Фантастика : Эпическая фантастика : Щит побережья : Елизавета Дворецкая

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу

«Щит побережья» — третья книга эпопеи «Корабль во фьорде», написанной на основе исторических и мифологических материалов Древней Скандинавии...

Война докатилась до восточного побережья полуострова Квиттинг, жившего под управлением Хельги Хёвдинга. Что же обеспечивает силу и безопасность земли: помощь духа-покровителя, Восточного Ворона, чудесный щит, который принес с собой берсерк по имени Вальгард, или готовность каждого отстаивать свой дом даже с поленом в руках, если не будет ничего другого?

Молод я был, странствовал много и сбился с пути; счел себя богачом, спутника встретив, — друг — радость друга. Старшая Эдда (из «Речей Высокого»)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТРОЛЛИ С ПЕРЕВАЛА

Усадьба Тингфельт — Поле Тинга — издавна славилась как самое спокойное место на всем восточном побережье Квиттинга. Поэтому когда заезжие торговцы рассказали, что видели на перевале Седловой горы тролля, им никто не поверил.

— Тролля? — недоверчиво переспрашивали домочадцы Хельги хёвдинга и переглядывались, не особенно стараясь скрыть усмешки. — А что ты пил перед этим, Кнёль? Не брагу ли старой Трюмпы?

— А может, это было кривое дерево? — уточняли другие, знавшие, что Кнёль Берестяной Короб если и пьет, то никогда не напивается до видений.

— А может, это был великан? Только маленький? — предположил Равнир, первый красавец и первый насмешник хёвдинговой дружины. Это был высокий и довольно стройный парень с длинными, зачесанными назад светло-русыми волосами, и лицо его портил только заостренный кончик носа. На шее он носил ожерелье из крупных, кое-как обточенных кусков янтаря, словно хотел с первого же взгляда представиться всякому встречному[1].

— Поди посмотри сам! — не сдерживая досады, ответил ему Кнёль и бросил на хирдмана горячий гневный взгляд из-под обиженно насупленных бровей. После недавнего приступа страха он был зол на весь свет. — Что еще ты сам запоешь, когда его увидишь!

— Очень мне надо! — весело отозвался Равнир и подмигнул стоящей поблизости девушке. — У меня и тут есть на кого посмотреть!

— А что, он у вас отнял что-нибудь? — сочувственно спросил Орре управитель, оглядывая лошадей, навьюченных мешками и корзинами.

Кнёль не ответил, но его лицо омрачилось еще больше. Вопрос Орре попал в самое больное место. Когда в десяти шагах впереди на лесной тропе прямо из-под земли вдруг вырос тролль, огромный, больше человеческого роста, с облезлой опаленной шкурой, краснорожий, уродливый и свирепый, торговцы в ужасе кинулись бежать вниз по склону Седловой горы и бросили лошадь, нагруженную ячменем, рыбой, солодом и еще кое-какими припасами для йоля. А Кнёль был одним из самых доверенных людей Ауднира хёльда и ездил даже за море не столько со своими, сколько с его товарами. Пропавшая лошадь принадлежала как раз Аудниру, и Кнёлю еще предстояло отвечать за нее перед хозяином.

— Да уж, Ауднир хёльд не обрадуется! — Домочадцы Тингфельта сокрушенно качали головами, зная бережливость соседа. — Такой убыток! А что взыщешь с тролля! Ну да ты не печалься особенно, Кнёль. Ты же объявил о нападении на первой же усадьбе, так что хозяин не будет на тебя в обиде.

Только Кнёля это мало утешало. Он знал, что хозяин непременно будет в обиде и на тролля, и на него самого.

Зато Хельга, дочь Хельги хёвдинга, пришла от рассказа в настоящий восторг. Она засыпала Кнёля вопросами:

— А тролль был очень большой? Больше тебя? И больше Дага? Нет, это уже великан, настоящий великан! А вы его близко видели? А его морду ты разглядел? А кто разглядел? Ну, не может быть, чтобы никто не разглядел! Иначе как же вы догадались, что это тролль? А он что-нибудь сказал? А у него был хвост? Или хотя бы острые уши?

Но Кнёль был не в настроении отвечать на все эти вопросы, тем более что и ответить ему было особенно нечего. Ту рослую фигуру, что вдруг возникла под елью, такая же темная и шершавая, как еловая кора, не требовалось разглядывать в поисках острых ушей и хвоста. В ней было что-то настолько жуткое, что волосы шевельнулись, а ноги сами собой побежали прочь, не советуясь с головой.

От дальнейших нападок Кнёля избавила мать хёвдинга, Мальгерд хозяйка. Она по-прежнему властвовала в усадьбе, тем более что Хельги уже лет десять как овдовел.

— Не приставай к человеку, Хельга Ручеек! — сказала она внучке. — Он и так пережил кое-что, чего не желает тебе. Я верно говорю, Кнёль?

— Но разве это может быть? — спросила Сольвёр, одна из служанок. Девушка еще улыбалась забавному рассказу, но считала, что шутку не следует слишком затягивать. — У нас тут отроду не слышали ни о каких троллях.

— Я-то слышал! — с притворной многозначительностью вставил Равнир и снова покосился на Сольвёр. Он не упускал случая произвести впечатление.

Сольвёр привычно улыбнулась, отвечая его ожиданиям, но ее недоуменный взгляд был устремлен на хозяйку. Мать хёвдинга незримо держала на своих плечах всю большую усадьбу, и была почитаема домочадцами не меньше, чем хозяйка Асгарда, богиня Фригг.

— Сейчас может быть все, что угодно, — со вздохом ответила Мальгерд. — Эта война все перевернула вверх дном. И люди, и тролли сорваны со своих мест, и все ищут себе приюта. Все может быть. Все может быть… И если этот тролль все-таки придет к нам в усадьбу, скорее всего нам придется его принять.

— Тролля? — хором ахнули все стоящие вокруг женщины и даже кое-кто из мужчин.

— Да. — Мальгерд хозяйка кивнула. — Нельзя нарушать обычая. Недаром говорится: чужая беда может стать и твоей.

Старая хозяйка пошла к дому, домочадцы провожали ее изумленными взглядами. Конечно, усадьба Тингфельт считалась «мирной землей» — здесь принимали любого, кто нуждался в помощи, и даже убийца мог здесь чувствовать себя в безопасности. Но тролль!

Теперь уже никто не улыбался. Появление тролля еще могло оказаться шуткой или недоразумением, но война, увы, была правдой. На восточном побережье Квиттинга не очень хорошо знали, как и когда она началась, но вот уже второй месяц мимо шли, плыли и ехали беженцы с Квиттинского Севера, разоряемого фьяллями и раудами. Страшен был их вид, и страшны были их рассказы. Фигура уходящей по двору Мальгерд хозяйки — невысокой, чуть сутулой, по-своему стройной даже в шестьдесят лет, по-своему изящной в длинной синей накидке, обшитой белым мехом горностая, с серым вдовьим покрывалом на голове — казалась воплощением всего разумного, строгого, упорядоченного и надежного, чем славилась усадьба Тингфельт. Но именно она опять напомнила о войне, и значит, еще не виденная Хравнефьордом война уже вступила в его сердце.

Но Хельга Ручеек не умела и не хотела долго грустить. Убедившись, что из Кнёля больше ничего не вытянуть, она побежала на поиски брата и нашла его, как всегда, за делом. Последняя буря обнаружила, что крыша корабельного сарая протекает, и сейчас Даг вовсю занимался починкой, и не только распоряжался, а и сам сидел на крыше с большим молотком в руках.

— Даг! Иди сюда! Я знаю что-то такое, чего ты не знаешь! — позвала его Хельга снизу.

— А я знаю кого-то, кто очень рассердится, если крыша и сегодня не будет готова! — отозвался сверху Даг. — Третий день!

— А я знаю кого-то, кто сильно пожалеет, если сейчас же не слезет! — пригрозила Хельга. — Очень сильно!

Такой страшной угрозой Даг пренебречь не мог и полез вниз. С крыши сарая он видел, как от перевала к усадьбе проехал Кнёль Берестяной Короб со своими людьми, и вид у них был такой, как будто за ними гонятся великаны. Страшенные фьялльские великаны, уродливые, рябые и в придачу одноглазые, о каких недавно рассказывал корабельный мастер Эгиль Угрюмый. Но уже в следующее мгновение здравомыслящий Даг подумал не о великанах, а о раудах или фьяллях, которые, по совести говоря, гораздо хуже. Потому что существуют на самом деле.

— А Кнёль видел на Седловой горе тролля! — взволнованно доложила Хельга, когда Даг оказался рядом с ней на каменистой россыпи, устилавшей побережье вокруг усадьбы. — Жуткий настоящий тролль выскочил прямо из-под земли и отнял у них лошадь. Он бы и из людей мог кого-нибудь съесть, только они убежали. Представляешь! У нас завелся тролль!

Хельга была так откровенно счастлива этим событием, нарушившим мирное и довольно серое течение будней усадьбы Тингфельт, что Даг вздохнул, не собравшись с силами для упрека. Невысокая ростом, Хельга затылком едва доставала ему до плеча, но поскольку не умела стоять спокойно, а все время подпрыгивала и порывалась куда-то бежать, она занимала в пространстве как бы больше места, чем на самом деле. Сейчас, рядом с неподвижно стоящим братом, она и правда казалась ручейком, вьющимся вокруг кремневого утеса. Лица брата и сестры были почти одинаковыми — с правильными чертами, серо-голубыми глазами, свежим румянцем на щеках и прямыми носами, бодро устремленными вперед, — зато выражение их сильно отличалось. Лицо Хельги было подвижно и часто менялось: от любопытства к изумлению, от недолгого раздумья к пылкости, немедленной готовности куда-то бежать и что-то сделать. Даг был гораздо спокойнее: он умел решать быстро, но предпочитал не принимать поспешных решений без необходимости. А необходимость такая возникала нечасто, потому что Дагу хватало ума обо всем подумать заранее. Он был старше сестры всего на два года, но порою смотрел на нее как на маленького ребенка.

— Тебе сколько лет? — после легкого вздоха спросил он, когда Хельга, изложив свои новости, ждала ответа.

— Шестнадцать, — осторожно ответила она, с подозрением косясь на его спокойное, чуть удрученное лицо.

— Когда нашей бабушке было шестнадцать, она уже была замужем и вела хозяйство большой усадьбы, — наставительно напомнил Даг. — А у деда в дружине уже тогда было сорок человек, да два корабля, да стадо… Ну, не помню, сколько всего, но много. А ты на себя посмотри. Где какая птица зачирикает, ты сразу подхватываешь. Ну, сама подумай, какие у нас тут тролли?

Хельга смущенно отвела глаза. Упреки в легкомыслии были ей знакомы, но что же можно с собой поделать? Никто сам себе не творец, как сказала бы бабушка Мальгерд…

— А бабушка сказала, что из-за этой войны все может быть! — обрадованная новой мыслью, Хельга вскинула глаза на брата. — Что война все перевернула вверх дном и теперь вся нечисть пойдет на нас.

— Хельга, не болтай! — серьезно, даже с досадой попросил Даг. Стараясь не подавать вида, он порядком измучился мыслями о близкой войне. — Нечисть, конечно, никакая на нас не пойдет, но не надо болтать. В мире достаточно много настоящих бед, не стоит их выдумывать.

Хельга вздохнула. Переменчивая, как тени на воде, она была очень чувствительна к настроению других, особенно к настроению Дага. С самого рождения они были неразлучны, и Хельга привыкла воспринимать Дага как неотъемлемую, умнейшую и лучшую часть себя самой. Видя, что он серьезен и мысли его улетели к чему-то далекому и не слишком приятному, она погрустнела, вздохнула несколько раз, словно сожалея о своем легкомыслии и молчаливо обещая исправиться. Обещать это вслух не позволяла совесть — все равно не выйдет.

— А что отец сказал? — нарушил молчание Даг.

— А… а я не знаю! — Хельга казалась удивленной, что не знает такой важной вещи, и тут же, стряхнув грусть, страшно заторопилась и несколько раз дернула брата за край широкой шерстяной накидки. — Пойдем, узнаем. Наверное, ему уже рассказали. Пойдем!

Подпрыгивая на месте от нетерпения, она побуждала брата ускорить шаг, и Даг повиновался, пряча снисходительную улыбку. Девушке, годной в жены, не повредило бы немного побольше строгости и рассудительности (какое там побольше — хоть бы сколько-нибудь!), но Даг любил Хельгу такой, какая она есть, и безо всяких к тому поводов испытывал теплое чувство благодарности к богам, не оставившим его единственным ребенком у отца.

В маленькой охотничьей избушке, притаившейся, как в засаде, на западном склоне Седловой горы, было тесно, темно и холодно. В щель приоткрытой двери падал узкий лучик бледного зимнего света, позволяя разглядеть старый, почти черный стол, изрезанный ножами, ветхие лавки и выложенный камнями очаг в земляном полу. И разный сор по углам, но это не было охоты разглядывать. Атла уже убедилась, что единственная пригодная вещь здесь — помятый железный котелок, но эта находка только раздражала, потому что положить в котелок было нечего. Теперь Атлу занимало только одно: скоро ли вернется Вальгард с обещанными дровами.

Сидя на краешке шатучей лавки, Атла куталась в облезлую и засаленную меховую накидку, которую попросту стащила на одной усадьбе, куда их с Вальгардом пустили ночевать. А что делать — отдать хозяева не отдали бы, а купить не на что. Атла была слишком упряма, чтобы жаловаться, и упрямство придавало ей сил, но сейчас ей казалось, что вся ее жизнь состояла из блужданий по промозглому зимнему лесу, из ночевок в продымленных кухнях чужих усадеб, в нетопленых сенных сараях, с которых Вальгард без смущения срывал замки. Еще хорошо, что она встретила Вальгарда. А что она делала бы одна?

Прислушиваясь к звукам леса за стенами избушки, Атла ждала Вальгарда и злилась, что он все не идет. Стука секиры тоже не раздавалось — значит, он ушел далеко. «Да где же он бродит, тролли его взяли, что ли?» — раздраженно думала Атла и потирала сжатые под накидкой руки. Можно поискать хвороста вокруг избушки, развести огонь и погреться, пока проклятый берсерк принесет дров. Но Атла вспомнила мокрый снег, резкий холодный ветер с моря и осталась сидеть. Руки, ноги, кончик носа у нее стыли, и казалось, что без движения удастся сохранить чуть-чуть тепла хотя бы в самой глубине. Эта избушка была такой же холодной, как елки и гранитные валуны в лесу, и сама себе Атла казалась елкой или валуном. Теперь у нее жилах не кровь, а холодные капли зимнего дождя. А каким еще станет тот, у кого нет больше никакого дома?

Со времени гибели старой усадьбы Перекресток не прошло еще и месяца, но Атле казалось, что она с тех пор обошла пешком весь Морской Путь. Ей повезло, что как раз в то время, когда рауды подошли к усадьбе, она была на пастбище. А по дороге домой она увидела над лесом густые клубы дыма и сразу догадалась, что они означают. Раудов ждали, и хозяин (не стоит попусту тревожить имя мертвеца) пожелал геройски погибнуть в битве, но не отступить. Пусть бы себе погибал, но домочадцев мог бы заранее отослать на юг. Атла не была привязана ни к кому на усадьбе Перекресток, но испытывала досадливую злость при мысли, что вместе с хозяином погибло или попало в плен много людей, которые могли бы быть живы. И только по недосмотру злой судьбы она сама спаслась от той же участи! Но для чего спаслась? Чтобы замерзнуть где-нибудь под елкой?

Сначала она без памяти бросилась бежать, растерянная и не верящая, что ожидаемое несчастье действительно пришло. Мелькали смутные мысли о соседских усадьбах, куда рауды еще не успели подойти, но по пути туда она боялась выйти на открытое пространство, петляла по перелескам и увидела с опушки, как дружина раудов, опередив ее, скачет к усадьбе Ари Длинноносого. Атла брела по лесу не зная куда, чувствуя себя уже пропавшей, как вдруг встретила Вальгарда с рассеченным лбом, в лохмотьями висящей одежде, залитого своей и чужой кровью, закопченного дымом — в общем, похожего на беглого мертвеца. Он-то был дома во время нападения, но прорвался и ушел в лес. И они пошли на юг вдвоем, хирдман и служанка, два человека из целой усадьбы, оставшиеся в живых и на свободе.

Усадеб и дворов они поначалу избегали: спать у огня приятнее, чем на холодной земле, но лучше проснуться от холода, чем от звона оружия. Пробираясь лесами, Атла и Вальгард не раз видели позади себя дымные столбы, не раз замечали следы вражеских дружин. Они убегали от войны, но она догоняла их. Не раз бывало так, что Вальгард, оглядываясь назад, невнятно бормотал:

— Скорее, скорее! Старик идет! Старик догоняет!

Раньше, услышав подобное, Атла подумала бы, что удар по голове повредил Вальгарду рассудок. Но сейчас она верила, что он видит шагающую над землей исполинскую фигуру Одина — старика в серой облачной одежде, с копьем, на которое Бог Битв опирается вместо посоха. И единственный глаз Старика зорко шарит по земле, выискивая новую добычу… От него не скрыться, не убежать. И часто Атле даже во сне слышалось предостерегающее:

— Старик идет! Старик догоняет!

Но сейчас у нее больше не было сил бежать.

На поляне глухо щелкнул отсыревший сучок под чьей-то ногой. Атла вскочила и выглянула в щелочку двери. Сначала она увидела лошадь и отпрянула: за месяц блуждания среди чужих она усвоила звериную осторожность и недоверие ко всем без исключения. Но рядом с лошадью шел Вальгард. Атла открыла дверь. Лошадь была нагружена увесистыми мешками. Это становилось любопытно.

— Иди, погляди, что тут есть, — глухо бросил Вальгард, подойдя к самому порогу.

— Где ты ее взял? — спросила Атла. — Ты никого не убил?

Вальгард издал неясный звук, который Атла предпочла понять как отрицание. В случае согласия она испытала бы страх расплаты, но вовсе не угрызения совести. Люди, у которых больше ничего нет и не будет, не могут себе позволить особенно чуткую совесть.

Вальгард стал распутывать завязки мешков. На деревянных бирках виднелась оттиснутая в воске печать, но знак чужой собственности никогда не служил Вальгарду препятствием. Перед ним устоял бы и мало какой замок. Ремни были завязаны на совесть, и Вальгард просто вспорол мешок ножом, чтобы не возиться. Сунув руку в прореху, он вытащил полную горсть и показал Атле.

Увидев ячмень, она радостно ахнула. Прошедшие дни научили ее ценить любую еду как величайшее сокровище. Если бы мешок оказался набит серебром, она обрадовалась бы меньше. В покое и в беде все вещи имеют разную ценность.

Вальгард ухмыльнулся. Он тоже был доволен своей добычей, притом доставшейся без малейшего труда. К сегодняшнему утру у них с Атлой оставался на двоих такой кусок черствой овсяной лепешки, какого не хватило бы и одному, а с охотой не слишком везло, и он собирался попросить у проезжих людей что-нибудь поесть. Попросить и надеяться, что дадут, потому что иначе он все равно возьмет. Вальгард не был жаден и никогда не брал лишнего, но действительно нужное брал там, где найдет, не оглядываясь на законы и обычаи. В своей силе Вальгард из Перекрестка не сомневался и легко справился бы хоть с десятком торговцев. Как видно, они это поняли с первого взгляда и предпочли убраться подобру, оставив ему лошадь с припасами. И хорошо, что не пришлось никого калечить. А неплохие, однако, люди живут на восточном побережье…

Атла тем временем теребила мешок на другом боку лошади. От радости ее бледноватое личико с мелкими острыми чертами расцвело, глаза оживились и заблестели. Атла и в лучшие-то дни была некрасива, а долгие скитания сделали из нее какую-то тощую троллиху. И не скажешь, что ей всего-то двадцать лет. У беды нет возраста. Большие темно-серые глаза, из-за которых ее прозвали Совой, раньше смотрели насмешливо, а теперь стали угрюмыми и настороженными. Но сейчас она почти улыбалась и нетерпеливо откинула от глаз тонкую прядку темно-рыжеватых, слипшихся под капюшоном волос, чтобы не мешали.

— А тут рыба, — бросила она из-за лошади. — Поди достань дров, можно похлебку сварить. Там есть какой-то котелок — если он не дырявый…

Вальгард пошел назад к опушке леса. Он никогда не возмущался и не кричал, что женщина не должна приказывать воину, если женщина говорила то самое, что и следовало. Раньше, в усадьбе, Атла и Вальгард не обращали друг на друга никакого внимания, а сейчас, оставшись вдвоем, поладили не так уж плохо.

Начало темнеть, и это было весьма кстати, потому что дым в светлом небе указал бы их убежище. Зато теперь в избушке стало так тепло, что Атла сбросила ненавистную накидку. Похлебка из ячменя и сушеной рыбы утешающе кипела в котелке, который оказался не слишком чистым, но целым. Помешав похлебку, Атла вздохнула почти с удовольствием и подцепила кусок рыбы ложкой. Ложка была совсем хорошая, липовая, только кончик длинной ручки слегка расщепился. Ложку им на одной усадьбе подарили сами хозяева. Это были хорошие люди, но ничего больше они сделать для гостей не могли.

— От моря пахло дымом, — сказал вдруг Вальгард. Он был немногословен и сидел с другой стороны от очага, бесстрастно выжидая, пока похлебка сварится.

Атла вскинула голову.

— Там, должно быть, усадьба, — продолжал Вальгард. — Тут на побережье живет много народу. Пойдем?

— А если это была их лошадь? — спросила Атла. Теперь, когда у нее было по мешку ячменя и рыбы, ей совсем не хотелось опять к людям. — Нам не слишком обрадуются. Обвинят в грабеже. Зачем нам это нужно?

— Я их не грабил. — Вальгард слегка пожал плечами. — Я им слова не успел сказать.

— А их ячмень мы съели, — ехидно заметила Атла. — А это то же самое. Можешь быть уверен, тамошний хозяин назовет это грабежом. Зачем нам это надо?

— Ты можешь пойти одна, — предложил Вальгард. Не так, чтобы он хотел избавиться от Атлы, но понимал, что ей не под силу скитаться без конца. — Тебя никто не видел. А здесь тихое место. Сюда фьялли придут нескоро. Если вообще придут.

— А чего я там буду делать, в чужой усадьбе? — враждебно спросила Атла, как будто Вальгард желал ей зла. — Чтобы хозяйка кидала мне кости, как собаке, а каждый жеребец из дружины смотрел на меня как на свою собственность? Вот еще! Переночуем тут, а потом пойдем дальше. Найдем другую усадьбу, подальше, и пойдем туда оба. Может, пустят.

Вальгард пожал плечами. Он мог предложить Атле что-нибудь, но решать предоставлял ей самой. Однако, раньше или позже идти к людям все равно придется. Они прошли половину полуострова от середины на восток, дальше — только море.

Помешивая похлебку, Атла гневно двигала ноздрями и поджимала губы, словно продолжала мысленно спорить. Она сама не слишком понимала, почему ей так противна мысль пойти поискать приюта в чужой усадьбе. Расставание со старой усадьбой Перекресток было слишком внезапным, и даже память о зареве пожара не могла убедить Атлу, что эта разлука бесповоротна. Искать себе новый дом означало признать прежний мертвым. Нет больше гридницы, где она днем пряла с женщинами шерсть, а вечером Орм и Виндир вечно ссорились из-за лучшего места и нередко завершали ужин дракой на общую потеху. Нет долговязого чудака Арне, который в эту зиму с чего-то вдруг начал к ней подлаживаться: за дурочку посчитал, что ли? Чье-то расположение к ней казалось Атле нелепостью и верным доказательством, что у того не все дома. И Арне погиб, так и не успев поумнеть. Нет кухни, где столом для рабов служил огромный черный камень. Рассказывали, что этот камень лежал себе и лежал на своем месте, а уж кухню, вместе со всем домом, построили вокруг него. Нет неряхи Асрид, которая никогда не закрывала дверь как следует и лишь добродушно махала рукой, когда женщины жаловались на сквозняк. И женщин этих тоже нет. Но образы были так живы и ярки, что хотелось оглянуться, пошарить вокруг: где ты, моя привычная, вечная жизнь? Прежняя вечность сменилась другой, но Атла еще была погружена в старую и нынешняя бесприютная жизнь казалась дурным сном, нелепой ошибкой. Казалось, что они отстали и сейчас догонят: и гридница, и черный камень-стол, и Асрид, и Арне…

По лицу Вальгарда было непонятно, о чем он теперь думает. Ему было лет под сорок, но за те четыре года, что он прожил в Перекрестке, его лицо с загорелой обветренной кожей, резкими морщинами на лбу и вокруг носа, с темной короткой бородой совершенно не изменилось, и казалось, что это лицо, как каменное, не изменится никогда. Вальгарда называли берсерком, но за четыре года ему не представилось случаев проявить себя. Он был очень спокойным человеком, но в его спокойствии чувствовалась такая мощь, что Атла не удивилась и сразу поверила его немногословному рассказу. Не только торговцы, но и иные воины могли бы бежать от него без памяти, поскольку сам его вид уже говорил об очень серьезных намерениях.

— А может, и здесь скажут, чтобы мы убирались прочь! — продолжала Атла через некоторое время. — Скажут, чтобы мы шли к троллям и им несли нашу неудачу. Тогда что?

— Пойдем, — не сразу обронил Вальгард, поскольку Атла ждала ответа.

— Куда? — с напористым вызовом не отставала она, словно желая, чтобы именно он, Вальгард Певец, ответил ей за злую судьбу. — К троллям?

— А хотя бы.

— И прекрасно! — со злым торжеством воскликнула Атла, как будто лучшего ответа не могла и желать. — Пойдем к троллям! Если им так хочется! Наша неудача! Болваны! Глупые, как треска! Они думают, что это наша неудача! Нет, это их неудача! — горячо кричала она, обращаясь не столько к Вальгарду, сколько к тем людям, которые остались позади и которым она не смогла этого высказать. — Она у нас общая! Боятся о нас запачкаться! Нет уж, если неудача пришла, то она достанет всех! Как ни запирай ворота! Мы-то пойдем к троллям, а вот они как тут останутся?

Ее голос странно дрогнул, и Атла замолчала. Вальгард поднял глаза от огня и посмотрел на нее. Девушка отвернулась от взгляда и, похоже, шмыгала носом. Вальгард молчал, не умея утешать, да и не считая нужным. Война одних людей лишила дома, а других сделала троллями. Слезы не разжалобят злой судьбы, а утешения не исправят. Но Атла зашмыгала носом впервые только сейчас, когда у них была крыша над головой, огонь в очаге и даже похлебка в горшке. Наверное, ее силы приближались к концу. Уж слишком убогим было их нынешнее счастье — крохотная дымная избушка, где в углах стоит вечный холод, а за стенами шумит чужой лес, засыпанный мокрым снегом. И безо всякой надежды на весну.

Рано утром усадьбу Тингфельт разбудил стук в ворота — прибежал Сквальп, сын Торда рыбака.

— Там корабли! — кричал он во весь голос, колотя кулаками в толстые створки. — Там корабли! — задыхаясь от бега, продолжал он, когда его впустили во двор усадьбы. — Я был на мысу и видел — три или четыре корабля идут во фьорд! А может, и больше, там на море туман, я дальше не стал смотреть. Большие боевые корабли… С драконами…

Полуодетые обитатели усадьбы толпились вокруг, женщины заправляли волосы под наспех наброшенные покрывала, мужчины застегивали пояса. Хельга куталась в одеяло, второпях схваченное вместо накидки.

— Может, это Хальвдан хёльд? — хмурясь, предположил Ингъяльд, один из старших хирдманов. — Он ведь обещал приплыть к нам на йоль?

— Нет. — Сквальп мотнул головой. Он еще не отдышался от бега, и его невзрачное лицо казалось бледным до того, что виски отливали зеленью. — Корабли Хальвдана я знаю, я их видел. Он мимо нас каждый год плавает. Это совсем чужие корабли.

— С красными щитами? — внешне бестрепетно спросила Мальгерд хозяйка.

За суетой никто не заметил, как она подошла, но теперь все вздохнули с облегчением — рядом с хозяйкой было не так страшно. Несмотря на раннюю суматоху, бабушка Мальгерд была одета с обычной опрятностью, и серое покрывало сидело на ее голове ровно, как всегда.

— Наверное, да, — не совсем уверенно и несколько виновато ответил парень. — Там туман… Плохо видно. Я только увидел, что чужие корабли. Наверное, да. Я видел там что-то красное…

— Будем считать, что да! — предусмотрительно решил Хельги хёвдинг. Он пришел позже всех, но быстро все понял. — Ингъяльд, вооружайтесь. Два отряда — к корабельному сараю и здесь. Я иду туда, ты остаешься здесь с десятком.

По всей усадьбе закипело движение. Ингъяльд гремел ключами, хирдманы спешили в оружейную, рабы и работники толкались возле соседней кладовой, где Орре управитель раздавал им припасенные на такой случай луки, секиры, копья. Усадьба Тингфельт жила дружно, и Хельги хёвдинг доверял своим рабам. Сам хозяин бегал туда-сюда и распоряжался, повторял уже сказанное, подбадривал мужчин и утешал женщин. Хельги хёвдинг был добродушным, осторожным, снисходительным человеком, но в часы тревоги умел проявить решительность и расторопность. На соседнюю усадьбу Лаберг — Плоский Камень — послали шустрого мальчишку верхом, и можно было надеяться, что дружина Гудмода Горячего вскоре подойдет на помощь.

Женщины Тингфельта суетились и причитали, а дочь хёвдинга носилась по двору и прыгала, как маленькая валькирия, наконец-то упросившая старших взять ее в битву.

— Корабли! Корабли! Чужие! Боевые! Что же это такое? — со смесью ужаса и ликования в голосе восклицала Хельга. У нее только и нашлось время сменить одеяло на меховую накидку, и, когда она размахивала руками, широкие полы накидки взлетали, как настоящие крылья. В одной руке Хельга сжимала гребень, но непохоже было, что сегодня она соберется причесаться.

— Уйди! Не мешай! Иди в дом! Девушка, не вертись тут! Хельга, не до тебя! — с разных сторон сыпались на нее восклицания домочадцев, но она ничего не слышала, скорее обрадованная, чем напуганная нежданной тревогой.

Неужели и сюда добрались враги, те самые, что уже разорили столько усадеб на севере и западе Квиттинга? Неужели и здесь будет настоящая битва? В это было трудно поверить. «Там у них» и «здесь у нас» разделено нерушимой стеной. За всю жизнь Хельга не видела своими глазами ни одной битвы, и рассказы о схватках на Квиттинском Севере для нее были то же самое, что древние саги о Сигурде Убийце Дракона и ему подобных героях. Хельга Ручеек не умела бояться, и потрясение небывалого приключения будило в ней скорее радость, чем страх. Наконец-то случится что-то, чего еще никогда не случалось! Примерно так она могла бы сказать, если бы потрудилась облечь в слова свои нынешние чувства.

Но мужчины усадьбы Тингфельт испытывали нечто совершенно другое. Здесь было несколько молодых воинов, мечтавших о битве как о случае отличиться и прославиться, но большинство испытывало вовсе не радость при мысли, что война докатилась и сюда.

— Это могут быть только рауды! — отрывисто переговаривались хирдманы возле оружейной и во дворе. — Фьялли не посмеют плыть вокруг всего Квиттинга. Это рауды! Они так горды своими успехами на суше, что решили попытать счастья и на море. Услышали, что наш конунг уплыл к слэттам… Думают, здесь некому дать им отпор.

— Ах, когда же конунг вернется? — жалобно и негодующе восклицали женщины, точно надеялись, что Стюрмир конунг каким-то чудом успеет вернуться прямо сейчас и защитит их. — Он уже слишком долго пробыл за морем, а его землю некому защищать! Он мог бы об этом подумать!

— Ничего, ведь Стюрмир конунг подарил мне свой меч! А это почти то же, что он сам! — с нарочитой бодростью приговаривал Хельги хёвдинг. — Мы покажем этим разбойникам! Они увидят, что усадьбу так просто не возьмешь!

За последние годы Хельги хёвдинг так располнел, что прошлой зимой заказал себе новую кольчугу, и сейчас она плотно облегала его широкую грудь и не менее широкий живот.

— Наш хёвдинг похож на воинственного тюленя, — успел и сейчас шепотом сострить Равнир.

Хмурая от беспокойства Сольвёр толкнула его локтем: час был неподходящим для шуток.

— Ну, ладно, на грозного Ньёрда в обличье тюленя, — поправился Равнир.

Шлем Хельги хёвдинг пока что держал в руке, его лицо с высоким залысым лбом оставалось открыто, и вид у розовощекого «Ньёрда» был и правда не слишком угрожающий. Зато на поясе у него висел отличный меч с волчьей головой на рукояти — подарок самого Стюрмира конунга. Два месяца назад, проплывая мимо восточного берега к слэттам, у которых собирался просить помощи в грядущей войне, конунг несколько дней прожил в усадьбе Тингфельт и был очень доволен радушным приемом. Дорогой подарок заново скрепил его дружбу с хёвдингом Квиттинского Востока, и оба были рады этому. Но сейчас Хельги хёвдинг совсем не радовался тому, что подарок конунга придется так скоро испытать в деле.

— Ах, какой ты красивый, Даг! — восторженно ахнула Хельга, когда ее брат вышел из дома совсем одетый. — Настоящий Тор!

На Даге тоже была кольчуга, туго перепоясанная красивым поясом с золочеными бляшками, вместо накидки на плечах был длинный красновато-коричневый плащ, а на голове шлем с железной стрелкой, прикрывающей нос. Такие шлемы привозили из-за моря, с говорлинских торгов, и в последние годы они считались самыми красивыми. Высокий, прямой, широкий в плечах и тонкий в поясе, Даг казался молодым богом рядом со своим расплывшимся отцом.

Но у него было не то настроение, когда хочется любоваться собой, и мрачное лицо не соответствовало блестящему наряду.

— Я же говорил тебе: не болтай, не зови беду! — упрекнул он Хельгу, вспоминая разговор трехдневной давности. — Тролли, тролли! Троллей тебе не хватало для счастья! Вот и выпросила! Иди в дом и сиди с бабушкой. И не высовывайся, пока… Пока не будет можно, — несколько неопределенно закончил Даг. Он сам не представлял, когда и как все это кончится.

— Я не буду сидеть дома! — радостно, словно он ее об этом и просил, заверила брата Хельга. — Я пойду с вами. Мне дома будет гораздо страшнее. Ты подумай, что со мной будет, если вы все меня бросите — и ты, и отец, и даже Ингъяльд!

— Ингъяльд остается! — успел только возразить Даг, но тут Хельги хёвдинг заторопил его: хирдманы были готовы.

Скорым шагом отряд в тридцать хирдманов вышел из ворот усадьбы. Женщины провожали их напутствиями, челядинцы решительно сжимали выданное оружие, всей душой надеясь, что пускать его в ход им все же не придется.

Усадьба Тингфельт, хотя и стояла на самом берегу моря, была довольно хорошо защищена. Перед усадьбой дно на целых два перестрела было усеяно множеством камней, которые не позволяли кораблю приблизиться к берегу. В часы отлива они высовывали головы из воды, как целое войско, в прилив прятались под волнами. Только самые крупные несли вечный дозор, каменной грудью, точно щитом, закрывая берег. Полоса камней тянулась далеко, и любому кораблю приходилось причаливать на заметном расстоянии от усадьбы. Это создавало известные неудобства гостям и торговцам, зато препятствовало врагам. Рассказывали, что сам Восточный Ворон, дух Квиттинского Востока, когда-то давно набросал в море эти камни, чтобы защитить поле тинга от врагов. А потом поднял своими крыльями такую бурю, что все вражеские корабли были выброшены на эти камни и разбиты. Правда, еще говорили, что Восточный Ворон заколдовал вражеское войско, когда оно уже высаживалось, и превратил в камни, не позволив ни одному человеку ступить на берег. Так или иначе, но еще в незапамятные времена после какой-то войны на холме был сложен каменный жертвенник, и с тех пор жители Квиттинского Востока собираются на тинг именно в Хравнефьорде — Фьорде Ворона.

Когда дружина Хельги хёвдинга добрался до того места, где полоса камней начиналась, чужие корабли уже были видны. Четыре корабля шли на веслах от горловины фьорда. Они были не так велики, как показалось напуганному Сквальпу, весел на двенадцать-пятнадцать. Но на мачте каждого из них злобным кровавым глазом светился красный щит, говоривший о самых недобрых намерениях.

— Это они всерьез, да? — тихо спросила Хельга, слегка придерживаясь за локоть Дага. Вид чужих кораблей прогнал ее возбуждение и веселость, наполнил неясным, но очень неприятным чувством. Она только сейчас осознала, что все это не шутки.

— Это они всерьез, — так же тихо повторил Даг, не сводя глаз с медленно приближающихся кораблей. Пришельцы заметили камни и правили к берегу. — Но, может быть, они не станут нападать, когда увидят, что мы готовы к отпору.

— Там вдвое больше людей, чем у нас, — негромко сказал Стольт, один из хирдманов. — Но это не рауды. Это кварги. Видите, на штевнях змеиные головы?

— Ничуть не лучше, — бросил еще кто-то из стоящих поблизости. — Теперь пошли слухи, что квиттов бьют, теперь найдется много охотников нас пограбить.

— Они увидят, что еще не дошли до тех мест, где это можно, — сказал Даг. Он старался выглядеть спокойным, но внутри у него все кипело. Вот сейчас и выяснится, имеет ли он настоящее право носить меч. — Наверное, в Лаберге уже знают.

— Да уж, Гудмод хёльд не упустит случая прославиться!

— Только бы они успели подойти! Тогда-то нас будет не меньше!

— Вот что значит конунга нет в стране!

Тем временем Хельги хёвдинг подошел к самой полосе прибоя, и Даг поспешил догнать его. По привычке всегда быть рядом с братом Хельга дернулась было следом, но Равнир удержал ее. Сейчас он тоже не улыбался, его востроносое лицо натянулось и немного побледнело, серые глаза смотрели с неудовольствием. И — чудесное дело! — Хельга послушалась и осталась на месте. Бурное возбуждение уже полностью уступило место растерянности, и она готова была послушаться любого, кто скажет, что ей делать.

Сам светлый день, казалось, померк, пятна снега на горах за фьордом выглядели серыми, мелкие серые волны сердито шуршали, накатываясь на смерзшийся серый песок. С севера тянуло ветерком, особенно пронзительным, холодным и каким-то ехидным; злорадно посвистывая, он шевелил волосы, слизывал тепло со щек и шептал: «Дождалис-с-сь, вот вам и вс-с-се-с-с…» Хельга молчала в ответ, крепко сжав пальцы на локте Равнира. Все как бы зависло, и ей требовалась опора. Ее тревожный взгляд перебегал между чужими кораблями и спиной уходящего Дага.

Самый большой из чужих кораблей подошел к берегу, с него спрыгнуло несколько человек. Хирдманы хёвдинга не снимали рук с оружия. Но большинство пришельцев оставалось на кораблях. Красные щиты в их руках образовали над бортами сплошную полосу, над щитами поблескивало железо шлемов, остро кололи взор наконечники копий. «С севера страшный корабль приближается — мертвых везет; правит Локи рулем…»[2] — мелькнули в памяти строки древнего пророчества. Неужели это — про нас?

— Они видят, что мы готовы! — шепнул Хельге Равнир. От напряжения одни замыкаются в себе, а другие становятся разговорчивыми, и ему по привычке хотелось поговорить. — Наверное, будут требовать выкуп.

— Вот еще! — обиженно и враждебно шепнула Хельга, исподлобья, как ребенок, глядя на троих мужчин, медленно идущих по берегу навстречу Хельги хёвдингу и Дагу. Перед лицом опасности в ней вдруг проснулась гордость, которой она в себе раньше не подозревала. — Наш род никогда и никому не платил выкупов!

— А вдруг они этого не знают? — отозвался Равнир и кривовато усмехнулся. — Хорошо бы Восточный Ворон сейчас принес в клюве камушек-другой и сбросил на них! Случай как раз подходящий!

Никто ему не ответил. В древности все было иначе, а сейчас людям приходится полагаться только на себя.

Тем временем трое пришельцев сблизились с Хельги хёвдингом шагов на пять и остановились. Двое держали в руках секиры, а один — копье, на поясе у каждого висело по мечу. Ярко раскрашенные щиты издалека резали глаз, а шлемы с железными наглазьями придавали лицам чуждое, нечеловеческое выражение. Напряжение висело над берегом так ощутимо, что у Хельги закладывало уши и хотелось потереть их ладонями, но оно же давило и не давало двинуться.

— Кто вы такие и что вам здесь нужно? — твердо и сурово спросил Хельги хёвдинг. Его округлая фигура с маленькой головой, сидящей прямо на плечах, не выглядела особенно устрашающей, но он так плотно упирался ногами в песок, словно хотел сказать: «Может, я и не величайший воин Квиттинга, но сдвинуть меня с этого места будет непросто!»

— Я — Логвальд сын Моднира, по прозванию Неукротимый! — громко и дерзко ответил ему предводитель пришельцев, стоявший на полшага впереди. Его голос разнесся по берегу, как крик чайки, и Хельга поморщилась: таким резким и неприятным он ей показался. — И никто из тех, кто мне встречался, еще не был рад этой встрече. Я предлагаю вам выбор: вы отдаете мне весь ваш скот, запас зерна для моей дружины на месяц и в придачу даете двадцать марок серебра. Тогда мы уйдем и вас не тронем. Иначе все вы будете перебиты, а мы сами возьмем все, что нам нужно.

— Ты слишком торопишься! — крикнул Даг. Умом он понимал, что излишне злить пришельцев не стоит, но не мог сдержаться: их наглость слишком возмутила его. — У нас много скота — если вы съедите его весь, у вас разболятся животы.

— Не лучше ли тебе проплыть подальше на север — до раудов? — предложил Логвальду Хельги хёвдинг. — У них такой миролюбивый конунг, что охотно отдаст тебе все, чем богаты его подданные.

Глядя в мрачное лицо собеседника, где только и видно было, что железные кольца вокруг глаз и короткую бородку снизу, Хельги хёвдинг чувствовал неприятное беспокойство, как всегда, когда рядом назревала неприятность. Любой раздор был ему отвратителен. Только бы дотянуть переговоры до появления дружины Гудмода Горячего, а там этот Модвальд… или Логнир, как его там? — и сам предпочтет убраться восвояси.

— Я сам знаю, где и что мне взять! — резко и грубо ответил Логвальд. — И не надейся, что жалкая толпа твоих рабов сможет мне помешать!

При словах «толпа рабов» хирдманы коротко, единым движением вздрогнули и шагнули вперед, но только один раз.

— Так и ты не жди, что толпа твоих бродяг здесь найдет, чем поживиться! — не остался в долгу Даг. Все его волнение прошло, осталась ярость, желание немедленно свернуть шею этому наглому гаду в шлеме. — Может, вам везло в других местах, но здесь ваше везение кончится! Убирайтесь, пока целы, а не то вас всех зароют в полосе прибоя![3] Понял?

— Вижу, здесь есть кто-то очень смелый! — с издевкой ответил Логвальд. — Старый тюлень примолк, а молодой теленок рвется в бой! Хочешь первым попасть на вертел?

Вместо ответа Даг расстегнул пряжку на груди и скинул плащ на песок. Пусть женщины бранятся. Мужчины отвечают на оскорбления делом.

— Защищайся, а не то будет поздно, — коротко бросил он.

Хельга вскрикнула, когда ее брат вдруг выхватил меч и первым бросился на пришельца так стремительно и яростно, что тот едва успел отбить удар. Вся дружина дрогнула и невольно подалась ближе, но вмешиваться никто не мог: сначала предводители решают, кто из них сильнее. Изумленный Хельги хёвдинг шагнул назад: лишь в этот миг он, как прозрев, увидел мужчину в своем незаметно выросшем сыне.

Над притихшим берегом разлетался только резкий, беспорядочный звон клинков, все замерло, кроме двух яростно бьющихся фигур. Да еще волны прибоя одна за другой катились, лезли на берег, с жадным любопытством тянулись, норовя дотронуться до противников. Каждый всплеск стального звона точно вырывал у Хельги сердце; коротко отрывисто вдыхая, она не сводила глаз с бойцов и все еще не верила, что это правда. Еще удар — и Даг, ее брат, половина ее самой, будет убит… Встретится с чужим хищным клинком, упадет, обливаясь собственной кровью, и перестанет быть живым… Нет, нет, этого не может быть! Хельге было трудно оценить силы противников; она не разбиралась, правильно ли наносятся и отражаются удары, но она знала своего брата и видела: Даг тверд и решителен, он даже не думает об опасности и смерти, он весь — порыв и ярость. Не такой опытный, но сильный и уверенный, он рвался вперед, и недостаток опыта, как это иногда бывает с молодыми, служил ему добрую службу: иной раз незнание трудностей дает ту самую веру в себя, которая приносит успех.

И пришелец отступал, иной раз на два шага, потом наступал снова, злясь, что не может одолеть высокорослого юнца. Хельга впивалась в него глазами, точно хотела заставить споткнуться. Вся его фигура казалась ей мерзкой и отвратительной: железный шлем, из-под которого и лица-то не видно, красный плащ за плечами, блеск оружия, сапоги, нагло попирающие землю, которая много лет не видала врагов… На одной ноге ремешок красный, на другой — зеленый…

И вдруг Хельга пискнула, крепче вцепилась в локоть Равнира и принялась дергать, как бывало, Дага.

— Ты чего? — Равнир шевельнул локтем, не оборачиваясь и не сводя глаз с бойцов.

А она, не в силах вымолвить ни слова, дергала Равнира за локоть, впившись глазами в пришельца. Вернее, в его ноги. Подняв взгляд, Хельга по-новому осмотрела всю фигуру, в которой теперь видела много знакомого. Со странным звуком — то ли смех, то ли всхлип, — она шагнула вперед, растолкала хирдманов, вырвалась на свободное пространство и нетерпеливо крикнула:

— Брендольв! Это ты! Ты с ума сошел там за морем! Кончай валять дурака! Ведь это же ты, я тебя узнала! — кричала она, торопясь скорее остановить этот нелепый ужас.

Терзаемая напряжением и облегчением одновременно, она неровно засмеялась, потом закашлялась, торопилась сказать что-то еще, но не могла. Вся дружина вздрогнула при звуке ее голоса и обернулась. А Логвальд вдруг отскочил на несколько шагов назад. Даг остановился, держа меч наготове: за шумом схватки он не расслышал слов сестры и не понял, почему его противник внезапно обратился в бегство. А Хельга продолжала, поспешно делая еще несколько шагов вперед, и голос ее звучал умоляюще, точно она просила кого-то сделать все именно так, как она надеется:

— Как тебе не стыдно так шутить, Брендольв! Что ты еще придумал! Ты нас всех так напугал! Что за глупости? Ты так долго пропадал, а теперь придумал какую-то глупость! Брендольв!

Знакомое имя звучало как заклинание. Но оно же казалось невероятным, каким-то обманом слуха. А Логвальд вдруг сорвал с головы шлем и засмеялся, потряхивая волосами. Он поднял голову, и хёвдинг увидел изменившееся, но отлично знакомое лицо Брендольва, сына Гудмода Горячего и своего собственного бывшего воспитанника. Прошло почти четыре года с тех пор, как Брендольв уплыл за море к кваргам. С тех пор он возмужал, раздался в плечах, отрастил бородку, но все же не узнать его было невозможно. Только полная неожиданность не позволила хёвдингу и прочим сделать это раньше.

— Хельга! Ручеек! Птичка моя! Ты одна меня помнишь! — со смехом воскликнул Брендольв и шагнул навстречу девушке. Бросив на песок щит и шлем, он протянул руки к Хельге, а она взвизгнула от радости, что ее догадка оказалась верной. — Ты так выросла, а помнишь меня! Я тебя не заметил, а ты одна меня узнала!

Изумленный Даг опустил меч и замер с открытым ртом. После схватки он тяжело дышал и не мог собраться с мыслями. А Хельга, смеясь от счастья и облегчения, в несколько прыжков преодолела оставшееся расстояние и прыгнула на шею «грабителю». Брендольв обнял ее, а все остальные разом зашевелились, заговорили, закричали. До всех дошло то, что ничего страшного больше нет, но люди еще не взяли в толк, что же, собственно, произошло.

— Да это Брендольв!

— Ты что, стал морским конунгом[4]?

— Да возьмут тебя тролли, парень! Ты не слишком хорошо придумал!

— Вот так подшутил!

— А мы-то уже готовы…

— Твоему отцу это не слишком понравится!

— Великий Один!

— Да он всегда был с придурью!

— Слава асам, наконец-то ты вернулся!

— Не шути так больше, Брендольв! — приговаривал Хельги хёвдинг, сняв шлем и вытирая вспотевший лоб. Хельга прыгала вокруг и радостно повизгивала, почти заглушая его слова. — А если бы мы сразу встретили вас стрелами? Шутка получилась бы слишком дорогостоющей!

— Ну что ты, хёвдинг! — весело и лишь чуть-чуть виновато оправдывался Брендольв. Без шлема, с привычной широкой улыбкой, он уже всем казался прежним Брендольвом, и даже старые следы оспинок на щеках нетрудно было разглядеть сквозь поросль молодой рыжеватой бородки. — Я же знал, куда приплыл! Я же знал, что здесь «мирная земля» и что ты никого не встречаешь стрелами, не разобравшись! Зато теперь я знаю, что усадьба Тингфельт готова встретить любого врага как подобает!

— Да ты совсем сдурел! — восклицал Даг, сообразивший и узнавший Брендольва последним. Уж слишком неожиданным оказался такой поворот! Остатки боевого возбуждения превратились в гнев и мешали радоваться другу. — Брендольв! Ты в своем уме? Да кто же так шутит! Я тебе собирался снести голову всерьез! И тогда ты сам был бы виноват!

— Ты стал настоящим Сигурдом! — весело ответил Брендольв и хотел хлопнуть его по плечу, но Даг сердито оттолкнул его руку. Брендольв не обиделся: радость плескалась в нем и щедрыми брызгами разлеталась далеко вокруг. — И вырос выше меня! Я тебя тоже не узнал. Только догадался, что это должен быть ты.

— А я вот не догадался, что ты за морем так поглупел! — возмущался Даг, не в силах примириться с такой дурацкой и опасной шуткой. Ему самому никогда не пришло бы в голову проверять усадьбу Плоский Камень таким вот образом! — Это же надо такое придумать! Мы уже не дети, чтобы прятаться в сенях и изображать тролля!

— Да уж конечно! — хохотал в ответ на его негодование Брендольв, не без удовольствия вспоминая детские забавы. — Ты отличный боец, Даг! Когда сюда прибудет конунг фьяллей, ему придется плохо! Я тебя еще кое-чему научу — мне рауды показали. Я так рад, что ты не струсил!

— А ты этого ждал? — Даг был просто оскорблен этой похвалой и отталкивал Брендольва, который все порывался его обнять.

— А я догадалась! — ликовала Хельга, прыгая на месте. Теперь уже все это событие казалось ей очень забавным. — Я догадалась, когда увидела его сапоги! Красный и зеленый! Ты всегда путал красный и зеленый!

— Да ну! — охнул Брендольв и посмотрел на свои сапоги. — Они разные, да?

— Еще бы! — хохотала счастливая Хельга. Брендольв не умел различать красный и зеленый, и эта его особенность немало смешила ее еще в те годы, когда сын Гудмода жил у них в усадьбе. — Я так и знала, что ты никогда этому не научишься! Если даже я не смогла тебя научить, то не научит и конунг кваргов!

— Да уж, ему и погребальные башмаки так завяжут — один красным ремешком, а другой зеленым, — добавил Даг, уже немного остыв. Ему было стыдно за своей пропавший зря боевой задор, и похвалы Брендольва казались снисходительными — как раньше, когда двенадцатилетний мальчик был слабым соперником пятнадцатилетнему парню.

— Зато Один и валькирии сразу поймут, кто к ним явился! — без смущения ответил Брендольв и наконец обнял Дага, чтобы быстрее прогнать обиду. Сам он ни на кого не сердился подолгу и не понимал, какой в этом смысл. — Будь здоров, Альвард! — кричал он, тут же открывая объятия кому-то другому. — Привет, Равнир! Ты еще не женился? А где твое ожерелье? Дашь мне поносить?

— Ты, наверное, у конунга кваргов заслужил другое, не хуже! — ответил Равнир.

— Да уж конечно! — с удовольствием согласился Брендольв. — Я привез много занятных вещей. И если кто-нибудь пригласит меня на пир, то не останется без подарков!

И он подмигнул Хельги хёвдингу.

— Я знаю кого-то, кто уж точно скоро будет нашим гостем! — намекнула Хельга.

— А я знаю кого-то, кто еще не скоро отдышится! — вставил Хельги хёвдинг, намекая на себя самого, и еще раз вытер лоб, а заодно и шею. — Отправляйся домой, Брендольв. Мы уже предупредили твою родню. Но боюсь, они приготовили пир не тебе, а волкам и воронам.[5]

— И я знаю кое-кого, кому еще скажут несколько ласковых слов в усадьбе Лаберг! — шепнул Хельге Даг и показал глазами на Брендольва.

Но тот был так рад возвращению в родные места и встрече с семьей воспитателя, что не боялся отцовского гнева. Гудмод Горячий и сам не прочь пошутить.

Через несколько дней жизни в лесной избушке Атла уже считала, что здешние места населяет совсем не плохой народ. Жители восточного побережья имели милейший обычай хранить овощи прямо на поле, где они и выросли, в больших ящиках безо всяких замков, только под крышкой с засовом, чтобы не добрались олени или кабаны. Оказавшись внезапно хозяйкой избушки с очагом, Атла поддалась соблазну отдохнуть несколько дней и пока не заговаривала о том, чтобы идти куда-то дальше. Два раза она ходила тайком прогуляться по округе и натыкалась на такие хранилища, сколоченные из тонких бревнышек и стоящие на краю кривоватых клочков земли, которые здесь гордо именовались полями.

Однажды Атла вскрыла такое хранилище и нагребла полный подол моркови. Морковь пришлась кстати (помятый железный котелок был счастлив). Два дня Атла выжидала, но ничего не произошло. Непохоже было, чтобы кто-то искал похитителей.

— Наверное, здесь все очень богатые! — рассуждал Вальгард. Уж он-то не трогался с места по доброй воле и вставал с устроенной на полу лежанки только тогда, когда Атла гнала его за дровами. — Лошадью больше, лошадью меньше — никто и не заметит. А морковь они, как видно, оставляют в жертву местным троллям. Разве у нас кто-нибудь оставил бы еду на поле без присмотра?

— Ты исключительно умен и проницателен для берсерка, — снисходительно одобрила Атла. И Вальгард благодушно ухмыльнулся в ответ: он охотно прощал женщинам мелкие насмешки, справедливо полагая, что достоинство медведя не пострадает от комариных укусов.

Через несколько дней Атла снова собралась на добычу. У них еще оставалось сколько-то ячменя и рыбы, но Атлу уже воротило от сушеной рыбы и она не переносила даже ее запаха. Первый «разбой», оставшийся безнаказанным, придал ей уверенности: может, здешним жителям и правда ничего не надо? А ей надо, еще как надо! У нее же ничего нет!

На этот раз она пошла в другую сторону — на юг. Здесь лес скоро окончился, перешел в какие-то чахловатые рощицы из тонконогих осинок с серыми от холода щечками-листочками. Осторожно переставляя ноги, чтобы поменьше мочить ненадежные башмаки, Атла иногда придерживалась рукой за стволы, и осинки дрожали, словно хотели что-то ей сказать. «Ничего, ничего! — невнятно, без голоса бормотала Атла, обращаясь то ли к осинкам, то ли к себе самой. — Такие мы теперь все здесь: серые, одинокие, и дрожим… Только вы останетесь, а я пойду дальше…»

В осинник упирался конец длинной каменной ограды высотой в половину человеческого роста. Такими огораживают свои поля и пастбища богатые люди. На поле чернела мерзлая земля с полусгнившими остатками ботвы. Житейская мудрость, привычная и неосмысленная почти так же, как голос крови у зверя, повернула Атлу прочь отсюда: даже если тут и будет чем поживиться, богач рассердится за свое добро гораздо скорее и сильнее, чем простой бонд. Но соблазнительное хранилище вдруг показалось совсем рядом: тонкие осиновые бревна, жесткая солома сверху торчит во все стороны…

Быстро оглядевшись и нигде не заметив шевеления жизни, Атла подхватила повыше подол рубашки и быстро перебежала по краю поля к хранилищу. Оторвавшись от леса, она испытывала беспокойство и торопилась скорее вернуться под его надежную защиту. В открытом поле ей было так тревожно, что даже руки дрожали; впрочем, это может быть от холода. Деревянный засов разбух, почти врос в скобы и поддался не сразу; но решимость всегда придавала Атле сил, и скоро она уже подняла тяжелую крышку. Раскопав холодную солому, она увидела округлые желтовато-белые бока брюквы. Не земляника, конечно, но сойдет.

Согнув локоть, Атла наложила в него три или четыре брюквы, жалея, что у нее нет мешочка или корзинки. Вдруг тонкое и точное предчувствие толкнуло ее поднять голову. По дальнему краю поля шли двое мужчин, а на полшага сзади семенила толстая старуха в широченной короткой накидке. Смешно размахивая руками, она, как видно, просила тех двоих идти помедленнее; до Атлы долетали неразборчивые звуки голоса. Ее еще не заметили, как и она не заметила темную одежду среди серых стволов. Но сейчас…

Мгновенно Атла пригнулась и спряталась за хранилище. Дождалась! Впервые встреченные на побережье люди показались опасны, как звери. Помня о лошади Вальгарда, рядом с разоренным собственными руками овощным хранилищем Атла ощущала себя преступницей, и ее заливал такой страх, какого она не испытала и во время бегства от раудов. Сжавшись в комок позади бревенчатой стенки хранилища, она стремилась как-нибудь исчезнуть, уйти хоть под землю, только не быть замеченной.

Но те трое шли прямо сюда; на спинах у мужчин она мельком заметила ивовые корзинки. Отсидеться не получится, надо бежать. Стряхнув первое трусливое оцепенение, Атла поспешно бросилась назад к лесу, пригнувшись и теряя по пути брюкву. Она старалась не думать, заметят ее или нет, а сосредоточилась на одном стремлении: скорее оказаться в лесу. Открытое пространство до опушки казалось бесконечным и ненадежным, как тонкий лед; каждый миг Атла ожидала взгляда, как удара в спину. Страх не давал вздохнуть, а ноги двигались сами собой.

Позади раздался короткий вскрик сразу двух голосов: мужского и женского. Не оглядываясь, Атла разогнулась и во весь дух пустилась бежать к опушке, больше не скрываясь. Мерзлая земля то скользила, то проминалась под ногами, подол путался, предатель, словно хотел помешать ее бегу, волосы лезли в глаза, и Атла неслась почти вслепую, лишь смутно различая впереди частокол серого осинника. Преследователи мерещились уже совсем близко, и она напрягала все силы, стремясь к лесу, как рыба к воде.

Вот и опушка! Протиснувшись между двумя первыми стволами, Атла вдруг ощутила вокруг тишину и пустоту и разом поняла: никто ее не преследовал. Где же они? Атла обернулась.

Те трое стояли почти на том самом месте, где она их впервые увидела; к ней были обращены изумленные, искаженные страхом и оттого почти одинаковые лица. Глаза вытаращены, рты открыты в немом крике — язык отнялся! Один из мужчин сжимал рукоять ножа на поясе, другой прижал ладонь к груди — как видно, к амулету. Старуха подняла руки перед собой, то ли защищаясь, то ли готовясь бежать.

Учащенно дыша, Атла вытаращила глаза: что с ними? А потом поняла: они сами ее испугались. Видно, поняли, что сейчас она способна даже укусить. Изумление и ужас «противников» были нелепы, дики, даже смешны. Атла хотела засмеяться, вместо этого кашлянула, и звук получился глухим, отрывистым, похожим на лай.

Оба мужчины попятились, старуха слабо всплеснула руками, загребла ими холодный воздух, словно хотела отплыть назад. И Атла пошла в глубь осинника, теперь уже не торопясь, наслаждаясь своим призрачным могуществом и помахивая знаком победы — сморщенной маленькой брюквой, держа ее за хвост, как крысу. Она даже запела, вспоминая пиры в усадьбе Перекресток:

Троллей грозный недруг[6]

Топора на рати

Смёл врагов несмелых…

Но дальше трех строчек дело не пошло: собственный голос показался Атле каким-то зажатым, грубым, неприятным. Радость нелепой победы растаяла, мгновенное торжество сменилось тоской, вязкой, как мокрый снег, и непроглядной, как зимние облака. Нашла, чему радоваться! Атла снова вспоминала глупые лица напуганных рабов и злилась: на них, на себя, на весь свет. В этом испуге было что-то такое горькое для Атлы… Лучше бы ей их не встречать! Даже брюква уже была ей ненавистна, и только из упрямства она не выбросила «славную добычу». Надо же будет что-то показать Вальгарду. Пусть знает, что не он один способен наводить ужас своим видом…

Задумавшись, Атла не сразу заметила, как впереди мелькнуло что-то живое. До избушки было уже недалеко, она ощущала себя почти в безопасности, как вдруг из-за елей выскользнула человеческая фигура. Атла вздрогнула, подалась назад, впившись глазами во встречного. И застыла в изумлении: человечек, мелкими семенящими шажками спешащий ей навстречу, ростом был с десятилетнего ребенка, но по сложению казался взрослым мужчиной, чуть толстоватым, но довольно-таки ловким. Облезлая меховая шапчонка сидела на круглой голове боком, даже не без некоторой лихости; на ходу человечек кутался в короткий меховой плащ, пряча руки. Не замедляя шага, он проскользнул мимо Атлы и скрылся между деревьями; на нее он лишь бросил беглый, нагловато-приветливый взгляд и ухмыльнулся, показывая зубы с одной стороны рта. В ухмылке его было что-то заговорщицкое, точно они с Атлой шли, независимо друг от друга, по одному и тому же делу. Притом такому, какое не делает им чести.

Обернувшись вслед проходящему, Атла сразу же потеряла его из виду и снова осталась в лесу одна. Встречи с людьми, которых она так боялась, прошли нелепо: сначала ее испугались, потом не заметили… То есть заметили, но не удостоили словом. Атла чувствовала растерянность: подобного равнодушия, беглой ухмылки она не ждала. Если бы встречный накинулся на нее с расспросами, даже обвинил бы в краже брюквы — это было бы понятно. Что здесь за странная местность такая? Она ничего не понимала. Уж не померещился ли ей этот карлик…

И вдруг Атле стало так страшно, что на глазах выступили слезы. Земля дрогнула под ногами, захотелось уцепиться за ближайшее дерево, чтобы не провалиться куда-то. Карлик! Маленький рост, суетливые проворные движения, нагловатая ухмылка: а я все про тебя знаю… Тролль!

Никогда в жизни Атла не видела троллей и почти не верила в них, считая выдумками детей и глупых старух. Но сейчас она поверила безоговорочно, как будто иного и быть не могло. Тролль! Они с Вальгардом забрели в местность, где хозяйничают тролли! Сразу все стало пугающе ясным, даже непонятное добродушие здешних жителей приобрело зловещий смысл. Лес, только что бывший надежным убежищем, вдруг наполнился угрозой; деревья превратились в толпу врагов, за каждым стволом шевелились и скалили зубы тролли. Они даже не прячутся, открыто показываются на глаза, зная, что добыча не уйдет…

Задыхаясь от бега и прижимая руку к груди, Атла ворвалась в избушку и принялась теребить Вальгарда.

— Уходим отсюда! — сдавленно выкрикивала Атла, сквозь боль в груди жадно стараясь вдохнуть. — Здесь тролли! Я сама видела одного! Нужно уходить! Здесь дурное место!

— С чего ты взяла? — лениво ответил Вальгард, даже не приподнявшись и вяло отмахиваясь от Атлы, как от назойливой мухи. Скорее всего, он разобрал лишь одно слово из десяти. — Здесь совсем неплохо.

Атла не ответила и молча села на край лавки. Проклятую брюкву она положила рядом с собой, осторожно, как гусиное яйцо. Спокойствие Вальгарда опять сбило ее с толку: в последнее время это у всякого получалось так легко! Только что она была полна ужаса и стремления поскорее бежать отсюда, но несколько слов оглушили ее и наполнили растерянностью. Может быть, все это пустое? И тролль ей померещился? А те трое на поле тоже померещились? Великий Один! Да хоть сама-то она, Атла Сова, есть на свете или это тоже морок? Только чей? Узнать бы, и уж он-то за все ответит!

Молча сидя на краю лавки, Атла пыталась нащупать свое место в пространстве. С одной стороны были люди, которые испугались ее, а с другой — тролль, которого испугалась она сама. А она была посередине, на какой-то грани, узкой, как кончик иглы, и темной, как вода в проруби ночью.

— Чего ты напугалась? — расспрашивал тем временем Вальгард. — Ты кого-нибудь встретила?

— Да. — Атла наконец нашла в себе силы кивнуть. — Сначала трех человек на поле. А потом тролля в лесу. Он мне подмигнул.

— Ну, не укусил ведь! — усмехнулся Вальгард. — Может, ты ему понравилась! Ты уверена, что это был тролль?

Атла опять кивнула. Вспоминая краткую встречу, она все больше укреплялась в своей догадке. Виной тому была не внешность малорослого толстяка и не поведение, а то чувство, которое в ней осталось — как будто она погладила ладонью изморозь на камне. Холодно, шершаво, тает и течет… Холодно, зыбко, неопределенно… Вся ее жизнь стала такой вот. А все эти проклятые фьялли!

На глаза ее снова навернулись слезы, но теперь это были злые слезы. Атла до боли сжала кулаки, страстно желая своими руками передушить все это племя, что выгнало людей из домов и отдало живых во власть нежити. Перед глазами возник, как из туманной мглы, ее угол в кухне Перекрестка, прялка с трещиной в нижней доске, на которой она просидела столько дней и вечеров. Они не были слишком веселыми, но она думала, что так будет всегда. А потом — зарево пожара над лесом, лица тех, кто теперь умер, лица тех, кто не пустил их ночевать, и опять того тролля, который посмотрел на нее, как на свою…

— Надо уходить отсюда! — повторила она, слыша, что голос стал ломким и гнусавым от слез в горле, но уже не стыдясь их и не стараясь скрыть. — Я боюсь.

— Здешние люди тоже боятся, — спокойно ответил Вальгард. — Должно быть, они и меня приняли за тролля, тогда, с лошадью. И тебя приняли за тролля. Так что нам нечего бояться. А настоящий тролль ко мне не подойдет. Он сам меня боится.

Вальгард посмотрел в угол возле двери, где сложил свое оружие. Отблеск с очага выхватил из тьмы край красного щита. В Перекрестке было принято, что в гриднице щиты вешались над местами их хозяев, и потому щиты Орма (красный с желтой поперечной полосой) и Виднира (бурый с синим кругом возле умбона) нередко летали туда-сюда, опрокидывая посуду со столов. «Луна и солнце делят место на небе!» — смеялись домочадцы. «Да уйми ты своих медведей!» — визгливо взывала к мужу Брюнхильд хозяйка, а он только хохотал в ответ. Не зря ей досталось имя валькирии… Этого больше нет и не будет никогда…

— Надо уходить отсюда, — повторила Атла. И сама знала, что идти некуда.

— От своего страха не убежишь, как от самого себя, — заметил Вальгард и снова улегся на охапку еловых лап, покрытых плащом. Для него это место было достаточно удобным. — Хочешь быть смелым — будь. Гони прочь страх, а нам самим можно остаться и здесь. Здесь совсем не плохое место. Мы видели гораздо хуже. Или ты все забыла? А идти дальше — куда? Впереди только море. Еда у нас еще есть… Ты что-то принесла?

Атла посмотрела на брюкву и скривила губы. Но усмешки не получилось. Ее раздирали два противоречивых чувства: хотелось немедленно бежать прочь отсюда, но в то же время казалось, что на всей земле ей нет места.

Этой зимой жители Хравнефьорда не испытывали недостатка в новостях. На праздничных пирах, которые с приходом йоля зашумели на каждой мало-мальски уважающей себя усадьбе, увлекательные беседы не смолкали день и ночь. Угощений тоже пока хватало, так что подданные Хельги хёвдинга могли считать себя самыми удачливыми людьми на всем Квиттинге.

Хельга Ручеек чувствовала себя совсем счастливой. Чувства счастья и радости были нередкими гостями в ее душе, но сейчас она точно знала, чему радуется (по крайней мере, думала, будто знает). На йоль ожидался в гости Гудмод Горячий со всеми домочадцами, и она с нетерпением ждала новой встречи с Брендольвом. Они с ним и раньше были дружны, Хельга привыкла к нему, как к брату, и скучала, когда он уехал. Повзрослевший и изменившийся, он после возвращения вызвал у нее не меньше любопытства, чем радости. От них уехал семнадцатилетний подросток, в котором она видела товарища по играм, а вернулся взрослый мужчина с бородой! Брендольв раздался в плечах, и голос у него стал ниже, гуще. Только когда он смеялся, в нем прорывалась прежняя искренняя звонкость, и Хельга узнавала прежнего Брендольва, но не упускала из виду и нового — короче, их стало как бы два! Все это было так занятно и восхитительно, что Хельге хотелось смеяться, и она смеялась, и домочадцы улыбались ей, не зная о причине веселья. При мысли о Брендольве Хельга чувствовала, что ей преподнесен изумительный подарок, что в ее жизни появилось что-то свежее, что-то такое, что все изменит. Ее любили все, она выросла, окруженная любовью, но сейчас появился человек, способный и готовый любить ее как-то по-иному, чья любовь могла дать ее жизни какие-то иные, новые дороги. Тонким женским чувством Хельга угадывала, что их детская дружба с Брендольвом может развиться во что-то большее, и наполняло сердце глубокой, искрящейся, многогранной радостью.

Но если он так изменился, то и для нее самой тоже прошли четыре года! Как проснувшись, Хельга и в себе самой заметила перемены. Раньше у нее не было будущего, потому что она о нем не задумывалась; один день переходил в другой такой же и Хельга не ждала перемен. А теперь она их ждала, и тихий, глупый и такой сладкий восторг неприметно кипел в ней, как крошечный родничок под камнем.

Чтобы время бежало побыстрее, Хельга с раннего утра принимала деятельное участие в подготовке к пиру; ей хотелось делать десять дел разом, но не хватало терпения довести до конца хотя бы одно. То она гремела котлами среди служанок на кухне, то волокла из сундуков дорогие ковры, которыми покрывали стены в дни самых больших праздников; развернув ковер, она принималась с увлечением рассматривать вытканные на нем подвиги Сигурда или повесть о создании мира, позабыв, что ковер-то надо вешать на стену. Приезжали гости, и Хельга бежала встречать; она обожала гостей, и чем больше народу собиралось в усадьбе, тем веселее ей было. Она всех расспрашивала о новостях, задавала вопросы и тут же забывала ответы, но никто на нее не обижался, потому что она так искренне радовалась людям, что даже бедные бонды чувствовали себя уважаемыми и желанными гостями. Маленькая и хрупкая, она ухитрялась заполнить собой, своим голосом и смехом всю огромную усадьбу.

— Пахнет весной! — ликующе кричала она, в полдень выйдя зачем-то во двор и тут же забыв зачем, увлеченная и опьяненная блеском чистого зимнего солнца. — Даг! Где ты! Сольвёр, бабушка! Эйк, иди послушай… то есть понюхай! Я вам говорю — пахнет весной!

Домочадцы только посмеивались, продолжая суетиться по своим делам. А Хельга блаженно зажмурилась, сбросила с головы капюшон, подставила лицо мягкому, нежаркому солнечному лучу. Должно быть, на углу дома солнце чуть-чуть прогрело землю, и Хельга улавливала слабый, тонкий, но такой восхитительный запах талой воды и мокрой земли. Этот запах дарит сразу так много: закрой глаза — и увидишь весну во всем ее широком блеске, ослепительное солнце, прозрачные ручьи с пестрыми камешками, голубое небо в лужах, черный, изъеденный, умирающий лед, готовый выпустить на волю живую, дышащую землю, первые влажные ростки, которые тем и хороши, что обещают впереди расцвет… В воображении все это было так близко, что Хельга даже удивилась, когда открыла глаза и увидела широкие пятна белого снега на горах за фьордом, блестящий уверенно и гордо. Низкое солнце вот-вот спрячется — еще только йоль, до весны еще долгие месяцы…

Но в сердце Хельги весна уже дышала и пела. В округе про нее говорили, что она, наверное, из рода альвов. Хельге нравились такие слова, но она только смеялась и не верила: как же она, дочь Хельги хёвдинга, может оказаться из рода альвов? Ее не принесло морем в золоченом щите вместо колыбели, ее не нашли, новорожденной, возле ручья у корней ясеня, ее не оставила неизвестная женщина, зашедшая переночевать. Она родилась здесь, в этом доме, и ее отец, ее мать, их предки во многих поколениях были хорошо известны на восточном побережье. И даже при ее рождении никто не заметил, чтобы вошедшие норны спряли золотую нить и привязали ее к палатам луны[7]. «Просто не умели как следует смотреть! — говорил корабельный мастер Эгиль Угрюмый. — Уж я бы не проглядел, окажись я тогда здесь! Тебе, Хельга, как видно, достался дух альва!» «Да разве так бывает?» — смеялась Хельга, впрочем, довольная таким решением. «Еще как бывает! — горячо уверял Эгиль, а ему стоило поверить. — Человек — самое удивительное создание во всех девяти мирах[8]. Он может быть каким угодно и даже сам не знает всей правды о себе. Ему может достаться дух альва, а может — тролля. С ним может быть все, даже такое, чего ни с троллями, ни с альвами, ни даже с самими богами не бывает.» — «Что же?» — «А то, что тролль он и есть тролль, альв он и есть альв. Боги создали их раз и навсегда, стать друг другом они не могут. А человек может наработать в себе дух того или другого. Или обоих сразу, да в такой смеси, что сам Локи не придумает хитрее. Каким ему быть — человек выбирает сам!»

В такие сложности Хельга не вдавалась, но слова корабельщика о том, что с человеком может быть все, казались ей очень верными. И она жила, с веселым и жадным любопытством впитывая в себя мир, и он все шире раскрывал перед ней свои сокровища, такие, что лежат под ногами и ждут лишь внимательного взгляда. Кто пробовал заглянуть в камень? В простой обломок серого гранита? Он только на первый взгляд серый. В нем есть тоненькие черные прожилки, похожие на дорожки для очень-очень маленьких ног, есть прозрачные белые зернышки, как окошки внутрь чудесного дома, и даже в серых зернышках поблескивают какие-то таинственные искры, приглашая заглядывать еще глубже. И шероховатость его что-то шепчет кончикам пальцев — только слушай… И вот уже нет никакого серого камня, а есть целый мир, который так удобно держать в руке и который тихонько дышит у тебя в ладони, давая тебе чувство немыслимой огромности и глубины… Единственное, что в представлении Хельги не могло быть истиной, так это слова «этого не может быть».

Гости из усадьбы Лаберг не заставили долго ждать себя, и все оставшееся время Хельга не отходила от Брендольва. Всему семейству хёвдинга Брендольв привез подарки. Хельге и Мальгерд хозяйке достались цветные заморские ткани, серебряные браслеты и ожерелья тонкой говорлинской работы, по связке черных соболей. Хельга ахала и охала, звенела серебром, гладила мех и мягкий шелк, изумляясь всей этой красоте и не веря, что это подарено не кому-нибудь, а ей.

— Должно быть, ты немало заплатил за это! — приговаривала Мальгерд хозяйка, покачивая головой. Ей было приятно, что бывший воспитанник Хельги хёвдинга так уважает их, но по привычке наставлять его наравне с собственными внуками она не могла одобрить такое расточительство. — На все это можно купить корабль!

— И нанять дружину на целый год! — со смехом подхватил Брендольв, который был рад щегольнуть щедростью. — Не печалься, бабушка! Я ведь покупал все это не у кваргов, а у самих говорлинов, там это подешевле.

— Ты мне расскажешь, как там? — просила Хельга, уже забыв о подаренных сокровищах и всем сердцем желая послушать о заморских землях. — Как там живут?

— Надо все это убрать. Собери, Сольвёр, — распорядилась Мальгерд хозяйка, нашаривая в связке нужный ключ.

— Ах, бабушка, ну можно, я оставлю себе хоть что-нибудь! — взмолилась Хельга.

После недолгих уговоров Мальгерд хозяйка разрешила ей надеть подаренное ожерелье, и довольная Хельга сама потащила остальные подарки в сундук под замок. Брендольв смотрел ей вслед, улыбаясь и неопределенно покачивая головой. Четыре года назад он оставил здесь двенадцатилетнюю девочку, хорошенькую, подвижную, веселую. Сейчас девочка подросла, и в первый миг Брендольв удивился — ему казалось, что без него в Хравнефьорде ничего не может измениться. И все же эта перемена — к лучшему. Ведь сам он повзрослел, из подростка стал мужчиной, и ему веселее было иметь дело со взрослой девушкой, чем с ребенком. А если эта девушка расположена к нему так же, как прежняя девочка — что может быть лучше? Брендольв был рад, что в душе дочь его воспитателя так мало переменилась. Ни для кого не было тайной, что Гудмод Горячий и Хельги хёвдинг думают породниться, и Брендольв давным-давно знал, что за женой ему не придется ехать далеко. Это не было бы тайной и от самой Хельги — если бы она задумалась об этом. Но мысли о свадьбе явно не знали пути в ее головку.

И все же не даром именно она первой узнала его там, на берегу! Вспоминая об этом, Брендольв улыбался, душу согревало предчувствие будущего счастья. Не зря она узнала его и так смело вышла вперед!

Однако вечером, когда все гости собрались и расселись за пиршественными столами, Хельга Ручеек сидела рядом с бабушкой чинно и важно, как и подобает взрослой дочери могущественного хёвдинга. Может быть, наставления бабушки, а может, непривычная тяжесть узорчатого ожерелья на груди произвели эту перемену, и сейчас, когда она не бегала и не смеялась, Брендольв ясно увидел, что его подружка все же повзрослела. Нарядная и спокойная, с расчесанными волосами, с вышитой золотом лентой на лбу, она выглядела очень красивой, и Брендольв подмечал, что многие мужчины бросают на нее многозначительные взгляды. Но Хельга не гордилась своей красотой: просто она устала за день и теперь была довольна, что может сидеть на месте и при этом видеть и слышать сразу всех.

— Должно быть ты, Брендольв, там за морем ходил в разные походы? — расспрашивали гости. — Расскажи нам, что ты там повидал.

Рассказывать Брендольв любил и не заставлял себя долго упрашивать. В эти четыре года он подолгу жил у конунга кваргов, провел одну зиму в говорлинском городе Ветроборе (даже его название Хельга повторила только с третьей попытки), однажды плавал к уладам и много раз измерил побережья Морского Пути.

— Наверное, тебе не очень хотелось возвращаться домой! — говорили слушатели, завидуя его путешествиям. У нас-то тут никогда ничего не случается! — Ты мог бы добыть еще больше богатства и славы!

— Самая большая слава теперь здесь! — ответил Брендольв. Хельга, привыкшая к тому, что даже о самых опасных событиях он рассказывает с улыбкой, удивилась, до чего серьезен он стал при этих словах. — Я еще летом услышал, что конунг фьяллей решил испытать прочность наших щитов. А раз так, то я решил вернуться. Где же добывают славу, как не на войне? А война теперь у нас на носу, так что за славой не надо плавать далеко!

— Вот это верно! Теперь уже совсем близко!

Гости загомонили: об этом каждому нашлось что сказать. На усадьбе Тингфельт жило несколько человек из тех, кто бежал с Квиттинского Севера от фьяллей и раудов. Разговор свернул на войну, и Хельга тоскливо вздохнула. Она уже много раз слышала о битвах и пожарах усадеб, и лица людей, которые все это видели своими глазами, наводили на нее давящую тоску. Хельге не хотелось верить, что так бывает, что в этом прекрасном мире, где даже в первый день йоля уже пахнет весной, есть кровь и дым пожаров. Смерть, которой никто не хотел и не звал. Обездоленность безо всякой своей вины. Что-то дурное, что никак нельзя поправить. Весь ее мир дрожал и ломался при мыслях об этом, впечатлительной душе казалось, что и ей самой не миновать подобной участи.

Хельга не хотела так думать. Обводя глазами просторную гридницу, она старалась утешить себя, уцепиться за что-нибудь надежное. Ведь Хельги хёвдинг — такой могущественный человек, у него столько дружины, столько друзей и родни! У них такая большая усадьба, такой крепкий дом, где на столбах возле почетных сидений вырезаны подвиги Одина и Тора, а стены увешаны пестрыми коврами и дорогим оружием. И сколько лиц — знакомых, веселых, уверенных. Ее благополучие было ограждено прочной каменной стеной, но все же Хельга не могла избавиться от беспокойства.

— Лучше бы поговорили о чем-нибудь другом! — шепнула она бабушке.

— Это было бы хорошо, — согласилась та. — Но эта война есть на самом деле, и тебе стоит привыкнуть к этому. Мы не знаем, что нас ждет, а если и знаем, то ничего не можем изменить.

Хельга не ответила. Слова бабушки почему-то показались ей обидными. Почему не можем изменить? Хельга знала немало саг и преданий о том, как даже очень доблестные люди становились жертвами злой судьбы, но не хотела им верить. Наверное, и Сигурд Убийца Дракона сумел бы что-нибудь поправить в несчастьях своей жизни, если бы очень захотел. Отец, Гудмод Горячий, Даг, Брендольв — такие красивые, сильные люди! Не может быть, чтобы судьба их была зла, а они не могли ничего изменить!

— А я уже слышал, что и у вас тут завелись немалые опасности! — весело сказал Брендольв. Хельга повернулась к нему и встретила задорный, блестящий в свете факела взгляд. — В наших местах завелись тролли, да?

Гости засмеялись: благодаря приезду самого Брендольва многие позабыли о происшествии с лошадью Кнёля, а теперь, когда вспомнили, событие показалось скорее смешным, чем тревожным.

— Ты прав, родич! — в противоречии с общим смехом сердито крикнул Ауднир, брат Гудмода. — Никто, кроме тролля, не смог бы так нагло отнять у людей добро! И я с ним посчитаюсь, будь это хоть великан!

Ответом ему был новый взрыв смеха: следовало понимать его как одобрение доблести Ауднира. Но он даже не улыбнулся. Ауднир был серьезным человеком. Младший сын, он унаследовал не так уж много из отцовского состояния, а хотел бы иметь все. Поэтому он неустанно копил богатство, каждое лето ездил торговать. Поговаривали, что он не стесняется и грабить встречных, но только тогда, когда его силы безусловно превосходят противника. Именно поэтому Ауднир не хвастался своей доблестью, и его за глаза звали Аудниром Очень Осторожным. Так же его можно было назвать и Аудниром[9] Бережливым, так как ни единое зернышко у него не пропадало. Словом, он был полон решимости оправдать свое имя.

— Я тоже видел тролля! — подал голос один из гостей, когда смех поутих.

Гости с готовностью обернулись, надеясь еще посмеяться. Это заговорил Тран, один из мелких бондов, живущий поблизости от усадьбы — длинный худощавый человек с вытянутым лицом и жидкой рыжеватой бородкой. Вид у него был всегда грустный, но он считался человеком разумным и отвечающим за свои слова. Поэтому, если он сам наберется смелости открыть рот, его соглашались слушать даже на таких больших пирах.

— Где ты его видел? Не во сне? На Седловой горе? И он тебя тоже ограбил? — посыпались со всех сторон веселые расспросы.

— Нет. — Тран покачал головой, потом кивнул, так что поначалу было не очень ясно, на какой вопрос какой ответ он дает. — Да. Я видел тролля не на горе, а в поле, возле осинника. Он меня не ограбил, а просто украл немного брюквы. Вернее, это даже была троллиха. Со мной были Бротт и мать, они могут подтвердить. Они тоже видели. Это была троллиха — такая худая, маленькая, сгорбленная. И очень злобная. Она вытаскивала брюкву, когда мы подошли, а потом пустилась бежать. Так быстро, точно у нее три ноги. Моя мать видела, что на руках она держала ребенка… то есть тролленка. Маленького, сморщенного и с острыми ушками. Она обернулась на опушке и посмотрела на нас… Великий Один! Бротт потом до самого дома не мог слова сказать. У нее такие глаза… Такими глазами можно съесть.

Теперь никто не смеялся. Гридница молчала, и каждому виделась опушка осинника, зловещая фигура троллихи, пристальный и сумрачный взгляд иной жизни…

— Наверное, это жена того тролля, что ограбил тебя, Ауднир, — серьезно сказала среди тишины одна из гостий, Кольфинна из усадьбы Нордли — Северный Склон. — И у них тролленок. Раньше здесь таких не было. Целое семейство! И они поселились у нас!

Гости качали головами. Не слишком связный рассказ Трана показался очень убедительным. И никого не порадовали такие новости. Целое семейство троллей! Только этого не хватало!

— Правда, она если и взяла что-то, то совсем немного, — добавил Тран, будто хотел попросить извинения за троллиху. — Там было рассыпано на земле немного брюквы… И тронула она только самый верх.

— Но ты сжег эту брюкву? — строго спросила Мальгерд хозяйка. Тран грустно кивнул, и она добавила: — Нельзя есть ничего, к чему прикасались тролли. И трогать не надо!

— Я завтра же велю убрать с полей все овощи в усадьбу! — озабоченно сказала жена Гудмода, Оддхильд хозяйка. — Ведь там совсем рядом наше поле!

Гости одобрительно загудели, каждый стал прикидывать, как ему обезопасить свое собственное добро от троллей.

— Великий Один! — всплеснула руками еще одна женщина. — Да ведь тролли плодятся быстрее зайцев! Скоро у нас тут будет целая стая!

— Это они вылезли из-под камней, потому что йоль! — с видом знатока добавил Марульв Рукавица. Он всегда имел вид знатока, даже если говорил о том, что знает каждый ребенок. — Пока солнце слабое, троллям раздолье!

— Надо устроить облаву! — тут же предложил Тьодорм Шустрый, прозвище которого очень точно отражало его нрав, и вскочил на ноги, точно уже хотел бежать куда-то. — Прямо сейчас, пока нас собралось так много! Пойдем все вместе и прогоним троллей, пока они не успели расплодиться! Что скажете? Разве я плохо придумал?

— Это отлично придумано! — воскликнул Гудмод Горячий, и Тьодорм расцвел, видя, что его поддержал самый знатный из гостей. — Давненько мы не забавлялись охотой на троллей!

Гудмод засмеялся: он был человеком увлекающимся и легко загорался новой мыслью. Гости засмеялись тоже: подобных забав не бывало отроду. Но некоторые сидели с обеспокоенными лицами: новости казались неподходящим предметом для шуток.

— Не следует так торопиться! — подала голос Мальгерд хозяйка. Шутки шутками, на то и пир, но горячим головам нельзя позволять увлекаться. — И тем более во время йоля. Сейчас тролли сильнее людей. Подождем немного, пока солнце наберет силу.

— А тебе, Брендольв, после заморских походов какие-то жалкие тролли нипочем? — подзадорила своего товарища Хельга. Разговоры о троллях вызвали в ней восхитительную смесь ужаса и любопытства, и она только и вертела головой от одного говорившего к другому. Вот бы повидать хоть одного тролля! Хоть маленького!

— После заморских походов мне не очень-то верится в троллей! — с ласковой снисходительностью ответил ей Брендольв. Все-таки она еще совсем девочка! — Я повидал много всяких бед, которые есть на самом деле. И троллей я бы оставил пугливым детям.

Гридница обиженно промолчала. Не слишком ли сын Гудмода стал задирать нос после своих походов?

— Пока не увижу тролля своими глазами, не поверю, — добавил Брендольв.

— А кто же это был, по-твоему? — стали расспрашивать его.

— Какие-нибудь бродяги, беглецы с Севера, — пришел на помощь товарищу Даг. — Мало ли сейчас людей, которые из-за фьяллей потеряли дом и все добро? Им же надо где-то жить и что-то есть. А много ли они могут раздобыть в лесу зимой?

— Я еще удивился, что у вас тут так мало разбойников, — подхватил Брендольв. — Пока я плыл домой, я был готов услышать, что у вас тут ни одна дорога не спокойна и ни один погреб не чувствует себя в безопасности.

— За свои дороги и погреба мы сумеем постоять, — уверил его Хельги хёвдинг.

— Мы принимаем всех, кто просит гостеприимства, — негромко добавила Мальгерд хозяйка.

Гости загудели, стали переглядываться. Все видели беглецов с Квиттинского Севера, но не все принимали их. Многие, завидя у ворот изможденных путников с нелепыми остатками домашнего добра, совали им что-нибудь из еды и торопились спровадить подальше, отводя глаза с чувством брезгливой жалости, пока беда, как зараза, не перепрыгнула и на них. Лучше бы совсем не видеть этих, с севера! И больше боялись те, кому было больше терять. Ауднир насупился: он всех гнал прочь, приговаривая, что у него не гостиный двор. Ему было жаль еды для бесконечных побирушек, но еще больше он боялся, что те занесут в его дом свою страшную неудачу. То неприятное чувство ненадежности собственного благополучия, которое так мучило Хельгу, в том или ином виде испытывал каждый.

— Будет обидно, если это никакие не тролли! Мы лишимся славного подвига! — с видом притворной грусти протянул Равнир и подмигнул Хлодвейг, дочери Хринга Тощего, которая сидела к нему поближе.

Девушка улыбнулась, потому что привыкла слышать от Равнира что-нибудь забавное, но на ее миловидном румяном лице отражалось явное сомнение в его правоте. Да кому же в здравом уме нужны тролли!

— Нужно спросить у старой Трюмпы, тролли это или люди, — сказала Мальгерд хозяйка. — Уж она-то узнает. И тогда мы будем лучше знать, как нам обезопасить себя.

— Я уже думал об этом, — сказал Ауднир. — Уж я-то не упущу случая узнать, кому досталось мое добро! И он мне все вернет, до последнего зернышка!

— Эта старая Трюмпа не лучше тролля! — шепнула Кольфинна Хельге, и та кивнула в ответ.

— А скажи-ка, Брендольв, ведь это славный подвиг — прогнать или убить тролля? — сказал Равнир и подмигнул Брендольву. — Такого тебе и за морем совершать не приходилось, да?

— Это верно! — Брендольв засмеялся и подмигнул ему в ответ, а потом посмотрел на Хельгу. — Если здесь и правда завелся тролль, то я знаю кого-то, кто скоро отправиться на поиски!

— Я знаю даже двух таких, — подхватил Даг. — А заодно проверю, не ты ли притворяешься троллем, чтобы испытать доблесть добрых бондов.

Брендольв расхохотался, отчасти жалея, что сам не додумался, а теперь поздно.

— И меня! И меня! — Хельга радостно захлопала в ладоши, чувствуя, что такого забавного приключения в ее жизни еще не было. Как все же хорошо, что Брендольв вернулся!

Пир на усадьбе Тингфельт продолжался три дня, и эти три дня для Хельги слились в один, длинный и восхитительный день. С утра до ночи по всей усадьбе шевелился народ, везде звучали голоса, служанки суетились на кухне, в гриднице не убирали столов. Шум и радостная суматоха, непохожая на обычный порядок, наполняли душу Хельги восторгом, блаженным чувством, что жизнь сильно изменилась к лучшему и это навсегда. Это все равно что весна. Жители всей округи рады были свидеться и обменяться всеми новостями, какие у кого набрались. Кто-то летом путешествовал и теперь имел что рассказать; кто хвастался новыми нарядами, кто толковал сны; вечерами рассказывали саги и пели предания о богах, играли в тавлеи. Фроди Борода посватался к овдовевшей невестке Торхалля Синицы, и вечером отмечали обручение; Бьёрна Валежника помирили наконец-то с Арнхейдой хозяйкой из усадьбы Мелколесье, и они пообещали больше не топтать поля друг другу и не портить снасти. Мальчики и девочки старше двенадцати лет, взятые родителями в гости, целыми днями носились по усадьбе и вокруг, наполняя воздух криками и мельканием снежков. Даже ночью в покоях не смолкали разговоры вполголоса — находилось немало умельцев рассказывать страшные саги про мертвецов и еще больше охотников слушать. Усадьба Тингфельт жила дружно, и каждый, кто попадал сюда, с каждым вдохом впитывал в себя мир и расположение к людям. Оттого-то здесь никогда не ссорились, оттого-то все соседи так любили бывать здесь. Даже огонь здесь горел как-то по особенному: всех согревая, но никого не обжигая.

Хельга была бы рада, если бы йоль никогда не кончался. Но время проходит, гости разъезжаются, и остается только смотреть на солнце и считать дни до весеннего Праздника Дис, когда все это повторится на усадьбе Лаберг.

Из грустной задумчивости, которая неизбежно наступает после большого веселья, Хельгу вывела Сольвёр. Утром она отлучалась с усадьбы, а вернулась с таинственным и озабоченным видом.

— А я видела кое-кого, кто тащил лошадиный череп! — загадочно сообщила служанка.

— Кого? — Хельга тут же обернулась к ней. Лошадиный череп прямо наводил на мысль о колдовстве. — Куда тащил?

— Куда! — воскликнула Троа, другая служанка. Она шла с вымытыми деревянными ведрами для молока, но остановилась, поставила ведра на землю и воинственно уперла руки в бока. — Куда же еще, как не к старой Трюмпе? Кому еще у нас может понадобиться такое добро!

Работники, женщины, даже кое-кто из хирдманов подходили поближе, прислушивались. Трюмпой звали старуху, которая жила с двумя сыновьями и невесткой в самом дальнем конце фьорда. Она была колдуньей, да и вся семья ее зналась с нечистью, потому их сильно не любили. В другом месте колдунов давно бы прогнали прочь, но Хельги хёвдинг не разрешал этого делать. «Здесь — „мирная земля“! — говорил он. — Здесь находит приют каждый, кто в нем нуждается, и никого мы не будем гнать отсюда! Каждый имеет право жить, где хочет, пока не вредит другим.»

— А кто нес к ней череп? — спросил Даг. Брезгливо хмурясь, он все же не хотел пройти мимо: опасностью колдовства нельзя пренебрегать.

— Тот, кто обещал это сделать. Ауднир сын Гейрмода, — ответила Сольвёр и поджала губы. Дескать, вы можете сердиться и даже не верить, но я-то знаю, что сказала правду.

— Это верно! — согласилась Хельга. — Я помню, на пиру в самый первый день Ауднир обещал, что не оставит дела так. Он обещал, что прогонит троллей!

— Это обещал не один Ауднир! — без улыбки, а даже с некоторым беспокойством вставил Равнир (вот уж кто не проходил мимо, если собирались вместе хотя бы три человека). — Помнится, и Брендольв Морской Грабитель, и ты, Даг, тоже что-то такое говорили.

Хельга улыбнулась, опять услышав прозвище, которым Брендольв был награжден после своей недавней шутки. Но на самом деле ей было не до смеха. Даг с беспокойством посмотрел на сестру; у Хельги горели глаза, щеки разрумянились ярче, дыхание участилось, а внутренние концы бровей подрагивали, как крылья бабочки. Она уж слишком близко к сердцу принимала все эти события.

— Значит, Ауднир хочет колдовать! — опять заговорила Троа, и все ее круглое полное лицо ходило ходуном от сдерживаемого негодования. — До добра это не доведет! Когда в округе живут колдуны, это никого не доводит до добра! Если они кого невзлюбят, то могут погубить! И тогда прогонять их будет поздно! Я всегда говорила! И люди говорили! А наш хёвдинг не хочет слушать! Он, конечно, хороший хозяин и мудрый человек, — Троа бросила взгляд на хозяйского сына, имея в виду подтвердить свое уважение, — но многие скажут, что напрасно он позволяет Трюмпе и ее родне жить здесь!

Люди молчали, но по лицам было видно, что все согласны с Троа. А Хельга вдруг прижала ладони к щекам, с которых разом сошел румянец.

— Я слышу! — шепнула она, глядя на мерзлую грязь двора и не видя ничего. — Я слышу… Она поет… Она будит духов… Я слышу…

— Дождались! — мрачно бросил Равнир.

Сольвёр сделала движение, как будто хотела обнять Хельгу, и на лице ее было беспокойство, как при виде больного. Но Даг опередил девушку и обхватил сестру рукой за плечи. Хельга уткнулась лицом ему в грудь и затихла. Даг смотрел поверх ее головы на север, туда, где жила старая Трюмпа, и лицо его было таким суровым, словно перед усадьбой стояло целое полчище врагов. Подвижный и впечатлительный нрав Хельги имел еще одну особенность: она была необычайно чувствительна к переменам погоды, с солнечным затмениям, к обращению луны. И к колдовству. Пропетое за три горы отсюда заклинание эхом отзывалось в ее душе, и она дрожала, не в силах защититься от холодного ветра чужой недоброй воли.

Вершину фьорда венчала гора, которую так и называли — Вершина. Кое-где она поросла еловым лесом, но по большей части каменистые склоны оставались открыты, и даже трава здесь не росла. Поэтому вокруг Вершины никто не хотел селиться, поэтому старая Трюмпа, явившаяся сюда еще лет тридцать назад, еще пока муж ее был жив, выбрала это место для жилья. Никто не понимал, каким образом ее муж в одиночку, всего за одно лето, сумел построить избушку из толстых елей, которая стояла вот уже тридцать лет, низкой дверью на север[10], похожей на провал беззубого старческого рта. Наверное, здесь не обошлось без колдовства. «Тролли ей помогали!» — говорили люди, и Хельга, бывало, смеялась, воображая несчастных остроухих троллей, изнемогающих под тяжестью огромных бревен. Никто не знал, как Трюмпа растила своих сыновей, и родниться с ними никто не хотел. Когда прошел слух, что один из них женился, все были уверены, что он взял в жены троллиху. Правда, кое-кто встречал его жену возле моря, но от разговоров она уклонялась, чем сильно укрепляла подозрения. И само собой понятно, что жители округи старались не приближаться к Вершине, где можно было встретить кого-то из этого семейства.

И только Ауднир Бережливый, младший брат Гудмода Горячего, изредка наведывался в жилище Трюмпы. Старуха действительно умела колдовать и могла помочь кое-чем: отыскать пропавшую корову, направить косяки рыбы прямо в сети. Она умела даже погонять болезнь от скотины, а если при этом заболевала лошадь у кого-то другого, то это Ауднира не заботило.

Сегодня он пришел уже во второй раз и принес то, что Трюмпа велела принести — лошадиный череп. Выставив из дома всех трех домочадцев и даже самого Ауднира, старуха села на пол возле очага, положила себе на колени ореховую жердь и особым ножом принялась царапать на ней заклинания. Длинные цепочки рун вились, как змеи, и самому Аудниру, когда он увидел работу старухи, стало не по себе. А Трюмпа была очень довольна: она всегда радовалась, когда Ауднир приходил к ней по делу и давал случай показать себя.

— Теперь-то троллям непоздоровится! — хихикала она, моргая красными веками без ресниц. На первый взгляд старуха не казалась зловещей, и только потом, когда разглядишь мелкую недобрую суетливость в ее морщинистом лице и движениях, становилось неприятно. — Теперь-то они узнают, как воровать чужих лошадей! А когда лошадь найдется, ты отдашь ее мне, да?

Моргая, Трюмпа повернулась к Аудниру и ловила его взгляд, но он торопливо кивнул, пряча глаза. Целая лошадь сначала показалась ему слишком большой платой за колдовство, но потом, когда пошли слухи, что тролли воруют овощи, он решил, что от них надо скорее избавляться, чтобы со временем убытки не превысили цену лошади.

Бормоча что-то, старая Трюмпа пошла со двора. В одной руке она несла лошадиный череп, а в другой волокла ореховую жердь. Конец длинной жерди царапал мерзлую землю, слышалось шуршание, будто ползет дракон. Небольшой, но очень опасный. Ауднир моргнул, затряс головой: ему вдруг показалось, что облик старухи — только морок, а на самом деле это какое-то совсем другое существо, нечеловеческое и опасное. Не стоило сюда приходить… И связываться с ней вообще не стоило… Тролли с ней, с лошадью… Лучше бы хёвдинг их прогнал… А не хочет — и не надо. Могут же все четверо, старуха с сыновьями и невесткой, случайно все вместе упасть в море? Еще как могут — склон крутой горы кончается обрывом…

Склон горы от избушки и до самой вершины представлял собой сплошную каменную пустошь. Старуха отошла уже довольно далеко и казалась совсем маленькой — вроде усталой старой мыши, за которой волочится длинный хвост. Неприятное чувство прошло, Ауднир нахмурился: нет, спускать троллям-грабителям нельзя. Пусть колдует. И лошади не жалко. Так и так ее не вернуть — если она не попадет к старухе, то останется у троллей. Пусть жрет, старая крыса. Может, подавится.

Ауднир колебался: пойти следом или не пойти? Как всякий достойный человек, он презирал колдовство, занятие злых женщин. Наряду с презрением в глубине души жила боязнь, а с боязнью боролось чувство хозяина, привыкшего проверять, как выполняется оплаченная работа. Ауднир шагнул вслед за старухой, но из-за угла дома вдруг выскользнула неслышная тень. Вздрогнув, Ауднир обернулся: это была невестка Трюмпы, та самая, что взялась неизвестно откуда.

— Не ходи туда, — негромко и невнятно, почти не двигая губам, обронила она. Голос ее звучал так глухо, что Ауднир едва разобрал слова. — Духи кинутся на первого, кто им попадется. Не нужно, чтобы это был ты. Тебе и так… Тебя погубит жадность. Напрасно ты все это затеял.

— Пошла прочь, троллиное отродье! — злобно бросил Ауднир. В нем закипела злоба, он готов был ударить негодяйку, но боялся прикоснуться к ней, как к змее.

Пряча глаза, женщина отступила назад. Она была маленького роста, худая, бледная, с невыразительным лицом и пугливыми глазами.

— Я вижу, — шепнула женщина и коротко глянула на Ауднира, но не в глаза, а на лоб, как будто там под волосами пряталась тайная печать.

Ауднир не успел спросить, что же она видит, как женщина опять опустила лицо и метнулась в дом. Да и пропади она пропадом со своими бреднями!

Раздраженно хмурясь, Ауднир посмотрел на склон горы. Трюмпа уже была на самой вершине и установила ореховую жердь, зажав нижний конец между большими камнями. Длинный лошадиный череп она надела на верхний конец, обернув его зубами к горловине фьорда. Ауднир содрогнулся: в этом черепе, оставшемся от сдохшего еще год назад рабочего коня, теперь были злые духи. Это они скалили крупные желтые зубы, это они норовили сожрать все, что дышит и движется там, внизу… Хотелось спрятаться куда-нибудь от этого оскала, от пустого взгляда сквозных глазниц, но войти в дом колдунов Ауднир не решался. Холодная слабость выползла откуда-то из живота и сковала его, и он стоял перед дверью, сжимая в ладони амулет, не в силах оторвать взгляда от черепа на жерди и маленькой серой фигурки, которая суетилась между камнями.

Старая Трюмпа тем временем набросила на голову полу своей грубой серой накидки и медленно двинулась вокруг жерди, направляясь против солнца. Через каждый мелкий шажок она останавливалась и топала ногами по земле, будто хотела разбудить что-то скрытое в темных каменных глубинах.

— Духи подземные, духи подгорные! — выкрикивала она, по повышая голос, то понижая, словно хотела голосом расшатать что-то огромное и неповоротливое. — Тролли лесные, племя камней! Зову вас, проснитесь! Услышьте меня! Зову на добычу, зову на поживу! Услышьте меня! Пусть тот, кто взял лошадь, не знает покоя! Гоните его, кусайте его! Рвите его! Пусть он бежит без оглядки, если сумеет! И нет вам покоя, подгорные тролли, пока он живет здесь! Я вас заклинаю именем Имира! Именем Видольва, и Видмейда, и Ангрбоды, и Сколля, и Гати! А кто ослушается меня, тот будет съеден Гармом[11]!

Старой колдунье не требовалось складывать особых заклинаний: она полагалась на силу вырезанных рун, на лошадиный череп и ореховое дерево, а еще больше на свою способность будить и направлять скрытые силы земли и камней. Она думала о духах гор — и приближалась к ним; она обращалась к ним — и они ее слышали; она приказывала — и они выполняли ее желание. А приказывать она умела только одно: беспокоить и гнать. Сама душа старухи была вечно беспокойна и голодна, и за долгие годы ненасытная колдунья хорошо научилась бросать свое беспокойство на другого — на человека, на зверя, на духа! Разлад — прилипчив, он везде найдет щелку! Он расшатает любую стену, он подроет любую гору! Он тоже вечно голоден, надо только позвать его и указать дорогу. Старуха звала, и тролли, слыша знакомый голос, визжали в жадном нетерпении: прежняя добыча доставляла им и новую.

Холодный пронзительный ветер загудел над вершиной, стал раскачивать лошадиный череп. Вокруг Трюмпы вились стаей невидимые существа, знакомые и неведомые, мнимо покорные и явно опасные. И уже она не властна была над вызванными силами; пробужденные, теперь они кружили ее в своем хороводе, и она кричала, не помня себя, как часть чужого мира: холодного, бессмысленного, жадного, как лавина из снега и камня.

Ауднир смотрел от дверей избушки, как старуха мечется и прыгает вокруг жерди, точно в нее вселился тролль. Нет, сотня троллей! Ему хотелось закрыться руками от ветра, режущего, бросающего дрожь в каждый сустав, словно в нем летят все недуги, какие только есть. Ветер доносил обрывки пронзительных криков, но это был не голос Трюмпы. В них смешалось множество голосов, резких и визгливых, точно целая свора троллей готова накинуться на жалких человечишек, которые добровольно отдали себя в ее власть.

Да, но он-то пришел сюда не за тем, чтобы любоваться судорогами безумной старухи и слушать ее тошнотворные завывания! Хватит. С усилием стряхнув оцепенение и взяв себя в руки, Ауднир повернулся и пошел прочь от избушки, словно спохватился и удивился, зачем оставался тут так долго. Можно не сомневаться: если Трюмпа берется за колдовство, то делает дело как следует. Ауднир все ускорял шаг, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Вслед ему скалил зубы лошадиный череп и раскачивался, угрожая пуститься вдогонку.

Внезапно налетевший ветер рванул крышу, избушка содрогнулась. Атла вздрогнула тоже, как будто составляла одно целое со своим случайным пристанищем. Выронив ложку, которой мешала в котелке, она судорожным движением обернулась к двери: показалось, что прямо сейчас в избушку ворвется что-то огромное и страшное. Вальгард, дремавший на своей лежанке, открыл глаза и сел, резко втянул ноздрями воздух. Все это: шквал ветра, содрогание избушки, движение людей — составило один общий порыв, дрожь единого существа, которое чувствует близкую опасность.

Сильный сквозняк пробирал до костей, дым очага пригнуло к полу. Опомнившись, Атла бросилась к двери, на ходу стараясь плотнее запахнуть полысевшую накидку. Схватившись за холодный чурбачок, заменявший здесь дверное кольцо, она дернула дверь на себя, чтобы получше захлопнуть, бросила беглый взгляд наружу. Там было не светло и не темно, а как-то серо. Едва миновал полдень, но небо погасло, деревья дрожали, точно боролись с кем-то невидимым. Издалека катился вал ревущего ветра, хотелось пригнуться, закрыть голову руками. Испуг мешался с недоумением, и Атла стояла, держась за приоткрытую дверь и стараясь понять, в чем же дело. Странные бури у них на побережье…

«Старик идет!» — вспомнился навязчивый недавний страх, и Атле захотелось вжать голову в плечи. Она боялась глянуть вверх — а вдруг там уже нависла, заслоняя небо, серая громада Старика в развевающемся плаще, жадного до жертв Повелителя Битв, догнавшего их и здесь?

А на полянке перед избушкой прямо на снегу сидело что-то серое, живое. В глаза Атле бросилась круглая голова, знакомое лицо с обвислыми бледными щечками… Тот самый тролль, которого она встретила в лесу, сидел в трех шагах перед дверью и таращил на нее круглые бессмысленные глаза. Только теперь на нем не было шапчонки, и над серой, ржаво отливающей рыжиной шерстью, заменявшей ему волосы, поднимались торчком два длинных и тонких заячьих уха…

Увидев Атлу, тролль пошевелился. Невероятным усилием она дернулась, всем существом стремясь назад, в избушку, но не могла двинуться. Тролль суетливо и поспешно поднялся на ноги, шагнул к избушке, поднял вверх руки, и Атле померещились вместо рук заячьи лапы. Дрожа крупной дрожью, тролль подпрыгнул на месте, и на его серой морде было дикое выражение: он словно бы хотел напугать Атлу, но в то же время сам боялся ее до жути. Тролль выглядел так нелепо, что Атла не верила, что все это происходит на самом деле. Ее челюсть судорожно дернулась, обозначая то ли смех, то ли рыданье, горло сжала судорога. Тролль явился сюда не по своей воле, а чья-то сила пригнала его и держала за шиворот, не давая убежать. Не думая, только глядя на тролля застывшим от ужаса взглядом, Атла как-то разом почувствовала все это. Дикий страх перед этой невидимой силой затопил душу.

А сила была уже здесь. Это она раскачивала деревья, она несла в лицо колючий невидимый снег, она ревела и гудела в небе, бешено мчала облака. У нее нет лица, и она — везде.

— Вот чего придумали! — буркнул рядом знакомый голос, и сильная рука отшвырнула Атлу от порога назад, в глубину избушки. — Сожри вас всех Фенрир!

Вальгард шагнул через порог наружу, и в руках у него был щит, который он вынес из погибающей усадьбы Перекресток. Не обращая внимания на тролля, не сгибаясь под ветром, он сделал несколько шагов вперед, поднял щит перед собой. Разрезанный надвое ветер завизжал, завертелся вокруг Вальгарда, кусая его сотней ртов и не в силах причинить вреда. Горячие зола и пепел с погасшего очага слепящим вихрем кружились по избушке, Атла закрывала лицо руками, но не могла отвести взгляда от Вальгарда и следила за ним через щелочку между пальцами. Она сидела на полу перед очагом, и снизу мощная фигура Вальгарда за порогом казалась исполински огромной. Он был как великан, вышедший на бой с великаном, и щит в его руках вызывал в памяти саги о битвах богов.

Истошно визжащий ветер через раскрытую дверь врывался в избушку, и вместе с ветром до слуха сжавшейся и дрожащей Атлы стали долетать еще какие-то неразборчивые, но могучие звуки. И постепенно до нее дошло, что это Вальгард поет. Его голос был так же могуч и дик, как ветер. В этой песне сверкали острые копья молний и проносились тяжелые щиты туч; здесь были стрелы дождей и жаркое дыхание грома. Вальгард ревел и выл, как выла и ревела буря, он грохотал и хохотал, так что жизнь и нежить в испуге пятились, отступали. Теперь Атла почти не дрожала, а просто ждала: она поверила, что Вальгард справится с той силой, которая обрушилась на них неведомо откуда.

В усадьбе Перекресток его звали Вальгард Певец. Женщины посмеивались: никто и никогда не слышал, чтобы он пел. Глупые! Его песни предназначались не для них.

Постепенно ветер утих. Песня Вальгарда тесно переплелась с ним, связала, скрутила и унесла куда-то прочь. Напряженно ловя слухом ее отзвуки, Атла не сразу заметила, как Вальгард вернулся в избушку. Тяжелые шаги вдруг бухнули прямо у нее над головой; вздрогнув, она отшатнулась от нависшей темной исполинской фигуры. Сейчас Вальгард казался чужим и страшным, почти неузнаваемым. Как испуганный зверек, Атла проворно отползла в дальний угол, чтобы великан ненароком не растоптал ее.

— Больше не будут так забавляться, — сказал Вальгард, опуская щит на пол в углу.

— Кто? — осмелилась подать голос Атла. Теперь, когда все успокоилось, недавний ужас казался невероятным. Уж не померещилось ли ей это все?

— Тот, кто вздумал разбудить всю эту стаю бешеных волков, — ответил Вальгард и сел на лавку, стал шевелить палкой в погасших углях. — Не знаю.

Вспыхнуло несколько искр, потянулся дымок. Атла глубоко вздохнула: человек сидит на лавке и помешивает палкой в очаге. Никаких великанов!

— Не знаю, — вполне по-человечески повторил Вальгард. — Кому-то мы помешали. А в этой земле смирные духи. Тут тихо. Кто-то их разбудил и силой послал на нас.

— А теперь? — недоверчиво спросила Атла.

— А я их послал обратно, — просто ответил Вальгард, будто говорил о самом обыденном деле. — На того, кто все это затеял. Будет знать.

— И правильно! — удовлетворенно одобрила Атла. Ей вспомнились фьялли: хорошо бы все беды этой войны послать на тех, кто ее затеял! Если бы нашелся кто-то достаточно сильный…

Взяв несколько маленьких поленьев, Атла принялась устраивать новый огонь взамен потухшего. Померещилось ей это, не померещилось — если много об этом думать, то уж точно сойдешь с ума!

— Послушай, а ты не великан? — поколебавшись, все же спросила Атла и снизу глянула в спокойное лицо Вальгарда.

Он выглядел усталым, веки опустились, и даже морщины на лбу углубились. А может, просто в полутьме так казалось.

— Нет, — коротко ответил он, не открывая глаз. — Был бы я великан…

«… я бы им еще не то показал!» — слышалось в умолчании. Атла деловито раздувала огонь, стараясь как-то примириться с мыслью, что рядом с ней живет если не великан, то кто-то весьма на него похожий. После первой растерянности эта мысль даже порадовала ее: внезапно она оказалась хозяйкой гораздо большего богатства, чем то, на что рассчитывала. Ни троллей, ни даже здешних жителей с таким товарищем можно не бояться.

Бояться самого Вальгарда Атле не приходило в голову. Она долго жила рядом с ним еще на усадьбе Перекресток и привыкла считать за своего.

«И все же надо отсюда уходить!» — внезапно сказал голос внутри нее, и она молча кивнула. Вот только подсказал бы кто-нибудь куда.

Весь вечер Хельга не знала покоя и чувствовала себя больной. У нее кружилась голова, мелкая дрожь сбивала дыхание, непонятное беспокойство не давало сидеть на месте, но при любом движении ее охватывало ощущение, что она падает в бездонную пропасть.

— Я пойду и разберусь с этой старой колдуньей! — возмущался Даг. — Отец, я возьму человек десять, и мы прогоним этих колдунов! А дом их сожжем! Я помню, что ты говорил про «мирную землю», но это уже чересчур! Нельзя стерпеть, что Хельга из-за них заболела!

— Подожди, это дело надо как следует обдумать! — уговаривал сына хёвдинг, который никогда и ничего не делал впопыхах. — Прогнать колдунов нужно, но как бы от этого не стало хуже! А убивать их надо умело — иначе после смерти они наделают еще больше вреда! Надо послать к вашему деду Сигурду посоветоваться.

— Так что же, сидеть и ждать, пока Хельге станет совсем плохо! Ты слышал, на тинге рассказывали, у одного человека с Запада колдуны своими заклинаниями погубили сына? Он только вышел за порог, как упал мертвым от их заклинаний!

— Поезжайте к Гудмоду! — посоветовала Мальгерд хозяйка. — Пусть он поговорит со своим братом и выяснит, что за брагу он там заваривает вместе со старой Трюмпой! Конечно, Гудмод и сам не великий мудрец, но Оддхильд должна понимать, что шутки с колдовством до добра не доводят. Она умная женщина. Только, Хельги, не говори ей всего этого прямо, а так подведи, будто она сама догадалась. А то она назло мне сделает все наоборот. Ты же ее знаешь.

— Надо совсем сойти с ума, чтобы связываться с колдунами! — негодовал Даг, в глазах которого Ауднир был не меньше виноват в нездоровье Хельги, чем сама старая Трюмпа. — У них, как видно, вся семья такая — не в своем уме! Один притворяется морским конунгом и думает, что это очень смешно, другой корчит из себя великого колдуна! О чем они только думают!

— Тише, сын мой! — Хельги хёвдинг положил руку на плечо Дагу, который был выше его на целую голову. — Твое возмущение понятно, но не скажи ничего такого им самим. Что бы ни случилось, с Лабергом мы должны жить мирно. Ты сам знаешь, что это за род и сколько он весит на восточном побережье.

— Значит, их предки были умнее! — непримиримо отозвался Даг. Он волнения и негодования он разрумянился, его глаза сердито сузились и спрятались в такие щелочки, что даже их цвета нельзя было бы разглядеть. — И умели добывать славу на самом деле, собственными заслугами, а не дурацкими шуточками и не женским колдовством!

— Ничего! — утешила его бабушка. — В конце концов каждый получит то, что заслужил. При жизни или после смерти, но каждый получит свое.

Даг не ответил. У него хватало благоразумия держать свое мнение при себе, когда высказывать его было неуместно. Но, судя по выражению его лица, заслуженное родом из Лаберга будущее представлялось ему незавидным.

В усадьбу Лаберг хёвдинг с сыном отправились наутро. К этому времени Хельга почти успокоилась, но вчерашняя дрожь еще жила где-то в глубине.

— Скажи Брендольву, чтобы заезжал в гости! — просила она Дага. После наплыва гостей во время йоля будничное течение дней казалось особенно скучным.

Провожая отца и брата, Хельга добрела до берега моря и долго стояла на мысу, глядя вслед удаляющимся всадникам. Но вот они скрылись за выступом прибрежных скал, последнее человеческое движение растворилось в покачивании еловых лап. А ели все не могли успокоиться, трясли зелеными рукавами под порывами влажного морского ветра — то ли прощались, то ли подавали знак… Хельга следила за их суетой, пока не устали глаза, но так и не поняла. А ели все махали руками, и это движение стало казаться одноообразной, бессмысленной.

Хельга огляделась вдруг и внезапно ощутила себя одинокой. Вернее, непохожей на все, что вокруг. Все было знакомо ей с детства: и море, шуршащее ледяной крошкой в полосе прибоя, и коричневые мокрые скалы, и огромные валуны, широкой полосой лежащие на песке, как спящее стало тюленей. По спинам «тюленей» можно уйти далеко-далеко, ни разу не ступив на песок. Меж валунами кое-где торчали тонкие метелки колючего шиповника, выше по берегу начинался ельник, а дальше горбили мохнатые спины прибрежные холмы, тоже похожие на заснувших зверей… Неживые создания вовсе не казались Хельге мертвыми — они только заснули в ожидании своего часа. И она слышала их дыхание — глубокое, очень ровное и очень медленное. Сон, рассчитанный на долгие-долгие века, жизнь, измеряемая иными мерами времени… Что такое человеческий век рядом с веком камня? И, наверное, человеческая беготня с места на место елям и валунам кажется бессмысленной.

Вдоль моря пролетел крупный черный ворон. Он держался точно над полосой прибоя, как страж, обходящий границу. Медленно взмахивая крыльями, вестник Одина ловил потоки морского ветра, и почему-то смотрел вслед уехавшим. Увидеть ворона, следующего за путниками — добрый знак. Хельга помахала рукой вслед птице, по-детски, бессознательно приветствуя в ней Отца Богов.

Ах, как хорошо валунам и елкам — им незачем торопиться жить, они не ссорятся, не воюют… Зачем же Ауднир потащил к Трюмпе лошадиный череп? — ломала голову Хельга, уже не глядя по сторонам. В глазах обитателей Хравнефьорда старая Трюмпа была воплощением всего самого темного и злого, и даже думать о ней казалось опасным. Лучше бы Аудниру к ней не ходить! Сумеет ли Хельги хёвдинг отговорить его? Если еще не поздно… Хельга тревожилась за исход их поездки и всем сердцем желала, чтобы отец нашел средство поправить дело. Но бесполезно было бы спрашивать, что именно она считает нужным «поправить». Жадность Ауднира, который из-за несчастной лошади готов разбудить духов земли и неба и сам Мировой Ясень поставить с корней на крону? Войну, во время которой отовсюду выползает худшее, что только есть в людях и нелюдях? Мир, в котором это худшее существует и лезет на глаза охотнее хорошего? Или мы лучше его замечаем?

Хельга вздохнула, посмотрела вдаль. Ее внимание привлекло движение на берегу: из-за кустов шиповника меж валунами показалась высокая человеческая фигура. С первого взгляда Хельга не узнала пришельца и посмотрела внимательнее, недоверчиво моргая. Откуда в Хравнефьорде возьмется незнакомый? Кораблей никаких не приходило…

Пришелец был высок ростом, худощав, блестящие черные волосы были зачесаны ото лба назад и лежали очень гладко. Он кутался в широкий черный плащ, под которым не виднелось ни оружия, ни дорожного мешка. Его лицо со впалыми щеками и удивительно густыми черными бровями было спокойно, он шагал размеренно, и только ветер беспокойно трепал полы черного плаща.

Хельга заинтересованно шагнула вперед. Пришелец направлялся прямо к ней. Чем ближе он подходил, тем выше ростом казался; Хельга еще никогда не встречала такого высокого человека.

— Да хранят боги твой путь! — торопливо воскликнула она. — Кто ты такой?

— Боги хранят тебя, Хельга дочь Хельги! — ответил пришелец и остановился в трех шагах перед ней. — Зови меня Хравном, другого имени у меня нет.

Его отрывистый голос резанул уши и показался похожим на крик ворона: что ни говори, а имя у незнакомца оказалось подходящее[12]. А облик его настолько поразил Хельгу, что она рассматривала нового знакомого, не спросив даже, откуда он ее знает и откуда он вообще взялся. В его лице было что-то странное, какая-то неподвижность в чертах, как у спящего, хотя глаза были открыты и живо блестели. У Хравна были умные глаза, но Хельга почему-то вспомнила помешанного Фюри, сына одного из соседей, который жил зиму и лето на дальнем пастбище. Почти то же выражение — внешнее спокойствие и внутренняя жизнь, совсем не похожая на общую и непонятная никому. Только помешанный Фюри и сам никого не понимал, а Хельга была уверена, что Хравн понимает ее отлично. Почему же она его не знает? Может, он тоже живет на дальнем пастбище…

— Я видел, как уехали твои отец и брат, — продолжал Хравн. — С ними ничего не случится, а вот тебе не стоит ходить здесь одной.

— Почему?

Эти слова удивили Хельгу: она не привыкла бояться чего-нибудь возле своего дома.

— Потому что сейчас тут стало неспокойно, — ответил Хравн.

У Хельги что-то дрогнуло внутри. Она всегда была чутка к настроению собеседника, а Хравн излучал тревогу. Не угрозу, а именно тревогу, точно видел опасность, грозящую ей, Хельге. Ей хотелось оглядеться по сторонам в поисках этой неведомой опасности, но Хравн не отпускал ее взгляда ни на мгновение. В его неподвижном, четком лице пряталась восхитительная, волнующая тайна и мучила Хельгу своей неразгаданностью. Казалось, что прямой крупный нос, жестко сомкнутый рот, твердый подбородок есть только оболочка, а из-под всего этого тайно смотрит какой-то совсем другой взгляд. Брови Хравна были надломлены ближе к внешнему краю и загибались вниз дальше, чем у всех. Из-за этого глаза были обрисованы четче и властно притягивали к себе взгляд.

— Хельги хёвдинг поздновато собрался в дорогу — Ауднир уже сделал свое дело, — добавил Хравн. — Старая Трюмпа разбудила духов.

— Разбудила духов? — ахнула Хельга.

Хравн кивнул, но Хельге и не требовалось подтверждений. Со вчерашнего дня ее тревожило смутное ощущение, что в мире за низкой каменной стеной усадьбы что-то изменилось. И сейчас она вдруг прозрела, точно Хравн распахнул дверь и впустил свет в темный дом. Опоры мира пошатнулись. Лес, земля, горы, даже само море утратили покой; их существо волновалось, двигалось, неясные силы искали выхода. И ветер вдруг загудел по-иному: в нем слышалось трудное, лихорадочное дыхание больного побережья. Вокруг царил разлад, и Хельга слышала его в каждом дрожании ветки. Где-то здесь невидимо бродили духи, разбуженные и не нашедшие применения своим силам. «Спящие тюлени» на песчаной полосе зашевелились в сумеречных тенях, готовые проснуться и сдвинуться с места, горы дрогнули и круче выгнули спины, собираясь потянуться, подняться… Хельга ахнула, тряхнула головой: все пропало, успокоилось. Но она не верила этому покою.

— Что же это? — торопливо воскликнула она, надеясь, что Хравн что-нибудь ей объяснит. — Я знаю, я их слышу! Они проснулись! Что же будет?

— Они ищут себе поживы! — перебил ее Хравн. Его крылатые брови подрагивали, высокий выпуклый лоб морщился от усилия, точно он с трудом подбирал слова. Слова, но не мысли. Хельга твердо знала, что ему есть что сказать, и она с настоятельным терпением следила за его прерывистой речью. — И они нашли старую Трюмпу. Те, на кого она думала натравить духов, оказались сильнее и послали духов обратно. Теперь духи вцепились в Трюмпу и терзают ее. Они съедят ее и тогда бросятся на остальных.

Его черные глаза при этом смотрели так серьезно и тревожно, точно он хотел сказать ей больше, чем мог. Он чего-то хотел от нее, то ли подталкивал к какой-то мысли, то ли ждал вопроса. Хельгу пробирала дрожь от мучительного желания понять, что же все это означает. Эта дрожь поднималась откуда-то изнутри все то время, что Хравн стоял рядом с ней, и сейчас так выросла, что Хельге было трудно дышать. Она уже видела всех этих духов — неясные, туманные вихри, неукротимые и опасные. Горы сдвинутся с места… «Солнце черно; земли канули в море. Звезды срываются вниз с вышины…» — запело в памяти древнее пророчество, и опять возник вопрос, полный ужаса и недоверия: неужели это — про нас?

— Но что же делать? — с мольбой спросила Хельга, моля избавить ее от страшных видений. — К


Содержание:
 0  вы читаете: Щит побережья : Елизавета Дворецкая  1  ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТРОПА МЕЖДУ МОРЕМ И НЕБОМ : Елизавета Дворецкая
 2  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ МУДРОСТЬ МАЛЫХ ВОЛН : Елизавета Дворецкая  3  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЬ : Елизавета Дворецкая
 4  ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ : Елизавета Дворецкая  5  Использовалась литература : Щит побережья
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap