Фантастика : Ужасы : 14. УДЕЛ (IV) : Стивен Кинг

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




14. УДЕЛ (IV)

ИЗ «КАЛЕНДАРЯ СТАРОГО ФЕРМЕРА»

Воскресенье, пятое октября 1975 года. Закат — 19:О2. Восход в понедельник, 6 октября 1975 года, в 6:49. На данном витке Земли, через тринадцать дней после весеннего равноденствия, темновой период в Иерусалимовом Уделе составляет одиннадцать часов сорок семь минут. Новолуние. Стишок, публикуемый «Старым фермером» каждый день, на этот раз гласил: «Деньки теперь короче стали, мы урожай почти собрали.»

ИЗ СООБЩЕНИЙ ПОРТЛЕНДСКОГО МЕТЕО-ЦЕНТРА:

Максимальная температура воздуха в темновой период была зарегистрирована в 19:О5 и составила 62 градуса. Самая низкая, сорок семь градусов, отмечена в 4:О6 утра. Переменная облачность, без осадков. Ветер северо-западный, от пяти до десяти миль в час.

ИЗ РЕГИСТРАЦИОННОЙ КНИГИ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ОКРУГА КАМБЕРЛЕНД: Ничего.


Утром шестого октября никто не объявил Иерусалимов Удел мертвым — никто не знал об этом. Город, как и появившиеся накануне тела, сохранял всяческое сходство с живым.

Рути Крокетт, которая весь уикэнд провела в постели больная и бледная, в понедельник утром пропала. Исчезновение прошло незарегистрированным. Мать Рути лежала в подвале возле полок с домашними консервами, закутавшись в кусок брезента, а Ларри Крокетт, который проснулся действительно поздно, просто подумал, что дочка ушла в школу. Сам он решил не ходить в контору. Он чувствовал слабость, измотанность и головокружение. Грипп, что ли? Было больно смотреть на свет. Ларри поднялся и задернул шторы, взвыв от боли, когда солнечный свет упал на руку. Позже, когда ему станет лучше, надо будет заменить стекло. Оконное стекло с изъяном — не шутка. Так, пожалуй, придешь домой в солнечный день и увидишь, что твое жилище ударными темпами пожирает пламя, а раздолбаи из страхового агентства при министерстве внутренних дел назовут это самовозгоранием и не заплатят ни гроша. Но когда Ларри почувствовал себя лучше, было уже довольно поздно. На мысль о чашечке кофе желудок отозвался приступом тошноты. Ларри смутно недоумевал, куда делась жена, но вскоре эта мысль ускользнула от него. Крокетт вернулся в постель, щупая непонятно откуда взявшийся порез под подбородком (наверное, неаккуратно побрился), натянул простыню до ушей и опять уснул.

Дочь Ларри тем временем спала в эмалевом мраке выброшенного холодильника неподалеку от Дада Роджерса — в ночном мире своего нового бытия, среди сваленного кучами хлама, она сочла авансы горбатого мусорщика более чем приемлемыми.

Лоретта Старчер, городской библиотекарь, тоже исчезла, хотя при ее уединенной жизни старой девы заметить это было некому. Теперь она обосновалась на сумрачном и заплесневелом третьем этаже Публичной библиотеки Иерусалимова Удела. Третий этаж всегда держали на замке (единственный ключ, не снимая, носила на цепочке вокруг шеи сама Лоретта), исключение составляли случаи, когда какому-нибудь особенному просителю удавалось убедить мисс Старчер, что он — человек достаточно решительный, интеллигентный и нравственный, чтобы удостоиться особой милости.

Теперь там покоилась она сама — первое издание совершенно иного рода, такая же новенькая, как в момент своего появления на свет. Ее переплет, так сказать, еще не растрескался.

Исчезновение Вирджила Ратбана тоже прошло незамеченным. Проснувшись в девять в их лачуге, Фрэнклин Боддин туманно отметил, что койка Вирджила пуста, ничего на этот счет не подумал и начал выбираться из постели, чтобы посмотреть, не осталось ли пивка. И рухнул обратно — голова шла кругом, ноги не держали.

«Господи, — подумал он, уплывая обратно в сон. — Что это вчера с нами было?»

А под халупой, в холодке, в нападавших за двадцать лет осенних листьях, окруженный галактикой ржавых пивных банок, попавших сюда через щели в полу, лежал, дожидаясь ночи, Вирджил. Возможно, в серой глине его мозга роились видения жидкости более жгучей, чем самое лучшее шотландское и утоляющей жажду сильнее самого лучшего вина.

Ева Миллер хватилась за завтраком Проныры Крейга, но быстро забыла о нем. Она была слишком занята тем, что регулировала приток и отток постояльцев от плиты. Квартиранты глотали завтрак и, спотыкаясь, отправлялись заглянуть в глаза очередной трудовой неделе. Потом Еву поглотили уборка и мытье тарелок за Гровером Верриллом, будь он проклят, и ни на что не годным Мики Сильвестром — оба стойко игнорировали приклеенное над раковиной объявление «Пожалуйста, мойте за собой посуду», которое висело там не первый год.

Однако, когда в день снова закралась тишина, а отчаянная прорва связанных с завтраком трудов слилась с ровным потоком обычных домашних забот, Ева опять хватилась Проныры. По понедельникам на Рэйлроуд-стрит собирали мусор, и Проныра всегда выносил большие зеленые пакеты с хламом к кромке тротуара — для Ройяла Сноу, который забирал их в свой полуразвалившийся грузовик. Сегодня зеленые пакеты все еще стояли на ступеньках черного крыльца.

Ева подошла к дверям комнаты Проныры и легонько постучала.

— Эд?

Ответа не было. В другой день, решив, что Проныра упился, она просто вынесла бы пакеты сама, сжав губы чуть крепче обычного. Но этим утром в душу Евы закрался червячок беспокойства и, повернув дверную ручку, она просунула в комнату голову.

— Эд? — негромко позвала она.

Комната была пуста. Покорные капризам легкого ветерка занавески то выпархивали в раскрытое окно у изголовья кровати, то возвращались. Ева взялась застилать смятую постель — руки механически делали свое дело. Когда Ева переходила на другую сторону, под правой кроссовкой что-то хрустнуло. Посмотрев под ноги, она увидела на полу вдребезги разбитое зеркальце Проныры в роговой оправе. Ева подняла его и, хмуря брови, повертела в руках. Когда-то это зеркальце принадлежало матери Проныры, и однажды тот отклонил предложение антиквара, который давал за зеркальце десять долларов — а ведь это было уже после того, как Проныра начал пить.

Ева принесла из шкафа в коридоре совок и смела стекло, двигаясь медленно и задумчиво. Она знала, что вчера вечером Проныра пошел спать трезвым и купить пива в десятом часу ему было негде — разве что он подъехал на попутке к «Деллу» или в Камберленд.

Кусочки разбитого зеркала Ева высыпала в Пронырино мусорное ведро, на долю секунды увидев множество своих отражений. Заглянув в ведро, никакой пустой бутылки она не обнаружила. Как бы там ни было, напиваться тайком — не в стиле Эда Крейга.

Ладно. Объявится.

И все же, спускаясь по лестнице, Ева продолжала чувствовать тревогу. Не признаваясь себе самой, она понимала, что ее чувства к Проныре заходят чуть дальше дружеского участия.

— Мэм?

Вздрогнув, Ева отвлеклась от своих мыслей и воззрелась на незнакомца, стоявшего в кухне. Незнакомец оказался маленьким мальчиком, одетым в опрятные вельветовые брюки и синюю футболку. «Можно подумать, он свалился с велосипеда.» Где-то Ева его видела, но точно сказать, кто это такой, не могла. Скорей всего, из какой-то новой семьи с Джойнтер-авеню.

— Здесь живет мистер Бен Мирс?

Ева собралась было спросить, почему мальчишка не в школе, но не стала. Лицо у мальчика было очень серьезным, даже мрачным. Под глазами — синие круги.

— Он спит.

— Можно, я подожду?

Из похоронного бюро Мори Грина Хомер Маккаслин направился прямехонько на Брок-стрит, к Нортонам. Добрался он туда к одиннадцати. Миссис Нортон плакала, а Билл Нортон, хоть и казался спокойным, тем не менее беспрерывно курил, и лицо у него было измученным.

Маккаслин согласился разослать описание девушки. Да, как только он хоть что-то услышит, он позвонит. Да, он проверит больницы округа, это входит в установленный порядок вещей (как и морги). В душе Маккаслин считал, что девчонка могла сбежать после размолвки — мать призналась, что они поссорились и что девушка говорила о переезде.

Тем не менее, он объехал несколько дорог поглуше, удобно наставив ухо на потрескивающую электрическими разрядами рацию, подвешенную под приборным щитком. В несколько минут первого, когда Маккаслин ехал по Брукс-роуд в сторону города, фонарик, которым он освещал мягкую обочину дороги, высветил блеснувший металл — припаркованный в лесу автомобиль. Шериф остановился, дал задний ход и вылез из машины. Чуть поодаль на старой заброшенной лесной дороге стояла какая-то машина. «Вега» — шевроле, светло-коричневая, двухлетняя. Маккаслин вытащил из заднего кармана блокнот на толстой цепочке, пролистал до чистой страницы за допросом Бена и Джимми и направил луч фонарика на регистрационный номер, который ему назвала миссис Нортон. Точно, машина девчонки. Ситуация становилась более серьезной. Шериф положил руку на капот. Холодный. Машина стоит тут уже некоторое время.

— Шериф?

Легкий беззаботный голос, похожий на звенящие колокольчики. Почему же рука Маккаслина скользнула на рукоять пистолета?

Он обернулся и увидел девчонку Нортонов, казавшуюся невероятно прекрасной. Сьюзан шла к нему рука об руку с незнакомым молодым человеком, чьи темные волосы были немодно зачесаны назад. Маккаслин посветил ему в лицо фонариком, и у него создалось престранное впечатление: луч, не освещая лица, проходит насквозь. А ноги этой парочки не оставляли на мягкой рыхлой земле следов. Ощутив страх и предупредительный импульс в нервных окончаниях, шериф крепче сжал пистолет… а потом расслабил пальцы. Он погасил фонарик и ждал, ничего не предпринимая.

— Шериф, — повторила Сьюзан — теперь ее голос прозвучал низко, он ласкал.

— Как хорошо, что вы пришли, — подхватил незнакомец.

Они набросились на Маккаслина.

Теперь патрульная машина шерифа стояла далеко за городом, в изрытом колеями, заросшем куманикой конце Дип-Кат-роуд. Сквозь густую поросль можжевельника и орляка не пробивался ни единый проблеск хрома. Сам Маккаслин скрючился в багажнике. Повторявшиеся через регулярные промежутки времени вызовы по рации оставались без внимания.

Позже, под утро, Сьюзан нанесла короткий визит матери, но большого ущерба не причинила, довольная, как пиявка, которая хорошо покормилась на медлительном пловце. Но ее пригласили в дом, так что теперь она могла входить и выходить, когда вздумается. Ночь принесет новый голод… как каждая ночь.

Утром этого понедельника Чарльз Гриффен разбудил жену в самом начале шестого. Злость отчеканила на вытянувшемся лице сардонические складки. Снаружи басисто мычали недоенные коровы — молоко распирало вымя. Ночное происшествие Гриффен суммировал тремя словами:

— Проклятые мальчишки сбежали.

Но они не сбежали. Дэнни Глик, отыскав Джека Гриффена, напал на него, а тот отправился в комнату своего брата Хэла и наконец-то навсегда покончил с его тревогами насчет школы, книжек и неуступчивых отцов. Теперь братья бок о бок лежали на верхнем сеновале, в середке огромного стога — в волосы набилась мякина, а в темных сухих тоннелях ноздрей плясали сладкие пылинки пыльцы. Время от времени по лицам мальчиков пробегала случайная мышь.

Вот по земле разлился свет, и все исчадия зла уснули. Осенний день обещал выдаться прекрасным, ясным, бодрящим, полным сияния солнца. Город (не ведая, что мертв) почти в полном составе отправится на работу, не подозревая о работе ночной. Если верить «Старому фермеру», в понедельник закат должен был прийтись ровно на семь вечера.

Дни укорачивались, все ближе подходил День Всех Святых, а за ним — зима.


Когда Бен сошел в без четверти девять вниз, Ева Миллер от раковины сказала:

— Вас ждут на крыльце.

Бен кивнул и, как был, в тапочках, вышел через черный ход, ожидая увидеть либо Сьюзан, либо шерифа Маккаслина. Но посетитель оказался маленьким практичным мальчиком, он сидел на верхней ступеньке крыльца и глядел на город, который медленно оживал, как в любой понедельник утром.

— Алло? — сказал Бен, и мальчик быстро обернулся.

Друг на друга они смотрели недолго, но Бену показалось, что этот миг странным образом растянулся, и молодого человека захлестнуло чувство нереальности происходящего. Внешне мальчик напомнил Бену его самого, но дело было не только в этом. Казалось, Бену на плечи легло какое-то бремя, словно он непонятным образом почувствовал: пересечение их жизней — не простая случайность. Тут Бену вспомнился тот день, когда он встретил в парке Сьюзан, и их первый разговор-знакомство, казавшийся странно трудным и переполненным намеками на будущие события. Наверное, нечто подобное ощущал и мальчик — глаза его чуть расширились, а рука нашла перила крыльца, словно желая обрести поддержку.

— Вы — мистер Мирс, — мальчик не спрашивал.

— Да. Боюсь, у тебя есть передо мной преимущество.

— Меня звать Марк Питри, — сказал мальчик. — У меня для вас плохие новости.

«Чтоб мне пусто было, так оно и есть,» — подумал Бен и попытался мысленно взять себя в руки перед тем неизвестным, что его ожидало, но, услышав, был удивлен и потрясен до глубины души.

— Сьюзан Нортон — одна из этих, — сообщил мальчик. — Барлоу поймал ее в доме. Но я убил Стрейкера. По крайней мере, я так думаю.

Бен попытался что-то сказать, и не смог. Перехватило горло.

Мальчик кивнул, без усилия принимая инициативу.

— Может быть, можно прокатиться в вашей машине и поговорить? Не хочу, чтобы кто-нибудь меня тут увидел. Во-первых, я прогуливаю, а во-вторых с предками я уже поругался.

Бен что-то ответил — он сам не знал, что. Когда случилась авария, и Миранда погибла, а он поднялся с мостовой потрясенный, но невредимый (если не считать небольшой царапины на тыльной стороне левой кисти, не следует забывать о ней — Пурпурным Сердцем награждали и за меньшее), к нему подошел, отбрасывая в свете уличного фонаря и фар фургона двойную тень, водитель грузовика — крупный лысеющий мужчина. Из нагрудного кармана белой рубашки торчала ручка, на ее резервуаре можно было прочесть отпечатанное золотыми буковками «агентство Фрэнка», а остальное скрывалось в кармане, но Бен проницательно догадался, что первыми буквами было «Тран» (элементарно, мой милый Уотсон, элементарно). Водитель грузовика что-то сказал Бену (тот запамятовал, что), а потом осторожно взял его за руку, пытаясь увести прочь. Бен увидел, что возле огромных задних колес фургона лежит Мирандина туфелька без каблука, стряхнул руку шофера и направился туда, а шофер сделал ему вслед два шага и сказал: «На твоем месте я бы этого не делал, паренек.» Бен поднял на него глаза, он не мог говорить — он-то был невредим, только по левой кисти шла небольшая царапина. Он хотел втолковать шоферу, что пять минут назад ничего не случилось, хотел объяснить, что в каком-то параллельном мире они с Мирандой, не доехав до этого места один дом, подались на углу влево и уехали в некое совершенно иное будущее. Начала собираться толпа — люди выходили из винного магазина на одном углу и небольшого молочного бара на другом. Тогда-то Бен и почувствовал то самое, что чувствовал сейчас: то сложное и страшное взаимодействие сознания с физиологическими системами, с какого начинается признание и принятие факта, и единственный собрат которого — изнасилование. Желудок как бы проваливается. Губы деревенеют. Небо покрывается тонкой пленкой пены. В ушах звенит. Кажется, что кожа гениталий сжалась и пошла мурашками. Переживаешь такой разворот сознания, словно оно отворачивает лицо от невыносимо яркого света. Бен стряхнул руки шофера-доброхота и подошел к туфле. Поднял ее. Повертел. Сунул руку внутрь

— стелька еще хранила тепло ступни Миранды. С туфелькой в руках Бен сделал еще пару шагов вперед и увидел, что из-под передних колес грузовика торчат ноги жены в тесно облегающих желтых джинсах — дома Миранда натягивала их, так беззаботно смеясь… Поверить, что натянувшая такие штаны девушка мертва, было невозможно, но Бен уже принял положение вещей — животом, губами, яйцами. Он громко застонал, и в этот момент какой-то репортер сделал снимок для газетенки Мэйбл: одна нога обута, другая разута, люди глядят на босую ступню Миранды так, словно в жизни не видели ничего подобного. Бен отошел на пару шагов, перегнулся и…

— Сейчас меня стошнит, — сказал он.

— Да ничего страшного.

Бен шагнул за свой ситроен и сложился пополам, держась за ручку дверцы. Он зажмурился, ощущая, как накатывает волна мрака. Во мраке появилось лицо Сьюзан, которая улыбалась Бену, прелестные глубокие глаза… Он снова поднял веки. Ему пришло в голову, что парнишка, может быть, врет, или что-то путает, или совершенно не в себе. И все же эта мысль не обнадежила Бена. Мальчишка не производил такого впечатления. Бен повернулся и заглянул парнишке в лицо, но прочел только беспокойство — ничего больше.

— Давай, — ответил Бен.

Мальчик забрался в машину, и они выехали со стоянки. Ева Миллер, наморщив лоб, смотрела из кухонного окна, как они трогаются с места. Творилось что-то скверное. Это ощущение переполняло ее, как в день гибели мужа переполнял туманный смутный страх. Она поднялась и набрала номер Лоретты Старчер. Телефон звонил, звонил, но никто не подошел, и Ева положила трубку. Где могла быть Лоретта? Не в библиотеке, это точно. По понедельникам библиотека не работала.

Ева сидела, задумчиво и грустно глядя на телефон, и не могла избавиться от чувства, что вот-вот стрясется нечто ужасное — может статься, такое же страшное, как пожар пятьдесят первого года.

Наконец, она снова подняла трубку и позвонила Мэйбл Уэртс, которую распирало от последних городских сплетен и которая всегда была готова узнать что-нибудь еще. Такого уикэнда город не видал уже много лет.


Бен ехал, куда глаза глядят, а Марк тем временем излагал свою историю. Рассказывал он хорошо, начав с той ночи, когда под его окно пришел Дэнни Глик, и закончив визитером, явившимся сегодня под утро.

— Ты уверен, что это была Сьюзан? — спросил Бен.

Марк Питри кивнул.

Бен вписался в резкий U-образный поворот и, прибавив ходу, помчался по Джойнтер-авеню обратно.

— Куда мы едем? В…

— Нет. Нет еще.


— Погоди. Стоп.

Бен притормозил, и они вышли из машины. Только что молодые люди медленно ехали к центру вдоль подножия Марстен-Хилл, по Брукс-роуд — той лесной дороге, где Хомер Маккаслин засек «вегу» Сьюзан. И оба заметили блеснувший на солнце металл. Они молча прошли по заброшенному проселку, где между оставленными колесами глубокими пыльными колеями росла высокая трава. Где-то чирикала птица.

Вскоре они нашли машину.

Бен помедлил, потом остановился. Его опять затошнило. На руках выступил холодный пот.

— Иди посмотри, — сказал он.

Марк прошел к машине и нагнулся к окошку со стороны водителя.

— Ключи здесь, — крикнул он.

Бен зашагал к машине и обо что-то споткнулся. Он посмотрел под ноги, увидел лежащий в пыли револьвер 38 калибра, подобрал его и повертел в руках. Револьвер очень напоминал оружие полицейского образца.

— Чей пистолет? — спросил Марк, который шел к нему, держа в руке ключи Сьюзан.

— Не знаю. — Бен для порядка проверил предохранитель, а потом сунул револьвер в карман.

Марк протянул ему ключи, Бен взял их и пошел к «веге», чувствуя себя так, словно все происходило во сне. Руки у него дрожали, сунуть нужный ключ в замок багажника удалось только со второй попытки. Повернув ключ, Бен поднял крышку, не позволяя себе думать.

Они вместе заглянули внутрь. Запасное колесо, домкрат — и все. Бен шумно выдохнул.

— Теперь? — спросил Марк.

Бен ответил не сразу. Почувствовав, что совладает с голосом, он сказал:

— Сейчас мы поедем к одному моему другу, его зовут Мэтт Бэрк. Он в больнице. Занимается исследованиями вампиров.

Настойчивость из глаз мальчика не исчезала.

— Вы мне верите?

— Да, — ответил Бен. Выговоренное вслух, слово словно бы обрело вес и получило подтверждение. Взять его обратно стало невозможно.

— Мистер Бэрк из средней школы, да? А он знает?

— Да. И его доктор тоже.

— Доктор Коди?

— Да.

Переговариваясь, они не сводили глаз с машины, как будто та была реликвией некой темной затерянной расы, которую они обнаружили в этом солнечном лесу к западу от города. Багажник зиял, как пасть, и когда Бен громко захлопнул его, ровный глухой щелчок замка эхом отозвался в душе молодого человека.

— А после того, как мы поговорим с ним, — продолжил Бен, — мы поедем в дом Марстена и разберемся с тем сукиным сыном, который сделал это.

Марк смотрел на него, не шевелясь.

— Это может оказаться труднее, чем вы думаете. Она там тоже будет. Теперь она его.

— Он пожалеет, что вообще объявился в Салимовом Уделе, — тихо сказал Бен. — Пошли.


В больницу они приехали в девять тридцать. В палате у Мэтта оказался Джимми Коди. Он без улыбки посмотрел на Бена, а потом перевел полный любопытства взгляд на Марка Питри.

— Бен, у меня для тебя скверное известие. Пропала Сью Нортон.

— Она стала вампиром, — невыразительно сообщил Бен, и лежащий в кровати Мэтт издал стон.

— Ты уверен? — резко спросил Джимми.

Ткнув большим пальцем в сторону Марка Питри, Бен представил мальчика.

— В субботу вечером Марку нанес короткий визит Дэнни Глик. Марк может рассказать и остальное.

Марк рассказал — от начала до конца, точно так, как раньше рассказывал Бену. Когда мальчик закончил, первым заговорил Мэтт.

— Бен, нет слов, чтобы сказать, как мне жаль.

— Если надо, могу подбросить, — сказал Джимми.

— Джимми, я знаю, какое мне нужно лекарство. Я хочу выступить против этого Барлоу. Сегодня. Сейчас. Пока не стемнело.

— Ладно, — сказал Джимми. — Я уже отменил все свои вызовы. А еще позвонил шерифу округа. Маккаслин тоже исчез.

— Вот в чем, может быть, дело, — сказал Бен, вынул из кармана пистолет и бросил на стоящий у кровати Мэтта столик. Пистолет в больничной палате казался странным и неуместным.

— Где вы это взяли? — поинтересовался Джимми, забирая его.

— На дороге, возле машины Сьюзан.

— Тогда можно догадаться. Покинув нас, Маккаслин через некоторое время поехал домой к Нортонам. Получил сведения о Сьюзан, включая модель и номер машины, поехал осмотреть кой-какие проселочные дороги — просто на всякий случай. И…

В палате воцарилась надломленная тишина. Никто не испытывал потребности заполнить ее.

— У Формена все еще закрыто, — сказал Джимми. — А те деды, что ошиваются у Кроссена, в один голос жаловались насчет свалки. Никто не видел Дада Роджерса уже неделю.

Они мрачно переглянулись.

— Вчера вечером я разговаривал с отцом Каллахэном, — сказал Мэтт. — Он согласился сотрудничать при условии, что вы оба — плюс Марк, разумеется, — сперва зайдете в новый магазин, объяснитесь со Стрейкером.

— Не думаю, чтобы он сегодня стал с кем-нибудь разговаривать, — спокойно заметил Марк.

— Что вы выяснили про них? — спросил Джимми у Мэтта. — Что-нибудь полезное?

— Ну, кое-какие кусочки я вместе, наверное, сложил. Стрейкер, должно быть, человек, который служит этой твари сторожевым псом и телохранителем… что-то вроде смертного приятеля. Он должен был появиться в городе задолго до Барлоу. Следовало исполнить некоторые обряды, чтобы умилостивить Отца Тьмы. Видите ли, даже у Барлоу есть свой Хозяин. — Мэтт угрюмо взглянул на них. — Я склонен думать, что никто никогда не отыщет следов Ральфи Глика. Думаю, он и стал пропуском Барлоу. Стрейкер поймал Ральфи и принес в жертву.

— Ублюдок, — сухо сказал Джимми.

— А Дэнни Глик? — спросил Бен.

— Сначала Стрейкер пустил ему кровь, — ответил Мэтт. — Дар Хозяина: первая кровь — верному слуге. Потом Барлоу принялся за это сам. Но Стрейкер сослужил своему Хозяину и иную службу, еще до появления Барлоу. Кто-нибудь из вас знает, какую?

На миг все умолкли, а потом Марк совершенно отчетливо сказал:

— Собака, которую тот человек нашел на воротах кладбища.

— Что? — спросил Джимми. — Почему? Зачем ему это?

— Белые глаза, — ответил Марк, а потом вопросительно взглянул на Мэтта, который кивал в некотором удивлении.

— Всю прошлую ночь я клевал носом над этими книжками, не зная, что среди нас есть ученый-специалист. — Мальчик залился слабым румянцем. — Марк совершенно прав. Народные легенды о сверхъестественном стандартно упоминают о том, что один из способов напугать и прогнать вампира — это нарисовать черной собаке вокруг глаз белые «глаза ангела». Док у Вина был весь черный, если не считать двух белых пятен, которые Вин называл его «фарами» — они были у пса прямо над глазами. По ночам Вин выпускал псину пробегаться. Стрейкер, должно быть, заметил Дока, убил, а потом повесил на кладбищенских воротах.

— А как насчет этого Барлоу? — поинтересовался Джимми. — Как он появился в городе?

Мэтт пожал плечами.

— Не могу сказать. Думаю, в соответствии с легендами нам следует принять, что Барлоу стар… очень стар. Может быть, он уже менял имя — дюжину раз, тысячу раз. В то или иное время этот Барлоу, возможно, оказывался уроженцем чуть ли не всех стран мира, хотя я подозреваю, что он родом из Румынии или Венгрии. В сущности, как он появился в городе в любом случае неважно… правда, я не удивился бы, обнаружив, что к этому приложил руку Ларри Крокетт. Важно то, что он здесь. Дальше. Вот что вы должны сделать: возьмите с собой кол. И оружие — на случай, если Стрейкер еще жив. Для этой цели подойдет револьвер шерифа Маккаслина. Кол должен пройти сквозь сердце, не то вампир сможет подняться снова. Ты, Джимми, сможешь проверить, так это или нет. Проткнув его колом, вы должны отрубить Барлоу голову, набить рот чесноком и повернуть ее в гробу лицом вниз. Во всех художественных произведениях о вампирах — и голливудских, и прочих — пронзенный колом вампир почти мгновенно умирает, обращаясь в пыль. В реальной жизни может выйти иначе. Тогда вам надо утяжелить гроб и бросить в текучую воду. Я бы посоветовал Королевскую реку. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Хорошо. У каждого должен быть флакон со святой водой и кусочек Святого причастия. И перед тем, как идти, каждый должен исповедаться отцу Каллахэну.

— Не думаю, что среди нас есть хоть один католик, — заметил Бен.

— Я католик, — откликнулся Джимми. — Непрактикующий.

— Тем не менее вы исповедуетесь и покаетесь. Тогда вы пойдете очищенными, омытыми кровью Христовой… чистой, неиспорченной кровью.

— Хорошо, — согласился Бен.

— Бен, вы спали со Сьюзан? Простите меня, но…

— Да, — сказал он.

— Тогда вам и придется заколачивать кол — сначала в Барлоу, потом в нее. В нашей небольшой компании личная обида нанесена только вам. Вы будете действовать, как муж Сьюзан. И не должны дрогнуть — девушка обретет свободу.

— Хорошо, — снова сказал Бен.

— И самое главное… — Мэтт обвел взглядом всех присутствующих. — Вы не должны смотреть ему в глаза! Стоит посмотреть, как Барлоу завладеет вами и восстановит против остальных, даже ценой вашей собственной жизни. Вспомните Флойда Тиббитса! Поэтому иметь при себе оружие опасно, даже если оно необходимо. Джимми, ты возьмешь пистолет и будешь держаться чуть позади. Если придется осматривать Барлоу или Сьюзан, все равно, передашь пистолет Марку.

— Понял, — сказал Джимми.

— Не забудьте купить чеснока. И, если удастся, розы. Тот маленький цветочный магазинчик в Камберленде еще открыт, Джимми?

— «Северная красотка»? Думаю, да.

— Купите каждому белую розу, чтобы прикрепить к волосам или привязать к шее. И — я повторюсь! — не смотрите ему в глаза! Я могу держать вас тут, втолковывая сотни других вещей, но лучше идите. Уже десять, а отец Каллахэн может передумать. Всего хорошего. Буду молиться за вас. Для старого безбожника вроде меня молиться — тот еще фокус, но, сдается мне, я уже не такой безбожник, каким был когда-то. Это Карлайль сказал: «если человек в сердце своем низводит с престола Господа, туда восходит Сатана»?

Никто не ответил, и Мэтт вздохнул.

— Джимми, я хочу поближе взглянуть на твою шею.

Джимми подошел к кровати и задрал подбородок. Раны, вне всяких сомнений, представляли собой проколы, но обе затянулись коркой и, похоже, отлично заживали.

— Не болит? Не жжет? — спросил Мэтт.

— Нет.

— Тебе крупно повезло, — сказал учитель, серьезно глядя на Джимми.

— Я начинаю думать, что так мне еще никогда не везло.

Мэтт откинулся на постели. Лицо выглядело измученным, глаза ввалились.

— Если хочешь, я приму таблетку, от которой отказался Бен.

— Я скажу сестре.

— Отправляйтесь, беритесь за дело, а я посплю. Позже возникнет еще один вопрос… ну, довольно. — Мэтт перевел взгляд на Марка. — Мальчик, вчера ты поступил замечательно. Глупо, безрассудно, но замечательно.

— За это заплатила она, — спокойно отозвался Марк, сжимая дрожащие руки.

— Да. Может быть, вам снова придется расплачиваться — любому из вас, всем вам. Не нужно его недооценивать! А теперь, если вы не обидитесь, то я очень устал. Читал почти всю ночь. Как только дело будет сделано, позвоните.

Они вышли. В коридоре Бен взглянул на Джимми и сказал:

— Он никого тебе не напомнил?

— Ага, — сказал Джимми. — Ван Хельсинга.


В четверть одиннадцатого Ева Миллер спустилась в погреб за двумя банками кукурузы, чтобы отнести миссис Нортон, которая, по словам Мэйбл Уэртс, слегла. Почти весь сентябрь Ева провела в кухонном пару, усиленно хлопоча над домашними заготовками: она бланшировала овощи, раскладывала в банки и заливала парафином горлышки болловских банок с домашним желе. Сейчас в ее безупречно чистом подвале с земляным полом на полках аккуратно выстроились две с лишним сотни банок — консервирование было одной из самых больших радостей Евы. Ближе к концу года, когда осень плавно перейдет в зиму и до праздников окажется рукой подать, она добавит к своим запасам начинку из изюма с миндалем.

Ева открыла подвал, и в ту же секунду ее поразил запах.

— Елки-моталки, — пробормотала она себе под нос и решительно двинулась вниз, словно переходила вброд грязную лужу. Ее муж сам сделал этот подвал, выложив стены камнем, чтобы было прохладнее, и время от времени в широкие щели забиралась какая-нибудь выхухоль (или сурок, или норка), да там и подыхала. Должно быть, так было и на этот раз, хотя Ева не припоминала, чтобы когда-нибудь воняло так сильно.

Она добралась до низа и двинулась вдоль стены, щурясь в слабом свете двух пятидесятисвечовых лампочек под потолком. «Надо бы заменить на семьдесят пять свечей,» — подумала Ева. Она достала консервы (в каждой банке под крышкой лежал ломтик красного перца, а на этикетках ее собственной рукой было аккуратно выведено синими чернилами «КУКУРУЗА») и продолжила обход, втиснувшись даже в щель за огромной топкой, от которой отходило множество труб. Ничего.

Ева опять вернулась к ведущей в кухню лестнице и пристально огляделась — руки в боки, лоб нахмурен. С тех пор, как два года назад она через Ларри Крокетта наняла двух парней выстроить за домом сарай для инструмента, большой погреб стал гораздо опрятнее. Здесь осталась печь с торчащими во все стороны изогнутыми трубками, похожая на выполненную импрессионистом скульптуру богини Кали, маленькие круглые окошки — их скоро придется закрыть, потому что настал октябрь и тепло превратилось в драгоценность, и закрытый брезентом биллиардный стол, когда-то принадлежавший Ральфу. Несмотря на то, что с тех самых пор, как в 1959 году Ральф погиб, никто не играл, Ева каждый май тщательно пылесосила сукно. Больше здесь, внизу, ничего особенного сейчас не было — коробка с книжками в мягких обложках, которые Ева собирала для Камберлендской больницы, скребок со сломанной ручкой, доска со вбитыми в нее колышками, откуда свисал кой-какой старый инструмент Ральфа, сундук, где лежали шторы

— теперь, вероятно, совсем заплесневевшие…

И все-таки тут воняло.

Взгляд Евы сосредоточился на маленькой полудверке, которая вела еще ниже, в подпол, но туда она сегодня идти не собиралась. Кроме того, стены подпола были из твердого цемента. Непохоже, чтобы туда сумел забраться какой-нибудь зверек. И все же…

— Эд? — вдруг безо всякой причины тихонько позвала она. Ровный звук собственного голоса напугал Еву.

Слово умерло в тускло освещенном подвале. Ну, и зачем она это сказала? Что, скажите на милость, тут делать Эду Крейгу, даже если здесь есть, где спрятаться? Пить? Без подготовки Ева не могла придумать, какое место в городе нагоняло бы на пьющего большую тоску, чем ее подвал. Уж скорее Эд ушел в лес со своим никчемным приятелем, Вирджем Ратбаном, пропивать чьи-нибудь денежки.

Ева все-таки задержалась еще на минутку, обшаривая взглядом подвал. Страшно воняло тухлятиной — просто устрашающе. Она понадеялась, что делать фумигацию не придется. Бросив последний взгляд на дверку подпола, она пошла обратно наверх.


Отец Каллахэн выслушал их (всех троих), и к тому времени, как священника полностью ввели в курс дела, было чуть больше половины двенадцатого. Они сидели в прохладной и просторной гостиной у Каллахэна, а солнце текло в широкие окна фасада такими толстыми снопами, что хоть режь их. Наблюдая за сонно танцующими в солнечных тоннелях пылинками, Каллахэн вспомнил где-то виденный старый мультфильм: уборщица со щеткой изумленно уставилась на пол — она вымела из комнаты кусочек собственной тени. Теперь сам он испытывал отчасти сходные чувства. Второй раз за двадцать четыре часа Каллахэн столкнулся с абсолютно невозможным. Только сейчас это невозможное получило подтверждение из уст писателя, вроде бы неглупого мальчугана и доктора, которого в городе уважали. И все-таки невозможное есть невозможное. Нельзя вымести прочь собственную тень. Вот только, кажется, именно это и произошло.

— Принять ваши слова было бы куда легче, если бы вы сумели распорядиться насчет грозы и отказа электропитания, — сказал он.

— Все это истинная правда, — ответил Джимми. — Уверяю вас.

Отец Каллахэн поднялся и что-то достал из черной сумки Джимми — две усеченных бейсбольных биты с заостренными концами. Повертев одну в руках, он сказал:

— Всего минуточку, миссис Смит. Будет совсем не больно.

Никто не засмеялся.

Каллахэн вернул колья обратно, подошел к окну и выглянул на Джойнтер-авеню.

— Все вы говорите очень убедительно, — произнес он. — И, полагаю, мне следует добавить мелкую деталь, которой вы не располагаете.

Священник опять повернулся к ним.

— В витрине мебельного магазина Барлоу и Стрейкера висит объявление. Оно гласит: «Закрыто до особого распоряжения». Сегодня утром, ровно в девять, я сам приходил туда обсудить голословные утверждения мистера Бэрка с этим вашим таинственным мистером Стрейкером. Магазин заперт — и с парадного, и с черного хода.

— Вы должны признать — это сходится с тем, что сказал Марк, — заметил Бен.

— Может быть. А может быть, это чистая случайность. Позвольте мне еще раз спросить: вы уверены, что без католической церкви не обойтись?

— Да, — ответил Бен. — Но, если придется, мы отправимся без вас. Если дойдет до того, что я останусь один — я пойду один.

— Нет нужды, — поднимаясь, отозвался отец Каллахэн. — Следуйте за мной к храму, джентльмены, и я выслушаю ваши исповеди.


Бен неуклюже опустился на колени в затхлой сумрачной исповедальне. Голова шла кругом, в ней царил полный разброд и один за другим мелькали сюрреалистические образы: вот Сьюзан в парке, вот миссис Глик отступает перед импровизированным крестом из шпателей и ее дергающийся рот зияет, как открытая рана, вот из ситроена на нетвердых ногах вылезает одетый как пугало Флойд Тиббитс и кидается на него, вот Марк Питри нагнулся к окошку машины Сьюзан. Бену в первый и последний раз пришло в голову: а не сон ли все это? — и его усталый рассудок с готовностью уцепился за такую возможность.

На глаза молодому человеку попалось что-то в углу исповедальни, и он с любопытством поднял предмет. Это оказалась пустая коробочка от мятных леденцов, возможно, выпавшая из кармана какого-нибудь маленького мальчика. Мазок неопровержимой реальности. Картонка под пальцами Бена была всамделишной и материальной. Кошмар происходил наяву.

Открылась маленькая раздвижная дверца. Бен посмотрел на нее, но увидеть за ней ничего не сумел. В окошке висела тяжелая шторка.

— Что мне делать? — спросил он шторку.

— Скажите: «Благослови, отче, ибо я грешил».

— Благослови, отче, ибо я грешил, — повторил Бен. Его голос прозвучал в замкнутом пространстве странно и тяжело.

— Теперь рассказывайте о своих грехах.

— Обо всех? — ужаснулся Бен.

Бен начал, напряженно размышляя и стараясь держать в уме Десять заповедей в качестве этакого сортирующего экрана. Но легче от того, что он рассказывал, не становилось. Чувства очищения не было вовсе — только неясное смущение, сопровождавшее раскрытие Беном незнакомцу недобрых тайн своего бытия. И все-таки он понимал, как такой обряд превращается в жгуче-захватывающую привычку, как процеженное спиртовое растирание для пьяницы-хроника или спрятанные за неплотно прилегающей доской в ванной похабные картинки для мальчишки-подростка. В исповеди было нечто средневековое, отвратительное, как в ритуальном акте рвоты. Бен обнаружил, что вспоминает сцену из бергмановской «Седьмой печати»: толпа оборванных кающихся грешников проходит по городу, пораженному черной чумой, и в кровь бичует себя березовыми прутьями. Такое самообнажение рождало в Бене ненависть (но солгать этот упрямец себе не позволил бы, хотя ложь могла получиться вполне убедительной), отчего цель этого дня становилась реальной в последнем смысле, и убедительной), отчего цель этого дня становилась реальной в последнем смысле, и Бен буквально видел написанное на черном экране своего мозга слово «вампир» — не так, как пишут в фильмах ужасов, а маленькими аккуратными буковками, предназначенными для вырезания на дереве или выцарапывания на свитке. В тисках чуждого обряда молодой человек чувствовал себя беспомощным, оторванным от своей эпохи — исповедальня могла бы быть прямым пневмопроводом в те времена, когда вервольфы, инкубы и ведьмы были той частью внешней тьмы, с которой мирились, а церковь — лишь маяком света. Бен впервые в жизни ощутил медленный, вселяющий ужас пульс разбухающих столетий. В первый раз собственная жизнь представилась ему искоркой, тускло поблескивающей в конструкции, которая при внимательном рассмотрении могла свести с ума кого угодно. Мэтт не говорил им, что отец Каллахэн убежден, будто его церковь — Сила, но теперь-то Бен мог догадаться сам. Он чуял присутствие Силы в этой вонючей коробчонке. Сила вламывалась к нему, оставляя нагим и презренным, и Бен чувствовал это лучше всякого католик, привыкшего к исповеди с младых ногтей.

Когда Бен вышел наружу, его опахнул благодатный свежий воздух из открытых дверей. Он провел ладонью по шее, и, когда отнял руку, та оказалась мокрой.

Появился Каллахэн.

— Еще не все, — сказал он.

Бен без единого слова вернулся внутрь, но колен не преклонил. Каллахэн назначил ему епитимью — десять «Отче наш» и десять «Радуйся, Мария».

— А эту я не знаю, — сказал Бен.

— Я дам вам карточку с текстом молитвы, — ответил голос из-за шторки.

— Сможете повторять про себя по дороге в Камберленд.

Бен помялся.

— Знаете, Мэтт был прав. Когда говорил, что это окажется труднее, чем мы думаем. Раньше, чем дело будет кончено, мы изойдем кровавым потом.

— Да? — откликнулся Каллахэн.

Вежливо? или просто с сомнением? — Бен не мог решить. Он опустил глаза и увидел, что еще держит коробочку от мятных леденцов. Судорожно сжав пальцы, он превратил ее в нечто бесформенное.


Около часу дня они влезли в большой бьюик Джимми Коди и тронулись в путь. Все молчали. Отец Дональд Каллахэн ехал в полном облачении — сутане, стихаре и белоснежной столе с пурпурной каймой. Каждому он дал небольшой пузырек со святой водой из священной купели и каждого благословил крестным знамением. На коленях священник держал небольшую серебряную дарохранительницу с несколькими кусочками Святого причастия.

Сначала они остановились в Камберленде у конторы Джимми. Оставив мотор работать вхолостую, доктор пошел к себе и вернулся в мешковатой спортивной куртке, которая скрывала массивный револьвер Маккаслина. В правой руке Джимми нес обычный молоток.

Бен, до некоторой степени увлеченный этим зрелищем, уголком глаза заметил, что Марк с Каллахэном тоже уперлись глазами в молоток. У того была вороненая стальная головка и дырчатая резиновая рукоятка.

— Что, страшненький? — заметил Джимми.

Бен задумался, как воспользуется этим молотком против Сьюзан, вгонит ей между грудей кол — и почувствовал, что желудок медленно переворачивается, наподобие самолета, неторопливо выполняющего «мертвую петлю».

— Да, — сказал он и облизал губы. — Что страшненький, то страшненький.

Они доехали до камберлендского «Стой. Купи.». Бен с Джимми пошли в супермаркет и забрали весь выставленный на прилавок овощного ряда чеснок — двадцать коробок серовато-белых луковиц. Девушка-контролер подняла брови и сказала:

— Слава Богу, ребята, я с вами нынче вечером не еду.

Выходя, Бен лениво проговорил:

— Интересно, почему чеснок так здорово действует на вампиров? Что-то библейское, или же древнее проклятие, или…

— Подозреваю, что это аллергия, — ответил Джимми.

— Аллергия?

Захвативший конец разговора Каллахэн попросил повторить его. Они тем временем ехали к цветочному магазину «Северная красотка».

— О да, я согласен с доктором Коди, — сказал он. — Вероятно, дело в аллергии… если чеснок вообще срабатывает, как отпугивающее средство. Помните, это еще не доказано.

— Почему? Раз я должен принять, что вампиры существуют (а я, похоже, должен — по крайней мере, в текущий момент), не должен ли я принять также, что это — существа, которым не писаны никакие законы природы? Уж некоторые

— точно. Судя по фольклору, их нельзя увидеть в зеркале, они способны оборачиваться летучими мышами, волками или птицами (так называемый психопомпы) и ужимать тело, проскальзывая в тончайшие трещины. И все же известно, что они видят, слышат, говорят… и, почти наверняка, ощущают вкус. Возможно, им знакомы и неудобства, и боль…

— А любовь? — спросил Бен, глядя прямо перед собой.

— Нет, — ответил Джимми. — Я подозреваю, что любовь — выше их понимания.

Он заехал на небольшую автостоянку возле Г-образного цветочного магазина с примыкающей к нему оранжереей. Когда они вошли, над дверью звякнул колокольчик, а в нос ударил густой цветочный аромат, такой насыщенный, что от мешанины запахов Бена затошнило, и он вспомнил о похоронных бюро.

— Привет. — К ним направлялся высокий мужчина в полотняном фартуке, в руке он держал испачканный землей цветочный горшок.

Только Бен начал объяснять, что им нужно, как человек в фартуке покачал головой и перебил:

— Боюсь, вы опоздали. В прошлую пятницу к нам приходил какой-то мужчина, так он скупил все розы до единой, и в магазине, и на складе: и белые, и красные, и чайные. Новых не будет по крайней мере до среды. Если хотите заказать…

— Как выглядел этот мужчина?

— Очень впечатляюще, — сказал хозяин и поставил горшок. — Высокий, совершенно лысый. Пронзительный взгляд. Курил, судя по запаху, заграничные сигареты. Ему пришлось выносить цветы полными охапками в три приема. Он погрузил их в багажник очень старой машины — по-моему, «доджа».

— «Паккарда», — сказал Бен. — Черного «паккарда».

— Значит, вы его знаете.

— Можно и так сказать.

— Он рассчитался наличными. Очень необычно, если учесть объем покупки. Но, может быть, если вы свяжетесь с ним, он перепродаст вам…

— Может быть, — сказал Бен.

Снова оказавшись в машине, они обсудили ситуацию.

— Есть магазин в Фолмуте… — с сомнением начал отец Каллахэн.

— Нет! — сказал Бен. — Нет! — И его тон, откровенно граничащий с истерикой, заставил всех оглядеться. — А если мы приедем в Фолмут и обнаружим, что Стрейкер и там уже побывал? Что тогда? Портленд? Киттери? Бостон? Вы что, не понимаете, что творится? Он предвидел, что мы будем делать! Он водит нас занос!

— Бен, будь благоразумным, — сказал Джимми. — Разве по-твоему мы не должны хотя бы…

— А ты забыл, что сказал Мэтт? «Не следует браться за дело с убеждением, будто днем он не может подняться и тронуть нас»! Посмотри на часы, Джимми.

Джимми посмотрел.

— Два пятнадцать, — медленно проговорил он и взглянул на небо, словно сомневаясь в правдивости циферблата. Но тот не обманывал: теперь тени падали в другую сторону.

— Он опередил нас, — сказал Бен. — Он всю дорогу идет на четыре шага впереди. Неужто мы и впрямь думали — как мы могли? — что ОН так и останется в блаженном неведении на наш счет? Что ОН не примет в расчет ни возможность быть обнаруженным, ни противника? Надо ехать сейчас, пока мы не истратили остаток дня на пустые споры о том, сколько ангелочков могут сплясать на булавочной головке.

— Он прав, — спокойно сказал Каллахэн. — Думаю, лучше закончить разговоры и отправиться в путь.

— Ну так поехали, — взмолился Марк.

Джимми быстро вырулил со стоянки у цветочного магазина, взвизгнув шинами на мостовой. Хозяин проводил их долгим взглядом: трое мужчин (один из них — священник) и мальчик сидели в машине, на номерном знаке которой стояло обозначение «Д.М.» (доктор медицины), и выкрикивали друг другу совершенно безумные вещи.


Коди подъехал к дому Марстена с Брукс-роуд (тупиковая оконечность поселка). Поглядев на небо под новым углом, Дональд Каллахэн подумал: «Ну и ну, да этот дом просто нависает над головой. Странно, раньше я этого не замечал. Взгромоздился на вершину холма над перекрестком Джойнтер-авеню и Брок-стрит, как на насест… а высота тут, должно быть, идеальная. Идеальная высота и почти круговой обзор городского массива.» Дом был огромным, беспорядочно спланированным, а при закрытых ставнях приобретал в мозгу неудобную, чрезмерно большую конфигурацию, делаясь похожим на саркофаг монолитом, напоминанием о гибели.

А еще в нем произошло убийство и самоубийство, что означало: дом стоит на оскверненной земле.

Каллахэн открыл было рот, чтобы сказать об этом, но передумал.

Коди свернул на Брукс-роуд, и на секунду дом скрылся за деревьями. Потом они поредели, и вот Коди уже сворачивал на подъездную аллею. «Паккард» стоял возле самого гаража, и Джимми, заглушив мотор, достал револьвер Маккаслина.

Каллахэн ощутил, как атмосфера этого места вмиг завладела им. Он вынул из кармана крест, принадлежавший прежде его матери, и надел на шею вместе со своим собственным. В здешних оголенных осенью деревьях птицы не пели. Длинная растрепанная трава казалась неоправданно высохшей и обезвоженной даже для этого времени года, а земля — серой и истощенной. Ведущие на крыльцо ступеньки покоробились самым диким образом. На одном из столбиков крыльца выделялся более светлый квадратик краски — там недавно сняли знак «Посторонним вход воспрещен». Под старым ржавым засовом парадной двери поблескивал медью новый английский замок.

— Может, как Марк, через окно… — неуверенно начал Джимми.

— Нет, — сказал Бен. — Через парадный вход, и баста. Если придется, выломаем дверь.

— Не думаю, что это понадобится, — сказал Каллахэн, и они не узнали его голос. Когда все они выбрались из машины, священник, не задумываясь, повел их к крыльцу. Стоило приблизиться к ступенькам, как Каллахэном овладел тот прежний пыл, какой он полагал пропавшим навеки. Дом словно бы склонялся к ним со всех сторон, из трещин в краске буквально сочилось здешнее зло. И все же отец Каллахэн не помедлил. Всякие мысли о том, чтобы потянуть время, исчезли без следа. В последние минуты он принял руководство на себя, но что-то побуждало его к большему.

— Во имя Господа, Отца нашего! — выкрикнул священник, и в голосе прозвучала хриплая командирская нота, отчего все придвинулись ближе. — Приказываю тебе, зло: изыди из этого дома! Духи, прочь! — И, не отдавая себе отчета, что собирается делать, Каллахэн ударил в дверь зажатым в руке распятием.

Последовала вспышка света (позже все сошлись на том, что действительно полыхнуло), едкое дуновение озона и треск, будто закричали самые доски. Округлое веерное окошко над дверью внезапно взорвалось, наружу полетели кусочки стекла, и в ту же секунду по левую руку от них большое окно, выходящее на газон, харкнуло на траву осколками. Джимми вскрикнул: новый английский замок лег на дощатый пол к их ногам, расплавившись в малоузнаваемую массу. Марк нагнулся, чтобы подобрать его, и ойкнул:

— Горячо!

Каллахэн, дрожа, отодвинулся от двери и опустил взгляд к зажатому в руке кресту.

— Это, несомненно, самое удивительное, что случалось со мной в жизни,

— священник посмотрел на небо, словно желая увидеть ни много ни мало — лик Господень, но небеса оставались равнодушными.

Бен толкнулся в дверь, и та с легкостью распахнулась, но молодой человек подождал, чтобы первым в дом зашел отец Каллахэн. В холле священник взглянул на Марка.

— В подвале, — сказал тот. — Можно пройти через кухню. Стрейкер наверху. Только… — Он, хмурясь, помолчал. — Что-то не так. Не знаю, что. Что-то изменилось.

Сперва они поднялись наверх, и, приближаясь к дверям в конце коридора, Бен ощутил покалывание давнего ужаса, хотя шел не первым. С того дня, как он вернулся в Салимов Удел, прошел без малого месяц, и вот ему предстояло второй раз заглянуть в эту комнату. Каллахэн распахнул дверь, взгляд Бена скользнул вверх… к горлу подкатил крик, и Бен не успел сдержаться. Крик вышел бабьим, истеричным, тонким.

Но с потолочной балки свисал не Хьюберт Марстен и не его дух.

Это был Стрейкер, и висел он вверх ногами с располосованным от уха до уха горлом. В вошедших уперлись остекленевшие глаза — они смотрели сквозь них, мимо них. Лицо Стрейкера заливала меловая бледность: ему выпустили всю кровь.


— Боже милостивый, — сказал отец Каллахэн. — Боже милостивый.

Они медленно зашли в комнату — Каллахэн с Коди чуть впереди, жмущиеся друг к другу Бен с Марком следом.

Стрейкера стреножили, потом вздернули и привязали к балке. В дальнем уголке мозга Бена шевельнулась мысль: чтобы поднять туда вес мертвого Стрейкера, требовалась невероятная физическая сила.

Джимми коснулся лба Стрейкера внутренней стороной запястья, потом задержал руку мертвеца в своих.

— Уже часов восемнадцать как умер, — сказал он и, передернувшись, выпустил пальцы Стрейкера. — Господи, какой ужасный способ… непонятно. Зачем… кто…

— Барлоу, — ответил Марк. Он не сводил глаз с трупа Стрейкера.

— Стрейкер — и тот облажался, — сказал Джимми. — Ему-то никакой вечной жизни не будет. Но почему вот так? Вниз головой?

— О, это старо, — отозвался отец Каллахэн. — Еще в Македонии врагов и предателей вешали вниз головой, чтобы лицо было обращено к земле, а не к небесам. Так распяли Святого Павла — с перебитыми ногами, на кресте в виде буквы Х.

Голосом дряхлого старца Бен сказал:

— Опять отвлекает наше внимание. У него сотни уловок. Пошли.

Они проследовали за ним обратно: коридор, лестница, кухня. Оказавшись на кухне, Бен вновь уступил лидерство отцу Каллахэну. Обменявшись коротким взглядом, они посмотрели на дверь, ведущую в подвал. Вот так же двадцать пять лет назад Бен шел вверх по лестнице, чтобы столкнуться с неразрешимым вопросом.


Когда священник открыл дверь, Марк опять почувствовал атаковавший ноздри прогорклый запах тухлятины. Но и он был иным. Не таким сильным. Менее зловещим.

Каллахэн двинулся вниз по лестнице. И все-таки Бену потребовалось собрать всю силу воли, чтобы следом за святым отцом начать спуск в эту яму мертвецов.

Джимми вытащил из сумки фонарик и щелкнул выключателем. Луч осветил пол, передвинулся на противоположную стену и метнулся обратно. Ненадолго задержавшись на продолговатом ящике, сноп света упал на стол.

— Вот, — сказал Джимми. — Смотрите.

Там оказался конверт из густо-желтой веленевой бумаги — чистый, сияющий в мрачной тьме.

— Тут дело нечисто, — сказал отец Каллахэн. — Лучше не трогать.

— Нет, — заговорил Марк, чувствуя сразу и облегчение, и разочарование. — Его тут нет. Ушел. Это для нас. Небось, полно всяких гадостей.

Бен шагнул вперед и взял конверт. Он дважды перевернул его (в свете фонарика Джимми Марк разглядел, что у Бена дрожат пальцы), а потом вскрыл, разорвав. Внутри оказался один листок — веленевая бумага, как и конверт. Джимми направил фонарик на страницу, тесно исписанную изящным, паутинно-тонким почерком. Читали все вместе, Марк — чуть медленнее прочих. «4 октября.

Дорогие юные друзья!

Как чудесно, что вы заглянули ко мне!

Я никогда не питал отвращения к общению — оно составляло одну из величайших радостей моей долгой и частенько одинокой жизни. Приди вы вечером, я бы с огромным удовольствием лично приветствовал вас. Однако, заподозрив, что вы предпочтете явиться при свете дня, я счел за лучшее удалиться.

Оставляю вам небольшой знак своей признательности: там, где я коротал дни, покуда не решил, что мне больше подойдет иная квартира, находится весьма близкая и дорогая одному из вас особа. Она очень мила, мистер Мирс

— очень приятна на вкус, если мне будет позволено маленькое «бон мо». Мне она больше не нужна, и потому оставляю ее Вам для — как там у вас говорится? — разминки перед главными событиями. Если хотите, чтобы разжечь аппетит. Посмотрим, как Вам понравится острая закуска перед той главной переменой блюд, какую Вы ожидаете.

Мастер Питри, Вы ограбили меня: лишили самого верного и находчивого слуги, какого я когда-либо знал. Вы косвенным образом явились причиной моего участия в его уничтожении, причиной того, что меня подвели собственные аппетиты. Несомненно, Вы прокрались сюда за его спиной. Я доставлю себе удовольствие заняться Вами лично. Но, думаю, в первую голову

— Вашими родными. Сегодня… или завтра… или послезавтра ночью. Затем — Ваша очередь. Но Вы войдете в мой храм, как мальчик-певчий, кастратом.

А, отец Каллахэн… что же, они убедили Вас придти? Я так и думал. Прибыв в Иерусалимов Удел, я следил за Вами из некоторого отдаления — так хороший шахматист изучает игру противника. Хотя католическая церковь — не самый старинный мой противник. На заре ее возникновения (когда последователи вашей веры скрывались в римских катакомбах и рисовали на груди рыб, чтобы отличать одного от другого) я был уже немолод. Слабенькая кучка жеманно улыбающихся хлебоедов, благоговеющих перед овечьим спасителем… а я уже был силен! Обряды Вашей церкви еще и не зачинались, а мои уже были древними. И все же я оцениваю Вас должным образом. В добре я разбираюсь не хуже, чем в зле. Я не пресытился.

И я одержу верх. «Как?» — спросите Вы. — «Разве не несет Каллахэн символ Чистоты? Разве не ходит Каллахэн днем так же, как ночью? Разве не существует дивных зелий и снадобий — и языческих, и христианских — о которых мне и моим землякам рассказал наш добрый друг, Мэтью Бэрк?» Да, да и еще раз да. Но я живу на свете дольше Вашего. Я не змея, но отец змей.

И все-таки, скажете Вы, этого мало. Так и есть. В итоге, «отец» Каллахэн, Вы сами погубите себя. Что Ваша вера? Слабая и дряблая. Что Ваши проповеди любви? Предположения. Только о бутылке толкуете Вы со знанием дела.

Милые друзья мои — мистер Мирс, мистер Коди, мастер Питри, отец Каллахэн! Наслаждайтесь своим пребыванием здесь. «Медок» превосходен — его специально доставил для меня последний владелец этого дома, чьим обществом я никогда не был в состоянии наслаждаться. Если, завершив предстоящий вам труд, вы не потеряете вкуса к вину, прошу быть моими гостями. Мы еще увидимся лично, и тогда я каждого поздравлю в более личной форме.

Пока же — прощайте. БАРЛОУ»

Бен, дрожа, уронил письмо на стол. Он поглядел на остальных. Марк стоял, сжав кулаки, рот застыл в такой гримасе, словно мальчик откусил от чего-то гнилого. Странно мальчишеское лицо Джимми было измученным и бледным. У отца Дональда Каллахэна горели глаза, а губы изогнулись книзу дрожащим луком.

Потом, один за другим, они подняли глаза на Бена.

— Пошли, — сказал он.

И вся четверка свернула за угол.


Паркинс Джиллеспи стоял на крыльце кирпичного здания муниципалитета, с мощным цейссовским биноклем у глаз, и тут подъехал Нолли Гарднер в служебной машине. Нолли вылез, одновременно цепляя на место ремень и выбираясь с сиденья.

— В чем дело, Парк? — спросил он, поднимаясь по ступенькам.

Паркинс молча отдал ему бинокль и ткнул мозолистым пальцем в сторону дома Марстена. Нолли посмотрел. Он увидел знакомый старый «паккард», перед которым стоял новый желто-коричневый «бьюик». Чтобы разобрать регистрационный номер, разрешения бинокля не хватало, и Нолли опустил его.

— Тачка доктора Коди, так?

— Да, сдается мне, что она самая, — Паркинс сунул в рот «Пэлл-Мэлл» и чиркнул спичкой по кирпичной стене позади себя.

— Первый раз вижу там не «паккард», а другую машину.

— Да, точно, — задумчиво протянул Паркинс.

— Думаешь, надо скатать взглянуть? — В словах Нолли заметно не хватало обычного энтузиазма. Гарднер был представителем закона уже пять лет, но этот пост все еще не потерял для него своего очарования.

— Нет, — отозвался Паркинс, — по мне, лучше оставить ее в покое. — Он вытащил из жилетного кармана часы и щелкнул поцарапанной серебряной крышкой, как тормозной кондуктор, останавливающий экспресс. Еще только 3:41. Он сверил часы с часами на башне городского вокзала, а потом сунул на место.

— Чего там вышло с Флойдом Тиббитсом и дитем Макдугаллов? — спросил Нолли.

— Не знаю.

— О, — сказал мигом зашедший в тупик Нолли. Паркинс всегда был скуп на слова, но теперь достиг новых высот. Он опять поднес бинокль к глазам: все по-прежнему. — Похоже, в городе сегодня тихо, — сделал Нолли еще одну попытку завязать разговор.

— Угу, — откликнулся Паркинс, окидывая взглядом выцветших голубых глазок парк и Джойнтер-авеню. И улица, и парк были пустынны. Заметно недоставало мамаш, прогуливающих детишек, и бездельников у Военного мемориала.

Нолли на последнем издыхании закинул удочку с той приманкой, на какую Паркинс неизменно клевал: погода.

— Чего-то хмурится, — сказал он. — К ночи будет дождь.

Паркинс изучил небо. Прямо над головой плыли барашки, а на юго-западе собирались тучи.

— Да, — согласился он и выкинул окурок.

— Парк, да ты не приболел ненароком?

Паркинс Джиллеспи подумал.

— Не-а, — сказал он.

— Ну так в чем, черт дери, дело?

— Сдается мне, — сказал Джиллеспи, — что я усираюсь со страху.

— Чего? — забарахтался в словах Нолли. — С чего это?

— Не знаю, — сказал Паркинс и забрал у него бинокль. Он снова принялся разглядывать дом Марстена, а лишившийся дара речи Нолли стоял рядом.


Позади стола, на котором лежало письмо, подвал повернул за угол, и они оказались в помещении, которое некогда служило винным погребом. «Хьюберт Марстен, должно быть, и впрямь был бутлеггером,» — подумал Бен. В подвале стояли покрытые пылью и паутиной бочонки — маленькие и средние. Одну стену закрывала стойка для бутылок, и кое-где из ромбовидных гнезд еще выглядывали древние четвертьгаллонные посудины. Некоторые взорвались, и там, где когда-то тонкого ценителя вкуса поджидало искристое бургундское, теперь устроил себе жилище паук. Содержимое прочих бутылей, вне всяких сомнений, обратилось в уксус — его острый запах витал в воздухе, мешаясь с запахом медленного разрушения.

— Нет, — спокойно, констатируя факт, сказал Бен. — Не могу.

— Вы должны, — отозвался отец Каллахэн. — Я не говорю, что это будет легко или к лучшему. Только, что вы должны.

— Не могу! — выкрикнул Бен, и на сей раз слова эхом отразились от стен подвала.

Посередке, на выхваченном из мрака фонариком Джимми возвышении-помосте, неподвижно лежала Сьюзан. От плеч до ступней девушку укрывало простое белое льняное полотно. Приблизившись, они лишились дара речи. Слова поглотило изумление. При жизни Сьюзан была веселой хорошенькой девчонкой, где-то прозевавшей поворот к красоте (ошибаясь, быть может, всего несколькими дюймами). Не то, чтобы в ее чертах чего-то недоставало. Нет, скорее причина заключалась в том, как ровно, без волнений и удивительных событий текла ее жизнь. Но теперь Сьюзан обрела красоту — угрюмую, мрачную красоту.

Смерть не оставила на Сьюзан своих следов. Лицо сохраняло легкую краску, не знающие грима губы светились глубоким красным тоном. Глаза были закрыты. Темные ресницы полосками сажи лежали на щеках. Одна рука притулилась у бока, а вторая легко прикрывала запястье первой. Кожа бледного лба была безупречной, сливочной. И все же общим впечатлением была не ангельская прелесть, а холодная, отчужденная красота. Что-то в лице девушки неотчетливо, намеком, заставило Джимми вспомнить про молоденьких сайгонских девчонок (некоторым не было и тринадцати), которые в переулках позади баров становились перед солдатами на колени — не в первый и не в сотый раз. Однако тех девчушек разрушало не зло, а просто слишком рано пришедшее знание жизни. Перемена в лице Сьюзан была совершенно иной… но какой, Джимми не сумел бы сказать.

Калахэн выступил вперед. Он надавил на левую сторону упругой груди девушки.

— Сюда. В сердце.

— Нет, — повторил Бен. — Не могу.

— Будьте ее возлюбленным, — тихо проговорил отец Каллахэн. — А лучше

— мужем. Вы не причините ей боли, Бен. Вы освободите ее. Больно будет только вам.

Бен немо смотрел на него. Марк достал из черной сумки Джимми кол и держал, не говоря ни слова. Бен взял деревяшку рукой, которая как будто бы растянулась на много миль.

Если я не буду думать о том, что делаю… может быть, тогда…

Но не думать было бы невозможно. Бену в голову вдруг пришла строчка из «Дракулы», развлекательного сочинения, которое напрочь перестало его развлекать. Когда Артур Холмвуд столкнулся с такой же страшной задачей, Ван Хельсинг сказал ему: «Прежде, чем попасть в воды радости, мы должны пройти горькие воды.»

Удастся ли хоть одному из них когда-нибудь вновь обрести радость?

— Уберите! — простонал он. — Не заставляйте меня…

Ответа не было.

Бен почувствовал, как лоб, щеки, подмышки взмокли от холодного нездорового пота. Кол (четыре часа назад — простая бейсбольная бита) словно бы напитался зловещей тяжестью, как будто на нем сошлись невидимые и тем не менее титанические силовые линии.

Он приподнял кол и приставил к груди Сьюзан — слева, над последней застегнутой пуговкой блузки. На теле под острием образовалась ямочка, и Бен почувствовал, как уголок рта нервно, неуправляемо задергался.

— Она живая, — проговорил он грубым, хриплым голосом — Бен занял последнюю линию обороны.

— Нет, — неумолимо возразил Джимми. — Она Нежить, Бен. — Это Джимми уже успел им продемонстрировать: обернул манжетку тонометра вокруг неподвижной руки Сьюзан, подкачал воздух, и они прочли на шкале: 00/00. Джимми приложил к груди девушки стетоскоп, и каждый послушал тишину внутри грудной клетки.

В другую руку Бена тоже что-то вложили — он и через много лет не мог вспомнить, кто это сделал. Молоток. Молоток с дырчатой резиновой рукояткой. Головка в свете фонарика блестела.

— Быстро, — сказал Каллахэн, — и выходите на свет. Остальное — наша забота.

Прежде, чем попасть в воды радости, мы должны пройти горькие воды.

— Господи, прости меня, — прошептал Бен.

Он занес молоток и опустил его.

Молоток ударил точно по верхушке кола, и вверх по осине передалась студенистая дрожь, которая будет преследовать Бена во сне до конца его дней. Сьюзан распахнула большие голубые глаза, словно причиной тому была сама сила удара. Из того места, где кол проник в тело, изумительно ярким потоком, заливая руки, рубаху, щеки Бена брызнула кровь. Подвал в мгновение ока заполнил ее горячий медный запах.

Девушка забилась на помосте. Взлетевшие кверху руки дико, по-птичьи, затрепыхались в воздухе. Ноги впустую выстукивали на досках помоста глухую дробь. Разверзшийся провал рта обнажил клыки, потрясающе похожие на волчьи, а из горла девушки, подобно звукам адского рожка, чередой понеслись пронзительные крики. Из уголков рта выплескивалась кровь.

Молоток поднимался и опускался: еще… еще… еще…

В голове Бена орали большие черные вороны, клубились жуткие, незапоминающиеся видения. Руки, кол, безжалостно взлетающий и падающий молоток окрасились алым. Фонарик в трясущихся руках Джимми превратился в стробоскоп, короткими вспышками освещая бесноватое, злобное лицо Сьюзан: вспарывающие плоть губ зубы превращали их в бахрому. Свежую льняную простыню, которую он так аккуратно отвернул, запятнала кровь, расписав полотно похожими на китайские иероглифы узорами.

Потом Сьюзан вдруг выгнула спину, а рот разинула так широко, что им показалось: сейчас челюсти сломаются. Из проделанной колом раны обильно выплеснулась более темная кровь — кровь из сердца. Поднявшийся из заполненной звуками клетушки судорожно разинутого рта крик шел из всех подполов глубинной памяти о преследовании через влажный мрак души человеческой. Изо рта и ноздрей Сьюзан неожиданно хлынула бурлящая волна крови… а с ней и еще что-то. В слабом свете оно оказалось всего лишь намеком, некой тенью — обманутая, погубленная, она кинулась наружу и вверх, слилась с мраком и исчезла.

Сьюзан осела на спину. Рот расслабился, закрываясь. Искромсанные губы приоткрылись, пропуская последнее присвистывающее дыхание, веки коротко затрепетали, и Бен увидел (или вообразил, что видит) ту Сьюзан, которую встретил в парке за чтением своей книги.

Дело было сделано.

Бен попятился, роняя молоток, держа вытянутые руки перед собой — насмерть перепуганный дирижер, у которого взбунтовался оркестр.

Каллахэн положил ему руку на плечо.

— Бен…

Тот кинулся прочь.

Взбегая по ступенькам, он споткнулся, упал и пополз к вершине лестницы, к свету. Ужас ребенка смешивался с ужасом взрослого. Оглянись Бен через плечо, он увидел бы на расстоянии вытянутой руки Хьюби Марстена (или, может быть, Стрейкера) с глубоко врезавшейся в шею веревкой, зеленоватым лицом и ухмылкой, обнажавшей клыки вместо зубов. Один раз Бен страдальчески вскрикнул.

Он смутно услышал крик Каллахэна:

— Нет, пусть идет…

Промчавшись через кухню, Бен вывалился из дверей черного хода. Ступени крыльца ушли из-под ног, и он полетел головой вниз, в землю. Он поднялся на колени, ползком двинулся вперед, встал на ноги и оглянулся. Ничего. Дом возвышался над ним, но без умысла, остатки зла незаметно ускользнули из его стен. Это снова был просто дом.

Запрокинув голову и глубоко, со свистом втягивая воздух, Бен Мирс стоял в мертвой тишине на задушенном сорняками заднем дворе.


Осенью вечер в Удел приходит так.

Сперва солнце высвобождает воздух из своего некрепкого захвата, отчего тот становится холодным и вспоминает, что на носу зима, которая будет долгой. Появляются жидкие тучи, вытягиваются тени — тени, лишенные ширины летних теней, негустые от того, что на деревьях нет листьев, а в небе — пухлых облаков. Эти продолговатые недобрые тени вгрызаются в землю, как зубы.

Чем ближе солнце к горизонту, тем глубже его щедрый желтый цвет, тем более нездоровый оттенок он приобретает, пока не нальется гневным воспаленно-оранжевым сверканием. Это пестрое зарево раскрашивает облачную пелену горизонта красным, потом — оранжевым, багровым и, наконец, пурпурным. Иногда большие клочья облаков неторопливо расходятся и пропускают в промоины снопы невинно-желтого солнечного света, полные жгучей тоски по ушедшему лету.

Шесть часов, время ужина. В Уделе обедают в полдень, а свертки с ленчем, которые народ, уходя на работу, хватает с кухонного стола, известны как «второй завтрак». Мэйбл Уэртс, на чьих костях обвис нездоровый старческий жир, садится съесть вареную цыплячью грудку и запить ее чашечкой липтонского чая, телефон же занимает место подле ее локтя. В пансионе Евы сходятся к ужину жильцы — неважно, что за трапезу они разделят: полуфабрикатный обед, тушенку, консервированные бобы (которые, увы, совершенно не похожи на те бобы, что много лет назад пекли наши матушки, убивая на это все субботнее утро и день), спагетти или разогретые гамбургеры, прихваченные в фолмутском «Макдональдсе» по дороге с работы. Раздраженная Ева сидит в гостиной, играет с Гровером Верриллом в «джин-рамми» и фыркает на остальных, чтобы подтирали за собой жир и перестали, черт побери, свинячить по всему дому. Никто не припоминает, чтобы Ева хоть раз вот так нервничала, как кошка, и кидалась на всех, как шавка. Но все знают, в чем дело, даже если самой Еве причина непонятна.

Мистер и миссис Питри жуют в кухне сэндвичи, пытаясь разгадать только что состоявшийся телефонный разговор с местным падре, отцом Каллахэном. «Ваш сын со мной. С ним все в порядке. Скоро я привезу его домой. До свидания.» Они уже обсудили, не позвонить ли местному представителю закона, Паркинсу Джиллеспи, и решили обождать еще немного — в сыне, который всегда был тем, что Джун Питри любила именовать «Серьезный Мальчик», они успели ощутить какую-то перемену. И все же над ними висят неузнанные призраки Ральфи и Дэнни Гликов.

Милт Кроссен на задах своего магазина запивает хлеб молоком. С тех пор, как в шестьдесят восьмом умерла его жена, аппетит у Милта из рук вон плохой. Делберт Марки, владелец кафе «У Делла», методично прокладывает путь через пяток гамбургеров, которые поджарил себе в гриле. Он сдобрил их горчицей и горками свежего сырого лука, и весь вечер будет жаловаться всякому, кто станет слушать, что кислотность с несварением желудка медленно, но верно сводят его в могилу. Экономка отца Каллахэна, Рода Корлесс, ничего не ест. Она тревожится за отца Каллахэна, который где-то бьет ноги по дорогам. Хэрриет Дорхэм с домочадцами заняты свиными отбивными. У Карла Смита, вдовеющего с пятьдесят седьмого года, на ужин одна вареная картофелина и бутылка «Мокси». Семейство Дерека Боддина приступило к ветчине с брюссельской капустой. «Э-эх-х,» — говорит Ричи Боддин, низложенный хулиган, — «брюссельская капуста…» «Или ты ее съешь, или я тебе жопу задом наперед поставлю,» — обещает Дерек. Он сам терпеть не может брюссельскую капусту.

У Реджи и Бонни Сойер на ужин жареные ребрышки, замороженная кукуруза, картофель по-французски, а на десерт — шоколадный пудинг с густой подливкой. Все это — любимые кушанья Реджи. Бонни, у которой только-только начали бледнеть синяки, подает на стол молча, опустив глаза. Реджи мерно, сосредоточенно жует, за ужином он прикончит три банки «Буда». Бонни ест стоя. Ей все еще слишком больно сидеть. Особого аппетита у нее нет, но она все равно ест — не то Реджи заметит и что-нибудь сказанет. В тот вечер, излупив Бонни, Реджи спустил в сортир все пилюли жены и изнасиловал ее. И с тех пор насиловал каждую ночь.

К четверти седьмого почти вся еда съедена, почти все послеобеденные сигареты, сигары и трубки выкурены, почти со всех столов убрано. Тарелки моются, ополаскиваются и отправляются в сушилки. Ребятишек помладше загоняют в пижамы и отсылают в другую комнату посмотреть перед сном телевизор.

Спаливший к чертовой матери полную сковороду телятины Рой Макдугалл чертыхается, выбрасывая ее (вместе со сковородкой) в помойку. Натянув джинсовую куртку, он берет курс к Деллу, оставляя эту проклятую, ни на что не годную свинью — свою жену — дрыхнуть в спальне. Пацан помер, жене все стало по фигу, ужин сгорел к чертям собачьим. Самое время надраться. Может быть, самое время собрать манатки и отвалить из этого городишки, который и ломаного гроша не стоит.

В небольшой квартирке на Тэггарт-стрит, отходящей от Джойнтер-авеню, чтобы очень скоро закончиться тупиком позади муниципалитета, Джо Крейн получает сомнительный дар небес. Прикончив мисочку дробленой пшеницы, он усаживается перед телевизором, и вдруг левую сторону груди и руку парализует внезапная боль. Джо думает: «Что такое? Сердечко?» Это оказывается чистой правдой. Крейн поднимается, успевает пройти полдороги к телефону, а потом боль вдруг разбухает и сбивает его с ног. Джо падает, как молодой бычок под ударом молота. Телевизор продолжает бормотать, а найдут Джо Крейна через сутки. Эта наступившая в без десяти семь вечера смерть будет шестого октября единственной естественной смертью в Иерусалимовом Уделе.

К семи часам доспехи красок, в которые оделся горизонт, съеживаются до ярко-оранжевой полоски на западе — можно подумать, что за краем земли кто-то растопил несколько печей. На востоке уже высыпали звезды. Они блестят ровно, жестко, как алмазы. В это время года в них нет ни благосклонности, ни успокоения влюбленным — они сверкают в прекрасном безразличии.

Детям подошло время ложиться спать — родители сейчас отправят малышей в кровати и колыбельки, а на слезные просьбы позволить лечь чуточку попозже или не гасить свет будут только улыбаться и снисходительно открывать дверцы шкафов, чтобы показать: там ничего нет. Вокруг же на мрачных крылах подымаются животные инстинкты ночи. Настал час вампира.


Когда Джимми с Беном вошли в палату, Мэтт дремал, но почти мгновенно очнулся, стиснув зажатый в правой руке крест. Взгляд учителя коснулся Джимми, перекочевал на Бена… и задержался.

— Что случилось?

Джимми коротко объяснил.

— А тело?

— Мы с Каллахэном положили его лицом вниз в какой-то ящик, который стоял в подвале — может, это в нем Барлоу прибыл сюда. И меньше часа назад сбросили в Королевскую реку, заполнив камнями. Отвезли на машине Стрейкера. Если кто и заметил ее у моста, подумают на него.

— Правильно. Где Каллахэн? И мальчик?

— Пошли к Марку домой. Придется все рассказать его родителям — Барлоу угрожал им персонально.

— А они поверят?

— Если нет, Марк заставит отца позвонить вам.

Мэтт кивнул. Вид у него был очень усталый.

— Да, Бен, — сказал он. — Подите сюда. Сядьте на кровать.

Бен послушно подошел. Лицо было пустым, ошеломленным. Он сел и аккуратно сложил руки на коленях. Вместо глаз — выжженные сигаретой дыры.

— Вы безутешны, — сказал Мэтт. Он взял руку Бена в свои. Тот не воспротивился. — Но это неважно. Время утешит. А она обрела покой.

— Он держит нас за кретинов, — глухо проговорил Бен. — Он осмеял нас

— всех по очереди. Джимми, дай письмо.

Джимми подал Мэтту конверт. Тот вытащил тяжелый листок и внимательно прочел, держа бумагу у самого носа и едва заметно шевеля губами. Опустив письмо, Мэтт сказал:

— Да, это он. Эго Барлоу даже крупнее, чем я представлял. Просто в дрожь бросает.

— Он оставил ее для смеха, — глухо выговорил Бен. — А самого давно и след простыл. Бороться с Барлоу все равно, что драться с ветром. Должно быть, мы кажемся ему букашками. Таракашками, суетящимися ему на потеху.

Джимми открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мэтт еле заметно покачал головой:

— Вы далеки от истины, — сказал он. — Если бы Барлоу мог, он забрал бы Сьюзан с собой. Он не отдал бы свою нежить шутки ради — ведь их так мало! Бен, отвлекитесь на минутку и задумайтесь: что вы ему сделали. Убили Стрейкера, его товарища. И, по собственному признанию Барлоу, даже вынудили его принять участие в этом убийстве из-за ненасытности аппетитов. В какой же ужас он должен был придти, очнувшись от своего сна без видений и обнаружив, что безоружный мальчишка разделался с таким страшным созданием!

Мэтт с некоторым трудом сел в постели. Бен повернул голову и смотрел на учителя. В первый раз с тех пор, как вышедшие из дома Марстена товарищи отыскали молодого человека на заднем дворе, он проявил какую-то заинтересованность.

— Может, это не самая большая победа, — задумчиво проговорил Мэтт. — Вы выгнали Барлоу из дома — из дома, который он сам избрал. Джимми сказал, что отец Каллахэн простерилизовал подвал святой водой и запечатал двери Святым причастием. Если Барлоу еще раз зайдет туда, он погибнет… и он это понимает.

— Но он же удрал, — сказал Бен. — Какая разница?

— Удрал, — мягко повторил Мэтт. — А где он сегодня спал? В багажнике машины? В подвале у одной из своих жертв? Может быть, в подвале старой методистской церкви на Болотах, которая сгорела во время пожара пятьдесят первого года? Где бы он ни спал, вы думаете, ему там понравилось? Или он чувствовал себя в безопасности?

Бен молчал.

— Завтра вы начнете охоту, — сказал Мэтт, стиснув руку Бена. — Не только на Барлоу — на всю мелкую рыбешку… а ее к завтрашнему утру окажется ой как много. Их голод не утолить никогда. Они будут есть, пока не обожрутся. Ночи принадлежат ему, но днем вы будете гнать и гнать Барлоу до тех пор, пока он не перепугается и не унесет отсюда ноги, или пока вы не выволочете его на солнечный свет, проткнутого колом и визжащего.

Эта речь заставила Бена вскинуть голову. Лицо оживилось от пугающего воодушевления. Губы тронула слабая улыбка.

— Да, да, — прошептал он. — Только не завтра, а сегодня ночью. Сейчас же…

Мэтт молниеносно вцепился Бену в плечо на удивление сильной и жилистой рукой.

— Нет, не сегодня. Эту ночь мы проведем вместе: вы, я, отец Каллахэн, Джимми и Марк с родителями. Теперь он знает… и боится. Только безумец или святой посмел бы приблизиться к Барлоу, когда тот бодрствует в породившей его ночи. А среди нас нет ни святых, ни сумасшедших. — Учитель закрыл глаза и тихо проговорил: — По-моему, я начинаю понимать Барлоу. Лежу тут на больничной койке и играю в Майкрофта Холмса — пытаюсь предугадать шаги нашего врага, поставив себя на его место. Барлоу прожил много столетий. Это блестящий ум, но он еще и эгоцентрик, как явствует из письма. Почему бы и нет? Его эго разрасталось подобно жемчужине, слой за слоем, пока не стало громадным и пагубным. Его переполняет гордыня… вот уж, вероятно, кто настоящий хвастун! И жажда мести Барлоу должна быть всепоглощающей, вызывающей трепет… но не исключено, что на ней можно сыграть. — Мэтт открыл глаза, мрачно поглядел на обоих молодых людей и поднял крест. — Его это остановит. Но вдруг Барлоу использует на манер Флойда Тиббитса еще кого-нибудь? Того крест может не остановить. Думаю, сегодня ночью Барлоу попробует избавиться от некоторых из нас… от некоторых или от всех.

Мэтт взглянул на Джимми.

— Я думаю, отослав Марка с отцом Каллахэном в дом родителей Марка, вы рассудили неправильно. Можно было позвонить им отсюда и вызвать, не вводя в курс дела. А теперь мы разделены… и особенно я тревожусь за мальчика. Джимми, лучше бы ты им позвонил… позвони-ка сейчас.

— Ладно. — Джимми поднялся.

Мэтт посмотрел на Бена.

— Вы остаетесь с нами? Будете бороться на нашей стороне?

— Да, — хрипло ответил Бен. — Да.

Джимми вышел из комнаты, прошел по коридору к ординаторской и отыскал в справочнике номер Питри. Быстро набрав его, он с болезненным ужасом услышал в трубке вместо гудков звонящего телефона пронзительный вой вышедшей из строя линии.

— Он до них добрался, — сказал Джимми.

Выражение лица молодого врача испугало старшую сестру, поднявшую глаза на звук его голоса.


Генри Питри был образованным человеком. Он получил степень бакалавра наук в Северо-западном университете, мастера — в Массачусетском техе и доктора философии — на экономическом. Прекрасную должность преподавателя младших курсов колледжа он оставил ради административного поста в страховой компании «Благоразумный» — не только в надежде приработать, но и из любопытства: Генри Питри хотелось посмотреть, подтвердит ли практика его определенные экономические теории. Он надеялся, что к следующему лету сумеет выдержать испытание на дипломированного бухгалтера, а еще через пару лет — экзамен на адвоката. Сейчас целью Генри Питри было войти в восьмидесятые годы, занимая высокий экономический пост в федеральном правительстве. Увлечение Марка сверхъестественным шло не от Генри — отцовская логика была законченной и цельной, а мир — механизированным до степени почти полного совершенства. Генри — зарегистрированный демократ — на выборах семьдесят второго года голосовал за Никсона не потому, что верил, будто тот честен (Питри не раз говорил жене, что считает Ричарда Никсона неизобретательным плутом, в котором тонкости не больше, чем в промышляющем у Вулворта воришке), а потому, что оппозиция состояла из ненормальных строителей воздушных замков, которые привели бы страну к экономической разрухе. На контркультуру шестидесятых Генри взирал со спокойной терпимостью, рожденной из убеждения, что та рухнет, не причинив никакого вреда, поскольку не имеет под собой финансовой основы. Любовь мистера Питри к жене и сыну не была красивой (кто же станет воспевать стихами страсть человека, скидывающего носки на глазах у жены), зато — прочной и непоколебимой. Генри был человеком прямым, верил в себя, а еще — в естественные законы физики, математики, экономики и (несколько меньше) социологии.

Рассказанную сыном и деревенским батюшкой историю Генри выслушал, прихлебывая кофе и подталкивая рассказчиков ясными вопросами в тех местах, где нить повествования запутывалась или теряла четкость. Казалось, спокойствие Генри углубляется прямо пропорционально нелепости рассказа и растущему волнению жены, Джун. В без пяти семь рассказ был закончен. Свой вердикт Генри Питри вынес в четырех спокойных, обдуманных слогах:

— Не-воз-мож-но.

Марк вздохнул, посмотрел на Каллахэна и сказал:

— Я же говорил.

Он действительно предупреждал Каллахэна, когда старенькая машина священника везла их от церкви к дому Питри.

— Генри, тебе не кажется, что мы…

— Погоди.

Генри как бы невзначай приподнял руку, и Джун мигом успокоилась. Она села, приобняла Марка и чуть отстранила его от Каллахэна. Мальчик подчинился.

Генри Питри вежливо взглянул на священника.

— Давайте посмотрим, не сумеем ли мы разобраться в этом… заблуждении, что ли… как разумные люди.

— Это может оказаться невыполнимым, — не менее любезно отозвался Каллахэн, — но мы, разумеется, попробуем. Мистер Питри, мы здесь именно потому, что Барлоу угрожал вам и вашей жене.

— Сегодня днем вы действительно заколотили в тело этой девочки кол?

— Не я. Мистер Мирс.

— А труп еще там?

— Сбросили в реку.

— Если все это правда, — сказал Питри, — вы вовлекли моего сына в преступление. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Да. Мистер Питри, это было необходимо. Стоит вам просто позвонить в больницу мистеру Бэрку…

— О, я уверен, что ваши свидетели вас поддержат, — перебил Питри, с чьих губ не сходила слабая, выводящая из себя улыбка. — Вот еще чем пленяет это ваше безумие. Можно посмотреть письмо, которое оставил этот Барлоу?

Каллахэн мысленно чертыхнулся.

— Оно у доктора Коди. — И запоздало прибавил: — Нам действительно следует поехать в Камберлендскую больницу. Если вы поговорите с…

Питри качал головой.

— Давайте сперва поговорим еще немного. Я уверен, что ваши свидетели надежны — я уже указывал на это. Доктор Коди — наш семейный врач, мы все очень хорошо к нему относимся. Еще мне дали понять, что и Мэтью Бэрка не в чем упрекнуть… по крайней мере, как педагога.

— Но, несмотря на это? — спросил Каллахэн.

— Отец Каллахэн, позвольте объяснить. Если бы дюжина надежных свидетелей в один голос утверждала, что среди бела дня по городскому парку проползла, распевая «Милашка Аделина» и размахивая флагом конфедерации, гигантская божья коровка, вы бы поверили?

— Если бы я не сомневался, что свидетели надежны и не шутят, я был бы весьма недалек от того, чтобы поверить. Да-с.

Питри с прежней слабой улыбкой сказал:

— Вот в этом мы и расходимся.

— Ваш разум закрыт, — откликнулся Каллахэн.

— Нет… просто давно сформировался.

— Что, если разобраться, то же самое. Скажите… компания, на которую вы работаете, одобряет администраторов, которые принимают решения, руководствуясь не объективными фактами, а внутренней убежденностью? Питри, это же не логика, а ханжество!

Питри перестал улыбаться и поднялся.

— Надо отдать вам должное: история тревожная. Вы вовлекли моего сына в какое-то безумие, возможно — опасное. Счастье, если вы за него не пойдете под суд. Сейчас я позвоню вашим людям, поговорю с ними. Потом, мне думается, всем нам лучше будет отправиться в больницу к мистеру Бэрку и продолжить обсуждение вопроса.

— Большое вам спасибо за отступление от принципов, — сухо сказал Каллахэн.

Питри вышел в гостиную и поднял телефонную трубку. Она не отозвалась гудением — линия безмолвствовала. Слегка нахмурившись, Генри потыкал в рычаги. Никакого ответа. Он положил трубку на место и вернулся в кухню.

— Похоже, телефон не в порядке, — объявил он. Заметив, что сын с Каллахэном немедленно обменялись полным испуганного понимания взглядом, Генри ощутил раздражение. — Могу вас заверить, — сказал он чуть резче, чем собирался, — чтобы выйти из строя, телефонной сети Иерусалимова Удела не нужны никакие вампиры.

И тут погас свет.


Джимми бегом вернулся в палату к Мэтту.

— У Питри дома телефон не работает. Думаю, Барлоу там. Черт, какие же мы кретины…

Бен сорвался с кровати. Лицо Мэтта словно бы съежилось и сжалось.

— Видите, как он действует? — пробормотал учитель. — Без сучка без задоринки… Если бы только до наступления темноты у нас оставался еще час! Мы могли бы… но нет. Уже все.

— Нужно ехать к ним, — сказал Джимми.

— Нет! Вы не должны! Ради своей и моей жизни — нет!

— Но они…

— Они предоставлены самим себе! То, что там происходит — или уже произошло — к тому времени, как вы туда доберетесь, завершится!

Молодые люди нерешительно стояли у двери.

С трудом собрав силы, Мэтт спокойно, но с нажимом проговорил:

— Эго Барлоу велико, да и гордыня тоже. Вот эти его пороки мы, может быть, сумеем использовать. Однако следует учитывать, что Барлоу — великий ум. И уважать это. Вы показали мне письмо. В нем говорится о шахматах. Не сомневаюсь, Барлоу — игрок высшего класса. Разве вы не понимаете, что он мог бы справиться со своим делом, не обрывая телефонную связь с домом? А оборвал он ее, поскольку хочет, чтобы вы поняли: одной из белых фигур объявлен шах! Он понимает расстановку сил и ему ясно, что легче выиграть, если разъединишь силы противника и приведешь в замешательство. Забыв об этом, вы по недосмотру отдали ему первый ход — и первоначальная группа раскололась надвое. Если вы, сломя голову, помчитесь в дом Питри, наша группа разобьется на три части. Я останусь один, прикованный к постели — легкая добыча, невзирая на кресты, книги и заклинания. Потребуется только отправить сюда одного из кандидатов в нежить с ножом или револьвером, убить меня. И кто останется? Вы с Беном, мчащиеся, как угорелые, сквозь ночь навстречу собственной гибели. Тогда Салимов Удел — его. Разве вы не понимаете?

Первым заговорил Бен.

— Да, — сказал он.

Мэтт откинулся назад.

— Я говорю так не потому, что опасаюсь за свою жизнь. И не потому, что боюсь, как бы вы не погибли. Я боюсь за город. Неважно, что еще произойдет — кто-то должен уцелеть, чтобы завтра остановить Барлоу.

— Да. И, пока я не отомщу за Сьюзан, он меня не получит.

Воцарилось молчание, которое нарушил Джимми Коди.

— Вообще-то они могут удрать, — задумчиво проговорил он. — Думаю, Барлоу недооценил Каллахэна… а уж мальчонку он точно недооценил, е-мое. Этот пацан…

— Будем надеяться, — отозвался Мэтт и закрыл глаза.

Они устроились и стали ждать.


Отец Дональд Каллахэн стоял у стены в просторной кухне Питри, держа высоко над головой крест своей матери, который заливал помещение призрачным лучезарным блеском. У противоположной стены, возле раковины, стоял Барлоу. Одной рукой он удерживал завернутые за спину руки Марка, другая охватывала шею мальчика. Между ними на полу в осколках стекла, ознаменовавших появление Барлоу, распростерлись Генри и Джун Питри.

Каллахэн был совершенно ошеломлен. Все случилось так быстро, что он еще не сумел осознать, что происходит. Только что они с Питри разумно (хоть и досадуя) обсуждали вопрос в ярком, не оставляющем места никаким глупостям свете кухонных ламп — и вот нырнули в безумие, которое с такой спокойной, понимающей твердостью отрицал отец Марка.

Разум священника пытался восстановить ход событий.

Питри вернулся и сказал, что телефон не работает. Несколькими секундами позже они остались без света. Джун Питри взвизгнула. Кто-то перевернул стул. Некоторое время все, спотыкаясь, бродили в новорожденной тьме, окликая друг дружку. Тут окно над мойкой разлетелось, осыпав стеклом кухонный стол и линолеум. Все это произошло на протяжении тридцати секунд.

Потом в кухню проскользнула какая-то тень, и Каллахэн стряхнул удерживавшие его чары. Священник вцепился в свисавший с шеи крест и, стоило ему коснуться распятия, как комната озарилась неземным, нездешним светом. Он увидел Марка, который старался оттащить мать к арке, ведущей в гостиную. Рядом с ними, повернув голову, стоял Генри Питри. Куда девалось былое спокойствие! От такого абсолютно противоречащего логике вторжения у Генри отвисла челюсть. Из-за спины Питри на них надвинулось белое ухмыляющееся лицо, подобное фрагменту картины Фрацетти. Оно раскололось, показав длинные острые клыки и красные прозрачные глаза, похожие на пылающие врата в ад. Барлоу раскинул руки (Каллахэн как раз успел увидеть, как длинны и чувствительны эти мертвенно-бледные музыкальные пальцы), а потом одной ухватил голову Генри Питри, другой — голову Джун и свел их вместе с тошнотворным скрежещущим треском. Питри рухнули на пол, как камни, и первая угроза Барлоу оказалась выполнена.

С высоким, плачущим криком Марк, не задумываясь, кинулся на вампира.

— Вот ты и попался! — добродушно прогудел глубокий сильный голос. Марк атаковал необдуманно — и был немедленно пленен.

Каллахэн двинулся вперед, держа крест над головой.

Торжествующая усмешка Барлоу мигом преобразилась в зияющую пасть агонии. Он отпрянул к мойке, волоча мальчика перед собой. Под ногами хрустело битое стекло.

— Именем Господа… — начал Каллахэн.

При звуке имени Господня Барлоу издал громкий крик, словно получил удар хлыстом. Углы разинутого рта поехали книзу в уродливой гримасе, блеснули иглы клыков.

— Ближе не подходить! — предостерег он. — Ближе не подходить, шаман! Не то вздохнуть не успеешь, как я перегрызу мальчишке яремную вену! — Пока Барлоу говорил, верхняя губа ползла кверху, обнажая длинные острия клыков. Он умолк и с быстротой гадюки сделал головой хищное движение вперед и вниз, разойдясь с шеей Марка на какую-нибудь четверть дюйма.

Каллахэн остановился.

— Назад, — скомандовал Барлоу, опять ухмыляясь. — Ты — на своей половине, я — на своей, так?

Каллахэн медленно отступил, по-прежнему держа крест перед собой на уровне глаз, чтобы смотреть поверх перекладины. Тот ровно пульсировал светом, испуская вспышку за вспышкой, и его мощь стекала по руке священника так, что собравшиеся в пучок мышцы задрожали.

Они стояли лицом к лицу.

— Наконец-то вместе! — улыбаясь, сказал Барлоу. Лицо у него было сильным, умным, красивым некой пронзительной запретной красотой… тут свет упал по-другому, и черты Барлоу показались едва ли не женоподобными. Где Каллахэн видел подобное лицо? И в момент величайшего в своей жизни ужаса он вспомнил. Это было лицо мистера Флипа, его личного буки, существа, которое днем пряталось в шкафу и вылезало после того, как мать затворяла двери спальни. Зажигать ночник Каллахэну не разрешали (и мать, и отец считали, что лучший способ победить детские страхи — это взглянуть им в лицо, а не потакать им), так что каждую ночь, когда дверь с ехидным скрипом закрывалась, а шаги матери удалялись по коридору, дверца шкафа едва заметно отъезжала в сторону, и Каллахэн чувствовал (или взаправду видел?) тонкое белое лицо и горящие глаза мистера Флипа. Теперь же тот снова явился из шкафа и пристально смотрел поверх плеча Марка: клоунски-белое лицо, горящие глаза и красные чувственные губы.

— Дальше что? — чужим голосом спросил Каллахэн. Он не сводил глаз с пальцев Барлоу — длинных, чувствительных пальцев, лежащих на горле мальчика. На них виднелись мелкие синие пятнышки.

— Там будет видно. Что дашь за этого жалкого негодяя? — Барлоу вдруг высоко поддернул завернутые за спину запястья Марка, явно рассчитывая подчеркнуть вопрос воплем, но Марк не поддался. Мальчик не издал ни звука, только со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ты у меня заорешь! — прошептал Барлоу, кривя губы в гримасе животной ненависти. — Будешь орать, пока глотка не лопнет!

— Прекрати! — крикнул Каллахэн.

— А нужно? — Ненависть с лица Барлоу как ветром сдуло. Вернулась полная мрачного очарования улыбка. — Я должен дать мальчику передышку? Приберечь его до другой ночи?

— Да!

Барлоу тихонько проговорил, словно промурлыкал:

— Бросишь крест, чтобы встретиться со мной на равных, черное против белого? Твоя вера против моей?

— Да, — отозвался Каллахэн уже не так уверенно.

— Ну, так давай же! — Полные губы нетерпеливо поджались, высокий лоб заблестел в странном волшебном свете, заполнявшем комнату.

— Полагаясь на то, что ты его отпустишь? Да умнее было бы сунуть за пазуху гремучую змею, поверив, что она не укусит.

— Но я-то тебе верю… смотри!

Барлоу выпустил Марка и отступил, держа на весу пустые руки.

Не веря, Марк секунду постоял неподвижно, а потом, не оглядываясь на Барлоу, подбежал к родителям.

— Беги, Марк! — крикнул Каллахэн. — Беги!

Марк поднял на него огромные потемневшие глаза:

— По-моему, они мертвые…

— БЕГИ!

Марк медленно поднялся, обернулся и посмотрел на Барлоу.

— Скоро, братишка, — почти милостиво сказал тот, — теперь мы с тобой уже совсем скоро…

Марк плюнул ему в лицо.

У Барлоу захватило дух. Чело омрачила такая ярость, что прежнее выражение его лица показалось тем, чем вполне могло быть: простым актерством. Каллахэн на миг увидел в глазах своего врага безумие, более черное, чем душа убийства.

— Ты в меня плюнул, — прошептал Барлоу. Он дрожал всем телом, буквально сотрясался от ярости. Как некий грозный слепец он сделал неверный шаг вперед.

— Назад! — взревел Каллахэн, делая выпад крестом.

Барлоу вскрикнул и вскинул руки к лицу. Крест полыхал сверхъестественным слепящим пламенем, ярчайшим блеском и, вероятно, осмелься Каллахэн двинуться в эту минуту дальше, он мог бы прогнать Барлоу.

— Я убью тебя, — сказал Марк и исчез, как маленький темный смерч.

Барлоу словно бы вырос, волосы, по-европейски откинутые назад со лба плыли вокруг головы. Одет Барлоу был в темный костюм с безукоризненно повязанным галстуком темно-красного цвета, отчего показался отцу Каллахэну частью окружавшего их мрака, его сгустком. В глазницах светились угли коварных, угрюмых глаз.

— Ну же, выполни свою часть уговора, шаман.

— Я — священник! — бросил ему Каллахэн.

Барлоу отвесил еле заметный издевательский поклон.

— Священник, — повторил он, выплюнув слово, как дохлую рыбу.

Каллахэн стоял в нерешительности. Зачем бросать крест? Провести Барлоу, сыграть сегодня вничью, а завтра…

Но из глубин сознания шло предостережение: отвергнуть вызов вампира значит рискнуть куда серьезнее, чем Каллахэн мог себе представить. Если он не посмеет бросить крест, тем самым он признает… признает… что? Если бы только события происходили не так быстро, если бы только было время подумать… разобраться…

Сияние креста меркло.

Каллахэн расширившимися глазами взглянул на распятие. В живот клубком раскаленной проволоки прыгнул страх. Вздернув голову, священник впился глазами в Барлоу — тот шел к нему через кухню с широкой, почти сладострастной улыбкой.

— Не подходи, — хрипло выговорил Каллахэн, попятившись. — Приказываю именем Господа…

Барлоу расхохотался ему в лицо.

От сияющего креста остался жидкий оплывающий огонек, имеющий форму распятия. По лицу вампира снова поползли тени, скрывшие его черты за грубыми линиями и треугольниками пониже выступающих скул. Каллахэн отступил еще на шаг и уперся ягодицами в придвинутый к стене кухонный стол.

— Отступать некуда, — печально пробормотал Барлоу. В темных глазах вскипало адское веселье. — Грустно видеть, как вера подводит человека. Ну, ладно…

Крест в пальцах Каллахэна задрожал, и вдруг остатки света иссякли. Теперь это был просто кусок гипса, купленный матерью Каллахэна в дублинской сувенирной лавчонке (не исключено, по совершенно безбожной цене). Сила, перетекавшая из распятия в его руку, сила, которая могла бы крушить стены и дробить камни, ушла. Мышцы помнили трепещущие токи, но не могли воспроизвести их.

Барлоу протянул во мраке руки и выхватил крест из пальцев священника. Каллахэн издал страдальческий, дрожавший в душе (но никогда — в горле) крик давнишнего ребенка, которого каждую ночь оставляли наедине с мистером Флипом, а тот подглядывал за ним из шкафа сквозь ставни сна. Потом раздался звук, который будет преследовать его до конца жизни: два сухих щелчка (Барлоу обломал перекладину) и глухой бессмысленный стук (он швырнул крест на пол).

— Будь ты проклят! — выкрикнул Каллахэн.

— Слишком поздно для таких мелодрам, — отозвался Барлоу из темноты. Тон был почти скорбным. — К чему? Ведь ты забыл доктрину собственной церкви, разве не так? Крест, хлеб и вино, исповедь — только символы. Без веры крест — простое дерево, хлеб — печеная пшеница, вино — перекисший виноград. Отбрось ты крест, в другой раз ты бы одолел меня. В известном смысле я надеялся, что дело может обернуться именно так. Я так давно не встречал хоть сколько-нибудь достойного противника. Мальчишка стоит десяти таких, как ты, поп-притвора.

И нежданно-негаданно в плечи Каллахэна вцепились на редкость сильные руки.

— Думаю, теперь ты приветствуешь вечность моей смерти. У Нежити нет памяти — только голод и потребность служить Хозяину. Ты можешь мне пригодиться. Я мог бы отправить тебя к твоим друзьям. Но нужно ли? Лишившись предводителя — тебя — они, мне кажется, значат мало. И мальчишка все им расскажет. В эту минуту против них уже делается ход. А для тебя, поп-притвора, есть более подходящее наказание.

Каллахэну вспомнились слова Мэтта:

«Есть вещи хуже смерти.»

Он опять попытался вырваться, но руки держали, как тиски. Потом одну руку убрали. Раздался шелест ткани по голому телу, потом — царапанье.

Ладони переместились на шею Каллахэна.

— Ну, поп-лицемер, поучись истинной религии. Прими мое причастие.

Каллахэн вдруг понял, и его захлестнули страх и омерзение.

— Нет! Не надо… не надо…

Но руки были неумолимы. Голову священника тянули вперед, вперед… вперед…

— Ну, поп, — прошептал Барлоу.

И рот Каллахэна прижали к холодному, вонючему горлу вампира, где билась вскрытая вена. Он перестал дышать (ему показалось, на целую вечность), бешено крутя головой, нанося кровью на лоб, щеки, подбородок боевую раскраску — но тщетно.

В конце концов он глотнул.


Энн Нортон вышла из машины, не потрудившись прихватить ключи, и направилась через больничную автостоянку в сторону ярко освещенного вестибюля. Над головой звезды скрылись за облаками — собирался дождь. Энн даже не взглянула на тучи. Она шагала, бесстрастно глядя прямо перед собой.

Внешним обликом Энн сильно отличалась от дамы, с которой Бен Мирс познакомился в тот вечер, когда Сьюзан в первый раз пригласила его поужинать с ее родными. Тогда Бена представили даме среднего роста, чье зеленое шерстяное платье хоть и не кричало о богатстве, но говорило о материальном достатке. На ту даму приятно было смотреть — некрасивая, но холеная, со свежей завивкой на седеющих волосах.

На этой женщине были только ковровые тапочки. Без маскирующих эластичных чулок на голых ногах вспухли больные вены — правда, не так отчетливо, как раньше, ведь давление несколько упало. Неглиже прикрывал рваный желтый халат. Поднявшийся ветер трепал космы спутанных волос. Лицо было мертвенно-бледным, а под глазами легли тяжелые коричневые круги.

Она же твердила Сьюзан: берегись этого Мирса и его дружков! Она же предостерегала дочь от человека, который убил ее! А подбил его на это Мэтт Бэрк. Они сговорились. Да, да. Энн знала — он все ей растолковал.

Весь день миссис Нортон нездоровилось — одолевал сон и буквально не было сил вылезти из постели. А когда после обеда муж уехал писать дурацкое заявление о пропаже дочери и Энн провалилась в тяжкую дремоту, во сне явился о н. Красивое, властное, дерзкое, приковывающее внимание лицо. Ястребиный нос, откинутые со лба волосы, а тяжелый притягивающий рот скрывал странно волнующие белые зубы, которые показывались, когда о н улыбался. Глаза же… эти красные глаза зачаровывали. Когда о н смотрел на вас, отвести взгляд было невозможно… да и не хотелось.

Он объяснил ей все: и что нужно сделать, и что потом у Энн появится возможность присоединиться к дочери и к великому множеству других… и к нему тоже. Да что Сьюзан — это ему хотела угодить Энн, чтобы получить взамен то, чего так страстно желала, в чем так нуждалась: касание, проникновение.

В кармане Энн лежал мужнин револьвер тридцать восьмого калибра.

Она вошла в вестибюль и поглядела в сторону регистратуры. Попытайся кто-нибудь ее остановить, она бы с ними разобралась. Нет, стрелять Энн не стала бы — пока она не попала в палату к Бэрку, никакой стрельбы. Так велел он. Если Энн схватят и остановят до того, как дело будет сделано, о н не придет, чтобы одарить ее в ночи жгучими поцелуями.

За стойкой сидела молоденькая девушка в белом халате и колпачке. Она разгадывала кроссворд в мягком свете лампы, прикрепленной к главной консоли. Санитар как раз уходил по коридору. Энн видела его спину.

Услышав шаги, дежурная сестра с заученной улыбкой подняла глаза, но, когда разглядела приближающуюся женщину в халате, с ввалившимися глазами, улыбка растаяла. Пустые глаза Энн странно сияли, словно она была заводной игрушкой, которую кто-то запустил. Может быть, заблудившаяся пациентка?

— Мэм, если вы…

Энн Нортон вытащила из кармана своего балахона револьвер — ни дать ни взять рехнувшийся ганслингер из будущего, — ткнула стволом в голову дежурной сестре и сказала:

— Повернись.

Сестра беззвучно пошевелила губами, судорожно втянула воздух…

— Не ори. А то убью.

Воздух со свистом вышел обратно. Сестра очень сильно побледнела.

— А теперь поворачивайся.

Сестра медленно встала и повернулась. Энн перехватила пистолет за ствол и приготовилась изо всех сил обрушить рукоятку дежурной на голову.

И тут ее сбили с ног.


Пистолет полетел.

Женщина в рваном желтом халате не закричала — она тонко заскулила, запричитала и огромным крабом бросилась за ним, но ошарашенный и перепуганный мужчина, который обнаружился у нее за спиной, стрелой метнулся туда же. Сообразив, что она первой доберется до пистолета, он пинком отправил его на другой конец ковра, застилавшего вестибюль.

— Эй! — завопил он. — Эй, на помощь!

Оглянувшись через плечо, Энн Нортон зашипела. Лицо стянулось в гримасу обманутой ненависти. Потом она снова принялась подбираться к пистолету. Бегом вернулся санитар, на миг он с тупым изумлением воззрился на происходящее, потом поднял лежавший почти у самых его ног револьвер.

— О Господи, — сказал он, — хреновина-то заряжена…

Энн атаковала его, прошлась скрюченными пальцами по лицу, и лоб с правой щекой пробороздили красные полосы. Изумленный санитар держал револьвер так, что ей было не достать. Не переставая причитать, женщина тянулась к нему похожими на когти пальцами. Зашедший сзади ошарашенный мужчина схватил Энн. Позже он будет рассказывать, что ему показалось, будто он ухватился за мешок со змеями — тело под халатом оказалось горячим, отталкивающим, каждый мускул плясал и извивался.

Энн принялась вырываться. Санитар врезал ей по челюсти, она закатила глаза и упала.

Санитар с недоумевающим мужичком переглянулись. Регистраторша визжала, зажимая рот ладонями, отчего крики приобрели неповторимое звучание сирены в тумане.

— Ребята, а вообще-то, что тут у вас за больница? — спросил озадаченный мужичок.

— Чтоб я знал, — отозвался санитар. — Что, черт возьми, случилось?

— Иду это я навестить сестру — она родила, понял-нет? Тут подходит ко мне мальчишка и говорит: туда только что вошла тетенька с пистолетом. И…

— Какой мальчишка?

Обалделый мужичок, который пришел к сестре, огляделся. Вестибюль заполняли люди, но все они были уже в том возрасте, когда можно покупать спиртное.

— Сейчас его не видать, но он тут крутился. Пистолет заряжен?

— А как же, — сказал санитар.

— Так что тут у вас за больница такая, ребята? — спросил ничего не понимающий мужичок.


Они увидели, как мимо двери в сторону лифта пробежали две медсестры, а снизу лестничной клетки донеслись неясные крики. Бен поглядел на Джимми, но тот слегка пожал плечами. Мэтт дремал, раскрыв рот. Бен закрыл дверь и погасил свет. Джимми засел в изножье кровати Мэтта, а когда они услышали, как кто-то нерешительно останавливается у дверей, Бен уже стоял под ними наготове.

Дверь приоткрылась, в палату просунулась чья-то голова. Бен полунельсоном захватил ее и вжал в лицо крест, который держал в другой руке.

— Пустите!

Неизвестный поднял руки и забарабанил в грудь Бена, но без толку. Секундой позже вспыхнул верхний свет. Мэтт сидел в кровати и моргал, глядя на вырывающегося из рук Бена Марка Питри.

Джимми выскочил из засады, перебежал комнату и совсем уж собрался обнять мальчика, как вдруг заколебался.

— Подними подбородок.

Марк задрал голову, предъявляя присутствующим шею без единой отметины.

Джимми расслабился.

— Господи, я в жизни еще никому так не был рад. Где отче?

— Не знаю, — угрюмо ответил Марк. — Барлоу поймал меня… убил моих родителей. Они мертвые. Мои родители — мертвые. Он разбил им головы… друг об дружку… убил. Потом поймал меня и сказал отцу Каллахэну, что отпустит, если отец Каллахэн обещает бросить крест. Он пообещал. Я сбежал. Но сперва плюнул в него. Плюнул, и я его убью.

Мальчик пошатывался в дверном проеме. На лбу и щеках виднелись царапины — он бежал сквозь заросли ежевики, через лес, по той тропинке, где так давно Дэнни Глик с братом набрели на беду. Штаны выше колен были мокрыми — это Марк перемахнул ручей Тэггарт-стрим. Приехал мальчик на попутке, но кто его подвозил, вспомнить не мог. Помнил только, что играло радио.

У Бена отнялся язык. Он не знал, что сказать.

— Бедный мальчик, — тихо проговорил Мэтт. — Бедный храбрый мальчуган.

Лицо Марка исказилось. Глаза закрылись, а рот дернулся и напрягся.

— Моя ма-ма… мама…

Он слепо зашатался, и Бен подхватил его, обнял и стал укачивать, а рубашка намокала от яростных слез.


Отец Дональд Каллахэн понятия не имел, сколько времени уже шагает в темноте. Он, спотыкаясь, брел по Джойнтер-авеню к центру города, начисто позабыв, что оставил машину на подъездной дороге возле дома Питри. Иногда он забредал на середину мостовой, а иногда, покачиваясь, шел по обочине. Один раз на него выскочила машина с большими сияющими кругами фар, громко затрубил клаксон, и в последний миг автомобиль вильнул в сторону, взвизгнув шинами на мостовой. Один раз Каллахэн свалился в кювет. Когда до моргающего желтого огонька оставалось рукой подать, пошел дождь.

Отметить шествие отца Каллахэна по безлюдным улицам было некому — Салимов Удел задраился на ночь даже крепче обычного. В столовой не было ни души, а у Спенсера сидела за кассой мисс Кугэн и в льдистом свете флюоресцентных ламп под потолком читала взятый со стенда журнал признаний. Снаружи под светящимся знаком, изображавшим синюю собаку в прыжке, горели красные неоновые буквы: АВТОБУС.

Причиной, по мнению отца Каллахэна, был страх. У горожан были все причины бояться. Какая-то часть их существа вобрала в себя опасность, и нынче вечером в Уделе заперлись даже те двери, которые не запирались уже много лет… если вообще когда-нибудь запирались.

Каллахэн был на улице один. И только ему было нечего бояться. Забавно. Он громко рассмеялся, и этот смех напоминал дикие безумные всхлипы. Никакой вампир его не тронет. Других — может быть, но не его. Отмеченный Хозяином, он будет свободно шагать до тех пор, пока Хозяин не потребует своего.

Над ним навис храм Святого Андрея.

Каллахэн замялся, потом двинулся по дорожке. Он будет молиться. Если нужно — молиться всю ночь. Не новомодному Богу — Богу гетто, социального сознания и бесплатных обедов, — а древнему Господу, который устами Моисея велел не давать ведьме жить, который позволил своему сыну восстать из мертвых. Еще один шанс, Господи. Епитимья же — вся моя жизнь. Только… еще один шанс.

Спотыкаясь, Каллахэн поднялся по широким ступеням. Перепачканная сутана была в беспорядке, рот вымазан кровью Барлоу. На верхней ступеньке он ненадолго остановился, а потом потянулся к ручке центральной двери.

Стоило ему прикоснуться к ней, как синяя вспышка света отбросила его назад. Боль пронзила спину, потом голову, потом грудь, живот и икры, и Каллахэн кубарем скатился с гранитных ступеней на тротуар.

— Нечист, — бормотал он. — Нечист, нечист. О, Господи, значит, нечист!

Он задрожал. Обхватив себя за плечи, Каллахэн трясся под дождем, а церковь нависала над ним, и двери ее были для него закрыты.


Марк Питри сидел на кровати Мэтта точно на том же месте, куда уселся Бен, когда пришел сюда с Джимми. Слезы Марк осушил рукавом и, хотя глаза мальчика опухли и покраснели, он держал себя в руках.

— Ты ведь знаешь, — сказал Мэтт, — что Салимов Удел в отчаянном положении?

Марк кивнул.

— Даже сейчас по нему расползается его Нежить, — угрюмо продолжил учитель. — Прихватывая с собой других. Всех им не достать, — во всяком случае, сегодня, — но завтра вам предстоит страшная работа.

— Мэтт, я хочу, чтобы вы поспали, — сказал Джимми. — Не тревожьтесь, мы никуда не уйдем. Вы выглядите скверно. Такое страшное напряжение…

— Родной город прекращает существование чуть ли не у меня на глазах, а ты хочешь, чтобы я спал? — с непокорного лица сверкнули глаза, в которых незаметна была усталость.

Джимми упрямо сказал:

— Если хотите попасть на финиш, лучше поберечься. Я говорю это, как ваш лечащий врач, черт побери!

— Ладно. Минутку. — Учитель оглядел собравшихся. — Завтра вы трое должны вернуться в дом Марка. Чтобы наделать кольев. Очень много кольев.

Они немедленно сообразили.

— Сколько? — тихо спросил Бен.

— Я бы сказал, понадобится самое малое сотни три. Советую сделать пятьсот.

— Невозможно, — категорически заявил Джимми. — Их не может быть так много.

— Нежить томится жаждой, — просто ответил Мэтт. — Лучше подготовиться. Пойдете все вместе. Не смейте разделяться даже днем. Это охота станет очистительной. Нужно будет пройти город из конца в конец.

— Всех нам ни за что не найти, — возразил Бен. — Даже если начать с рассветом и трудиться дотемна.

— Надо постараться, Бен. Не исключено, что горожане поверят вам. Если вы докажете правдивость своих слов, найдутся помощники. А когда снова стемнеет, его труды во многом окажутся сведены на нет. — Мэтт вздохнул. — Следует признать, что отец Каллахэн для нас потерян. Скверно. Однако, невзирая на это, вы должны идти вперед. Вам — всем! — придется соблюдать осторожность. Будьте готовы солгать — если вас посадят под замок, это отлично послужит его цели. И подумайте вот о чем: шансы, что кто-то из нас (а то и все мы) уцелеет и победит только для того, чтобы пойти под суд за убийство, очень велики. Вам это еще не приходило в голову? — Он заглянул каждому в лицо. Увиденное, должно быть, удовлетворило Мэтта, поскольку он опять обратил все внимание на Марка.

— Ты знаешь, что важнее всего, правда?

— Да, — ответил Марк. — Надо убить Барлоу.

Мэтт бледновато улыбнулся.

— Боюсь, ты впрягаешь лошадь позади телеги. Сперва его надо найти. — Он пристально посмотрел на Марка. — Сегодня вечером ты видел, слышал, чуял, трогал хоть что-то, что могло бы помочь нам разыскать его? Погоди отвечать, подумай хорошенько! Ты лучше всех знаешь, насколько это важно!

Марк подумал. Бен впервые видел, чтобы человек так буквально воспринял распоряжение. Мальчик опустил подбородок в ладони, плотно закрыл глаза — казалось, он намеренно прокручивает в голове все нюансы ночной стычки.

Наконец, он открыл глаза, бегло оглядел присутствующих и покачал головой:

— Ничего.

У Мэтта вытянулось лицо, но он не сдался.

— Может быть, прицепившийся к пиджаку листок? Камышинка за отворотом штанины? Грязь на ботинках? Какая-нибудь нитка, которую Барлоу поленился оборвать? — Учитель беспомощно стукнул по кровати. — Боже Всемогущий, Иисусе Христе! Не сделан же он из цельного куска, как яйцо?

Вдруг у Марка расширились глаза.

— Что? — спросил Мэтт, схватив мальчика за локоть. — Что такое? О чем ты подумал?

— Синий мел, — ответил Марк. — Он обхватил меня рукой за шею, вот так, и я увидел его пальцы — длинные, белые, на двух — синий мел. Такие маленькие пятнышки.

— Синий мел, — задумчиво сказал Мэтт.

— Школа, — подсказал Бен. — Что же еще.

— Но не средняя, — ответил учитель, — все свои запасы мы получаем от «Дэннисона и компании» из Портленда. Они поставляют только белый и желтый мел, который уже много лет не выводится у меня из-под ногтей и с пиджаков.

— А уроки рисования? — спросил Бен.

— Нет, в средней школе только черчение. Там пользуются не мелом, а тушью. Марк, ты уверен, что это был…

— Мел, — ответил мальчик, кивая.

— По-моему, кто-то из естественников пользуется цветными мелками, но где спрячешься в средней школе? Вы ее видели — все на одном этаже, сплошное стекло. А в шкафы с пособиями целый день лазают. То же самое относится к котельной.

— А за кулисами?

Мэтт пожал плечами.

— Там достаточно темно. Но, если вместо меня за постановку возьмется миссис Родин (кстати, после того причудливого японского научно-фантастического фильма ученики прозвали ее Родэн), эту зону будут использовать весьма активно. Барлоу страшно бы рисковал.

— Как насчет начальной школы? — спросил Джимми. — В младших классах должны быть уроки рисования. Ставлю сто долларов, что среди предметов первой необходимости есть и цветные мелки.

Мэтт сказал:

— Начальную школу на Стэнли-стрит строили по тому же проекту, что и среднюю. Она такая же современная, одноэтажная и заполненная до отказа. Полно окон, пропускающих внутрь солнце. Совсем не то здание, куда охотно зачастила бы наша мишень. Им нравятся старые здания, полные преданий, темные и мрачные, как…

— Как школа на Брок-стрит, — сказал Марк.

— Да. — Мэтт взглянул на Бена. — Школа на Брок-стрит — трехэтажное деревянное здание с подвалом, построенное примерно в одно время с домом Марстена. Когда проект новой школы ставили на голосование, многие в городе говорили, что старая — пожароопасна. По этой причине наш школьный проект и прошел. Два или три года назад в одной нью-хэмпширской школе был пожар…

— Я помню, — пробормотал Джимми. — В Коббс-Ферри, да?

— Да. Трое ребят сгорело.

— А школа на Брок-стрит работает до сих пор?

— Только первый этаж. С первого по четвертый классы. За два года ее должны постепенно свернуть, а школу на Стэнли-стрит — расширить.

— Барлоу найдет там, где спрятаться?

— Полагаю, найдет, — неохотно ответил Мэтт. — На втором и третьем этажах полно пустующих классов. А окна заколочены, потому что дети без конца швыряют в них камнями.

— Тогда он там, — сказал Бен. — Не иначе.

— Звучит неплохо, — признал Мэтт. Вот теперь вид у него был по-настоящему усталый. — Но уж больно просто получается. Слишком прозрачно.

Раскрыв свою черную сумку, Джимми извлек флакончик с таблетками.

— Две, и запить водой, — велел он. — Прямо сейчас.

— Нет. Слишком многое осталось просмотреть. Слишком многое…

— Слишком велик риск потерять вас, — решительно перебил Бен. — Если отец Каллахэн действительно отпал, вы теперь самый главный. Слушайтесь Джимми.

Марк принес из ванной стакан воды, и Мэтт довольно неуклюже сдался.

Четверть одиннадцатого.

Палата погрузилась в тишину. Бен подумал, что Мэтт выглядит пугающе старым и измученным. Седые волосы как бы поредели, усохли, на лице за прошедшие дни словно отпечаталась тревога — не подошел ли к концу отпущенный ему срок жизни. Бен подумал: в определенном отношении вполне уместно то, что беда — большая беда — нагрянула к нему вот так нереально, мрачно, фантастично. Вся жизнь готовила его к тому, чтобы приобщиться к символической скверне, которая выскакивает на свет при настольной лампе и исчезает с зарей.

— Беспокоит он меня, — тихо проговорил Джимми.

— Я думал, приступ был несильным, — отозвался Бен. — С настоящим инфарктом и рядом не лежал.

— На этот раз обошлось небольшой закупоркой сосудов, но следующий приступ будет обширным. Если все это не закончится по-быстрому, то доконает его. — Джимми взял Мэтта за руку и осторожно, любовно, нащупал пульс. — Что, — добавил он, — было бы трагично.

Они устроились ждать вокруг койки Мэтта, по очереди бодрствуя. Мэтт проспал до утра, но Барлоу не объявился: у него были дела где-то еще.


Мисс Кугэн читала в «Невыдуманных исповедях» рассказ под названием «Я пыталась задушить нашего малютку», и тут дверь открылась, пропуская внутрь первого за вечер клиента.

На памяти мисс Кугэн дела еще никогда не шли так вяло. Даже Рути Крокетт с компанией не явилась выпить содовой (не то, чтобы мисс Кугэн скучала без этой банды), а Лоретта Старчер не заскочила за «Нью-Йорк Таймс». Аккуратно сложенная газета так и лежала под прилавком. Лоретта одна на весь Иерусалимов Удел регулярно покупала «Таймс» (название она произносила так, что слышался курсив), а на следующий день относила газету в читальный зал.

Мистер Лэбри после ужина тоже не вернулся, хотя в этом ничего необычного не было. Мистер Лэбри, вдовец, обладатель большого дома на Школьном холме неподалеку от Гриффенов, домой ужинать не ходил, и мисс Кугэн это отлично знала. Он ездил к Деллу есть гамбургеры и пить пиво и, если не возвращался к одиннадцати (а сейчас было уже без четверти одиннадцать), она брала из ящичка под кассой ключ и сама запирала аптеку. И не один раз. Но, если придет тот, кому действительно позарез нужно лекарство, неприятностей не оберешься.

Иногда мисс Кугэн скучала по той валящей из кино толпе, которая неизменно появлялась примерно в это время, пока не снесли стоявшую через дорогу старую «Нордику». Люди спрашивали мороженое с содовой, фрапе, солод, парочки держались за руки и болтали про то, сколько времени им дают на домашние задания. Приходилось нелегко, зато шло во благо. Тогдашние ребята не были похожи на Рути Крокетт с ее командой, которые сдавленно хихикали, выставляли напоказ бюсты, а джинсы носили такие тесные, что проступали края трусиков (если они их вообще надевали). Подлинные чувства мисс Кугэн к клиентам минувших дней (которые раздражали ее ничуть не меньше, хоть она и позабыла об этом) затуманила ностальгия, так что, когда дверь открылась, она с готовностью подняла глаза, словно там мог оказаться школьник из шестьдесят четвертого года со своей девочкой, предвкушающие мороженое с шоколадной помадкой и двойной порцией орехов.

Но вошедший оказался мужчиной — взрослым мужчиной, она знала его, но не могла узнать. С чемоданом в руке он прошел к прилавку, и тут что-то то ли в походке, то ли в движении головы подсказало мисс Кугэн, кто это.

— Отец Каллахэн! — проговорила она, не в силах сдержать удивление — она в первый раз видела его без облачения священника. Сейчас отец Каллахэн был в простых темных штанах и синей рубашке на манер фабричного рабочего. Она вдруг испугалась — одежда Каллахэна была чистой, волосы аккуратно причесаны, но в лице было что-то такое… такое…

Мисс Кугэн неожиданно вспомнила день двадцатилетней давности, когда вернулась из больницы, где внезапно умерла от инсульта ее мать — в прежние времена говорили «от удара». Сейчас Каллахэн чем-то напомнил ей брата, которому она сказала о смерти матери: осунувшееся обреченное лицо, пустой непонимающий взгляд выжженных глаз. Ей стало неуютно. Кожа вокруг рта покраснела, казалась раздраженной — не то переборщил, когда брился, не то натер полотенцем в долгих попытках избавиться от упрямого пятна.

— Я хочу купить билет на автобус, — сказал он.

«Вот оно что, — подумала мисс Кугэн. — Бедняжка, кто-то умер и ему только что позвонили в директорию… или как там называется его квартира?»

— Конечно, — сказала она. — Куда?

— Когда первый автобус?

— Куда?

— Куда угодно, — отозвался он, вдребезги разбивая ее теорию.

— Ну… не знаю… дайте взглянуть… — Она выкопала расписание и, волнуясь, заглянула в него. — Есть автобус в одиннадцать десять. Он останавливается в Портленде, Бостоне, Хартфорде и Нью-Йо…

— Этот, — перебил он. — Сколько?

— Надолго… я хочу сказать, далеко вам? — теперь она и вовсе засуетилась.

— До конца, — глухо ответил он и улыбнулся. Мисс Кугэн, никогда не видавшая на человеческом лице такой страшной улыбки, отпрянула. «Если он меня тронет, — подумала она, — я закричу. Заору благим матом.»

— З-значит, до Нью-Йорка, — выговорила она. — Двадцать девять долларов семьдесят пять центов.

Он с некоторым т


Содержание:
 0  Салимов удел : Стивен Кинг  1  ПРОЛОГ : Стивен Кинг
 2  1. БЕН (1) : Стивен Кинг  3  2. СЬЮЗАН (1) : Стивен Кинг
 4  3. УДЕЛ (I) : Стивен Кинг  5  4. ДЭННИ ГЛИК И ДРУГИЕ : Стивен Кинг
 6  5. БЕН (2) : Стивен Кинг  7  6. УДЕЛ (2) : Стивен Кинг
 8  7. МЭТТ : Стивен Кинг  9  8. БЕН (3) : Стивен Кинг
 10  9. СЬЮЗАН (2) : Стивен Кинг  11  10. УДЕЛ (3) : Стивен Кинг
 12  11. БЕН (4) : Стивен Кинг  13  12. МАРК : Стивен Кинг
 14  13. ОТЕЦ КАЛЛАХЭН : Стивен Кинг  15  вы читаете: 14. УДЕЛ (IV) : Стивен Кинг
 16  32 : Стивен Кинг  17  15. БЕН И МАРК : Стивен Кинг
 18  ЭПИЛОГ : Стивен Кинг    



 




sitemap