Фантастика : Эпическая фантастика : Глава 7 : Елизавета Дворецкая

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава 7

Кузнец и чародей Стуре-Одд редко выбирался из дома, но ближайшего соседа, Хравна хёльда из усадьбы Пологий Холм, время от времени навещал. Увидев его в дверях через день после пира у конунга, домочадцы Хравна обрадовались и скорее потащили гостя за стол.

– Рано вы поднялись, Стуре-Одд, рано! – приговаривала жена Хравна, Ванбьёрг хозяйка – рослая, крупная, уверенная и грозно-добродушная женщина. – Мы-то только что сели за еду! Скорее иди, пока похлебка горячая! И слушать не буду! Твоим троллятам сколько ни дай – не растолстеют!

Сёльви и Слагви смеялись, даже не пытаясь противиться. Близнецам было уже по двадцать одному году, но Ванбьёрг хозяйка, знавшая их с рождения и по-прежнему звавшая «троллятами», могла бы и сейчас унести обоих под мышками.

Эрнольв ярл, сидевший за столом с годовалым старшим сыном на коленях, тоже обрадовался, но не встал, так как одной рукой держал мальчика, а другой – ложку с кашей. (Вот уж чем никогда не пришло бы в голову заняться ни Торбранду конунгу, ни Хродмару ярлу, хотя они, видит богиня Фригг, не меньше Эрнольва любили своих детей.)

– Здравствуй, Стуре-Одд! – воскликнул он. – Я сам хотел к тебе зайти. А где Сольвейг? Здравствуй, Сольвейг! – так же радостно добавил он, когда девушка выскользнула из-за отцовского плеча. – Я так и знал, что вы явитесь все вместе. Ну, что, перевертыши, уже отдохнули и вас опять тянет в странствия?

Сольвейг улыбнулась ему и скользнула к двери в девичью. Казалось, солнечный лучик пробежал по полутемной гриднице. Маленькая, легкая, светловолосая Сольвейг была похожа на светлого альва, и встреча с ней считалась в Аскефьорде добрым знаком.

– Ты слышал, какие чудеса привез Асвальд ярл? – заговорил Эрнольв, когда Стуре-Одд уселся за стол вместе с сыновьями.

– Конечно. – Кузнец посмотрел на близнецов. – Они мне рассказали. Я вот и собрался посмотреть… Не дашь ли ты мне большую лодку, Хравн? Я бы хотел сам посмотреть на ту чудесную железную голову.

К имени кузнеца не даром еще в детстве прилепилось прозвище Стуре – Большой. Он был так тяжел и велик ростом, что жалел маленьких фьялльских лошадей и не ездил верхом. Для редких путешествий через фьорд в усадьбу конунга Хравн хёльд одалживал ему лодку с гребцами.

– Я рад буду дать тебе лодку! – ответил Хравн хёльд. – И многие люди будут рады, если ты посмотришь ту голову. Хоть ее и охраняет Малый Иггдрасиль, но все же поговаривают…

– Мало кто захочет спать в одном покое с такой гадостью! – воскликнула фру Ванбьёрг.

Держа в руках горшок дымящейся похлебки, она стремительно ворвалась в гридницу и сразу же – в разговор. Горшок она с такой силой плюхнула на стол, что тот задрожал, хотя и был сколочен на совесть.

– А то как же! – сказал Слагви, отличавшийся более веселым нравом. – Ночью, говорят, эта голова щелкает зубами и подвывает. А еще она может загрызть кого-нибудь…

– Не болтай! – Ванбьёрг махнула на него полотенцем. – Только попробуй рассказать это где-нибудь еще! Да весь Аскефьорд ночью не будет спать! Ешьте, троллята! Может, хоть к свадьбе подрастете и будете похожи на отца!

Сёльви и Слагви разом расхохотались: их смешило и упоминание о свадьбах, и вечная скорбь Ванбьёрг из-за того, что их рост можно назвать разве что средним, но никак не высоким. Все трое детей кузнеца уродились легкими и худощавыми, не в пример отцу.

На раскаты общего смеха из девичьей вышли Сольвейг и Свангерда, жена Эрнольва. На руках она держала второго, новорожденного сына.

– Я сам поеду с тобой к конунгу! – говорил Эрнольв Стуре-Одду. – У меня есть к нему один разговор. Мне пришло в голову только утром, уже когда женщины вставали… Халльмунд! Сиди смирно! – строго велел он мальчику, который вертелся у него на коленях. – Развевай рот и ешь кашу. Пока что это твое главное дело – есть кашу и набираться сил. А не то меч будет тебе не по силам и ты не прославишь наш род. Ну-ка! Ам!

Вот почему Эрнольв ярл сам кормил сына, хотя в доме имелось достаточно женщин.

– То-то я вижу, ты такой веселый! – улыбаясь, заметила Свангерда. Она была тоже невысока ростом, и ее сыновьям требовалось съесть очень много каши, чтобы сравняться с отцом. – Наверное, тебе пришла хорошая мысль в голову.

– Еще бы! – живо отозвался Эрнольв. – Вы только подумайте! Я все думаю об этой девочке… девушке, из Лейрингов, которую привез Асвальд ярл…

– Только о девочках тебе и думать! – сурово заявила Ванбьёрг и погрозила сыну полотенцем. – Ты, милый, теперь не так хорош собой, чтобы думать о девочках, да еще при такой превосходной жене!

Свангерда тихо смеялась вместе со всеми и смотрела на мужа с обожанием, которое мало объяснялось его изуродованным лицом. Сам Эрнольв смеялся громче всех, так что чуть не попал ложкой в ухо Халльмунду вместо рта. Мальчик, кстати, должен вырасти большим храбрецом, поскольку с самого детства привык безбоязненно сидеть на коленях у одноглазого великана.

– Я не про то… Ты что, мать! – Эрнольв едва-едва сумел отсмеяться и продолжить. – Я совсем наоборот! Послушай, отец! – Он обернулся к Хравну хёльду как к более серьезному собеседнику. – Раз уж конунг… Признаться, я думал, что пока я съезжу к вандрам, у нас тут что-нибудь наконец изменится. А раз уж конунг не хочет брать в жены дочь Кольбейна, то надо поискать ему другую невесту. И я не думал, что Асвальд ярл проявит себя таким умным, но недальновидным человеком.

– Как так?

– Он поступил очень неглупо, привезя сюда эту девочку. Я расспросил кое-кого на том пиру: она – племянница не только Гримкеля конунга, но еще и Ингвида Синеглазого. Помните Ингвида? – Он вопросительно посмотрел на Сёльви и Слагви. – Помните усадьбу Водосбор? Ингвид – серьезный человек! – многозначительно пояснил он женщинам, которые не участвовали в тех памятных для мужчин битвах. – Судя по всему, из него может выйти новый конунг квиттов. Раз уж от старого рода никого не осталось, а Гримкель вконец опозорился, то кроме Ингвида им и выбрать некого. А эта девочка – дочь его сестры. Асвальд привез заложницу двойной ценности. И самое умное… если Торбранд конунг женится на ней. Тогда и Гримкель, и Ингвид Синеглазый станут его родичами. Он даже сможет объявить себя самого конунгом квиттов, и им будет нечего возразить. И ведь ему же нужна жена! – Эрнольв посмотрел на женщин, ожидая от них безусловной поддержки. – Ведь верно? …Халльмунд, жуй как следует… И за этой женой не надо никуда ехать, она уже здесь. Свадьбу можно справить до похода и даже убедиться, что род конунга не останется без наследника, даже если… Я первый поклянусь в верности такому ребенку, еще до его рождения. Ну, разве это плохая мысль?

Ему ответили не сразу – такие неожиданные повороты следовало обдумать.

– А почему ты назвал Асвальда недальновидным человеком? – среди тишины негромко спросила Сольвейг.

– Потому что он будет не очень рад, если конунг со мной согласится, – немного виновато ответил Эрнольв, глянув на Сольвейг и тут же отведя взгляд единственного глаза. Его не удивило, что из всего сказанного им девушка запомнила относящееся к Асвальду сыну Кольбейна. – Он ведь хочет выдать за конунга Эренгерду. А получится, что он привез конунгу другую невесту и его сестра останется без жениха. Второй женой она ведь не пойдет.

– Ей и незачем. Такая красотка недолго останется без жениха! – заметил Стуре-Одд. – Десять человек только в Аскефьорде ждут, не передумает ли конунг.

– Но ей покажется, что она скатилась с перины на солому! – сказала Ванбьёрг. – Какой-нибудь Исбьёрн сын Стейнара – не слишком завидный жених после конунга!

Сольвейг покачала головой, но вслух ничего не сказала.

– Асвальд будет тебе не слишком благодарен за эти озарения! – Сёльви, обладавший более серьезным нравом, посмотрел на Эрнольва с некоторой тревогой. – Наверняка скажет, что это ты придумал ему назло!

Эрнольв пожал плечами:

– А что я могу сделать? Мы все такие, какими родились. Если его честолюбие родилось раньше него… Я ему не желаю зла, но здесь речь идет о благополучии всех фьяллей…

Сольвейг молчала, опустив глаза. Эрнольв, несомненно, прав. Но поймет ли его правоту Асвальд? И что скажет Эренгерда?

– Любопытно, как это понравится самой девочке? – сказал Сёльви и подтолкнул брата локтем. – А?

– Ага! – согласился Слагви. – Отец, мы, пожалуй, поедем с вами. Сольвейг, а ты? Наверное, ей там грустно и одиноко с одной рабыней.

Сольвейг неопределенно повела плечом. Она еще не решила.


Когда большая десятивесельная лодка из Пологого Холма пересекла фьорд и двинулась вдоль берега к устью, Сольвейг попросила высадить ее пораньше, возле корабельных сараев усадьбы Висячая Скала. И Асвальду, и Эренгерде следовало бы узнать о новостях, которые могут так решительно переменить их судьбу. По пути от моря к усадьбе Сольвейг беспокоилась, как всегда, когда кому-то из ее близких грозили волнения. Она лучше других знала страшное честолюбие Асвальда, его горькую тайную зависть, которую он скрывает от других, позволяя пожирать себя изнутри. Он от рождения одарен всеми благами судьбы, но ревнив, как дракон, и не выносит чужого превосходства. Но быть лучше всех может только бог, а считать себя лучше всех может только слабоумный. Собственный нрав – корень счастья или несчастья человека. У Асвальда много настоящих достоинств – он умен, смел, настойчив и умеет быть благодарным, хотя и по-своему. Но если бы богиня Фригг спросила у Сольвейг, какого блага она желает Асвальду сыну Кольбейна, он ответила бы: такой же счастливый нрав, как у Эрнольва Одноглазого.

В усадьбе Висячая Скала ворота стояли открытыми, по двору прохаживались служанки и мимоходом старались заглянуть в раскрытые двери одной из бревенчатых кладовок, пристроенных к большому хозяйскому дому. Сольвейг направилась к дверям дома, но жена управителя махнула ей рукой на клеть. Сольвейг заглянула туда.

Все пространство клети загромоздили мешки, а среди них, как охапка цветов на камнях, пестрел большой раскрытый ларь. На откинутой крышке были разложены цветные ткани, какие-то разноцветные меха с ворсом разной длины. Эренгерда сидела на мешке и держала в руках длинную нитку блестящих бус, а какой-то молодой барландец стоял возле нее на коленях и тихо рассказывал что-то, водя пальцем по узору бляшки в ладони у Эренгерды.

Едва Сольвейг встала в дверном проеме и на них упала тень, как они тут же вскинули головы и отпрянули друг от друга; до этого Сольвейг успела бросить на них только один взгляд, но больше и не требовалось. Казалось бы, ничего особенного, на любом торгу можно увидеть нечто подобное. Но женское чутье сразу открыло Сольвейг правду. Ухватившись за дверной косяк, она застыла в нерешительности: ее тянуло убежать. Зря она сюда пришла. Но разве она знала? Разве могла подумать?

– Здравствуй, светлый альв! – Эренгерда вскочила и бросилась навстречу Сольвейг с такой поспешностью, точно за спиной у нее вдруг вспыхнуло пламя. – Ты вовремя пришла, я как раз хотела послать за тобой. – Она с разбегу обняла Сольвейг, и нитка сердоликовых бус, зажатая в ее руке, тяжело ударила Сольвейг по боку. – Смотри, какое чудо! – Эренгерда подняла руку с ожерельем, потом махнула назад. – Смотри, сколько всего! Там есть такой ковер, я ничего подобного раньше не видела! Посмотри! Такого наши с Квиттинга не привозили!

Она была румянее обычного, и ее оживление отдавало чем-то лихорадочным. Стараясь скрыть смущение, Сольвейг позволила подвести себя к ларю.

– Так это и есть светлый альв Аскефьорда, Сольвейг дочь Стуре-Одда? – Молодой барландец оживленно шагнул ей навстречу, улыбаясь с такой радостью, будто только о ней и мечтал. – Все только о тебе и говорят! Твои братья все время нашего похода только и твердили о своей сестре! Я уже как будто месяц тебя знаю. Может, и ты обо мне слышала? Я – Гельд Подкидыш.

– Да. – Сольвейг кивнула и бросила на него беглый взгляд. Он отлично владел собой, но глаза веселого барландца не улыбались, а мысли были сосредоточены на чем-то совсем другом.

– Смотри! – Эренгерда показала ей ковер из гладкой оленьей шкуры, на котором виднелся пестрый и причудливый узор из нашитых полосок разноцветного меха. – Это от бьярров! Ты когда-нибудь такое видела? Я непременно хочу купить!

– Красиво, – сказала Сольвейг и погладила ковер. – А где Асвальд?

– Он с утра уехал к конунгу. Ему дома не сидится. Все боится, как бы Эрнольв или Хродмар не совершили больше подвигов, чем он.

– Посмотри – тут есть бусы, серебряные обручья и подвески, кое-что из хороших тканей! – Гельд наклонился к ларю и привычно поворошил в нем, так что пестрые ткани заблестели на солнце. – Можешь взять то, что тебе понравится! Я буду рад сделать подарок сестре Сёльви и Слагви!

– Благодарю тебя. – Сольвейг учтиво посмотрела на него, но подарки сейчас занимали ее мало. – Ты лучше бы сделал подарок невесте конунга. Ей это нужно, а тебе ее дружба пригодится больше, чем моя.

«Невесте конунга?» Гельд и Эренгерда глянули на нее с изумлением, на лице Гельда отразилась настороженность, а Эренгерды – беспокойство.

– Я говорю о той девочке, Борглинде, – пояснила Сольвейг. – Мы утром навестили Пологий Холм. Эрнольв придумал… Он говорит, что конунгу было бы неплохо взять в жены эту девушку, из Лейрингов…

Барландец изумленно свистнул.

– Борглинду! – воскликнул он. – Вот это да! Вот это мысль! Она ни о чем таком и не помышляла, когда сюда плыла. Эрнольв ярл придумал? Это такой, с одним глазом, да?

– Да. Ты его видел? – спросила Сольвейг.

– Видел на пиру. И Борглинду я очень хорошо знаю, мы же вместе сюда плыли. Ну и ну!

В памяти Гельда мелькнуло бледное хмурое лицо Борглинды, каким он запомнил ее по тому последнему дню путешествия на «Щетинистом». На миг возникло сожаление, даже раскаяние: он совсем забыл о ней, ни разу не зашел в усадьбу конунга навестить ее, хотя мог догадаться, что ей тут одиноко и тоскливо. Но мысли о Борглинде быстро вытеснились другими. Борглинда была далеко и относилась скорее к делам. Рядом, даже ближе – в самом его сердце, жила Эренгерда, и почти сразу Гельд подумал о том, что эти перемены могут означать для нее. И для него.

– То есть конунг может обзавестись совсем другой невестой… – задумчиво проговорил он и многозначительно посмотрел на Эренгерду. – Кое-кому это может не понравиться…

– Асвальду совсем не понравится, – со вздохом сказала Сольвейг.

– А кое-кому – совсем наоборот, – продолжал Гельд, не сводя глаз с Эренгерды.

– Она может не захотеть, – сказала Эренгерда, тоже глядя на Гельда.

Он не ответил. Желания Борглинды его сейчас занимали мало. Или Эренгерда сказала о себе?

Сольвейг еще немного постояла, потом обронила: «Я пойду в Аскегорд» – и вышла из клети. Гельд и Эренгерда опять остались вдвоем. В раскрытую дверь кладовки лился яркий свет, блестело мягкое солнце ранней, еще бесснежной зимы, и они стояли по сторонам этого светлого столба, как на разных берегах реки. В середине столба пламенел открытый ларь, полный разноцветных тканей, блестели ворсинки чистого меха, но на них сейчас никто не смотрел. Гельд не сводил глаз с Эренгерды, и взгляд его был многозначительно требовательным, как будто она прямо сейчас должна что-то решить. Эренгерда тряхнула головой: ничего подобного! Чего он может от нее ждать? Но что-то не пускало ее уйти, и она опять села на мешок. Даже в нынешней растерянности ее не оставляло смутно-приятное чувство от того, что Гельд здесь, рядом с ней.

Гельд сел прямо на пол возле Эренгерды и посмотрел внизу вверх ей в лицо.

– Если бы я был конунгом, я бы не променял такую невесту, как ты, на саму богиню Фрейю, – сказал он. – Но я буду только рад, если он рассудит по-другому.

– Что ты понимаешь в делах конунгов? – строго спросила Эренгерда.

Она-то очень хорошо понимала Гельда и сама перед собой стыдилась этого. Ничто не может связать ее с человеком, у которого даже отца нет, но он явно думал иначе, и она не могла избавиться от странного чувства зависимости. Не говоря ни слова, он как-то ухитрился заставить ее думать так же, как он. Мало того что он вечно попадался ей на глаза в усадьбе, и даже сидя в девичьей, она думала о молодом торговце. С той первой встречи на берегу Гельд сделался серединой ее мира, и Эренгерда, даже где-то вдали от него, все время чувствовала эту середину, кожей ощущала расстояние между ней и собой и против воли тянулась к ней. Новое чувство и удивляло ее, будило любопытство, и возмущало, поскольку было направлено на простого торговца. Она согласилась наконец посмотреть товары, надеясь напомнить себе самой, кто он и зачем здесь, но ничего не вышло. Стоя рядом с ним, она оказалась захвачена и поглощена, и не всегда понимая даже, что он ей показывает.

– В делах конунга я, конечно, ничего не смыслю, – легко согласился Гельд. – Не в пример иным высокородным девам, которым честь рода повелевает много думать о делах конунга… и о самом конунге, даже если им этого совсем и не хочется.

– Что ты несешь? – снисходительно спросила Эренгерда.

– Не знаю. – Гельд снял соломинку, приставшую к ее платью, при этом слегка коснулся ее колена, и Эренгерда поспешно отстранилась, как будто это могло быть опасно. – Когда-то я умел считать, взвешивать серебро, разбирался в товарах и знал все дороги Морского Пути. Сейчас меня, похоже, хватит только на любовные стихи.

– Перестань! – с тихим, но неподдельным возмущением отозвалась Эренгерда. – Ты сумасшедший! Если кто-нибудь услышит, если мои родичи узнают, тебя тут же выгонят из дому. Это самое лучшее. Мой брат уже…

– Твоему брату сейчас будет не до того. Ведь я прав: это он хотел сделать тебя женой конунга, а не ты сама?

Гельд снизу заглянул ей в глаза, и Эренгерда отвернулась.

– Не смей! – приказала она. Ум ее возмущался при мысли, что он берется разбирать желания конунга и ее собственные. – Что тебе за дело? Даже если бы конунг умер…

«…я никогда не вышла бы за тебя» – Гельд отлично понял ее умолчание и не ответил. Ответить было нечего, он ей неровня. С благословения самого Хеймдалля дочь Херсира вышла замуж за Ярла, и так повелось на все века. Так чего же он, торговец без рода и даже без племени, хочет от Эренгерды, дочери Кольбейна ярла и сестры Асвальда ярла? Он сам не знал. Разве что… ее любви. Но как она может любить его, если выйти за него она не может? Это уж слишком много! Но Гельд не хотел ничего знать. Всю жизнь веселость нрава не мешала ему быть благоразумным, но сейчас в нем словно что-то сорвалось. Чувство, неподвластное рассудку, выбрало ее и стремилось к ней, только к ней.

– Да, ты завидная невеста для любого конунга! – негромко протянул Гельд, глядя не на Эренгерду, а куда-то в стену. – Нет такого достоинства женщины, которого ты не имела бы. Это первое, что я услышал, когда сошел здесь на берег. И тот, кто это сказал, был трижды прав! – Гельд повернулся так, чтобы смотреть прямо ей в лицо, и продолжал, улыбаясь и глазами словно бы вбирая ее в себя: – Ты прекрасна и нежна, как богиня Фрейя, разумна и мудра, как сама Фригг, отважна, как Скади, добра и милосердна, как Ловн*…

– Перестань! – с напором отчеканила Эренгерда.

Суровый приказ требовалось сопроводить суровым взглядом, но она не смела посмотреть на Гельда. Все это она так или иначе слышала раньше от других и принимала с дружелюбной улыбкой. Но сейчас ей казалось, что Гельд над ней смеется. Слушать его хвалы было приятно, но она стыдилась своей радости. Все это причиняло мучительную досаду, но почему-то Эренгерда не находила сил, чтобы встать и уйти. Какое-то чувство, что сильнее ее самой, властно приковало ее к этому месту, где находился Гельд воспитанник Альва.

– Разве я сказал хоть что-то плохое? – Гельд приподнял брови и улыбнулся. Ее смущение означало его победу, прорванный строй ее гордости и уверенности. – Я готов повторить все это хоть перед тингом. Но главные твои достоинства – верность чести высокого рода. Знатная дева должна быть послушна воле родных. Ты всегда и во всем поступишь так, как тебе велят отец и брат, ведь верно? Если они захотят, ты выйдешь за конунга, захотят – за… кого-нибудь другого.

– Я не кобылица, на которую хозяин надевает узду и ведет куда хочет, – ответила Эренгерда. Она ясно видела расставленную ловушку, но не могла позволить ему так говорить. – Никто не заставит меня делать то, что мне не нравится. Я сама вправе решать, каким будет мое счастье.

– Вот это речи, достойные валькирии! – одобрил Гельд. – Я только не понимаю, почему ты не глядишь на меня. Я так уродлив? Но уж не хуже ваших доблестных ярлов. Или ты почему-то боишься смотреть мне в глаза?

– Я ничего не боюсь. – Эренгерда сделала над собой усилие и улыбнулась, глянув прямо в его светлые и бессовестные глаза. Она изо всех сил старалась придать своему лицу и взгляду привычный мягкий задор. Ведь этот разговор не может быть не чем иным, кроме затянувшейся шутки. – Мне нечего бояться. Мой род защищает меня и от зла, и от глупости. Если мне нравится слушать чью-то болтовню, то это не значит, что я все брошу и побегу хоть в Эльденланд.

Гельд молчал, выдерживая ее взгляд и стараясь казаться таким же веселым. Но душу его пронзило холодное чувство поражения. Ни шутками, ни лестью, ни вежливыми насмешками он не мог ее пронять: она неизменно держала себя в руках. Только на вид она мягче своего заносчивого брата – сбить ее с толку и заставить поступать по-своему гораздо труднее! Видит богиня Сьёвн*, он ни на миг не стал бы навязывать ей своего общества, если бы знал, что не нравится ей. Но он ей нравился, и Гельд, привыкнув понимать людей, был уверен в этом и сейчас.

– Я скажу отцу, что хочу этот ковер! – Эренгерда решительно встала и оправила платье. – А значит, что скоро таких ковров захочет весь Аскефьорд. Если ты сейчас поплывешь к бьяррам и привезешь еще десяток, они быстро разойдутся. По-моему, это будет неплохая благодарность за помощь моему брату.

– Ты совершенно права, о Фригг ожерелий! – Гельд тоже встал и шагнул к ней. Он не собирался отступать. – Но у бьярров холодно и море зимой замерзает. Так что я, если твои родичи не против, останусь у вас до весны. Или тебе это не нравится?

Эренгерда выразительно пожала плечами и даже склонила голову набок: что мне за дело, уедешь ты или останешься? Она шагнула к двери, Гельд взял ее за руку; второй рукой ухватившись за дверь, девушка хотела ступить на порог, но Гельд обнял ее сзади за талию. Чуть слышно ахнув, Эренгерда толкнула наглеца локтем, но не обернулась, словно не смела взглянуть ему в лицо, а рванулась вперед, пытаясь просто убежать от опасности, но Гельд не пустил и поцеловал сзади в висок. Эренгерда рванулась снова и наконец освободилась. Девушка выбежала во двор, сделала несколько быстрых шагов, потом опомнилась и пошла медленнее. Ее била дрожь, живое, непроходящее ощущение его объятий казалось приятным и страшным. Лицо горело, она не смела обернуться и была полна смятения. Что он себе позволяет! Это просто немыслимо! Мало ли кому нравится первая красавица Аскефьорда, но чтобы Исбьёрн или Торлейв… Наглец! Сумасшедший! Богиня Фригг! А если кто-то видел? А если увидит? Что увидит? Гнать надо…

Уйдя в девичью, Эренгерда подошла к ткацкому стану и взялась за челнок, но руки дрожали, и она медлила, безотчетно расправляла нитки, опасаясь испортить работу. Мучила отчаянная тревога, что кто-то видел их с Гельдом – ведь это было почти на пороге клети. Мысль пожаловаться отцу и потребовать выпроводить торговцев не пришла ей в голову. Эренгерда сознавала это упущение, страх мешался со стыдом перед самой собой, все в ней бурлило.

Гельд стоял внутри клети над разложенными тканями и прислушивался, хотя ее шаги уже затихли. Если поднимет крик, пожалуется – прощай, Аскефьорд. Это и к лучшему. А если нет… Если нет… Это, пожалуй, еще лучше. Хотя совершенно непонятно, к чему все это может привести.


За несколько дней Борглинда понемногу обжилась в усадьбе Аскегорд, запомнила, где тут что, и даже узнала по именам кое-кого из здешних обитателей. Но, конечно, чувствовать себя здесь как дома она не могла. Сидя днем в девичьей или вечером в гриднице – среди фьяллей, среди одних фьяллей! – она все время невольно ждала, что вот-вот все это кончится и она опять окажется на Квиттинге. Борглинда сама не знала толком, чего же ждет – чуда или пробуждения. Она знала только то, что это не может, не должно продолжаться долго. Даже за прялкой, которую ей в первый же день выделила фру Стейнвёр, Борглинда ощущала себя в походе. По рассказам братьев она знала, что такое поход: постоянная настороженность, движение и готовность к чему угодно.

Нельда освоилась гораздо проще, бойко болтала со здешними женщинами и даже начала потихоньку присматривать среди хирдманов замену своему прежнему дружку, оставшемуся на Остром мысу. Впервые подметив ее любопытные взгляды в сторону здешних мужчин, Борглинда презрительно скривила губы, но потом вздохнула. Пусть ее. Нельда – рабыня, ей безразлично, в каком доме жить. Все равно это будет чужой дом. А у самой Борглинды дом был, и сейчас ее мучило нелепое чувство, будто ее оторвали, как деревце, у самого корня. Ее ноги все еще стояли на земле Квиттинга, а все остальное носилось над Фьялленландом, неустойчивое и бесполезное.

Свейн, еще на корабле привыкший, что звать маму бесполезно, повеселел и резво возился на полу девичьей или во дворе с местными детьми. Тут для него нашлись ровесники и товарищи, но Борглинда не радовалась за племянника. Ведь он может вырасти, не зная своего настоящего дома! И много ли будут стоить ее рассказы по сравнению с тем, что он видит каждый день – двор усадьбы, конюшни и амбары, кладовки, два больших дружинных дома, поставленных углами друг к другу и углом ограждающие двор. Гридница с ясенем, роняющим через дыру в крыше свои багряные листья прямо на столы, почетное сиденье конунга, где столбы украшены огромными резными молотами, а внизу, помельче, изображены все подвиги Тора. Он вырастет и будет выговаривать слова, как говорят их все здешние. Борглинде хотелось схватиться за голову – надежда, что все это вот-вот кончится, с грохотом сталкивалась с подозрением, что это не кончится никогда.

Иногда она выходила прогуляться в сопровождении кого-нибудь из хирдманов или близнецов Стуре-Одда, которые навещали ее почти каждый день и изо всех сил старались повеселить. Борглинда была им благодарна, но иной раз болтовня братьев значила для нее не больше рокота волн, которые бились и бурлили между большими бурыми валунами, усеявшими здешний берег. Все вокруг так отличалось от ровных, низких берегов южного Квиттинга, что Борглинда почти кожей ощущала свою немыслимую отдаленность от дома. Это было тяжело, и она возвращалась в Аскегорд, где закопченные балки над головой, дым очага и людской говор немного отвлекали, заглушали тоску ощущением движущейся жизни, хотя бы чужой.

На четвертый или пятый день она проснулась поздно. Люна, та женщина с оспинками на лице, сидела на соседней лежанке и неспешно чесала волосы, широко, с удовольствием зевая; другая, молодая и дородная рабыня, пеленала своего младенца, вполголоса агукая с ним. Старая Аудгуд и невысокая приветливая Смилла, со своей вечной улыбкой, вдвоем раздували огонь в очаге. Все как вчера, как позавчера… И это не сон, от него не очнешься – эта девичья не в усадьбе Лейрингов, а в доме Торбранда, конунга фьяллей. И прялки, и ткацкий стан в углу возле двери, и коричневый с красным и голубым узором ковер на стене, где Сигурд наверху вонзает меч в брюхо Фафниру, а внизу лежит на погребальном костре, и Брюнхильд стоит рядом, огромная, как великанша, с распущенными волосами и мечом возле собственной груди, – все это Аскегорд, Ясеневый Двор. На миг Борглинда зажмурилась от отчаяния: кажется, она только сейчас по-настоящему поняла, что с ней случилось. Она поймана, заперта здесь, в неволе, среди чужих…

– Проснулась? – зевая, протянула Люна. – Я послала Рисле погреть вчерашнюю кашу – там еще много осталось.

Борглинда не ответила.

К часу утренней еды у конунга опять стали собираться мужчины – Борглинда мельком заметила и Асвальда, и Эрнольва, и Исбьёрна из Трерика, и даже Кари ярла. Не желая никого видеть, она забилась в угол и села шить, но работалось плохо – от уныния руки ослабели. Если бы Гельд услышал ее тоску и зашел! На глаза наворачивались слезы, но Борглинда изо всех сил старалась не дать им воли. А вдруг кто-то заметит? Пусть никто тут не видит ее слез!

Но все же гость к ней явился, и весьма неожиданный – это оказалась Эренгерда дочь Кольбейна. Увидев ее в дверях девичьей, Борглинда невольно вздрогнула. Мысли о Гельде занимали в ее голове не меньше места, чем мысли о доме. У нее не шел из ума тот первый вечер, когда Гельд принял кубок из рук Эренгерды, их лица стояли у нее перед глазами. Между ними возникла какая-то связь, и это недоказанное подозрение мучило Борглинду. Почему-то при мысли об этом ее наполняло отчаяние, будто у нее самой отняли что-то очень важное и дорогое. Ей нестерпимо хотелось знать, правда ли тут что-то есть, и она страдала от мысли, что подозрение подтвердится. Почему Гельд за все эти дни ни разу к ней не зашел?

Следом за Эренгердой раб тащил объемистый узел. Сев на лежанку рядом с Борглиндой, Эренгерда сделала небрежный знак. Раб развязал узел, несколько служанок уже тянули шеи поглядеть, что там такое.

– Вот, посмотри. – Эренгерда показала Борглинде край красной ткани с широкой полосой синей квиттинской вышивки, не сомневаясь, что та узнает свое платье. – Я купила его у Хильдирид. Оно для нее слишком хорошо. Только и заслуг, что у Арнвида руки длинные и загребущие. А вот это новое. – Она развернула еще один наряд, голубой, с полосками синего и красного шелка на подоле и плетеной серебряной тесьмой на груди. – Я подумала, ты не наденешь на пир платье, в котором красовалась Хильдирид. А тебе ведь в чем-то надо ходить.

– Не надену, – подтвердила Борглинда. Она смотрела на свое платье и не верила, что оно к ней вернулось. – Зачем же оно мне тогда?

– Ну, ты не всегда будешь у нас. Когда-нибудь вернешься домой. И сможешь там сказать, что отвоевала его назад и выручила из плена.

Эренгерда усмехнулась. Она вспомнила об этом платье, надеясь немножко развеселить квиттинку. Эренгерде хотелось добиться ее доверия, расшевелить и понемногу навести разговор на Гельда. У кого еще она могла узнать о нем хоть что-нибудь? А Борглинда знакома с ним уже больше месяца. То, что женщине стоит знать о мужчине, ей скажет только другая женщина. Слова мужчины могут лишь подтвердить или поколебать мнение, которое уже сложилось. А Эренгерда даже мужчин не могла расспрашивать. Асвальд наблюдателен и подозрителен: стоит ей хоть раз упомянуть имя барландца, как он тут же вопьется ей в лицо своими зелеными глазами. Даже если он не скажет ни слова, она будет мучиться боязнью, что брат все понял. А тереться среди хирдманов, наводить разговор, бросать незначащие вопросы мимоходом… занятие для рабыни, не для дочери Кольбейна ярла.

Сам Гельд, конечно, рассказал бы ей о себе все что только можно. Но разговоров с ним наедине Эренгерда старательно избегала, а на людях… На людях – еще хуже. Ей казалось, что любой, кто увидит их вместе, сразу же поймет… Что поймет? Что она не может избавиться от мыслей о нем? Что он заворожил ее, что она стремится туда, где звучит его голос, и чуть ли не держится за скамью, чтобы не бежать к нему?

– У нас теперь многие заведут себе новые платья, – непринужденно говорила Эренгерда, радуясь, что Борглинда не смотрит ей в лицо, а разглядывает синюю вышивку на своем «освобожденном из плена» платье. – Эти барландцы навезли столько полотна – у нас целая клеть забита. И народ толкается рядом целый день. Как мухи на мед! Который постарше… как его зовут, забыла… Ульв…

– Бьёрн, – подсказала Борглинда. – Бьёрн Точило.

– Ну, да. С таким носом… Он с самого первого дня брал с утра два ларя, мы ему давали лошадь и нашего Логи, и тот его провожал по соседям. Он уже весь наш берег объехал. Девчонки у нас в клети толпятся целый день и все разглядывают ткани, только ахают. А тот парень и рад… Целыми днями болтает, смеется… Наверное, ему без женщин и жить-то скучно. Они как раз таких и любят… Наверное, у вас на Остром мысу тоже так было?

– Не знаю, – не поднимая глаз, ответила Борглинда. Она боялась говорить о Гельде и боялась посмотреть в лицо Эренгерде: та сразу догадается, что она… Где ей состязаться с умной и уверенной дочерью Кольбейна! Уже не мечтая что-то узнать, а стараясь лишь не выдать себя саму, Борглинда ответила то, что было правдой в самом начале: – Я не… не помню, я его не видела. У меня там были другие заботы. Помню, он что-то рассказывал про мертвецов.

Эренгерда насмешливо фыркнула, а в душе немного подосадовала. Девочка оказалась не из разговорчивых. Бывают такие – только тронь, они и посыплют горохом из мешка: и про себя, и про всю родню, и про все знакомых. Эта не такая. А жаль. После этого продолжать разговор о Гельде было неестественно, а Эренгерде тоже не хотелось себя выдавать.

Но хотя из беседы ничего не вышло, подарок Эренгерды пришелся кстати. Как ни мало хотелось Борглинде принимать одолжения от ненавистных фьяллей, сидеть на пятом подряд пиру в одном и том же наряде казалось еще хуже. В этот вечер она вышла в гридницу в новом платье, голубом, и серебряная тесьма на груди была как нарочно сделана для ее серебряного ожерелья. Как хорошо, что никто здесь не знает, что его подарил Гельд! А самой Борглинде этот подарок казался каким-то залогом, обещанием, точно в бубенчике таилась часть самого Гельда. Придет час, и он вспомнит о ней и посмотрит на нее так же, как тогда на Эренгерду… Хотя бы один раз! Сравнивая себя с сидящей рядом дочерью Кольбейна, Борглинда казалась себе маленькой и глупой, но надежда была так дорога ее сердцу, что она берегла ее, как последнюю искорку огня в холодную темную ночь.

А Гельд опять не пришел. И новое платье, шумный пир уже казались ненужными, бессмысленными. Чем дальше шли кубки богам, тем меньше оставалось надежды, и все оживление выходило из души Борглинды, мир вокруг холодел и пустел. Ей хотелось плакать, в груди томилась прохладная пустота. Ну что ему стоило бы зайти сюда! Разве далеко? Вот, Асвальд ярл пришел, и его отец пришел. И Гельд мог бы с ними! Борглинда страдала, как от недостатка воздуха. Ей уже казалось невероятным, что когда-то Гельд стоял рядом с ней возле дома, пытался обнять ее, сжимал ее руки тогда, на «Щетинистом». Теперь Борглинда мучительно хотела хотя бы увидеть его и убедиться, что он есть на свете. Разве ему трудно? Уж мог бы постараться один раз… Она уже не помнила, что дочери Лейрингов не пристало много думать о безродном торговце. Гельд оставался единственным очагом человеческого тепла в ее жизни, и она стремилась к нему со всем пылом только что проснувшейся юной женской души.

После кубков богам хирдманы Торбранда и окрестные хёльды принялись толковать о разных близких вещах: о последних квиттинских походах, о собранном урожае, о торгах и ценах, прикидывали будущий зимний путь по Фьялленланду.

– Этим летом конунг не посылал ратной стрелы*, – поговаривали хирдманы. – Значит, вполне пора собирать дань.

– Пора-то пора, но много ли мы соберем? В каждой усадьбе работников стало поменьше…

– Где как. Помнишь Торсвейна Задиру? Такой залысый, со шрамом возле уха? Он привез с Квиттинга рабов человек десять – все молодые крепкие ребята. И распахал на другое же лето вдвое больше прежнего. Даже еще один двор поставил и старшего сына поселил. У него теперь две усадьбы.

– Да возьмут меня великаны, если с него не полагается собрать вдвое больше, чем раньше!

Хьёрлейв Изморозь и Кари ярл посмотрели на Орма Великана, потом насмешливо переглянулись.

– Ради того, можно сказать, и затевалась эта война, – мягко заметил Кари ярл.

– Пожалуй, я пойду поговорю с ней! – Снеколль Китовое Ребро подталкивал локтем своего друга Хродмара и кивал на квиттинскую заложницу. – Девушке же скучно, никто из наших болванов не догадывается ней побеседовать!

– Сёльви и Слагви беседуют с ней целыми днями! – старался унять его Хродмар. – А когда твоя жена узнает…

– И что? – оживленно перебил Снеколль, всегда пропускавший мимо ушей напоминания о своей жене. – Кто из них хочет на ней жениться? Сёльви или Слагви? Пожалуй, Сёльви она больше подойдет – такая же серьезная. Как по-твоему, она уже научилась их различать?

– Я не думаю, чтобы хоть один собирался на ней жениться. Они ведь привыкли все делать вместе, а тут поневоле придется разделиться. Чтобы не нарушить душевного покоя, им придется искать себе в жены двух сестер-близнецов.

– Что-то я такое слышал! – забормотал неугомонный Снеколль и принялся вспоминать. – Вроде бы в округе у Хрейдара Гордого были две такие девушки, не помню, чьи дочери…

– А если… – опять начал Орм, но тут послышался густой голос Эрнольва Одноглазого:

– Конунг, если ты позволишь, я хотел бы сказать тебе и дружине несколько слов.

– Тише! – Кари ярл махнул рукой на Орма, и тот замер с открытым ртом.

Торбранд конунг приветливо кивнул Эрнольву, вынул изо рта соломинку и слегка повел ею в воздухе, что означало приглашение говорить. Эрнольв Одноглазый поднялся на ноги. Он всегда так делал, будто боялся, что его не услышат. Стоя за столом, он возвышался над гридницей, как живой ясень, высокий и мощный. Настоящий великан!

– Я хотел поговорить вот о чем, – начал он. – Я так понял, что это был не последний наш поход на Квиттинг.

– Далеко не последний! – крикнул кто-то из Асвальдовой дружины. – Ты же слышал, что Гримкель Черная Борода предлагает нам совместный поход?

– Да, да! – Эрнольв сделал рукой успокаивающий знак. – Но на Гримкеля плохая надежда. А у вандров очень много умелых воинов. Они ведь постоянно воюют друг с другом. Что ни год, каждый херсир ходит войной на соседа, а тот на него. Один собирает дань с другого и платит дань третьему. А я побывал у пяти херсиров, не считая мелких хёльдов. Все пять сказали, что будут рады принять участие в нашем походе, и предложили хоть сейчас принести жертвы и освятить копья на жертвенниках. И трое из них для закрепления союза предложили своих дочерей в жены Торбранду конунгу.

– А также другим доблестным ярлам, если у них есть такая нужда! – крикнул Снеколль Китовое Ребро, и все в гриднице расхохотались.

– После Квиттинга у нас нет недостатка в невестах! – сказал Асвальд ярл и метнул взгляд на Хродмара сына Кари. Тот сердито стиснул зубы.

– Да, пожалуй, – лениво согласился Торбранд конунг и посмотрел на Борглинду.

Она поёжилась: под холодным взглядом этого человека ей всегда становилось тревожно и неуютно.

– Я скажу, что это глупая затея! – отрезал Хродмар ярл и метнул злобный взгляд Асвальду обратно, как перехваченное в воздухе копье. – Зачем нам эти вандры? Конунг окажется связан на всю жизнь, а верить им можно недолго. Они коварны и вздорны, а если мы с ними поссоримся, то их морские конунги* будут грабить наши корабли, где только ни встретят! Если бы у них был один конунг, как у всех порядочных людей, чтобы с ним можно было договориться… Или хотя бы тинг…

– Во время войны никому нельзя особенно верить! – вставил Стейнар хёльд. – Но если вандры освятят копья на жертвеннике, то не изменят. У них каждый херсир сам себе и конунг, и тинг!

– Вот и сватай твоему сыну дочку кого-нибудь из них! – крикнула Стейнвёр хозяйка. – А то он не знает, с кем бы выпить из кубка!

– Я сам разберусь… – начал отвечать Стейнар, но его голос потонул в шуме спора.

– Сначала надо разобраться, я уже говорил! – доказывал Кари ярл, крепкий мужчина с красивой, гладкой русой бородой и умными живыми глазами. – Надо хорошенько разобраться, кто из вандров наиболее достоин доверия и нет ли у него кровной вражды с другими, равными ему по силе. Потому что если так случится, то один будет помогать нам, а другой, назло ему, освятит свое копье за Гримкеля и квиттов…

– Пока мы будем это выяснять, придет время новой дани, и квитты опять ничего не дадут!

– Как это – ничего? – возмущался Кольбейн ярл, усмотревший в этом обиду сыну. – А это что? – Он махнул в сторону железной головы.

– А это дань от ведьмы! – крикнул Гейрбранд Галка. – Этого, прямо скажем, немного, хотя я не знаю, кто взял бы там больше! Вот если бы она всех убитых квиттов превращала в железо…

– Но так, чтобы они шли во Фьялленланд своими ногами, а тут сами ложились в плавильные печи!

– Мы и кроме железа добыли немало! – убеждал и Модольв Золотая Пряжка, заподозривший, что тут хотят осрамить добычу его племянника Хродмара ярла. – Где бы мы еще взяли столько меда, рыбы, шкур?

– Разве мы ради этого ковали оружие? Что у нас своей рыбы нет?

Борглинда с трудом сдерживала желание зажать уши руками и спрятаться под стол. Фьялли орали и вопили, с пьяной горячностью и упрямством перебивая и не слушая друг друга. Они с таким упорством и готовностью цеплялись к словам и начинали спорить, что и треска догадалась бы – у них есть свои причины не любить друг друга. Как в тяжбах, что разбираются на тингах, тут было несколько сторон: родичи Хродмара и Кари – родичи Кольбейна и Асвальда – родичи Эрнольва и Хравна… И у всех друзья, хирдманы, сторонники!

– Зачем нашему конунгу искать жену так далеко? – кричал Кольбейн ярл, стоя над опрокинутым блюдом и свирепо размахивая в воздухе сжатым кулаком. Его лицо раскраснелось от пива и гнева, на лоб упал густой клок волос, объясняя его прозвище – Косматый. – Зачем? Разве у фьяллей нет подходящих девушек? Разве не мы вправе продолжить род наших конунгов?

– Конунгу давно пора жениться! – горячо гудели и за женским столом. – А то его убьют, а из Валхаллы он ведь не пришлет наследника. Жениться до похода, обязательно!

Торбранд конунг невозмутимо слушал, как родное племя и верная дружина решают его судьбу, только соломинка неспешно кочевала из одного угла его тонкогубого рта в другой. Эренгерда была не так спокойна: больше не улыбаясь, она вертела головой от одного говорившего к другому. Ведь решалась и ее судьба! Если конунг не отвергает замысла Эрнольва, значит… Значит, на ней, Эренгерде, он не хочет жениться! Она не знала, рада будет отмене свадьбы или нет, но волновалась так, что сердце изнутри бешено стучало о грудь.

– Надо послать верного человека к вандрам! – гнул свое упрямый Кари ярл.

– Прежде чем посылать людей на край света, надо узнать, что об этом думает конунг! – язвительно ответил ему Асвальд. – Каждый волен решать свою судьбу, не так ли?

– Надо полагать, да! – так же язвительно ответил ему Хродмар. – Но если меня спросят, я скажу: наемники нам не нужны!

– Нам и правда не нужны наемники, – сказал Торбранд конунг.

Весь шум, висевший в гриднице плотным облаком, разом утих. Голос конунга был негромок, но почему-то его услышали все, точно он был голубой нитью в серой ткани общей беседы. Борглинда удивленно подняла голову и огляделась: она искала глазами то чудо, которое разом усмирило всех этих бешеных тро… фьяллей, конечно.

– Чужая уздечка лошадке не впрок, верно? Наемники нам не нужны, – повторил Торбранд конунг. – Они могут подвести в решающий час, а кроме того, им нужно платить. А мы, как оказалось, для этого недостаточно богаты. Добычи немного, и делиться нам нечем. Поэтому придется обойтись без вандров. Прежде всего я хотел бы остаться в дружбе с вами, моя дружина. И я убежден, что с вами мне не нужна чужая помощь.

Помолчав немного и осмыслив эту речь, фьялли закричали славу своему конунгу и заколотили пустыми чашами о столы. Асвальд отвернулся, злобно кусая губы: конунг опять послушался своего вечного любимца. Но слова о дружбе с собственным племенем можно понимать как желание жениться на девушке из своих, то есть на Эренгерде… Так на чьей же он стороне?

– В ваших словах, Кари ярл и Асвальд ярл, много правды! – продолжил Эрнольв, вовсе не огорченный тем, что его речь не встретила общей поддержки. Здесь он не надеялся на успех и заговорил о вандрах больше ради пробы. И конунг, возражая ему, ни словом не упомянул об Эренгерде. – Доблести и верности не купишь за серебро. Но я мог бы предложить еще кое-что.

Торбранд конунг снова повел соломинкой в воздухе, и шум поутих. Торбранд смотрел на Эрнольва, и тот продолжал:

– Но здесь есть еще одна отличная невеста для конунга, за которой никуда не надо ехать. Я говорю о Борглинде дочери Халькеля.

Все головы разом повернулись к женскому столу, взгляды всей гридницы упали на Борглинду, и ее потянуло встать на ноги. Но она осталась сидеть, выпрямившись и застыв. У нее перехватило дыхание, а мысли разбежались, потому что то, что она сейчас услышала, осмыслить и принять было невозможно.

– Это великолепная невеста для нашего конунга, – уверенно продолжал Эрнольв среди общей тишины. – Она знатного рода, не зря же конунг квиттов Стюрмир взял в жены ее родственницу. Она молода, красива, неглупа, учтива. Насколько можно судить, она обладает всеми достоинствами, необходимыми для жены конунга. Взяв ее в жены, наш конунг получит не меньшие права на власть над Квиттингом, чем нынешний их конунг Гримкель.

Эрнольв замолчал, и в гриднице стало так тихо, что раздавалось лишь потрескивание огня в трех широких очагах. Взгляды собравшихся перебегали от Эрнольва к конунгу, к Борглинде и опять к конунгу.

Асвальд сын Кольбейна поднялся на ноги. Даже в полутьме было видно, что он бледен, а глаза его сверкали такой злобной зеленью, что у всех, кто видел его лицо, тревожно стукнуло и замерло сердце, как в ожидании громового удара. Асвальд дышал коротко и отрывисто: в его груди горячим ключом кипела острая, непримиримая злоба на Эрнольва. Этот одноглазый не успокоится, пока не помешает конунгу жениться на Эренгерде. Все силы приложит: не зря же он выдумывает то вандров, то эту квиттинскую девчонку! И сейчас Асвальд был готов на все, лишь бы разрушить помеху.

– Я… – стараясь дышать ровно, с заметным напряжением выговорил он, глядя на Торбранда. – Я хочу сказать тебе, конунг… Я привез эту девушку с Квиттинга, и я думал… сам взять ее в жены, если ты найдешь это подходящим.

– Вот это да! – охнул кто-то из гостей. – Да у нас все ярлы переженятся на квиттинках!

Теперь все посмотрели на Хродмара ярла. Он тоже выглядел потрясенным и отчаянно пытался сообразить, что все это значит.

– Если кто-то из твоих ярлов женится на дочери Лейрингов, то он сможет править от твоего имени на Квиттинге, – сказал Торбранду Хьёрлейв Изморозь. Он не принимал всего этого слишком близко к сердцу, поэтому соображал яснее всех. – Гримкель конунг станет совсем не нужен. Он сам приведет на свою землю наши мечи, так что никто из квиттов не станет о нем жалеть. А за время нового похода он наверняка совершит новую подлость, которая позволит нам его убрать. И нашу дань на Квиттинге будет собирать наш человек. Он будет знать, где и сколько можно взять. И ты будешь уверен в его преданности.

– Самое главное – с самого начала выбрать надежного человека, – бросил Хродмар ярл.

– Ты сомневаешься во мне? – прямо спросил Асвальд.

Его ладонь лежала на поясе в опасной близости от рукояти меча. Квиттинского меча с волчьей головой на рукояти, подобранного на поле Битвы Конунгов.

– Стойте, стойте! – Хравн хёльд вскочил и замахал в воздухе руками. Хуже драки между двумя молодыми ярлами ничего и придумать было нельзя. – Не позорьтесь перед священным ясенем! Вспомните: вы вместе бились на Квиттинге, не вам спорить…

– Неплохо бы спросить саму девушку, – обронил Торбранд конунг.

Предложение жениться на Борглинде ошеломило его так же, как и прочих. Требование Асвальда показалось помощью, но за время спора Торбранд сообразил еще кое-что. Если отдать Борглинду Асвальду, то скрепить родство с ним женитьбой на Эренгерде будет не просто желательно, а прямо-таки необходимо. Из Асвальда получится отличный квиттингский ярл, но при условии, что на него можно будет положиться, как на родича. И никак иначе. Это ведь не Хродмар, преданный, как брат, и не Эрнольв, для которого верность и порядочность составляют воздух, которым он дышит. Голодное честолюбие Асвальда может завести его далеко… Куда угодно.

Торбранд чувствовал себя в ловушке: нужно выбрать одну из двух невест, или Эренгерду, или Борглинду. Но мысль о той или другой была резко неприятна. Дело не в том, что они нехороши. Обе как будто вышли из «Песни о Риге» – прекрасные девы знатного рода, подходящие жены и матери конунгов. Торбранду претила сама мысль о женитьбе. Его наполняли грезы полнолуния. Полная луна предрекала ему какую-то совсем другую судьбу. Но объявлять об этом было рано.

– Что ты скажешь, Борглинда дочь Халькеля, по поводу этого сватовства? – спросил Торбранд, обернувшись к квиттинке. – Ты вольна отдать свою руку Асвальду сыну Кольбейна или отказать, если он не кажется тебе подходящим женихом. Что ты скажешь?

Его властный взгляд поднял Борглинду на ноги. Она знала, что должна отвечать, она даже хотела ответить, но ни единой мысли, ни единого слова в голове не находилось. Она стояла над женским столом и в то же время летела через холодную гулкую пустоту, так что лица вокруг казались только мороком. Ее не обмануло предчувствие, что здесь решится ее судьба, и решится так ужасно… Замуж за фьялля! За этого остроносого Асвальда ярла с его злыми зелеными глазами, который, похоже, жалеет, что привез ее сюда, а не утопил по дороге. А ей-то уже казалось, что она как-то задержалась на краю пропасти, зацепилась за камешки… Камешки дрогнули под пальцами, оторвались, и она летит в пропасть, летит…

Все смотрели на нее и ждали ответа. Мгновения непоправимо убегали в тишину, а она все молчала, как дурочка, которая не в состоянии решать свою судьбу сама. Асвальд сверлил ее взглядом. Если она сейчас откажет ему, он будет принародно опозорен. Его глаза жгли ее какой-то требовательной злобой, и Борглинда, едва поймав его взгляд, сразу отвернулась: это невыносимо!

Расцепив судорожно сжатые руки, она уронила одну на стол. Под пальцы ей попалось что-то небольшое, округлое, по-железному прохладное и гладкое. Борглинда схватило это что-то, как в поисках опоры, сжала в ладони. Это оказался кубок – маленький дракончик, сын Дракона Памяти, что остался в сундуке старой Йорунн… И это наследство предков, путем грабежа попавшее сюда, к фьяллям, вдруг подбодрило Борглинду и немного прояснило мысли. Далекий Квиттинг протянул ей руку, предки глянули на нее с небес… Надо что-то решить. Но так, чтобы не опозорить себя и свой род…

Взгляд ее упал на Хродмара ярла. «И ты пойдешь к нему под бок на пару с Ингвильдой!» – когда-то грозила ей Йорунн. Ну уж нет!

– Я… думаю… что Асвальд ярл – подходящий жених для меня, – пробормотала Борглинда, но помалу овладела своим голосом и заговорила громче. – Но… я не хочу, чтобы про меня на Квиттинге говорили, будто фьялльский ярл взял меня в постель, как рабыню. Чтобы мой род не был опозорен, Асвальд ярл должен добиться согласия моих родичей и Гримкеля конунга. Обменяться с ним обетами и подарками, взять приданое и дать за меня вено, достойное моего рода. Иначе он получит в жены не дочь Лейрингов, а невольницу. Не думаю, чтобы это прибавило чести ему самому! – почти вызывающе закончила она и глянула прямо в лицо Асвальду.

И села на место, с трудом переводя дыхание. Сердце ее стучало так, что удары отдавались в ушах, а вся гридница уважительно молчала. Борглинда осознала, что держалась хорошо и что ее речь всеми признана справедливой. И ее наполнила вдруг такая горячая гордость, что она даже попыталась улыбнуться.

– В этой речи много правды! – приветливо сказал Торбранд конунг и кивнул. – Но тогда свадьба может состояться не раньше, чем начнется наш совместный поход с Гримкелем. Или даже чем он кончится. Зато потом Асвальд сын Кольбейна по праву займет место моего ярла на Квиттинге.

– И мне, и тебе будет спокойнее знать, что наша дружба скреплена родством, – упрямо произнес Асвальд. Раз уж он приносил такую жертву, то хотел быть уверен, что она не напрасна. – Я говорю о моей сестре.

Торбранд конунг опустил свою соломинку и посмотрел на ее кончик, будто советовался. Сотни глаз в гриднице подталкивали его к ответу. Ему нужна жена, потому что нужен наследник. Эренгерда дочь Кольбейна… родство с Асвальдом и свой человек на Квиттинге… Полная луна, белое лицо с глазами, как озера подземного мрака… Он не мог сказать нет, потому что доводы «за» всем были ясны, а те сумрачные видения принадлежали ему одному.

– Если этого хотят боги и судьба, то твоя и моя свадьбы будут справлены вместе, – сказал Торбранд конунг и посмотрел на Асвальда. – После похода.

За время похода его судьба решится. Если боги будут к нему благосклонны, то Эренгерда ничуть не хуже других. А если нет, то с мертвого не спросишь.


Содержание:
 0  Корни гор, кн.1: Железная голова : Елизавета Дворецкая  1  Глава 2 : Елизавета Дворецкая
 2  Глава 3 : Елизавета Дворецкая  3  Глава 4 : Елизавета Дворецкая
 4  Глава 5 : Елизавета Дворецкая  5  Глава 6 : Елизавета Дворецкая
 6  вы читаете: Глава 7 : Елизавета Дворецкая  7  Глава 8 : Елизавета Дворецкая
 8  Глава 9 : Елизавета Дворецкая  9  Глава 10 : Елизавета Дворецкая
 10  Пояснительный словарь : Елизавета Дворецкая  11  Использовалась литература : Корни гор, кн.1: Железная голова
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap