Фантастика : Ужасы : 32 : Стивен Кинг

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




32

— Эй, — сказал шофер автобуса, — Хартфорд, Мак.

Каллахэн посмотрел в широкое окно на незнакомую местность. В сочившемся с неба первом утреннем свете пейзаж казался еще более чужим. Должно быть, в Уделе они сейчас возвращаются в свои норы.

— Я знаю, — ответил он.

— Стоянка двадцать минут. Хотите сходить съесть сэндвич, или что другое?

Каллахэн выкопал забинтованной рукой из кармана бумажник и чуть не выронил его. Странное дело — теперь обожженная рука почти не болела, только потеряла чувствительность. Лучше бы болела. Боль, по крайней мере, вещь реальная. Во рту держался вкус смерти — идиотский мучнистый вкус, как от гнилого яблока. И все? Да. Довольно скверно.

Он подал шоферу двадцатку:

— Не возьмете мне бутылочку?

— Мистер, правила…

— А сдачу, разумеется, оставьте себе. Пинта будет в самый раз.

— Мистер, мне ни к чему, чтоб в моем автобусе кто-то фортеля выкидывал. Через два часа мы будем в Нью-Йорке. Можете получить то, что хотите, там. Что душе угодно.

«По-моему, друг, ты не прав,» — подумал Каллахэн. Он опять заглянул в бумажник, посмотреть, что там. Десятка, две пятерки и доллар. Он добавил к двадцатке десятку и перевязанной рукой протянул шоферу.

— Пинты хватит, — сказал он. — А сдачу, конечно, оставьте себе.

Шофер перевел взгляд с тридцати долларов на мрачные ввалившиеся глаза и на одно страшное мгновение подумал, что говорит с живым черепом. С черепом, который почему-то позабыл, как улыбаться.

— Тридцатку за пинту? Мистер, да вы рехнулись. — Но деньги взял, прошел по пустому автобусу к кабине водителя, потом обернулся. Деньги исчезли. — Только чтоб без фортелей. Не надо мне, чтоб в моем автобусе дурили.

«Что-нибудь дешевое, — подумал Каллахэн. — Чтобы обожгло язык и опалило горло. Чтобы прогнать этот дурацкий сладковатый вкус… или хоть смягчить, пока я не нашел место, где можно будет напиться всерьез. Пить, пить, пить…» — Тут он подумал, что сломается и заплачет. Но слез не было. Он чувствовал страшную «Что-нибудь дешевое, — подумал Каллахэн. — Чтобы обожгло язык и опалило горло. Чтобы прогнать этот дурацкий сладковатый вкус… или хоть смягчить, пока я не нашел место, где можно будет напиться всерьез. Пить, пить, пить…» — Тут он подумал, что сломается и заплачет. Но слез не было. Он чувствовал страшную сухость и полную опустошенность. Остался только… этот вкус.

Скорей, шоферюга.

Каллахэн не отрывал глаз от окна. Через дорогу, положив голову на руки, на крыльце сидел подросток. Каллахэн смотрел на него, пока автобус не тронулся с места, но парнишка так и не шелохнулся.


На руку Бену легла ладонь, и он поплыл кверху, из сна в явь. У правого уха раздался голос Марка:

— Утро.

Он открыл глаза, два раза моргнул, прогоняя сон, и выглянул из окошка на свет божий. Сквозь завесу умеренно сильного осеннего дождика украдкой пробивалась заря. Деревья, взявшие в кольцо заросшую травой площадку под северной стеной больничного корпуса, уже наполовину обнажились. Черные ветви напоминали выписанные на сером небе гигантские буквы неизвестного алфавита. Дорога N3О, которая за городской чертой поворачивала к востоку, блестела как тюленья шкура. Непогашенные задние фары проехавшей мимо машины зловеще отразились в покрытии красными бликами.

Бен встал и огляделся. Мэтт спал, грудь поднималась и опускалась от мерного, но неглубокого дыхания. Джимми тоже спал, раскинувшись на единственном в палате кресле. Щеки заросли совершенно недокторской щетиной, и Бен пробежал ладонью по своему лицу. Колко.

— Пора идти, да? — спросил Марк.

Бен кивнул. Подумав, что за день им предстоит, каким отвратительным он может оказаться, молодой человек шарахнулся от этих мыслей. Единственный способ прожить его — обдумывать не больше десяти следующих минут. Он взглянул в лицо мальчику, и его затошнило от каменной готовности, которую он увидел. Бен подошел к Джимми и тряхнул его.

— А?! — сказал Джимми, вскидываясь в кресле, как вынырнувший с глубины пловец. Лицо передернулось, глаза распахнулись, и какую-то долю секунды в них читался бессмысленный ужас. Джимми посмотрел на товарищей, не соображая и не узнавая их. Потом он понял, кто перед ним, и расслабился.

— Фу ты. Сон.

Марк с полным пониманием кивнул.

Джимми выглянул в окно и сказал: «Светает!» так, как скряга сказал бы «Денежки!» Он встал, подошел к Мэтту и взял учителя за запястье.

— Все нормально? — спросил Марк.

— Думаю, ему лучше, чем вчера ночью, — ответил Джимми. — Бен, я хочу, чтобы мы ушли через служебный лифт. Все трое. На случай, если вчера вечером кто-нибудь заметил Марка. Чем меньше риск, тем лучше.

— А ничего, что мистер Бэрк будет один? — спросил Марк.

— Думаю, ничего, — отозвался Бен. — Придется положиться на его изобретательность. Окажись мы связаны еще на день, Барлоу был бы страшно доволен.

Они на цыпочках прошли по коридору и воспользовались служебным лифтом. В этот час (без малого четверть восьмого) кухня еще только приходила в движение. Один из поваров поднял глаза, помахал и сказал: «Привет, Док.»

Больше никто с ними не заговорил.

— Куда сначала? — спросил Джимми. — В школу на Брок-Стрит?

— Нет, — сказал Бен. — До обеда там слишком много народу. Что, малышня рано уходит, а, Марк?

— Они учатся до двух.

— Что оставляет массу времени до захода солнца, — резюмировал Бен. — Сперва — домой к Марку. Колья.


По мере приближения к Уделу в бьюике Джимми образовалось почти осязаемое облако страха, и разговор увял. Когда у большого, зеленого, подсвеченного рефлекторами знака «ДОРОГА N12, ИЕРУСАЛИМОВ УДЕЛ, КАМБЕРЛЕНД, ОКРУГ КАМБЕРЛЕНД» Джимми свернул с шоссе, Бен подумал, что именно этой дорогой они со Сьюзан возвращались домой со своего первого свидания — ей тогда захотелось посмотреть что-нибудь с автомобильной погоней.

— Плохо дело, — сказал Джимми. Мальчишеское лицо было бледным, испуганным и сердитым. — Господи, стоит только носом потянуть!

«Да, верно,» — подумал Бен, хотя запах существовал скорее в их сознании, чем на самом деле: этакое психологическое дыхание склепа.

Дорога N12 была почти пустынной. По пути в город они проехали припаркованный у обочины брошенный молочный фургон Вина Пэринтона. Мотор урчал вхолостую, и, заглянув в кузов, Бен заглушил его и вернулся в бьюик. Джимми бросил на него вопросительный взгляд. Бен потряс головой:

— Его там нет. Зажигание было включено, а бензин почти кончился. Мотор проработал вхолостую уже не один час.

Джимми ударил кулаком по ноге.

Но, когда они въехали город, он с нелепым облегчением сказал:

— Смотри. У Кроссена открыто.

Действительно, у входа Милт пристраивал кусок клеенки на стенд с газетами, а рядом стоял Лестер Сильвиус в желтом дождевике.

— Что-то остальной команды не видать, — заметил Бен.

Милт взглянул на них и помахал рукой. Бен подумал, что заметил на лицах обоих мужчин морщины — сказывалось напряжение. На дверях похоронного бюро Формена изнутри по-прежнему висела табличка «Закрыто». Закрыта была и скобяная лавка, и неосвещенная аптека Спенсера. Работала столовая. Они проехали ее, и Джимми подогнал бьюик к тротуару перед новым магазином. Над витриной незатейливыми золотыми буквами было написано «Барлоу и Стрейкер. Отличная мебель». К дверям, как и говорил Каллахэн, липкой лентой было прикреплено объявление, написанное от руки красивым почерком, который все они узнали по виденному накануне письму: «Закрыто до особого распоряжения».

— Почему мы остановились? — спросил Марк.

— Есть ничтожный шанс, что Барлоу, может быть, устроил свое логово в магазине, — сказал Джимми. — Вдруг по его прикидкам мы проглядим такую очевидную вещь? И потом, если я ничего не путаю, таможенники иногда пишут на проверенном багаже свое «добро». Пишут мелом.

Они обошли магазин с тыла, и пока Бен с Марком стояли, втянув от дождя головы в плечи, Джимми, одетый в куртку, долбил локтем стекло черного хода, пока все не оказались в состоянии забраться внутрь, в нездоровую затхлую атмосферу помещения, которое не открывали не то что несколько дней — несколько столетий. Бен сунулся в торговый зал, но там прятаться было негде: редкая мебель и никаких признаков того, что Стрейкер пополнял свои запасы.

— Иди сюда, — хрипло позвал Джимми, и у Бена екнуло сердце.

Джимми с Марком стояли возле длинного ящика, который Джимми частично вскрыл «лапой» молотка. Заглянув внутрь, они разглядели бледную кисть руки и темный рукав. Бен, не задумываясь, атаковал ящик. Джимми с помощью молотка трудился над другим концом.

— Бен, — сказал он, — порежешь руки. Ты…

Тот не услышал. Он с треском отдирал доски, не обращая внимания на гвозди и клепки. Они добрались-таки до Барлоу, скользкая ночная тварь — в их руках, и он вгонит ему в сердце кол, так же, как Сьюзан, он… Бен с треском оторвал еще одну дешевую деревянную планку и взглянул в мертвое, бледное, как луна, лицо Майка Райерсона. На миг воцарилась полная тишина, потом все шумно выдохнули и по комнате словно ветерок пронесся.

— Что делаем дальше? — спросил Джимми.

— Лучше сначала поехать к Марку домой, — сказал Бен тусклым от разочарования голосом. — Найти-то мы его нашли. Но у нас пока нет даже готового кола.

Они кое-как пристроили разломанные деревяшки на место.

— Лучше дай-ка посмотреть руки, — сказал Джимми. — Кровь идет.

— Потом, — ответил Бен. — Пошли.

Они еще раз обошли здание, молча радуясь возвращению под открытое небо, и Джимми повел бьюик по Джойнтер-авеню в соседствующую с небольшим деловым районом жилую часть города. К дому Марка они, вероятно, подъехали быстрее, чем хотелось бы. На кольцевой подъездной дороге Питри, позади автомобильчика Генри — «пинто», говорившего о благоразумии своего хозяина, стоял старый седан отца Каллахэна. Увидев его, Марк шумно втянул воздух и отвел глаза. В лице не осталось ни кровинки.

— Я не могу идти внутрь, — пробормотал мальчик. — Извините. Я подожду в машине.

— Нечего извиняться, Марк, — сказал Джимми.

Он поставил машину, выключил зажигание и вылез. Бен секунду помедлил, потом опустил Марку руку на плечо:

— С тобой все будет в порядке?

— Конечно. — Но выглядел мальчик скверно. Дрожащий подбородок, пустые глаза. Он вдруг повернулся к Бену, пустота из глаз исчезла, осталась только боль, плававшая в слезах. — Накройте их, ладно? Если они мертвые, накройте.

— Само собой, конечно, — сказал Бен.

— Так лучше, — продолжал Марк. — Папа… из него бы вышел весьма преуспевающий вампир. Со временем, может быть, не хуже Барлоу. Он… ему удавалось все, за что он брался. Может, слишком удавалось.

— Постарайся не слишком много думать, — сказал Бен, возненавидев свой совет за то, как неубедительно прозвучали слетевшие с губ слова. Марк поглядел на него и бледно улыбнулся.

— Поленница за домом. В подвале — папин токарный станок… на нем выйдет быстрее.

— Ладно, — сказал Бен. — Не волнуйся. Если сможешь, не переживай.

Но мальчик уже отвернулся, утирая глаза рукавом. Бен с Джимми поднялись на черное крыльцо и вошли в дом.


— Каллахэна тут нет, — категорически заявил Джимми. Они уже прочесали весь дом.

Бен принудил себя ответить:

— Значит, Барлоу до него добрался.

Он взглянул на обломки креста, которые держал в руке. Вчера этот крест висел на шее Каллахэна. Единственный след священника, какой они отыскали. Крест лежал сразу за телами четы Питри — те действительно были мертвей мертвого. Их головы сокрушили одну о другую с силой, в буквальном смысле достаточной для того, чтобы размозжить череп. Бен припомнил, какую неестественную силу обнаружила миссис Глик, и ему стало нехорошо.

— Пошли, — сказал он Джимми. — Надо их прикрыть. Я обещал.


Они накрыли тела покрывалом, которое взяли с кушетки в гостиной. Бен старался не смотреть и не думать, что делает, но это оказалось невозможно. Когда тела скрылись под ярким узорчатым покрывалом, оттуда вывалилась рука (судя по ухоженным накрашенным ногтям, она принадлежала Джун Питри), и Бен носком ботинка подоткнул ее обратно, скривившись от усилий справиться с желудком. Очертания тел под покрывалом (невозможно было ни принять их за что-то другое, ни отрицать, что они есть) заставили молодого человека вспомнить фоторепортажи из Вьетнама: вымершее поле брани и солдаты со страшными ношами в черных резиновых мешках, нелепо похожих на сумки для гольфа.

Они спустились по ступенькам, каждый — с охапкой желтых осиновых поленьев.

Подвал был владением Генри Питри и великолепно отражал личность хозяина: над рабочей зоной висели в ряд три мощные лампы, затененные широкими металлическими абажурами, что позволяло им отбрасывать сильный яркий свет на верстак, машинную ножовку, пилу, токарный станок и электрошлифовалку. Бен увидел, что Генри строил большой скворечник, настоящий птичий дворец, наверное, чтобы следующей весной повесить на заднем дворе, а синька, по которой он работал, была аккуратно развернута, и каждый угол удерживало металлическое пресс-папье, сделанное на станке. Питри работал деловито, со знанием дела, но без вдохновения. Теперь работа так и не будет закончена. Пол был аккуратно подметен, но в воздухе висел приятный запах опилок, вызывающий ностальгию.

— Ни хрена из этого не выйдет, — сказал Джимми.

— Знаю.

— Дрова, — всхрапнул Джимми и упустил поленья, которые с треском и грохотом посыпались на пол и беспорядочно раскатились там, как бирюльки. Джимми тонко истерически засмеялся.

— Джимми…

Но смех, как зубчики на рояльных струнах, пресек попытку Бена высказаться.

— Мы собираемся выйти и покончить с этой напастью, пользуясь охапкой дров с заднего двора Генри Питри! Как насчет ножек от стульев или бейсбольных бит?

— Джимми, ну что еще мы можем сделать?

Джимми посмотрел на него и с видимым усилием взял себя в руки.

— Тоже еще кладоискатели, — сказал он. — Пройди сорок шагов по северному пастбищу Чарльза Гриффена и загляни под большой камень. Ха! Господи. Можно же уехать из города. Можно.

— Ты хочешь все бросить? Ты этого хочешь?

— Нет. Но одним сегодняшним днем не обойтись, Бен. Прежде, чем мы расправимся со всеми — если вообще сможем — пройдет несколько недель… Ты выдержишь? Сможешь тысячу раз сделать то, что сделал со Сьюзан? Вытаскивать их, визжащих и сопротивляющихся, из шкафов и вонючих дыр только для того, чтобы загнать кол в грудную клетку и размозжить сердце? Ты выдержишь до ноября и не чокнешься?

Задумавшись над этим, Бен уперся в голую стену: полная неясность.

— Не знаю, — сказал он.

— Ну, а как насчет пацана? Ты думаешь, он вынесет это? Да он десять раз рехнется, мать твою! А Мэтт отправится на тот свет, это я тебе гарантирую. А что мы станем делать, когда фараоны из полиции штата примутся повсюду совать нос, чтобы выяснить, кой черт побрал Салимов Удел? Что мы им скажем? «Прошу прощения, я сейчас — вот только вгоню кол в этого кровососа»? Как с этим, Бен?

— Почем я знаю, черт возьми? По-твоему, есть возможность остановиться и обдумать, что да как?

Оба разом осознали, что стоят нос к носу и орут друг на друга.

— Эй, — сказал Джимми, — эй!

Бен опустил глаза.

— Прости.

— Да нет, я виноват. На нас давят… Барлоу, несомненно, назвал бы это эндшпилем. — Джимми прочесал пятерней свою морковную шевелюру и бесцельно огляделся. Вдруг глаза у доктора загорелись, и он поднял что-то, лежавшее возле синьки Питри. Это был черный стеклограф. — Может быть, это лучший выход.

— Что?

— Оставайся тут, Бен. Начинай делать колья. Если мы решили покончить с этой нечистью, без научного подхода не обойтись. Ты — производственный сектор. Мы с Марком — изыскательский. Обойдем город, поищем их — и найдем, так же, как нашли Майка. Я могу обозначить их укрытия стеклографом. А завтра — колья.

— А если они увидят метки и переберутся еще куда-нибудь?

— Не думаю. По миссис Глик не скажешь, что она очень хорошо связывает одно с другим. По-моему, ими движет инстинкт, а не рассудок. Немного погодя они, может, и поумнеют, начнут прятаться лучше, но мне кажется, что поначалу это будет рыбная ловля в бочке.

— Почему я не иду?

— Потому что я знаю город, а город — меня, как знал моего отца. Сегодня те, кто еще жив, прячутся по домам. Если постучишься ты, тебе не откроют. Если приду я, мало кто не отворит двери. Я знаю часть мест, где можно прятаться. Я знаю, куда алкашня ходит перепихнуться на Болота и куда ведут проселочные дороги. А ты — нет. Умеешь работать на токарном станке?

— Да.

Конечно же, Джимми был прав. Но Бен почувствовал себя виноватым из-за облегчения, какое испытал от того, что не нужно выходить наружу, к ним.

— Ладно. Давай, начинай. Уже первый час.

Бен повернулся к токарному станку, потом помедлил.

— Если подождешь полчасика, дам тебе с собой полдюжины кольев.

Джимми после короткой паузы опустил глаза:

— Э-э… я думаю, завтра… завтра было бы…

— Лады, — сказал Бен. — Иди. Слушай, почему бы тебе не вернуться часам к трем? К тому времени в школе станет достаточно тихо, и мы сможем разузнать, что там.

— Хорошо.

Джимми вышел за пределы рабочей зоны Питри и двинулся к лестнице. Что-то — обрывок мысли или, может быть, наитие — заставило его обернуться. На другом конце подвала он увидел Бена, работавшего в ярком свете висящих аккуратным рядком ламп.

Что-то… но оно пропало.

Джимми вернулся.

Бен вырубил станок и поглядел на товарища.

— Что-нибудь еще?

— Ага, — сказал Джимми. — Вертится на кончике языка, а дальше — никак.

Бен поднял брови.

— Я оглянулся с лестницы, увидел тебя, и что-то щелкнуло в голове. А теперь ушло.

— Важное?

— Не знаю. — Джимми бесцельно повозил ногами, ему хотелось, чтобы мысль вернулась — она была как-то связана с картиной, какую являл Бен, склоненный в свете ярких ламп над токарным станком, — но тщетно. Чем больше он думал об этом, тем дальше оно ускользало.

Джимми стал подниматься по лестнице, но еще раз задержался и оглянулся. Картина была мучительно знакомой, но не давалась. Он прошел через кухню, вышел из дома и направился к машине. Дождь уже не лил, а моросил.


Машина Роя Макдугалла стояла на подъезде к стоянке трейлера на Бенд-роуд. Увидев ее там в будний день, Джимми волей-неволей заподозрил самое худшее.

Они с Марком вылезли из бьюика. Джимми нес черную сумку. Они поднялись по ступенькам, и молодой человек нажал кнопку звонка, но тот не сработал. Джимми постучал. На стук никто не отозвался ни в вагончике Макдугаллов, ни у соседей, двадцатью ярдами ниже по дороге. Там на подъездной дороге тоже стояла машина.

Джимми попробовал аварийный выход. Заперто.

— В машине на заднем сиденье молоток, — сказал он.

Марк принес. Джимми разбил стекло аварийного выхода возле ручки, просунул руку внутрь и щелкнул задвижкой. Внутренняя дверь оказалась незаперта, и они вошли.

Мигом распознав запах, Джимми почувствовал, как сжимаются ноздри, пытаясь не впускать этот смрад, не такой сильный, как в подвале дома Марстена, но по сути столь же противный — запах гнили и мертвечины. Воняло сыростью и тухлятиной. Джимми обнаружил, что вспоминает, как в детстве во время весенних каникул отправился на велике с приятелями собирать вылезшие из-под растаявшего снега бутылки из-под пива и лимонада. В одной из бутылок (из-под апельсиновой шипучки) он увидел разложившийся трупик полевки, которая позарилась на сладкое и потом не сумела выбраться. Нечаянно нюхнув, Джимми сразу отвернулся и его стошнило. Здешняя вонь была такой же убойной — смесь тошнотворно-сладкого с тухло-кислым, которая бешено ферментировалась. Он почувствовал, что желудок подкатывает к горлу.

— Они где-то здесь, — сказал Марк.

Они методично взялись прочесывать дом — кухня, столовая, гостиная, обе спальни, — открывая по дороге шкафы. Джимми думал, что они что-нибудь найдут в гардеробе большой спальни, но там оказалась лишь кучка нестиранной одежды.

— Подвала нет? — спросил Марк.

— Нет, но, может быть, есть место, куда заползти.

Они обошли фургон и увидели вделанную в дешевый цементный фундамент трейлера небольшую дверку, открывающуюся внутрь. На ней висел старый амбарный замок. Джимми сбил его пятью сильными ударами молотка, толкнул полулюк, тот открылся и на них накатила полновесная волна смрада.

— Они тут, — сказал Марк.

Заглянув внутрь, Джимми разглядел три пары ступней, напомнивших лежащие на поле битвы трупы. Одна пара ног была обута в рабочие башмаки, другая — в вязаные домашние тапочки, а третья пара поистине крохотных ножек — босая. «Семейный портрет, — мелькнула у Джимми сумасшедшая мысль.

— «Читательский дайджест», где же ты, когда ты нам нужен?» Его накрыла волна нереальности. «Дитенок, — подумал он. — Как же нам так обойтись с малышом?»

Пометив люк черным восковым карандашом, Джимми поднял сломанный замок.

— Пошли к следующей двери, — сказал он.

— Подождите, — сказал Марк. — Дайте, я вытащу одного наружу.

— Вытащишь?.. Зачем?

— Вдруг дневной свет их убьет, — объяснил мальчик. — И не придется делать это кольями.

Это обнадежило Джимми.

— Ага, ладно. Которого?

— Только не малыша, — немедленно сказал Марк. — Дядьку. Поймаете его за ногу.

— Хорошо, — согласился Джимми. Во рту пересохло. Он сглотнул, и в горле пискнуло.

То, что последовало, оказалось просто невыносимым. Стоило Рою Макдугаллу целиком оказаться на свету, он заворочался, как потревоженный во сне человек. Кожа пожелтела, обвисла, покрылась влажной испариной. Глазные яблоки под тонкой кожей сомкнутых век закатились. Ноги медленно, сонно задрыгались в сырой опавшей листве. Верхняя губа поджалась, показав клыки, не уступавшие по величине клыкам большой собаки, немецкой овчарки или колли. Руки медленно затрепыхались в воздухе, одна мазнула рубашку Марка, и мальчик с криком омерзения рванулся в сторону. большой собаки, немецкой овчарки или колли. Руки медленно затрепыхались в воздухе, одна мазнула рубашку Марка, и мальчик с криком омерзения рванулся в сторону.

Рой перевернулся на живот и медленно, горбясь, пополз обратно. Руки, колени, лицо оставляли на мягком от дождя перегное канавки. Джимми заметил, что прерывистое дыхание по типу Чейн-Стокса, начавшееся, как только на тело упал свет, прекратилось, стоило Макдугаллу полностью оказаться в тени. Как и выделение влаги. Добравшись до своего прежнего лежбища, Макдугалл перевернулся и замер.

— Закройте, — задушенным голосом сказал Марк. — Пожалуйста, закройте.

Джимми затворил люк и, насколько удалось, приладил сбитый молотком замок на место. Перед глазами стояла картина: тело Макдугалла с трудом пробирается по сырым гнилым листьям, как сонная змея. Джимми казалось, что время, когда эта картина будет храниться у него на задворках памяти, никогда не наступит. Даже проживи он до ста лет.


Дрожа, они стояли под дождем и глядели друг на друга.

— К соседям? — спросил Марк.

— Да. По логике вещей, в первую очередь Макдугаллы должны были напасть на них.

Они перешли дорогу и на этот раз красноречивый запах гнили заполнил их ноздри еще во дворе. Под звонком была фамилия Ивенс. Джимми кивнул. Дэвид Ивенс с семьей. Дэвид работал механиком в автоотделе у Сирса, в Гэйтс-Фоллз. Пару лет назад Джимми лечил его, кажется, от кисты.

На сей раз звонок сработал, но никто не откликнулся. Миссис Ивенс они нашли в кровати. Двое ребятишек в одинаковых, разрисованных персонажами из «Винни-Пуха» пижамах, спали на койках в одной спальне. На поиски Дэвида Ивенса времени ушло больше. Он укрылся в неоконченной кладовке над небольшим гаражом.

Входную дверь и дверь гаража Джимми пометил кружками с крестом внутри.

— Неплохо, — сказал он. — Двое за двоих.

Марк застенчиво сказал:

— Можете две минутки подождать? Я бы вымыл руки.

— Конечно, — ответил Джимми. — Я и сам бы вымыл. Ивенсы не будут в претензии, если мы воспользуемся их ванной.

Они вошли в дом. Джимми уселся в гостиной, прикрыв глаза. Вскоре он услышал, как Марк пустил воду в ванной.

На затемненном экране глаз Джимми увидел секционный стол, увидел, как задрожала укрывающая тело Марджори Глик простыня, как из-под нее выпала рука и пальцы начали утонченный хрупкий танец в воздухе…

Он открыл глаза.

Ивенсы содержали свой вагончик лучше, чем Макдугаллы — он был более опрятным и ухоженным. Джимми никогда не встречал миссис Ивенс, но она, казалось, гордилась своим домом. Игрушки мертвых ребятишек аккуратной кучкой лежали в маленькой кладовке — вероятно, в оригинальной брошюрке торговцев подвижными домами это помещение именовалось «прачечной». Бедные дети. Джимми надеялся, что, когда они еще могли наслаждаться ясными днями и солнечным светом, игрушки их радовали. В кладовке стоял трехколесный велосипед, несколько больших пластмассовых грузовиков с игрушечной автозаправочной станцией, трактор на колесах (из-за которого, должно быть, происходили солидные драки), игрушечный биллиард…

Джимми отвел было взгляд и вдруг, потрясенный, снова посмотрел на игрушки.

Синий мел.

Три затененных, висящих в ряд лампы.

В их ярком свете вокруг зеленого стола ходят, стряхивая с кончиков пальцев крупинки синего мела мужчины с киями…

— Марк! — крикнул Джимми, мигом выпрямляясь на стуле. — Марк!

И Марк, как был, без рубашки, бегом примчался узнать, в чем дело.


Около половины третьего Мэтта забежал повидать давнишний ученик (выпуск шестьдесят четвертого года, литература — отлично, сочинение — удовлетворительно). Он не оставил без внимания груды литературы по чародейству и поинтересовался, не пишет ли Мэтт диссертацию по оккультизму. Мэтт пытался припомнить, как же его зовут — Герберт или Хэролд.

Когда Герберт-Хэролд зашел в палату, Мэтт, читавший книгу под названием «Странные исчезновения», приветствовал такой перерыв. Он уже ждал телефонного звонка, хотя понимал, что смело войти в школу на Брок-стрит до трех часов его товарищам не удастся. Старому учителю отчаянно хотелось знать, что же случилось с отцом Каллахэном. А дневные часы убегали с тревожной быстротой, хотя Мэтт всегда слышал, что в больнице время течет медленно. Вот когда он, наконец, почувствовал себя стариком — медлительным и плохо соображающим.

Он начал рассказывать Герберту-Хэролду про вермонтский городок Момсон, чью историю только что читал и посчитал особенно занятной — Мэтту казалось, что, если она не грешит против истины, то может оказаться предвестницей судьбы Удела.

— Не осталось ни души, — рассказывал он Герберту-Хэролду, слушавшему с вежливой, но не слишком хорошо скрываемой скукой. — Обычный небольшой городок в глубинке, куда можно добраться по дороге N2, соединяющей два штата, и по вермонтской дороге N19. По переписи населения двадцатого года там проживало триста двенадцать душ. В августе 1923 года одна женщина в Нью-Йорке, два месяца не имея писем от сестры, встревожилась. Выехав туда, они с мужем первые осторожно сообщили эту историю в газеты, хотя я не сомневаюсь, что окрестные жители уже некоторое время знали об исчезновениях. Действительно, сестра с мужем исчезли вместе с прочими жителями Момсона. Все дома и сараи остались, в одном доме был накрыт к ужину стол. В свое время это происшествие стало сенсацией. Думаю, мне не хотелось бы провести ночь в Момсоне. Автор книги утверждает, что в соседних поселках рассказывают странные истории… духи, гоблины и все такое прочее. Несколько стоящих на отшибе сараев и до сего дня украшают знаки от сглаза и нарисованные краской большие кресты. Вот, смотри — тут снимок универмага, бензоколонки и продовольственного магазина — они считались в Момсоне центром города. Как ты полагаешь, что там произошло?

Герберт-Хэролд вежливо взглянул на фотографию. Городишко как городишко: несколько лавчонок да несколько домов. Некоторые грозили обрушиться — возможно, под тяжестью зимнего снега. В глубинке таких поселков пруд пруди. Во всех (за редкими исключениями) местные жители уматывают по домам в восемь и, проезжая через такой поселок, не поймешь: есть там кто живой, или нет. Конечно, старик рехнулся — в его-то возрасте! Герберт-Хэролд подумал о своей старой тетке — та в последние два года жизни пришла к убеждению, будто дочь убила ее любимца, длиннохвостого попугая, и скармливает ей бедняжку в котлетах. У стариков бывают странные идеи…

— Очень интересно, — сказал он, поднимая глаза. — Но не думаю… мистер Бэрк? Мистер Бэрк, что-нибудь не так? Вы… сестра! Сестра!

Глаза Мэтта стали совершенно неподвижными. Одной рукой он вцепился в простыню, вторую прижал к груди. Лицо побледнело, на лбу билась жила.

«Слишком скоро, — подумал он. — Нет, слишком скоро…»

Боль, врезающаяся волнами, утаскивающая в темноту. Он смутно подумал: «Осторожней, этот последний шаг убивает.»

Потом падение.

Герберт-Хэролд, опрокинув стул и развалив стопку книг, выбежал из палаты. Сестра была уже на подходе, она тоже почти бежала.

— Мистер Бэрк, — объяснил Герберт-Хэролд, так и не выпустивший из рук книги, где заложил указательным пальцем снимок вермонтского Момсона. Сиделка коротко кивнула и вошла в палату. Голова Мэтта наполовину свесилась с кровати, глаза были закрыты.

— Он?.. — робко спросил Герберт-Хэролд. Это был законченный вопрос.

— Мне кажется, да, — ответила сестра, нажимая кнопку вызова реанимационной бригады. — А сейчас вам придется уйти.

Теперь, когда все было известно, она вновь обрела хладнокровие и время пожалеть о брошенном ленче, съеденном лишь наполовину.


— Но в Уделе нет биллиардной, — сказал Марк. — Ближайшая — в Гэйтс-Фоллз. Разве он туда пойдет?

— Нет, — согласился Джимми. — Уверен, что нет. Но бывает, биллиардные столы ставят дома.

— Да, я знаю.

— И вот еще что, — прибавил Джимми. — Еще чуть-чуть, и я это ухвачу.

Он откинулся назад, прикрыл глаза и положил на них ладони. Еще что-то

— ассоциирующееся у него с пластиком. Почему с пластиком? Бывают пластиковые игрушки, пластиковые столовые приборы для пикников, пластиковые зимние чехлы для лодок…

И нежданно-негаданно в мозгу у Джимми оформилась картинка — задрапированный от пыли здоровенным куском пластика биллиардный стол и голос: «Ей-Богу, надо его продавать, пока сукно не заплесневело… Эд Крейг говорит, может заплесневеть… но это был стол Ральфа…»

Джимми открыл глаза.

— Я знаю, где он. Я знаю, где Барлоу. Он в подвале пансиона Евы Миллер.

Джимми знал, что это правда: думая об этом, он ощущал неоспоримую правоту.

Марк сверкнул глазами:

— Пошли.

— Подожди.

Джимми подошел к телефону, нашел в справочнике номер Евы и быстро набрал. На звонки никто не ответил. Десять гудков, одиннадцать, двенадцать. Он испуганно опустил трубку на рычаг. У Евы снимали комнаты по меньшей мере десять человек, в основном — старики-пенсионеры. В доме всегда кто-нибудь да был. Всегда — до этого дня.

Джимми взглянул на часы. Четверть четвертого, а время летело так быстро…

— Пошли, — сказал он.

— А как же Бен?

Джимми мрачно ответил:

— Позвонить мы не можем — у тебя дома не работает телефон. Давай поедем прямо к Еве. Если мы ошиблись, дотемна останется еще уйма времени. Если нет, мы вернемся, прихватим Бена и остановим моторчик Барлоу, мать его за ногу.

— Дайте, я надену рубашку, — сказал Марк и убежал по коридору в ванную.


На стоянке у пансиона все еще стоял ситроен Бена, облепленный теперь сырыми листьями с вязов, затенявших засыпанную гравием площадку. Поднялся ветер, зато дождь кончился. Вывеска, гласившая «Комнаты Евы», со скрипом раскачивалась в сером дневном свете. В доме царила зловещая тишина. Джимми мысленно провел аналогию, и его зазнобило: пансион как две капли воды напоминал дом Марстена. «Интересно, — подумал Джимми, — а тут кому-нибудь случалось наложить на себя руки?» Наверное, Ева знала, но Джимми думал, что теперь-то она едва ли будет очень разговорчива…

— Это было бы идеально, — сказал он вслух. — Устроить резиденцию в местном пансионе и затем окружить себя своими чадами.

— Точно не нужно съездить за Беном?

— Позже. Идем.

Они вылезли из машины и прошли к крыльцу. Ветер теребил одежду, ерошил волосы. Все тени поблекли, а дом, казалось, надвинулся на непрошенных гостей.

— Чувствуешь запах?

— Да. Такой густой…

— Ты готов?

— Да, — твердо ответил Марк. — А вы?

— Надеюсь.

Они поднялись на крыльцо, и Джимми подергал дверь. Как только они переступили порог неисправимо чистой большой кухни Евы Миллер, в нос шибанула вонь открытой помойной ямы, только запах был сухим, словно прокопченным временем.

Джимми припомнил свой разговор с Евой — было это четыре года назад, сразу после того, как он начал практиковать. Ева пришла провериться. Она много лет была пациенткой отца Джимми, и, когда его место занял сын — пусть даже сменивший камберлендскую приемную — она без смущения пришла к нему. Они поговорили про Ральфа (и тогда уже двенадцать лет, как покинувшего земную юдоль), и Ева рассказала Джимми, что призрак Ральфа до сих пор обитает в доме: время от времени она обнаруживает на чердаке или в ящиках письменного стола что-нибудь новое, временно позабытое. И, конечно, биллиардный стол в подвале. Ева сказала: и впрямь, надо бы от избавиться от этого стола — он только занимает место, которое сгодилось бы на что-нибудь другое. Но его покупал Ральф, и Ева просто не могла заставить себя дать объявление в газету или позвонить на местное радио в программу «Янки-торговец».

Они прошли через кухню к двери в подвал. Джимми открыл ее. Пахнуло густым, почти непреодолимым смрадом. Джимми ткнул в выключатель, но безрезультатно. Конечно! Разве Барлоу мог не сломать его?

— Оглядись, — велел Джимми Марку. — У нее должен быть фонарик… или свечи.

Марк принялся шнырять по кухне, выдвигая ящики и заглядывая в них. Он заметил, что вешалка для ножей над раковиной пуста, но не задумался над этим. Сердце мальчика больно, медленно бухало, как обернутый толстой тряпкой барабан. Марк сообразил, что подошел к дальней, заброшенной границе своего терпения, к пределам стойкости. Он уже утратил способность рассуждать и мог только реагировать. Мальчику все время мерещилось, что краем глаза он улавливает какое-то шевеление, и он резко оборачивался… но ничего не видел. Опытный солдат распознал бы симптомы, сигнализирующие о начале боевой усталости.

Марк вышел в коридор и осмотрел стоявший там комод. В третьем ящике обнаружился длинный фонарик на четырех батарейках. Марк вернулся с ним в кухню.

— Джимми, вот…

Раздался грохот, потом — тяжелый удар.

Дверь подвала была открыта.

А снизу неслись крики.


Вновь Марк переступил порог кухни в без двадцати пять. Футболка была окровавлена, в пустых глазах — тупое непонимание и потрясение.

Вдруг мальчик закричал.

Звук с ревом поднялся из живота по темному тоннелю горла, протиснулся между напрягшимися челюстями. Марк кричал, пока не почувствовал, что мозг частично освободился от безумия. Он кричал, пока не охрип, пока в голосовых связках осколком кости не засела страшная боль. И, даже выплеснув весь ужас, всю ярость и разочарование, какие сумел, мальчик не избавился от страшного давления, которое волнами поднималось из подвала, от сознания, что Барлоу где-то там, внизу, а до захода солнца осталось всего ничего.

Марк вышел на крыльцо, хватая широко раскрытым ртом пронизанный ветром воздух. Бен. Нужно привести Бена. Но от некой странной летаргии ноги мальчика словно налились свинцом. Что толку? Верх одержит Барлоу. Они, наверное, были не в себе, когда пошли против него. А теперь Джимми заплатил сполна. И Сьюзан. И святой отец.

В нем поднялось ожесточение. Нет. Нет. Нет.

Спустившись на дрожащих ногах с крыльца, мальчик сел в бьюик Джимми. Ключи зажигания висели на месте.

Приведи Бена. Попробуй еще раз.

Ноги не доставали до педалей, он привстал и повернул ключ. Мотор взревел. Марк вывел переключение передачи в рабочее состояние и поставил ногу на педаль газа. Машина прыгнула вперед. Мальчик надавил на тормоз и больно стукнулся о руль. Рявкнул гудок.

Не могу я водить!

Тут ему показалось, что он слышит голос отца. Тот логично и педантично объяснял: учиться водить, Марк, надо осторожно. Езда на машине

— единственный способ передвижения, который федеральное законодательство регулирует не полностью. В результате среди водителей нет профессионалов. Среди любителей же много суицидных типов. Следовательно, ты должен быть в высшей степени осторожен. Обращайся с педалью газа так, будто между ней и твоей ступней яйцо. Когда ведешь машину с автоматической передачей, как наша, левой ногой вообще не пользуешься. Только правой. Сперва тормоз, потом газ.

Марк снял ногу с тормоза. Машина поползла вниз по подъездной аллее, наткнулась на край тротуара, и Марк порывисто остановил ее. Ветровое стекло затуманилось. Он протер его рукавом, но только сильнее испачкал.

— Блин, — пробормотал мальчик.

Он рывком двинулся с места и, держась вдоль дальней кромки тротуара, выписал широкий, виляющий U-образный поворот, а затем взял курс к дому. Чтобы руль не загораживал обзор, Марку приходилось вытягивать шею. Он нашарил правой рукой радио и включил, потом добавил громкости. Он плакал.


Бен шагал по Джойнтер-авеню к центру города, и тут, пьяно виляя, двигаясь судорожными рывками, по дороге проехал желтовато-коричневый бьюик Джимми. Бен помахал. Машина подъехала к тротуару. Левое переднее колесо подпрыгнуло на кромке, и она остановилась.

Делая колья, Бен потерял счет времени и, взглянув на часы, с изумлением и испугом понял, что почти десять минут пятого. Он закрыл станок, взял пару кольев, засунул за ремень и пошел наверх позвонить. Только он взялся за телефон, как вспомнил, что тот не работает.

Страшно встревожившись, Бен выбежал из дома и заглянул в обе машины, и Каллахэна, и Питри. Ключей не оказалось ни в одной. Вернуться и обыскать карманы Генри Питри? Бен счел, что такая мысль — это уж слишком, и быстрым шагом направился в город, держа ушки на макушке, чтобы не прозевать бьюик Джимми. Когда автомобиль появился в поле его зрения, Бен уже собрался идти прямиком в школу на Брок-стрит.

Он обежал вокруг машины. Оказалось, что за рулем Марк Питри… один. Мальчик смотрел на Бена и молчал. Губы пошевелились, но с них не сорвалось ни звука.

— Что случилось? Где Джимми?

— Джимми погиб, — одеревенело отозвался Марк. — Барлоу опять оказался умнее нас. Сам он где-то в подвале пансиона миссис Миллер. И Джимми тоже там. Я спустился помочь ему и не мог выбраться. В конце концов я поставил доску, по которой можно было выползти наверх, но сперва думал, что из этой ловушки мне не выбраться до з-з-заката…

— Что случилось? О чем ты?

— Понимаете, Джимми догадался, откуда синий мел. Когда мы были в одном доме на Повороте. Синий мел. Биллиардные столы. В подвале у миссис Миллер есть старый биллиардный стол ее мужа. Джимми позвонил в пансион, никто не ответил, ну мы и поехали туда. — Мальчик поднял к Бену лицо, на котором не видно было слез. — Он велел мне поискать фонарик, потому что выключатель в подвале был сломан, как в доме Марстена. Вот я и начал искать. Я… я заметил, что с вешалки над раковиной пропали все ножи, и ничего об этом не подумал. Поэтому, можно сказать, Джимми убил я. Я. Я виноват, во всем виноват только я, я один ви…

Бен два раза коротко встряхнул мальчика.

— Прекрати, Марк. Прекрати!

Марк зажал рот руками, словно желая сдержать истерический лепет и не дать ему выплеснуться. Поверх ладоней на Бена уставились огромные глаза. Наконец, парнишка продолжил:

— В коридоре я нашел фонарик. В комоде. Вот. И тут Джимми упал и начал кричать. Он… я бы тоже свалился, только он меня предупредил. Последнее, что он сказал, было «Осторожно, Марк!»

— Что там было? — настаивал Бен.

— Просто Барлоу со своими убрал лестницу, — ответил Марк мертвым ровным голосом. — Отпилили сразу после второй ступеньки. И оставили чуть больше перил, чтобы казалось… казалось… — Он потряс головой. — И Джимми в темноте просто подумал, что лестница на месте. Понимаете?

— Да, — сказал Бен. Он понял, и ему стало плохо. — А ножи?..

— Были под лестницей, — прошептал Марк. — Они проткнули ими такие тонкие фанерные квадратики, а потом обломали ручки, чтоб оно стояло на полу, нацеленное… нацеленное лезвиями.

— А, — беспомощно сказал Бен. — О, Господи. — Он потянулся и взял Марка за плечи. — Марк, ты уверен, что Джимми мертв?

— Да. Он… его проткнуло местах в десяти. Кровь…

Бен взглянул на часы. Без десяти пять. Снова возникло ощущение, что времени в обрез и он опаздывает.

— Что теперь? — отстраненно спросил Марк.

— Едем в город. Позвоним Мэтту, потом — Паркинсу Джиллеспи. До темноты мы прикончим Барлоу. Мы должны.

Марк едва заметно болезненно улыбнулся.

— Джимми тоже так говорил. «Остановим его моторчик». Но Барлоу все время сажает нас в галошу. Должно быть, и парни получше нас пробовали…

Бен сверху вниз посмотрел на мальчика и приготовился сделать гадость.

— Да ты никак трусишь, — сказал он.

— Д а, я боюсь, — отозвался Марк, не клюнув на подначку. — А вы — нет?

— Боюсь, — признался Бен. — Но еще меня зло берет — я потерял девчонку, которая нравилась мне до чертиков. Наверное, я любил ее. Мы оба лишились Джимми. Ты остался без отца с матерью, они лежат у вас в гостиной под диванным покрывалом. — Бен подтолкнул себя к последней жестокости. — Хочешь вернуться посмотреть?

Марк вздрогнул и отпрянул. Потрясенное, испуганное лицо переполняла боль.

— Я хочу, чтобы ты был при мне, — сказал Бен уже мягче, чувствуя в животе микроб отвращения к себе. Он говорил, как футбольный тренер перед крупной игрой. — Мне плевать, кто раньше пытался остановить Барлоу. Мне плевать, если Аттила Венгр брался играть с ним и проиграл. Я сделаю свой выстрел. И хочу, чтобы ты был при мне. Ты мне нужен. — Что было чистой и неприкрытой правдой.

— Ладно, — сказал Марк. Он глядел себе в колени, нашедшие друг друга руки сплелись в пантомиме безумного горя.

— Крепись, — сказал Бен.

Марк безнадежно взглянул на него.

— Я стараюсь, — ответил он.


Бензоколонка Сынка Экссона на другом конце Джойнтер-авеню оказалась открыта, и Сынок Джеймс (который эксплуатировал своего тезку из песенки, поместив в витрине рядом с пирамидой жестянок из-под бензина огромную цветную вывеску) лично вышел подождать Бена с Марком. Сынок был низеньким, похожим на гнома мужичком, стриженным под машинку. Вечный ежик демонстрировал розовую кожу головы.

— А-а, мистер Мирс, как делишки? Где ваш ситроен?

— Я его экономлю, Сынок. Где Пит?

Пит Кук был приходящим помощником Сынка и, в отличие от Экссона, жил в городе.

— Сегодня так и не явился. Да плевать. Все равно дела идут не шибко. Город, похоже, вымер.

В животе у Бена заворочался мрачный истерический смех, угрожая вскипеть и вырваться изо рта мощной, напоенной горечью волной. Ему удалось выговорить:

— Не зальете бензинчику? Я хочу от вас позвонить.

— Ради Бога. Здорово, пацан. Что, сегодня занятий нет?

— Я поехал прогуляться с мистером Мирсом, — ответил Марк. — У меня шла кровь из носа.

— Да я уж догадался. С моим брательником такое бывало. Это значит, мальчуган, у тебя высокое кровяное давление. Ты давай поосторожней. — Он прошагал к багажнику машины Джимми и отвинтил колпачок.

Бен зашел внутрь и набрал номер по таксофону, висевшему возле витрины с картами дорог Новой Англии.

— Камберлендская больница, какое вам отделение?

— Можно поговорить с мистером Бэрком? Четыреста вторая палата. Пожалуйста.

Наступила необычная пауза, и Бен уже собрался поинтересоваться, не сменилась ли палата, но тот же голос спросил:

— Простите, кто говорит?

— Бенджамен Мирс. — Неожиданно в мозгу Бена выросла длинная тень — вдруг Мэтт умер? Неужели? Конечно, нет — это было бы слишком. — С ним все в порядке?

— Вы родственник?

— Нет, близкий друг. Он не…

— Мистер Мирс, сегодня днем мистер Бэрк скончался. В 3:О7. Если хотите, погодите минутку, я посмотрю, не пришел ли доктор Коди. Может быть, он мог бы…

Голос еще что-то говорил, но Бен перестал его слышать, хотя трубка по-прежнему была приклеена к уху. Он вдруг понял, как сильно зависел от Мэтта, который должен был провести их через остаток этого кошмарного дня, и это сознание внедрилось в него, вломилось всем весом, вызвав дурноту. Мэтт умер. Сердце не выдержало. Естественные причины. Словно сам Господь отвернул от них Свой лик.

Теперь только мы с Марком.

Сьюзан, Джимми, отец Каллахэн, Мэтт. Никого не осталось.

Он молча боролся с охватившей его паникой.

Бездумно повесив трубку на рычаг, обрубив на середине какой-то вопрос, Бен снова вышел наружу. Было десять минут шестого. На западе в тучах появилась промоина.

— Ровно на три доллара, — жизнерадостно сообщил Сынок. — Тачка доктора Коди, да? Как вижу «Д.М.» на номере, так каждый раз вспоминаю одно кино про шайку воров — там один мужик все крал тачки с «Д.М.» на номере, потому что…

Бен дал ему три долларовых купюры.

— Мне надо сваливать, Сынок. Прости. Неприятности.

Сынок сморщился.

— Вот жалость-то, мистер Мирс. Плохие новости от издателя?

— Наверное, можно и так сказать. — Бен сел за руль, захлопнул дверцу и отъехал, оставив одетого в желтый плащ Сынка глядеть им вслед.

— Мэтт умер, да? — спросил Марк, приглядываясь к нему.

— Да. Сердечный приступ. Откуда ты знаешь?

— Ваше лицо. Увидел ваше лицо.

Было 5:15.


Паркинс Джиллеспи, дымя сигаретой, стоял под навесом на крылечке здания муниципалитета, разглядывал небо на западе и внимание на Бена с Марком переключил неохотно. Лицо констебля казалось пожилым и грустным, как стакан с водой из дешевой забегаловки.

— Как дела, констебль? — спросил Бен.

— Терпимо, — соизволил ответить Паркинс. Он рассматривал заусенец на полукруглом валике огрубевшей кожи, который окаймлял ноготь большого пальца. — Видел, как вы катались взад-назад. Кажись, в последний заход пацан катил от Рэйлроуд-стрит один. Так?

— Да, — сознался Марк.

— Чуть не поцеловался с мужиком, который ехал навстречу. Разошлись впритирочку.

— Констебль, — сказал Бен, — мы хотим рассказать вам, что здесь творится.

Паркинс Джиллеспи, не снимая руки с перил крылечка, выплюнул окурок. Не глядя на них, он спокойно объявил:

— И слышать не хочу.

Они ошеломленно посмотрели на него.

— Нолли сегодня не явился, — сказал Паркинс прежним спокойным общительным тоном. — Чтой-то мне сдается, что уже и не придет. Вчера поздно вечером он заскочил сюда сказать, что на Дип-Кат-роуд видел машину Хомера Маккаслина… по-моему, он сказал, на Дип-Кат. Да так и не возвращался. — Медленно, грустно, как человек под водой, Паркинс полез в карман рубахи и вытянул очередную сигарету, которую машинально размял между большим и указательным пальцами. — Сведет меня в могилу эта хренотень, так ее разэдак.

Бен предпринял еще одну попытку.

— Человек, которому достался дом Марстена, Джиллеспи. Его зовут Барлоу. Сейчас он находится в подвале пансиона Евы Миллер.

— Вон как? — без особого удивления отозвался Паркинс. — Вампир, что ль? Ишь ты, прямо как в комиксах, что печатали лет двадцать назад!

Бен промолчал. Он все сильнее ощущал себя затерянным в огромном скрежещущем кошмаре, где под самой поверхностью происходящего бесконечно раскручивается невидимая заводная пружина.

— Я уезжаю из города, — сказал Паркинс. — Все барахло собрал — вон, в багажнике лежит. Ствол, рацию и значок оставил на полке. Хватит мне законничать. Сыт по горло. Махну повидать сестру в Киттери, так вот. Сдается мне, Киттери достаточно далеко, чтоб не бояться.

Бен услышал собственный далекий голос:

— Дерьмо трусливое. Что, кишка тонка, придурок? Город еще жив, а ты смываешься?

— Хрен-то ваш город жив, — сказал Паркинс, прикуривая от спички. — Потому он и заявился сюда. Удел лет двадцать, а то и больше, такой же мертвый, как он сам. Вся страна катится туда же. Пару недель назад мы с Нолли были в Фолмуте — как раз перед тем, как киношку закрыли до следующего сезона. В первом ихнем вестерне я нагляделся на кровь да убийства больше, чем за оба года в Корее. А пацанва лопала кукурузу и орала «давай-давай!» — Он неопределенно махнул в сторону города, неестественно вызолоченного сломанными лучами клонящегося к закату солнца

— ни дать ни взять, поселок мечты. — Может, им быть вампирами по вкусу. А мне — нет. Нолли ночью приходил за мной. Я уезжаю.

Бен беспомощно смотрел на него.

— Давайте-ка вы, ребята, оба в машину и валите отсюда, — посоветовал Паркинс. — Этот город обойдется без нас… какое-то время. А потом будет все равно.

«Д а, — подумал Бен. — Почему мы не уезжаем?»

Причину за обоих высказал Марк.

— Потому, что он плохой, мистер. Взаправду плохой. Вот и все.

— Вон оно что? — протянул Паркинс. Он кивнул и пыхнул сигаретой. — Ну, ладно. — Он поглядел на Объединенную среднюю школу. — Офигенно мало нынче народу… во всяком случае, уделовских. Автобусы опаздывают, детишки не идут — приболели, канцелярия обзванивает дома и никто ей не отвечает. Ко мне тут забегал завуч, я его чуток успокоил. Занятный лысый типчик — думает, будто знает, чего делает. Да ладно, так ли, эдак ли, а учителя на месте. Живут-то в основном за городом. Вот смогут поучить друг дружку.

Думая про Мэтта, Бен сказал:

— Не все живут за городом.

— Один черт, — отозвался Паркинс. Ему на глаза попались колья за ремнем у Бена. — Собрались укокошить этого хмыря такой вот штукой?

— Да.

— Хотите, дак возьмите мою пушку. Нолли об ней мечтал. Да-а, любил Нолли ходить при оружии, только ему и понадеяться нельзя было, что кто-нибудь банк грабанет — банка-то в Уделе нету. Правда, вампир из Нолли выйдет хороший — коли парень вникнет в это дело.

Марк смотрел на Паркинса с нарастающим ужасом, и Бен понял, что мальчика надо увозить. Это было хуже всего.

— Пошли, — сказал он Марку. — Он конченый человек.

— Кажись, так оно и есть, — согласился Паркинс. Блеклые глаза, окруженные сеткой морщинок, осмотрели город. — Что тихо, то тихо. Я тут видел Мэйбл Уэртс с биноклем… а чего нынче высматривать? Вот ночью, похоже, будет, чего.

Бен с Марком вернулись к машине. Было почти 5:3О.


В без четверти шесть они подъехали к церкви Святого Андрея. Храм отбрасывал длинные тени, которые, словно пророчествуя, накрыли дом священника, стоявший на другой стороне улицы. Вытащив с заднего сиденья сумку Джимми, Бен вытряхнул ее содержимое. Там отыскалось несколько маленьких ампул. Бен выплеснул то, что в них было, за окошко, сохранив флакончики.

— Что вы делаете?

— Наберем туда святой воды, — объяснил Бен. — Идем.

Они прошли по тротуару к церкви и поднялись по ступеням. Собравшийся было открыть центральную дверь Марк вдруг остановился и ткнул пальцем:

— Смотрите.

Ручка почернела и слегка оплавилась, будто сквозь нее пропустили мощный электрический разряд.

— Тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил Бен.

— Нет. Нет, но… — Марк тряхнул головой, прогоняя неоформившуюся мысль, открыл дверь, и они вошли. В церкви было серо, прохладно, ее заполняло то бесконечное беременное молчание, которое роднит все пустые алтари веры, и белой, и черной. По обе стороны от широкого прохода, разделяющего два ряда скамей, гипсовые ангелы удерживали чаши со святой водой, склонив спокойные, полные радостного понимания лица, словно им хотелось увидеть свое отражение в неподвижной воде.

Бен положил ампулы в карман и велел:

— Омой лицо и руки.

Марк встревоженно посмотрел на него.

— Это же свя… свято…

— Святотатство? На этот раз нет. Давай.

Они макнули в неподвижную воду руки, потом плеснули на лица — так только что проснувшийся человек плещет холодной водой в глаза, чтобы снова загнать в них окружающее. Достав из кармана первую ампулу, Бен стал заполнять ее, и тут пронзительный голос прокричал: «Эй, там! А ну! Что это вы делаете?»

Бен обернулся. Оказалось, что голос принадлежит Роде Корлесс, домоправительнице отца Каллахэна, которая сидела на первой скамье, беспомощно крутя в руках четки. Из-под подола черного платья торчала нижняя рубашка, волосы были в беспорядке — она причесывала их пальцами.

— Где святой отец? Что вы делаете? — голос был тонким, пронзительным, близким к истерике.

— Вы кто? — спросил Бен.

— Миссис Корлесс. Экономка отца Каллахэна. Где святой отец? Что вы делаете? — Женщина стиснула руки, ломая пальцы.

— Отец Каллахэн нас покинул, — сказал Бен как мог осторожно.

— О, — она прикрыла глаза. — Он выступил против той напасти, что поразила этот город?

— Да, — ответил Бен.

— Так я и знала, — сказала миссис Корлесс. — Можно было не спрашивать. Отец Каллахэн — хороший священник, твердый слуга Господа. Всегда находились такие, что говорили: ему-де никогда не обрести такой силы духа, чтобы занять место отца Бергерона… но он занял. Значит, вышло, что отец Каллахэн не то что хорош — слишком хорош для него. — Миссис Корлесс посмотрела на них широко раскрытыми глазами. Из левого выкатилась и сбежала по щеке слезинка. — Он ведь не вернется, правда?

— Не знаю, — сказал Бен.

— Болтали, дескать, святой отец пьет, — продолжала Рода Корлесс, словно не услышала. — А был хоть один священник-ирландец, который не зря ел свой хлеб да к бутылке не прикладывался? Это вам не белоручки-неженки, сосунки, церковные крысы! Куда им до него! — Ее голос поднялся к сводчатому потолку в хриплом, почти вызывающем крике. — Он священником был, а не каким-нибудь святошей-олдерменом!

Бен с Марком слушали молча, не удивляясь. День был пронизан нереальностью, и ничто уже не удивляло, даже сил на это не было. Бен с Марком перестали считать себя борцами, мстителями, избавителями — день вобрал их в себя, они беспомощно жили — и только.

— Когда вы видели его в последний раз, он не потерял твердости духа?

— потребовала ответа миссис Корлесс, пронзительно глядя на них. Слезы усиливали бескомпромиссность взгляда.

— Да, — сказал Марк, припомнив, как отец Каллахэн стоял у них в кухне с воздетым крестом.

— А теперь вы беретесь за его труд?

— Да, — снова сказал Марк.

— Ну, так собирайтесь, — фыркнула Рода, — чего вы ждете?

И пошла по проходу, оставив их одних — черное платье, одинокая плакальщица на похоронах, состоявшихся в другом месте.


Снова к Еве, в последний раз. Было десять минут седьмого. Солнце повисло над соснами на западе, проглядывая из разорванных облаков кровавым пятном. Бен зарулил на стоянку и с любопытством посмотрел на окна своей комнаты. Сквозь незадернутые занавески была видна пишущая машинка, стоявшая на страже у стопки рукописи, придавленной стеклянным шаром пресс-папье. Бен изумился, что разглядел все это отсюда, да так отчетливо, будто в мире царили здравый смысл, обыденность и порядок. Он позволил взгляду спуститься к заднему крыльцу. Там бок о бок стояли неизменившиеся кресла-качалки, в которых они со Сьюзан разделили свой первый поцелуй. Дверь, ведущая в кухню, была открыта, как ее оставил Марк.

— Не могу, — пробормотал мальчик. — Просто не могу. — Его широко раскрытые глаза побелели, он скорчился на сиденье, подтянув колени к подбородку.

— Нас должно быть двое, — сказал Бен, протягивая мальчику две ампулы со святой водой. Марк в ужасе отпрянул, словно, дотронься он до них, через кожу проник бы яд.

— Давай, — поторопил Бен. Он исчерпал все аргументы. — Давай, пошли.

— Нет.

— Марк?

— Нет!

— Марк, ты мне нужен. Остались только мы с тобой!

— Я сделал уже достаточно! — выкрикнул Марк. — Я больше не могу! Я не могу его видеть, как вы не понимаете!

— Марк, нас должно быть двое, разве ты не знаешь?

Марк взял ампулы и зажал в кулаке у груди.

— Мамочки, — прошептал он. — Ой, мамочки. — Он взглянул на Бена и кивнул. Жест получился дерганым и вымученным. — Ладно.

— Где молоток? — спросил Бен, когда они вышли из машины.

— Был у Джимми.

— Ладно.

Они взошли на крыльцо. Ветер усилился, солнце ослепительно сверкало сквозь тучи, раскрашивая все в красный цвет. В кухне на них гранитной плитой навалилось влажное, осязаемое зловоние смерти. Дверь в подвал была открыта.

— Я так боюсь, — вздрогнув, сказал Марк.

— Оно и к лучшему. Где фонарик?

— В подвале. Я бросил его, когда…

— Ладно. — Они стояли возле пасти подвала. Как и предупреждал Марк, лестница в закатном свете казалась нетронутой. — Иди за мной, — сказал Бен.


Бен довольно легко подумал: «Иду умирать.»

Мысль пришла естественно, в ней не было ни страха, ни сожаления. Кипящие в душе чувства терялись в нависшей над домом всеподавляющей атмосфере зла. Съезжая вниз по доске, которую Марк поставил, чтобы выбраться из подвала, обдирая руки, Бен ощущал неестественное ледяное спокойствие. Он увидел, что пальцы светятся, словно одетые в призрачные перчатки. Это его не удивило.

«Пусть „кажется“ придет конец. Довольно! На трон взошел пломбирный император.» Кто это сказал? Мэтт? Мэтт умер. И Сьюзан умерла. И Миранда. И Уоллес Стивенс тоже умер. «На твоем месте я бы туда не смотрел.» Но Бен посмотрел. Так вот как выглядишь, когда все позади. Как что-то размозженное, изломанное, некогда заполненное разноцветными жидкостями… Не так уж плохо. О н умрет страшнее. У Джимми был пистолет Маккаслина — наверное, до сих пор лежит в кармане. Бен заберет его и, если до заката они не успеют добраться до Барлоу… сначала мальчика, потом себя. Скверно, но о н умрет страшнее. Бен спрыгнул в подвал и помог спуститься Марку.

Взгляд мальчика скакнул к темному, свернувшемуся на полу силуэту, и метнулся прочь.

— Не могу я на это смотреть, — хрипло сказал он.

— Ну и ладно.

Марк отвернулся, а Бен опустился на колени и отшвырнул в сторону смертоносные фанерные квадраты, из которых торчали поблескивающие драконьи зубы забитых в них ножей. Потом осторожно перевернул Джимми.

На твоем месте я бы не смотрел.

— Джимми, Джимми, — попытался он выговорить, но слова разломились в горле, закровоточив. Бен левой рукой обнял Джимми и приподнял, а правой вытащил из тела товарища ножи Барлоу. Их оказалось шесть. Джимми потерял очень много крови. В углу на полке лежала стопка аккуратно сложенных штор из гостиной. Забрав револьвер, фонарик и молоток, Бен сходил за ними и закрыл тело Джимми. Потом он выпрямился и проверил фонарик. Пластиковая линза, закрывающая лампочку, треснула, но сама лампочка работала. Он быстро посветил по сторонам. Ничего. Осветил пространство под биллиардным столом. Пусто. За печкой — тоже. Стеллажи с консервами, доска, увешанная инструментом и, как эшафот, ведущий в никуда, отпиленная лестница, которую затолкали в дальний угол, чтобы было не видно из кухни.

— Где же он? — пробормотал Бен. Он поглядел на часы, стрелки показывали 6:23. Когда сядет солнце? Вспомнить не удавалось. Разумеется, не позже, чем в без пяти семь. У них оставалось от силы полчаса.

— Ну, где он? — закричал Бен. — Чую, что здесь, только где?

— Вот! — крикнул Марк, ткнув куда-то светящимся пальцем. — Что это?

Бен поймал предмет в луч света. Уэльский посудный шкафчик.

— Маловат будет, — сказал он Марку, — вдобавок, он придвинут к стене.

— Давайте посмотрим за ним.

Бен пожал плечами. Они пересекли подвал, подошли к шкафчику и взялись за него с двух сторон. Бен ощутил растущее возбуждение. Конечно, разве запах (или аура, или атмосфера, называйте, как хотите) не был здесь гуще, противнее? Он бросил взгляд наверх, на открытую в кухню дверь. Свет потускнел, золото в нем таяло.

— Мне не поднять, слишком тяжело, — пропыхтел Марк.

— Плевать, — ответил Бен. — Сейчас мы его перевернем. Держи крепко.

Марк наклонился над шкафчиком, уперевшись плечом в древесину. На светящемся лице выделялись свирепые глаза.

— О"кей.

Они дружно навалились на шкафчик всей тяжестью, и тот опрокинулся с таким треском, словно ломались кости: это внутри разлетался вдребезги старый свадебный китайский сервиз Евы Миллер.

— Я знал! — торжествующе крикнул Марк.

На месте посудного шкафчика в стене обнаружилась дверца по грудь высотой. Новенький амбарный замок надежно сторожил засов.

Два размашистых удара молотком убедили Бена, что замок сдаваться не намерен. «Господи Исусе,» — тихонько пробормотал молодой человек. К горлу подступило горькое разочарование. Потерпеть поражение под самый занавес, и из-за чего? Из-за замка, которому красная цена — пять долларов… Нет. Если придется, он прогрызет эти доски. Пошарив вокруг лучом, он наткнулся на аккуратно подвешенную справа от лестницы доску с инструментом. Два колышка удерживали топорик, лезвие пряталось в резиновом чехле.

Бен подбежал к доске, сорвал топорик, стащил чехол, достал из кармана ампулу, выронил, и святая вода, немедленно засияв, вылилась на пол. Он вынул другую, отвинтил маленький колпачок и полил топорик, который сразу замерцал жутким волшебным светом. А когда Бен взялся за деревянное топорище, то почувствовал, что оно легло в руку хорошо, невероятно правильно. Энергия приварила пальцы молодого человека к топору, не давая им разжаться. Бен секунду постоял с топором в руках, разглядывая сияющее лезвие, а потом, побуждаемый неким любопытством, коснулся им своего лба. Его охватила непоколебимая уверенность, ощущение неминуемой правоты, чистоты. Бен впервые за много недель почувствовал, что больше не бредет ощупью в туманах веры и неверия, что бой с противником, чье тело слишком невещественно, чтобы получать удары, закончен.

Руки наливались гудящей, как высокое напряжение, силой. Лезвие засияло ярче.

— Ну! — взмолился Марк. — Скорее! Пожалуйста!

Бен Мирс расставил ноги, размахнулся и саданул. Топор описал светящуюся дугу, оставившую перед глазами след, лезвие с глухим стуком вгрызлось в дерево и утонуло по самое топорище. Полетели щепки.

Бен выдернул топор, дерево отдавало сталь с пронзительным визгом. Он опустил топор снова, еще раз… еще. Мышцы рук и спины ощутимо, гибко растягивались и переплетались, двигаясь с такой уверенностью и обдуманным жаром, каких еще не знали. От каждого удара по подвалу разлеталась шрапнель щепок. На пятом ударе топор с треском прошел насквозь, в пустоту, и Бен принялся расширять дыру почти с лихорадочной быстротой.

Марк в изумлении не сводил с него глаз. От топорища по рукам Бена сползало холодное синее пламя, и вот уже стало казаться, что молодой человек трудится в огненном столбе: склоненная набок голова, натянутые от напряжения мышцы шеи, один глаз горит, второй сощурен. Рубашка на спине между напрягшихся крыльев лопаток лопнула, и под кожей перекатывались канаты мышц. Это был человек одержимый, и Марк, не понимая или не имея нужды понимать, увидел, что ничего христианского в этой одержимости нет — она, подобно извергнутым земными недрами голым слиткам железной руды, была проще, не такой чистой. Лишенная всякой законченности, она являла собой Силу, Мощь, то, что вращает главнейшие колеса вселенной. Дверь в подпол Евы Миллер не смогла перед ней устоять. Топор замелькал так, что слепило глаза: он превратился в рябь, в арку, в радугу, соединившую плечо Бена с разбитой древесиной последней двери. Бен нанес последний удар, отшвырнул топор и поднес к глазам нестерпимо ярко сияющие руки. Он протянул их Марку, и мальчик вздрогнул.

— Я люблю тебя, — сказал Бен.

Их руки соединились в пожатии.


Подпол оказался небольшим, похожим на камеру и пустым, если не считать нескольких пыльных бутылок, каких-то ящиков, пыльной корзины с бушелем очень старой, проросшей во все стороны картошки… и тел. В дальнем конце, прислоненный к стене, как саркофаг, стоял гроб Барлоу. В принесенном ими свете гребень крышки холодно засиял, напомнив огни Святого Эльма.

Перед гробом, как железнодорожные шпалы, лежали тела людей, с которыми Бен делил стол и кров: Евы Миллер, Проныры Крейга, Мэба Малликэна из комнаты в конце коридора второго этажа, Джона Сноу — инвалида, который жил на пенсию и из-за артрита был едва в состоянии сойти к завтраку, Винни Апшо, Гровера Веррилла.

Перешагнув через них, Бен с Марком стали у гроба. Бен поглядел на часы: без двадцати семь.

— Сейчас мы его отсюда вынесем, — сказал он. — Клянусь Джимми.

— Он, наверное, весит целую тонну, — отозвался Марк.

— Ничего, справимся. — Бен вытянул руку, словно примериваясь, а потом ухватился за верхний правый угол гроба. Гребень крышки бесстрастно блестел, как глаз, дерево на ощупь оказалось неприятным до мурашек, гладким и закаменевшим от времени. В нем, казалось, не было ни отверстий, ни небольших изъянов, чтобы пальцы могли нащупать их и уцепиться. Несмотря на это, Бен без труда раскачал его одной рукой и легонько подтолкнул вперед с таким чувством, будто огромную тяжесть сдерживали невидимые противовесы. Внутри что-то глухо стукнуло. Бен принял тяжесть гроба на руку.

— Теперь, — сказал он, — твою сторону.

Марк потянул кверху, и изножье гроба легко поднялось. Лицо мальчика выразило радостное изумление:

— По-моему, я мог поднять его одним пальцем.

— Наверное. Наконец-то дела пошли по-нашему. Но действовать надо быстро.

Когда они проносили гроб в разбитую дверь, возникла угроза, что самая широкая его часть не пройдет, и Марк, пригнув голову, подтолкнул. Гроб с деревянным скрипом пролез, и его отнесли туда, где лежал накрытый шторами Евы Миллер Джимми Коди.

— Вот он, Джимми, — сказал Бен. — Вот эта сволочь. Ставь, Марк.

Он опять взглянул на часы. 6:45. Теперь свет, шедший из кухонной двери над их головами, был пепельно-серым.

— Сейчас? — спросил Марк.

Они переглянулись поверх гроба.

— Да, — ответил Бен.

Марк обошел гроб. Постояв над запертым, запечатанным гробом, оба нагнулись, дотронулись до замков, и те раскололись с таким звуком, будто треснула тонкая дощечка. Они подняли крышку. Сверкая обращенными к потолку глазами, перед ними лежал Барлоу.

Теперь это был молодой человек. Черные, блестящие, трепещущие волосы рассыпались по шелковой подушке, лежавшей в головах узкого обиталища вампира. Кожа лучилась жизнью. Щеки рдели, как вино. Из-под полных губ выступали полукружья похожих на слоновую кость, белых с желтыми прожилками зубов.

— Он.. — начал Марк, но так и не договорил.

К их ужасу красные глаза Барлоу заворочались в глазницах, наполняясь жизнью и издевательским торжеством. Взгляд вампира пересекся со взглядом Марка и уже не отпускал, мальчик провалился в него, его собственные глаза опустели и стали далекими.

— Не смотри на него! — крикнул Бен, но было слишком поздно. Он оттолкнул Марка в сторону. У мальчика вырвалось горловое хныканье, и он вдруг кинулся на Бена. Тот, захваченный врасплох, шатнулся и попятился. Миг — и руки мальчика проникли к нему в карман, зашарили в поисках револьвера Хомера Маккаслина. — Марк! Нечего…

Но мальчик не слышал. Лицо было пустым, как вымытая классная доска, из горла безостановочно несся скулящий звук, вой пойманного в ловушку очень маленького зверька. Он обеими руками вцепился в пистолет. Началась борьба — Бен пытался вырвать оружие из судорожно стиснутых пальцев парнишки и отвести от них обоих ствол.

— Марк! — рявкнул он. — Марк, очнись! Ради Бога…

Дуло дернулось вниз, к голове Бена, раздался выстрел. Молодой человек почувствовал, что пуля прошла у виска. Он схватил Марка за руки, лягнул, тот откачнулся назад и пистолет лязгнул об пол между ними. Мальчик, поскуливая, прыгнул к пистолету, но Бен изо всех сил дал ему в зубы, вскрикнув, словно сам получил удар. Марк упал на колени, а Бен пинком отшвырнул пистолет подальше. Марк попытался поползти за ним, но Бен опять ударил его.

Парнишка с усталым вздохом рухнул на пол.

Теперь силы оставили Бена, а с ними — уверенность. Он опять стал просто Беном Мирсом, и ему было страшно. Квадрат света в проеме кухонной двери выцвел до бледно-пурпурного, часы показывали 6:51.

Страшная сила потянула голову молодого человека, приказывая посмотреть на розового обожравшегося паразита, который лежал рядом с ним в гробу.

Смотри, смотри на меня, ничтожество. Смотри на Барлоу, который коротает столетия так, как ты коротаешь с книгой у камина часы. Смотри, смотри на великое творение ночи, которое ты лишишь жизни своей жалкой деревяшкой. Смотри, писака: я писал в жизнях человеческих, и чернилами мне служила кровь. Учти это и оставь надежды, сдайся!

«Джимми, я не могу. Поздно, он слишком силен…»

СМОТРИ НА МЕНЯ! Было 6:53.

С полу донесся стон Марка: «Ма? Мам, ты где? У меня болит голова… темно.»

Он придет ко мне на службу кастратом…

Бен завозился, вытаскивая из-за пояса кол, выронил его и страдальчески вскрикнул — это был крик полного отчаяния. Снаружи солнце покидало Иерусалимов Удел. Последние лучи косо падали на крышу дома Марстена.

Бен быстро поднял кол. Но где молоток? Где этот чертов молоток?

У двери в подпол. Он сбивал там замок.

Бен бросился на другой конец подвала и взял лежавший там молоток.

Марк, чей рот превратился в кровавую рану, приподнялся на локтях, утерся ладонью и тупо взглянул на кровь.

— Мама! — крикнул он. — Где моя мама?

6:55. Свет и тьма пришли в идеальное равновесие.

Подвал погружался во мрак. Бен побежал обратно, одной рукой стискивая кол, другой — молоток.

Раздался гулкий торжествующий хохот. Барлоу сидел в гробу, красные глаза полыхали адским торжеством. Они впились в глаза Бена, и тот почувствовал, что воля покидает его. Издав безумный судорожный вопль, он занес кол над головой и опустил, описав свистящую дугу. Заточенное острие пробило рубашку Барлоу, и Бен почувствовал, как кол входит в плоть.

Барлоу пронзительно закричал — этот жуткий крик боли был похож на волчий вой. Сила, с какой кол поразил цель, отбросила вампира в гроб, опрокинув на спину. Над краями гроба поднялись бешено машущие руки со скрюченными пальцами.

Бен ударил молотком, и Барлоу опять закричал. В левую руку Бена, мертвой хваткой державшую кол, вцепились леденящие могильным холодом пальцы. Извернувшись, Бен оказался в гробу, притиснув коленями колени Барлоу. Он уставился вниз, в изможденное ненавистью и болью лицо.

— ПУСТИ! — крикнул Барлоу.

— Вот тебе, гадина, — всхлипнул Бен. — Вот тебе, кровопийца, вот тебе.

Он опять ударил молотком. Вверх, на миг ослепив его, ударила струя холодной крови. Голова Барлоу моталась по шелковой подушке из стороны в сторону.

— Пусти, ты не смеешь, не смеешь, не смеешь этого делать…

Бен снова и снова ударял молотком. Из ноздрей Барлоу брызнула кровь. Вампир забился в гробу, как пронзенная острогой рыба. Скрюченные пальцы вцепились Бену в щеки, оставив на коже длинные царапины:

— ПУСТИ МЕНЯААААААААААА…

Бен еще раз ударил молотком по колу. Кровь, толчками выплескивавшаяся из груди Барлоу, стала черной. И началось растворение.

Происходило оно на протяжении двух секунд, слишком быстро, чтобы хоть раз в течение последующих лет поверить в него при свете дня, и все же достаточно медленно, чтобы вновь и вновь возвращаться в кошмарах с жуткой неспешностью замедленной съемки.

Кожа пожелтела, загрубела, покоробилась, как старая полотняная простыня. Глаза выцвели, заволоклись белой пленкой и провалились. Поседевшие волосы отпали, как кучка перьев. Тело под темным костюмом затряслось, осело, губы разлезлись, открывая в судорожном зевке провал рта, нос сполз книзу и, наконец, все это исчезло в кольце выступивших зубов. Ногти почернели, слезли, и остались только кости, еще украшенные кольцами, которые позвякивали и щелкали, как кастаньеты. Сквозь лен рубашки летела пыль. Лысая сморщенная голова превратилась в череп. Штанины, которым не на чем стало держаться, опали, словно в черный шелк обернули пару метел. На долю секунды под Беном оказалось извивающееся, страшным образом ожившее пугало, и молодой человек со сдавленным криком ужаса ринулся прочь из гроба. Но оторваться от последнего превращения Барлоу было невозможно, оно завораживало. По шелковой подушке из стороны в сторону мотался голый череп, разевая голые челюсти в беззвучном крике, которому нечем было придать силу — голосовых связок у Барлоу уже не осталось. Пальцы скелета плясали и прищелкивали в темноте, как марионетки.

Но это существо еще по-осьминожьи цепко держалось за жизнь — в гробу колыхались и кружились крохотные смерчи праха. А потом Бен неожиданно ощутил пронесшееся мимо дуновение, похожее на сильный порыв ветра, которое заставило его содрогнуться. В тот же миг все окна в пансионе Евы Миллер вылетели.

— Осторожно, Бен! — пронзительно крикнул Марк. — Осторожно!

Молодой человек резко обернулся и увидел, что они выходят из подпола

— Ева, Проныра, Мэб, Гровер и остальные. Их час настал.

Крики Марка набатом отдавались у Бена в ушах. Он сгреб мальчика за плечи и проорал в замученное лицо:

— Святая вода! Они не могут нас тронуть!

Крики Марка превратились в подвывание.

— Лезь по доске наверх, — велел Бен. — Давай. — Чтобы заставить паренька взобраться на доску, пришлось развернуть его к ней лицом и наградить шлепком по пятой точке. Убедившись, что мальчик взбирается наверх, Бен обернулся и посмотрел на них. На нежить.

— Ты убил Хозяина, — сказала Ева, и Бен готов был подумать, что в ее голосе прозвучала скорбь. — Как ты мог убить Хозяина?

— Я вернусь, — пообещал он. — За всеми вами.

Он пригнулся и, подтягиваясь на руках, полез по доске. Она застонала под тяжестью его тела, но выдержала. Добравшись до двери, Бен бросил вниз один-единственный взгляд. Теперь они столпились у гроба, молча заглядывая внутрь. Они напомнили ему людей, окруживших тело Миранды после столкновения с фургоном.

Оглядевшись в поисках Марка, Бен увидел, что тот ничком лежит у двери, ведущей на крыльцо.


Бен сказал себе: мальчик просто в обмороке, вот и все. Что вполне могло соответствовать истине. Пульс у парнишки бился сильно и мерно. Подхватив Марка на руки, Бен понес его в ситроен.

Он сел за руль, завел машину, выехал на Рэйлроуд-стрит, и тут его как обухом по голове ударило — начиналась запоздалая реакция. Ему пришлось подавить крик.

Зомби вышли на улицы.

Бена бросало то в жар, то в холод. В голове звучал дикий рев. Он свернул влево, на Джойнтер-авеню, и поехал прочь из Салимова Удела.


Содержание:
 0  Салимов удел : Стивен Кинг  1  ПРОЛОГ : Стивен Кинг
 2  1. БЕН (1) : Стивен Кинг  3  2. СЬЮЗАН (1) : Стивен Кинг
 4  3. УДЕЛ (I) : Стивен Кинг  5  4. ДЭННИ ГЛИК И ДРУГИЕ : Стивен Кинг
 6  5. БЕН (2) : Стивен Кинг  7  6. УДЕЛ (2) : Стивен Кинг
 8  7. МЭТТ : Стивен Кинг  9  8. БЕН (3) : Стивен Кинг
 10  9. СЬЮЗАН (2) : Стивен Кинг  11  10. УДЕЛ (3) : Стивен Кинг
 12  11. БЕН (4) : Стивен Кинг  13  12. МАРК : Стивен Кинг
 14  13. ОТЕЦ КАЛЛАХЭН : Стивен Кинг  15  14. УДЕЛ (IV) : Стивен Кинг
 16  вы читаете: 32 : Стивен Кинг  17  15. БЕН И МАРК : Стивен Кинг
 18  ЭПИЛОГ : Стивен Кинг    



 




sitemap