно наше железо – вы получите по клинку в живот! – ответил он, невольно повторяя слова проклятой Хёрдис Колдуньи. – Вот только рассказать о походе Торбранду Троллю вам не придется.

С этими словами он вскинул копье и мощно послал его вперед. Он не целился ни в кого определенно, однако с этим броском вся дружина противника объявлялась жертвой Одину.

Два фьялльских щита разом взмыли и сбили копье на землю; несколько рук схватили его, чтобы послать назад.

– Тюр* и Глейпнир*! – крикнул Гутхорм, хватая меч из петли на запястье, и, не оглядываясь, бросился на Асвальда.

Квитты, подхватив свой боевой клич, устремились на врагов. Но едва они сделали несколько шагов, как ближайшие заросли справа и слева закричали десятками голосов:

– Тор и Мйольнир!

Услышав фьялльский клич так близко, квитты на миг замерли, завертели головами, не зная, в какую сторону кинуться, но долго раздумывать им не пришлось: в считаные мгновения меж стволами появились десятки бегущих фигур, запестрели разноцветные щиты. Надвинувшись с трех сторон, фьялли зажали квиттов в кольцо так плотно, что из сбитой в толпу дружины Гутхорма мог биться только один внешний ряд, а остальные ждали очереди – когда придется занять место павшего. Схватка в долине вышла бурной, но короткой. Большая часть квиттов была перебита, несколько человек из задних рядов ушло в заросли еще до того, как кольцо замкнулось.

Раненых обезоружили и предоставили им под остриями копий перевязывать друг друга. Фьялли тем временем окружили волокуши и радостно срывали мешки, которыми были укрыты железные крицы.

– Вот это добыча! Ярл! Асвальд ярл! Иди посмотри! Эти квитты и правда неплохо поработали!

Асвальд подошел, держа в руке меч острием вниз. По клинку ползли и срывались на землю тяжелые грязные капли. Асвальд невольно морщился: он ненавидел знакомые лица у трупов, даже если это труп врага, но никому никогда не признавался в этом. Сольвейг говорила: каждый, кого ты знал, уносит с собой часть тебя. Сейчас же у него перед взором стояло совсем неприятное зрелище. Этот Гутхорм Длинный сам виноват: не надо было открывать живот. Увидев то, что сделало заученное движение собственного клинка, Асвальд скривился и сразу, как только Гутхорм выронил полуразбитый щит, поспешно полоснул его по горлу, чтобы не дать закричать.

Вид добычи его приободрил. В волокушах лежало не меньше пяти десятков криц отличного железа. Мимоходом Асвальд заметил такие же небольшие, старательно обработанные, как те, что нашлись в печке у Сигурда Малолетнего. Двенадцать штук – мальчишка не обманул.

С этим уже можно возвращаться. Хродмару ярлу придется прикусить язык. И возможно, даже слезть с почетного места. Нет, одернул себя Асвальд, об этом еще рано мечтать. Любимец конунга на то и любимец конунга, чтобы быть всегда правым и даже пользоваться тем, на что ему никаких прав не положено. Но, может быть, хотя бы на первый вечер, на тот пир, на котором он будет рассказывать…

– Ты смотри! Сёльви! Глянь, ты разбираешься! Хорошее железо?

– Да я и без них вижу, что хорошее! Помнишь, в прошлом году…

– Тише, не дави, тролль косорукий! Придержи конец!

– Ладно, ладно, сейчас замотаю!

– А ему как дам – голова пополам, уши в разные стороны! Ха-ха! Ты видел? Бьярни, ты же видел?

– Теперь Аринкар проиграл мне свое золоченое седло! Помнишь, Тормод? Он бился об заклад, что ничего мы здесь не добудем! Надо мне было в придачу и узду просить!

– Слагви, а если на глаз прикинуть – сколько мечей из всего этого выйдет?

– Посчитали? – спросил чей-то ехидный голос слева, со стороны склона, покрытого ельником.

Гул голосов над долиной разом смолк. Радостные крики считавших добычу, тихая и вдохновенная брань раненых под перевязкой прекратились, точно срезанные серпом. Хирдманы один за другим оборачивались, пятились от склона.

Под большой елью на самой опушке стояла женщина и смотрела на них сверху вниз. С первого взгляда становилось ясно, что с ней что-то не так. Она была высока ростом, но горбилась, опиралась на кривую облезлую палку. Лицо ее, обращенное прямо к фьяллям, рассмотреть не удавалось: оно как-то странно дрожало и черты его ускользали от взгляда.

Сзади торопливо подошел Гельд. Он вообще не участвовал в битве и перевязывал сейчас кого-то из квиттов, но это голос поднял его с земли так властно, точно рука великана потянула за ворот накидки. Он тоже ее увидел и сразу узнал: она была почти вчерашняя. Это же лицо со вздернутым носом, похожее на Борглинду. И в то же время сходства между ними наблюдалось не больше, чем между живым и мертвым. Даже принадлежа одному и тому же человеку, они совсем разные.

– Посчитали? – с издевкой повторила Хёрдис Колдунья. – Или ты до стольких считать не умеешь, знатный ярл? Попроси вон его, он торговец. – Своей кривой палкой ведьма показала на Гельда, приподняв ее нижний конец над землей, как делают старухи. Гельд невольно пригнулся, будто она хотела его ударить. – Можешь даже потрогать мое железо, – продолжала ведьма. – Погляди на него хорошенько, знатный ярл. Ты больше никогда его не увидишь. Отнять железо у Гутхорма ты мог, но у меня его не отнимет никто. Никто не возьмет то, что я не позволила ему взять!

Последние слова ведьма выкрикнула с визгом, стукнула палкой в землю, распрямилась и сразу стала выше ростом. Ее сотрясала непонятная лихорадка, которую разжигали ее собственные слова, и даже лицо дрожало, черты его менялись. Сходство с Борглиндой исчезло, теперь Гельд видел совсем другое лицо: с прямыми чертами, ровным маленьким носиком; вокруг лица в темных волосах ведьмы заблестели вьющиеся золотистые прядки. В толпе фьяллей раздалось несколько сдавленных криков.

Асвальд безотчетно поднял левую руку и дрожащими пальцами провел по взмокшему лбу. На него смотрело лицо Сольвейг, но жестокое, злое, бездушное и мертвое. Хуже чем мертвое. И это сходство с дорогим для него лицом, подсмотренным в его же собственной памяти, казалось еще более постыдным и омерзительным, чем если бы ведьма показалась в своем настоящем отвратительном облике.

Не в силах этого терпеть, Асвальд сделал несколько шагов к ведьме, подняв перед собой меч. Она не сдвинулась с места, а смотрела ему в лицо с наглой издевательской усмешкой. Не чувствуя своего тела, Асвальд шаг за шагом приближался к ней. Его вела сила той ненависти, которую так долго копили все фьялли, а он сам, Асвальд сын Кольбейна, сейчас был лишь меч в руке всего племени. Он почти не сознавал себя и не мог бы остановиться, даже если бы захотел. Каждое мгновение он ждал, что ведьма исчезнет или превратится во что-то другое, но она застыла, зачарованная блеском острой стали и двумя рунами Тюра у основания клинка.

Острие меча приблизилось к ее груди, потом коснулось ее. Ведьма так же не двигалась и усмехалась. Ее лицо больше не дрожало. Меч разорвал морок, на Асвальда смотрело чужое лицо, серое, с твердыми, точно каменными, чертами, и только правая сторона рта чуть приподнималась в усмешке. Острие клинка уперлось ей в грудь, и Асвальд ощутил твердое сопротивление, как если бы пытался проткнуть камень. Привычка беречь оружие сама собой потянула руку назад: этого не пробьешь. А Хёрдис Колдунья смотрела на него своими настоящими глазами, и правый уголок рта дергался в усмешке, тоже настоящей. Может быть, это было единственным, что осталось от прежней Хёрдис дочери Фрейвида.

– У Медного Леса нет конунга, кроме меня, – тихим, сдавленным, шелестящим, как сухие листья по камням, голосом сказала она. И всех слышавших ее пробрала глубокая, проникающая в самое сердце дрожь, потому что это был ее настоящий голос. – И никто не будет собирать здесь дани, кроме меня. А если твоему конунгу что-то от меня нужно, пусть приходит сам. Пусть не прячется за широкие спины своих ярлов. Они ничего здесь не получат. Ты видел богатства, которыми я владею. И они останутся у меня, пока я так хочу. Смотри!

Хёрдис взмахнула своей кривой палкой. Асвальд не мог оторвать глаз от нее: внутреннее чувство не позволяло ему повернуться к ней затылком. Но все остальные видели: крицы, железные караваи, лежащие в волокушах, вдруг зашевелились. Что-то живое сорвалось с поверхности одной из них и скользнуло вниз; рядом раздался невольный человеческий крик. Ржаво-рыжие, как болотная руда, змеи выползали из криц, стремительно извиваясь, текли прочь от волокуш и пропадали среди камней и корней. Их было множество, каждая крица истекала железными змеями и таяла на глазах. Люди не успели опомниться, а волокуши уже опустели. Последний ржавый хвостик мелькнул под камнем и исчез.

– Я дам тебе кое-что, чтобы ты мог вернуться к конунгу не с пустыми руками, – прошелестел голос Хёрдис. – Такого чуда ему ни один кузнец не выкует.

Кривая палка взметнулась еще раз. Отрубленная голова одного из квиттов, смотревшая в небо полуоткрытыми глазами, вдруг стала чернеть на глазах. Но она не разлагалась, кожные покровы не спадали, а, наоборот, твердели и застывали. Через несколько мгновений под ногами у Торгуда Торопыги лежала железная голова человека. Хоть на штевень… И не верилось, что сегодня утром она была живой, что ее сотворили не клещи и молот кузнеца, а облезлая палка в руках ведьмы.

– Уходите, – прошелестел голос. – Уходите через Совий перевал. Я обещала вас выпустить. А я никогда не отступаю от своих слов.

Самой Хёрдис уже не было. Старая ель покачивала тяжелыми лапами, и голос исходил от ее ствола. Ведьма ушла в дерево, как железные змеи ушли в землю. Асвальд с трудом сошел с места, все еще держа меч в опущенной руке и точно забыв, что с ним делать.

Фьялли ушли быстро, забрав только лошадей и то, что успели собрать на трупах до появления ведьмы. Раненых квиттов Асвальд ярл тоже велел взять с собой, чтобы было кого показать Гримкелю Черной Бороде. Железную голову несли вдвоем Сёльви и Слагви: никто другой не решился бы к ней прикоснуться. На востоке в небесной голубизне ясно вырисовывался Совий перевал, а на западе небо было залито ровным слоем расплавленного золота.

Хёрдис дочь Фрейвида стояла на том же месте под старой елью, крепко прижавшись спиной к стволу и обеими руками стиснув кривую облезлую палку. Ее глаза были закрыты, лицо застыло. Сейчас никто не поверил бы, что она может сдвигать горы и разбрасывать по склонам валуны размером с дом. Не верилось, что это застывшее существо найдет в себе силы хотя бы сойти с места, шевельнуть пальцем, повернуть голову.

Когда-то она, дочь рабыни, мечтала быть сильной и гордой, мечтала повелевать и внушать страх. Сбылось больше, чем она хотела: ей покорился даже великан. Сам владыка Медного Леса, великан Свальнир, делал все, что она прикажет: двигал камни, рушил скалы, менял течение ручьев, ловил живых медведей и волков. Он дал ей такую силу, какой не владел еще ни один из чародеев Морского Пути. Но взамен он сожрал ее человеческое тепло, ее живую душу. За те полтора года, что Хёрдис прожила во власти великана, с каждым днем ее кровь холодела, а тело наливалось каменной твердостью. Острые камни больше не царапали ее кожу и не причиняли боли. Обнаружив это впервые, она с рыданиями пыталась воткнуть нож в собственную ладонь – и не могла. Эта неуязвимость ужасала ее больше, чем самые тяжелые раны. А потом и ужас закаменел. Не ушел, а проник вглубь и остался навсегда.

С каждым днем каменный холод подбирался к ее сердцу, и каждый его удар казался Хёрдис новым шагом, который она делает прочь от людей, к стылому племени каменных великанов. Она уже не могла, как в первые времена, наслаждаться своей властью над людьми и Медным Лесом. Всем существом ее владел ужас смерти – не мгновенной, а медленной, растянутой на года и осознаваемой при каждом вздохе. Хёрдис никогда не любила людей, но ей нестерпимо жутко было ощущать свою оторванность от них. Иной раз Свальнир приносил ее к усадьбам, и там она требовала дани: одежды, выделанных мехов, украшений, хорошей еды. Ей все приносили, дрожа от страха при виде великана. Хёрдис презирала этих бледных женщин с вытаращенными глазами, а в душе горько и мучительно завидовала им: их дыхание легко и ровно, а из наколотого иголкой пальца капает кровь. Они жили, а она умирала, медленно и неотвратимо, и становилась тем мертвее, чем сильней и неуязвимей казалась.

Она более мертва, чем люди, и более жива, чем камни. Она зависла между двумя мирами и не могла остановить губительного движения. Она ненавидела великана и ненавидела людей, она хотела… сама не зная чего. Приступы лихорадочной деятельности все чаще сменялись заминками, когда она просто стояла, как сейчас, закрыв глаза и ощущая неясную, но жуткую по сути боль утекающей жизни. Еще немного – и она вовсе забудет, что значит хотеть чего бы то ни было…

Если… Если никто не поможет ей. Если никто не вернет ей то тепло, которое у нее самой отнял великан. Но как Свальниру требовалась не какая-нибудь женщина, а она, Хёрдис из усадьбы Кремнистый Склон, так и ей нужен был не кто-нибудь. Ей необходим человек, обладающей особой жизненной силой. Конунг, любимец богов, владеющий особой удачей. Стюрмира конунга она сама же убила, завалила каменной лавиной, а Гримкель в счет не шел – он был поддельным конунгом, и удача у него тоже поддельная. А Торбранд – другое дело… Это – настоящий конунг, любимец богов, воплощенная сила и удача воинственного племени фьяллей. Еще тогда, давно, целую вечность назад, когда она была еще не женой великана, а просто Хёрдис из усадьбы Прибрежный Дом… Когда ее единственным оружием был неукротимый нрав, дикая жажда вырваться из своей серой и приниженной жизни, да еще огниво, силой которого она не умела толком управлять… Тогда она сталкивалась с этим человеком и убедилась, что его сила – настоящая.

Хёрдис почти не помнила сейчас, что ее связывает с Торбрандом взаимная вражда – жажда мести отмирала в ней, как и все человеческие понятия. Она даже не знала толком, чего от него хочет. Ее существо жаждало, чтобы он был здесь, как холодной ночью жаждут огня, и она звала и манила его к себе всеми средствами, доступными ведьме Медного Леса.

Обессиленная, Хёрдис стояла под елью и с закрытыми глазами не взглядом, а иным нечеловеческим чувством провожала уходящих людей. Она ощущала смутное тепло. Ее неясные надежды были как-то связаны с уходящими, и Хёрдис готовилась ждать. О, не так, как раньше, когда любое, даже невыполнимое желание рождало в ней всплеск упрямой силы. Теперь она умела ждать спокойно. Спокойно и долго, как камни, которым некуда спешить.

Ночевали в этот раз уже возле кораблей. Хьёрлейв Изморозь привел их еще два дня назад и так ловко спрятал на мысу, закрыв высокие штевни связками еловых лап, что с моря их совсем не было видно. Несколько разномастых кораблей, что с тех пор проходили мимо, не подали и виду, будто что-то заметили.

– Теперь главное – действовать быстро! – говорил Хьёрлейв, когда Асвальд и прочие вожаки дружин сидели у костра в ложбинке, где он разбил свой стан. – Тут на соседнем мысу ночевала снека с Острого мыса, я подослал Грани Заплатку – они сказали, что Гримкеля конунга нет дома. Похоже, все так, как он говорил. – Хьёрлейв показал глазами на Гельда.

Рано утром семь фьялльских кораблей пустились в путь на юг. Гельд хотел было присоединиться к сыновьям Стуре-Одда на их «Рогатой Свинье», но Асвальд кивнул ему на своего «Щетинистого», и Гельд подчинился. Если доблестный ярл считает это нужным, к чему спорить?

Оказалось, что Асвальд ярл проявил гостеприимство не просто так. В первый же день пути он подошел к Гельду, сидевшему на мешках возле мачты, и положил ему на колени два серебряных обручья, на которые были нанизаны несколько перстней. Среди них желтел даже один золотой.

– Это что? – Гельд поднял глаза.

– Это твоя доля добычи. Я обещал, что ты участвуешь наравне с нами. Это, кстати, из-за пазухи Гутхорма Длинного. Похоже, он собирал дань не только железом.

Гельд повертел в руках «добычу». Два колечка были маленькие, явно женские.

– Бери, бери! – оглянувшись, бросил один из гребцов на ближайшем весле. – Сам-то ты добыл не много, если не считать припасенные страшные саги.

– Что-то я в битве тебя не видел! – добавил другой гребец. Фьялли хорошо относились к барландскому торговцу, но считали себя вправе слегка над ним посмеиваться.

– Ты понимаешь, Фродульв, если бы я был трусом, я бы вовсе не пошел с вами в Медный Лес, верно? – без обиды ответил Гельд, подбрасывая на ладони мягко звенящие обручья. – И вообще не стал бы ввязываться в чужое дело. Если кто-то станет мне угрожать, я знаю, за какой конец держать оружие, не беспокойся. А самому искать случай подраться – не для меня. Торговцам, знаешь ли, нужен мир, безопасные дороги, богатые и веселые люди в многочисленных усадьбах, а еще хорошие отношения решительно со всеми. Это, кстати, всем на пользу. Знаешь «Песнь о Риге»?

Фродульв усмехнулся и неопределенно мотнул лохматой головой. Он знал, что такая песнь на свете существует, но в чем там суть, никогда не задумывался. Что ему, делать нечего?

– Когда Златозубый Хеймдалль* обходил человеческие жилища и давал начала всем человеческим родам, он каждому определил особое дело, – рассказывал Гельд, поглядывая то на собеседников, то в размытую морскую даль. – Рабам он велел кормить скот и таскать хворост, бондам – пахать землю, воинам – потрясать щитом. Про торговцев там, правда, ничего не сказано, но не могли же они упасть с неба сами собой! В дом моих предков Хеймдалль тоже заходил, иначе откуда бы я взялся?

Люди вокруг засмеялись, даже Асвальд улыбнулся. Гельд неприметно глянул на него и удивился: лицо надменного ярла сейчас было спокойным и почти приветливым. Заслушавшись, он просто забыл следить за собой и невзначай обнаружил, что является таким же человеком, как и все. И чего боится, чудак?

– А кто ты родом? – спросил хирдман напротив Фродульва.

– А это и ты, Бранд, можешь сказать с тем же успехом, что и я сам! Меня не зря зовут воспитанником Альва Попрыгуна и Подкидышем. Альв нашел меня на пороге своей землянки на поле тинга в Эльвенэсе.

– Так ты еще и слэтт? – изумленно спросил кто-то рядом.

– Женщины определили, что мне было месяцев восемь-девять. Так что родом я мог быть хоть с Эльденланда, если меня привезли. Там, в Эльвенэсе, кого только не бывает! Один раз видели человека, черного, как головешка. Я, правда, при этом не был, но мне рассказывали надежные люди. Он с ног до головы был черный, а волосы кудрявые, еще кудрявее, чем у нашего Тормода. И живой, представьте себе!

– Ну, это ты врешь! – без особого осуждения, но уверенно определил Бранд.

– Можешь не верить, если тебе так приятнее, – беззлобно разрешил Гельд. – Так вот… У Альва своих детей не было, и он взял меня на воспитание. А кто я родом, теперь уж не узнать. Но мне, честно сказать, не так уж и любопытно. Все люди, в конце концов, происходят от Аска и Эмблы*, так какой еще род мне нужен?

Слушатели переглядывались, улыбались, пожимали плечами. Род – основа всего, нельзя жить, не зная, кто ты такой. Странный он, этот парень, хотя и неплохой.

А Гельд поигрывал серебром у себя на коленях и задумчиво смотрел в море. Его родом был весь род человеческий, а родиной – весь обитаемый мир. И поэтому он считал себя гораздо богаче, чем все его новые друзья, привязанные к какому-то десятку человек и клочку каменистой земли в том или ином фьорде.

– Ты пойдешь с нами на Острый мыс? – спросил Асвальд. – В конце концов, как ты говоришь, я собираюсь крепко поссориться с этим подлецом Гримкелем. Пусть не думает, что меня можно предать безнаказанно! Ни о каком мире и хороших отношениях на Остром мысу уже и речи не будет. Если хочешь, мы тебя высадим чуть раньше, и ты дойдешь пешком, чтобы тебя не связывали с нами. И будешь себе торговать… Если потом там что-нибудь останется.

– Поздно! – Гельд мотнул головой. – Люди могли видеть, что я ушел с вами. А потом… Я, знаешь ли, страшно любопытен. А с вами я уже столько повидал… Короче, мне хочется поглядеть, чем все кончится. И если доблестный ярл и храбрая дружина не возражают, я хотел бы остаться с вами и дальше.

– Только мне думается, что все это кончится не скоро, – заметил Хьёрлейв. – Сейчас мы разделаемся с Гримкелем, но главный наш враг – не он.

Теперь уже никто не улыбнулся. Серое лицо квиттинской ведьмы, страшный подарок которой везли на своем корабле Сёльви и Слагви, стояло перед глазами у каждого.

– А на Остром мысу можно набрать еще немало таких игрушек! – Бранд кивнул на серебро в руках Гельда. – Эти Лейринги не такие дураки, какими притворяются. У Гримкеля не последний кубок в сундуке!

– И мы еще кое-что добудем! – поддержал товарища неугомонный Фродульв и покосился на Гельда. – Даже те, кому боги, понимаете ли, не велели лезть в драку…

Барландец промолчал, не обращая внимания на ехидный намек. На самом деле квиттинская ведьма занимала его гораздо больше, чем Гримкель конунг и весь Острый мыс. За всю свою жизнь, полную странствий (Альв Попрыгун стал брать воспитанника в походы с неполных двенадцати лет), Гельд ни разу не встречал подобного создания. Зная множество рассказов о колдунах и оживших мертвецах, он не мог и вообразить такое странное существо, не принадлежащее ни к одной мыслимой «породе». Сам Риг-Хеймдалль не вспомнил бы, откуда она взялась! Это не старуха или вдова, что живет на отшибе и дурным глазом портит скотину. Это не хромой рыбак, умеющий петь заклинания и приманивать треску в сети! Гельду не верилось, что квиттинская ведьма родилась от людей, как ему рассказывали, от Фрейвида Огниво и какой-то рабыни. Родилась, если верить рассказам, каких-то двадцать три-двадцать четыре года назад! Но у той женщины, которую он видел, не было возраста. Она могла явиться девчонкой или старухой, но возраста не имел даже ее истинный облик, который она показала им напоследок. У камня нет возраста, а если есть, то к нему не приложимы ничтожные человеческие мерки. Нельзя сказать, прожила Хёрдис дочь Фрейвида века или мгновения за те два года, что она провела во власти великана. Ее нынешняя жизнь измеряется совсем по-иному. В ней была холодная озлобленность, жгучее и болезненное стремление к чему-то недостижимому, даже скрытое страдание. В ней жила огромная манящая тайна, и Гельд не знал бы покоя всю жизнь, если бы ушел, не разгадав ее.

– Этого подлеца Гримкеля нет дома, и мы не потеряем ни одного человека! – долетали до него с корабельного носа обрывки разговора Асвальда и Хьёрлейва. – А потом пойдем за ним следом и накроем его там, где он поджидает в засаде нас. И пусть посмеет сказать, что отправился на охоту! Я вобью ему в глотку тот самый Волчий Камень, которым он так любит клясться!

Семь фьялльских кораблей, похожих на плывущих по морю драконов, стремительно скользили по волнам на юг, и холодный ветер раздувал разноцветные крылья их парусов.


Содержание:
 0  Корни гор, кн.1: Железная голова : Елизавета Дворецкая  1  Глава 2 : Елизавета Дворецкая
 2  Глава 3 : Елизавета Дворецкая  3  вы читаете: Глава 4 : Елизавета Дворецкая
 4  Глава 5 : Елизавета Дворецкая  5  Глава 6 : Елизавета Дворецкая
 6  Глава 7 : Елизавета Дворецкая  7  Глава 8 : Елизавета Дворецкая
 8  Глава 9 : Елизавета Дворецкая  9  Глава 10 : Елизавета Дворецкая
 10  Пояснительный словарь : Елизавета Дворецкая  11  Использовалась литература : Корни гор, кн.1: Железная голова
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap