Фантастика : Ужасы : Мастер теней : Лис Арден

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




«Видите ли, люди грешны от рождения, тут уж ничего не попишешь, хотя именно первородный грех и определяет человеческую природу, так что особо жалеть о нем, наверное, и не стоит. Вдобавок к этому, в каждой душе запечатлены — или запечатаны, это уж как вам угодно, — семь смертных грехов, или — мне так больше нравится — семь грехов Смертных. В моей власти снять печать с одного из них»

Такой вот неслабый персонаж. Ежели кого интересуют подробности его прежней жизни, рекомендую обратиться к «Хроникам» Жана Фруассара, источник достоверный и нелживый. Что касается его нынешних занятий, то кому-то они могут показаться предосудительными, а то и бесчеловечными… но он только выполняет свои обязанности. Достойно и безукоризненно, ибо иначе не умеет. Своих услуг он никому не навязывает, стоят они очень и очень дорого… но желающих получить помощь Снимающего Печать предостаточно в любом месте и в любые времена.

Часть первая. Плоды

1. Алена всегда была очень энергичной особой, четко знавшей, что ей надо от жизни и не тратившей попусту ни секунды из отпущенного ей времени. Сейчас, например, она одновременно вела машину, с изящным хамством игнорируя светофоры, братьев-автолюбителей и прочие, не стоившие ее внимания вещи, и обрабатывала сидящего рядом мужчину в режиме циркулярной пилы.

— Да что с тобой такое творится? Валиума ты, что ли, для храбрости принял? Господи, ну не понимаю я тебя, не понимаю! Все, все у тебя есть: и рост, и стать, и кулачищи пудовые, и реакция, как у дикаря… Так что ж ты мямлишь вечно? Сколько раз тебе говорить нужно, что на ринге не жалость демонстрируют, а?! Опять сегодня сопли жевал, я же видела — он тебе подставился, как шлюшка вокзальная, а ты? Ну не верю я, не верю, что ты такой момент мог не заметить!

Тут ее спутник впервые за последние сорок минут подал голос.

— Ален, ладно тебе… Жалко парнишку стало, ну… Открылся он по неопытности, что ж добивать-то.

— Да засунь эту жалость знаешь куда?! Нет такого слова, ясно?! И зачем я только с тобой связалась, сколько времени псу под хвост ушло! Знала бы заранее, какой ты тюфяк… тоже мне, мать Тереза мирового бокса! — в жизни бы близко не подошла, лучше бы к Павлову в свиту подалась!!! Ну что ты опять молчишь? Все слова в перчатках оставил? Тряпка несчастная!

… В настоящий момент Петр действительно чувствовал себя глубоко несчастным, хотя тряпкой он, вне всяких сомнений, не был никогда. Просто, на свое несчастье, был он незлобив и добродушен, и не считал нужным размазывать по рингу уже готового сдаться противника. Поэтому его репутация сильного, уверенного, х о р о ш е г о бойца никак не приобретала эффектного блеска, как у того же Павлова, куда менее способного, но гораздо более жесткого. И все бы ничего, Петр привык и к подначиваниям друзей, и к недовольству тренера, но вот Алена… Тут он был бессилен. Потому как любил ее больше, чем сорок тысяч братьев и один меланхоличный принц, вместе взятые. Петр знал, что она помыкает им, что его победы ей дороже его же сердца… и закрывал на все глаза. Что поделаешь, любовь слепа.

— Все, нет сил больше терпеть тебя! Мне надоело твое вечно второе место! Делай, что хочешь, но пока ты настоящим мужиком не станешь, на мое общество не рассчитывай! И на мою постель тоже!!!

— Аленочка, ну не сердись… Поздновато меня уже перевоспитывать. И далось тебе это первое место, что мы, не проживем, что ли, без него?

— Ты, может, и проживешь, а я — нет. Охота тебе вечно сидеть в заднице — сиди на здоровье, но уж как-нибудь без меня. Все, разговор закончен. Делай, что хочешь: тестостерон попринимай, мухоморной настойки выпей… да хоть к колдуну какому сходи, пусть он перчатки тебе заговорит!

На этом разговор действительно был закончен. Петр напряженно молчал, Алена демонстративно дулась. В тишине доехали домой, поужинали, посмотрели телевизор… А потом Алена швырнула Петру на диван плед и подушку, а сама ушла в спальню, вызывающе грохнув дверью. Вечер определенно был испорчен. Сначала Петр наугад «пострелял» пультом в телевизор, не найдя там ни утешения, ни развлечения, рассеянно взял с журнального столика первое, что попалось под руку — это оказалась газета частных объявлений — и стал совершенно бездумно ее пролистывать. Глаза его скользили по строчкам, как дождевые капли по оконному стеклу — не задерживаясь. Неожиданно что-то привлекло его внимание, он слабо усмехнулся. «Магия. Астрология. Гадание.» - раздел был весьма велик, страница пестрела объявлениями вроде «Потомственная гадалка (вроде как потомственный алкоголик) решит все ваши проблемы. Возможен выезд на дом. Цена договорная.» или «Белый маг высшей категории, диплом Астральной Академии с отличием. Обеспечу успех в бизнесе, нейтрализую конкурентов, оздоровлю энергетику фирмы.» Одно из таких объявлений почему-то привлекло внимание Петра: «Непреодолимое препятствие на пути к успеху? Накопившиеся комплексы? Обессиливающие сомнения? Я помогу вам. Реально, гарантированно, дорого. Тел. 325–341. Мастер Теней.» Претенциозно, конечно, но не без выдумки. Петр усмехнулся («к колдуну сходи, что ли…»), потянулся за телефоном, помедлил и, вспомнив о захлопнутой двери в спальню, набрал номер.

На первый взгляд, все было более чем предсказуемо. Квартира, обставленная со строгой простотой, стоившей немалых денег, несколько антикварных вещиц, запах каких-то восточных курений. Хозяин вполне соответствовал обстановке: это был высокий, худощавый мужчина неопределенных лет, серебристо-седые волосы коротко подстрижены, на узком лице — немного великоватый нос с горбинкой, глаза цвета старой бронзы, полуприкрытые тяжелыми веками, чувственный рот, твердокаменный подбородок. Одет он был в явно дорогой костюм, в галстуке поблескивала золотая булавка, на указательном пальце правой руки — массивное кольцо, с несколькими камнями в причудливо изогнутой оправе. «Все правильно, — подумал Петр, садясь в предложенное хозяином кресло, — это намного лучше какой-нибудь дурацкой мантии. Солидно, серьезно, сразу доверие вызывает».

— Совершенно с вами согласен. Кроме того, в мантии попросту неудобно, — отвечая на мысли Петра, заговорил Мастер Теней. — Уважаемый Петр, из предварительного разговора с вами я понял, что в бутафории вы совершенно не нуждаетесь, поскольку сама проблема ваша весьма и весьма глубинного свойства, и внешними эффектами мы с вами ничего не решим. Итак, к делу. Я готов помочь вам. Как вы, наверное, уже поняли, мои услуги стоят недешево. В вашем случае это будет весь ваш гонорар за первый выигранный турнир; потом вы будете получать намного больше, но мне важны именно первые деньги, это необходимо для закрепления результата. Это во-первых. А во-вторых — просто доверьтесь мне. Вы согласны?

— Ну, в общем, да… — не раздумывая особо ответил Петр.

— Превосходно. Тогда приступим.

— Что, прямо так сразу и начнем колдовать?

— Не пугайтесь заранее. Для начала я должен определить, над чем мне придется поколдовать. — Мастер Теней встал, зажег высокую напольную лампу, придвинул ее к креслу Петра, выключил верхний свет и сел так, чтобы ясно видеть тень боксера. — Так, посмотрим, посмотрим… Добродушие, да… Как основное свойство натуры, вот как… И кто же заставит его замолчать? — тут он вытянул вперед руку с кольцом, сжав пальцы в кулак, так что Петр успел рассмотреть примечательный перстень. Камней было семь: кроваво-красный, черный матовый, желтый искрящийся, ядовито фиолетовый, яркий синий, густо-розовый и морковно-рыжий, они были примерно одинакового размера и, несмотря на разницу фактур и несогласованное разноцветье, отлично гармонировали между собой, так что кольцо казалось одним целым. Мастер Теней плавно, не торопясь, обводил контуры тени Петра, словно рисуя на стене его силуэт; он что-то негромко проговаривал, как будто беседовал с тенью. В какой-то момент Петру показалось, что один из камней в кольце вспыхнул искрой… но тут Мастер кашлянул, привлекая его внимание.

— Итак, уважаемый Петр, соблаговолите меня выслушать. Достичь определенной вами как «желанная» цели вам мешает природное свойство вашей натуры, а именно добродушие; в вас очень мало врожденной злости. Поэтому вы склонны жалеть побеждаемого соперника, даже себе во вред, и совсем не склонны его уничтожить, даже с пользой для себя. Это можно изменить.

Мастер Теней встал и пересел в кресло напротив Петра.

— Вы знаете о семи смертных грехах?

— Ну да, в общем… Зависть там, гордость…

— Гордыня, уважаемый; ни в коем случае не путайте с гордостью… Но вы на правильном пути. Видите ли, люди грешны от рождения, тут уж ничего не попишешь, хотя именно первородный грех и определяет человеческую природу, так что особо жалеть о нем, наверное, и не стоит. Вдобавок к этому, в каждой душе запечатлены — или запечатаны, это уж как вам угодно, — семь смертных грехов, или — мне так больше нравится — семь грехов Смертных. В моей власти снять печать с одного из них. Последствия могут быть самыми разными, не стану скрывать от вас сей факт. Однако одно могу гарантировать: если это будет нужный грех (а у меня ошибок не бывает), то, будучи выпущенным на свободу, он поспособствует развитию тех качеств, каковых вам так не хватает в погоне за колесом Фортуны, и нейтрализует те субстан… извините, важные свойства вашей натуры, каковые мешают вам, стреноживая и обессиливая. Вы меня понимаете?

— Да вроде понимаю… Я-то думал, вы мне заговор какой скажете, на победу, а тут… не очень-то я верю, что взрослого человека вот так, одним махом, перевоспитать можно.

— Перевоспитать — нельзя. Однако активизировать ваш теневой арсенал — можно. Решайте, уважаемый Петр, я никогда не навязываю свои услуги, подобно дешевым фокусникам… да и цену, признаться, прошу немалую. Подумайте.

Мастер Теней встал и вышел из комнаты. Петр какое-то время просто молча сидел, бездумно глядя на собственную тень, темневшую на стене. «Чушь какая-то, — подумал он, — философию развел, хрен его разберет, о чем он толкует». Он уже почти собрался встать и пойти распрощаться с хозяином, как вдруг — так некстати! — вспомнил о захлопнутой двери в спальню… «А, да ладно, чем черт не шутит, может, и поможет…» В этот момент в комнате снова появился Мастер Теней.

— Как я вижу, решение вы уже приняли. Что ж… приступим.

Он снова уселся сбоку от Петра, вытянул руку с кольцом, вычертил ею в воздухе сложную фигуру.

— Гнев… кроваво-красный, ослепляющий, испепеляющий, морской волне подобный, с лесным пожаром схожий… Он поможет. Доводов рассудка не услышит, доброту в безгласие ввергнет, вознесет на яростных крыльях… Властью, данной мне Тем, чье всуе не произносят имя, я, Мастер Теней, Гнева Печать снимаю! Восстань из заточенья и волю вкуси досыта. Ai na Rut! Brinn okh ankaliang dui val! Morhaint se frai, aikanaro tinni vie karannolah! Draug — na — rut, veni to Dagor!

После этих звучных, но Петру совершенно невнятных слов, красный камень в кольце Мастера Теней полыхнул как раскаленная головня. Боксер почувствовал мгновенную острую боль в области сердца, у него слегка закружилась голова, в глазах поплыли красные круги… но все это прошло, едва начавшись.

— Итак, дело сделано. Желаю вам удачи, Петр, и жду ваш первый победный гонорар.

Мастер Теней встал, Петр поднялся вслед за ним, все еще недоумевая, прошел к дверям и, машинально попрощавшись, вышел на улицу.

… Противником Петра был Вадим — боец неплохой, только очень уж невыдержанный и задиристый, но как человек весьма симпатичный. Поединок проходил (как всегда у Петра) без особых эксцессов, где-то в первом ряду белело скучающее лицо Алены. Гонг возвестил начало четвертого раунда, Петр был собран, хладнокровен и меньше всего думал о том, что обещал ему Мастер Теней. Обещанное напомнило о себе само.

В какой-то момент боя, возможно, после пропущенного удара, что-то вдруг изменилось в Петре. Ему почудилось, что время остановилось, зависли в воздухе его руки в боксерских перчатках, воздух сделался липким и вязким. Грудь его стала расширяться, словно он решил вдохнуть нечто непомерно огромное, сердце бешено застучало, кровь, обжигающея как расплавленное железо, готова была разорвать вены и выплеснуться обжигающими потоками… В этот миг глазам Петра предстал зависший в великолепном прыжке красный волк, его оскаленная, ощерившаяся окровавленными зубами пасть оказалась прямо напротив его лица; волк выдохнул… от его испепеляющего дыхания у боксера мгновенно испарился пот… Видение длилось всего лишь десятые доли секунды… но волку этого хватило.

Петр чувствовал, как его вздымает на самом гребне огромная океанская волна, у которой был цвет и вкус крови. Крови врага, которого должно во что бы то ни стало уничтожить, сровнять с землей, пожрать его, упиться его болью и падением. Боксер уже не видел лица своего противника, не помнил его имени. Каждый кулак его был как молот Тора, из глотки вырывался хриплый рев, достойный берсеркера, перед глазами плыла алая муть.

Вадим лежал на ринге бездыханный, в глубоком нокдауне, изо рта стекала струйка крови. Вид ее отрезвил и странно успокоил Петра; рефери, под восторженный рев трибун, в котором различался восхищенный женский визг, поднял его руку в жесте победителя.

Этой ночью Алена была просто потрясающа. Утром Петр, вспомнив о данном обещании, отвез Мастеру Теней гонорар за выигранный бой. Расстались они весьма довольные друг другом, после долгих уверений во взаимном уважении.

Дела Петра шли в гору, да какое там шли — летели! Ни одного проигранного боя, череда побед, одержанных уже в первом раунде, поверженный Павлов, сбежавший прямо с ринга, еще до начала боя… Алена была довольна и счастлива, тон ее голоса теперь повышался до визга исключительно в спальне, в остальное время пребывая на уровне мурлыкания. Красный Волк знал свое дело. И он не собирался останавливаться на достигнутом.

Этот бой ничем не отличался от десятков предыдущих. Петр с наслаждением погрузился в соленые красные волны, подчиняясь их извечной ярости. Да вот только противник оказался совсем не из слабеньких. Этот парнишка, новичок без титулов и славы, не собирался сдаваться! Дурачок, он решил, что может противостоять Красному Волку! Сражался он отчаянно, не теряя, однако, головы и не зверея. Третий раунд, четвертый, пятый… У парня был уже капитально подбит глаз, заплывающий багровым кровоподтеком, треснули и сочились кровью губы, его мотало от усталости, дыхание было хриплым и надсадным. Шестой раунд. Петр намеревался покончить с этим делом быстро и, по возможности, безболезненно. Хороший классический нокаут, без ненужного членовредительства. Не тут-то было.

Красный Волк был заметно рассержен. Шерсть стояла дыбом, по ней пробегали багровые сполохи. Он яростно и — бессильно! — рычал. Это невозможно снести! Противник был лучше его. Да, ему не хватало опыта и физических сил, но во всем остальном он превосходил Волка. Он был лучше! Лучше! Лучше!!! Волк оглушительно взревел и ринулся в атаку.

С ринга его уносили. Его, осмелившегося бросить вызов Красному Волку Гнева. На следующий день Петр узнал, что парень получил тяжелую травму и вряд ли когда-нибудь выйдет из комы. Через три дня он, так и не приходя в сознание, умер.

Петр был дисквалифицирован на неопределенное время. Это невероятно угнетало его. Вскоре ушла Алена, испробовав на себе тяжесть восхваляемых ею кулаков. Ожидание боя стало почти невыносимым, когда Петру позвонили некие господа и предложили поучаствовать в серии боев без правил. Он согласился, не раздумывая.

Это было восхитительно. Посыпанный песком пол, окружающая ринг железная сетка, исступленно воющие зрители, а главное — полное отсутствие правил и запретов. В том числе и на убийство. Летальные исходы были не редкостью в этой клетке бешенства. В ней Красный Волк чувствовал себя полностью свободным, он резвился в крови Петра, заставляя ее вскипать мириадами огненных пузырей, стучать в виски тысячепудовыми кузнечными молотами, яриться в уже начинающем изнемогать сердце…

2. — О моя дорогая, не стоит так волноваться. Поверь мне, мужчинам просто необходимо время от времени… хм… некоторое разнообразие. И твой возлюбленный Франц не исключение. Не делай из этого трагедию, деточка, поверь мне, унылое лицо, залитое слезами, — не лучший способ воспламенить угасающую страсть мужа.

— Но тетя Молли, я так люблю его! Все было так прекрасно, пока мы не переехали в Гролленштайн! Франц ухаживал за мной как истинный рыцарь, мы гуляли в ивняках Тассерля, плавали на лодке… я рвала кувшинки, и он говорил, что я похожа на ундину… и он всерьез боится быть зачарованным мною навеки… Он был так нежен, тетя Молли, так романтичен; я тогда решила, что все эти ужасы и мерзости мужской природы, о которых нам постоянно нашептывали монахини, всего лишь их завистливые выдумки.

— Я всегда была против твоего столь неоправданно долгого пребывания в монастыре, моя дорогая Каролина. Твой батюшка явно перегнул палку в своем желании уберечь тебя от греховных соблазнов мира, ведь не к пострижению же тебя готовили, в конце-то концов! Тебя приучили молиться на собственную невинность, как на святой Грааль! Прости мне, Господи, но невинность наша нужна мужчинам всего только один-разъединственный, он же и последний, раз. А потом… о, потом она их только раздражает. Каролина, но ведь и после свадьбы вы были вполне счастливы, разве не так? По крайней мере, в своих письмах ты ни на что не жаловалась.

— Тетя Молли, все было просто чудесно! Франц, он… ну, в общем… не настаивал на частом повторении… супружеских обязанностей. Правда, у него было много работы, постоянные заседания правления банка, какие-то ревизии в розенлевском филиале…

— Где-где?

— В розенлевском филиале, это где-то в пригороде. Но как только мы переехали в этот огромный каменный город, все так изменилось… Франц стал раздражительным, постоянно ищет повода уйти из дома, избегает общения со мной. Тетя, что мне делать? Я ничего не понимаю, не может же его любовь ко мне исчезнуть вот так, в одночасье и без видимых причин?

Тетка Каролины Паульман, госпожа Матильда Толькюн, явно колебалась с выбором ответа, которого с нетерпением ждала ее обожаемая племянница. Пожилая женщина, чьему лицу природа милостиво (или жестоко?) позволила сохранить следы замечательной красоты, встала из кресла, прошлась по террасе, сорвала без нужды несколько еще нераспустившихся роз, исщипала их в мелкие клочья… Наконец, решилась и снова села рядом с племянницей.

— Моя дорогая девочка, какого ответа ты ждешь от своей старой тетки? Если правдивого, то он причинит тебе немалую боль, и мне так не хочется, чтобы ты его услышала… Но и лгать тебе я тоже не хочу, ибо ты достойна правды. Помоги мне Господь, я должна открыть тебе глаза. Каролина, любовь Франца к тебе не могла исчезнуть в одночасье, потому что, по моему мнению, ее просто никогда и не было. Мне очень жаль, что этот брак случился столь скоропалительно и меня не было рядом, чтобы предостеречь тебя, девочка. Твой отец и твой муж решили этим древним, как мир, способом закрепить свое партнерство и подготовить слияние банков. Но кроме этого, ты решила преподнести Францу в приданое свое глупое, набитое романтическими бреднями сердечко… Детка, сердца интересуют Францу в последнюю очередь, чего не скажешь о телах. Насколько я знаю его, это весьма чувственный от природы мужчина, развивший свою и без того немалую любвеобильность постоянными упражнениями в постельных утехах. Бедняжка Каролина, о каком розенлевском филиале ты мне тут толковала? В Розенлеве находится самый фешенебельный в Тассерле публичный дом!

— Тетя Молли, как вы можете так говорить?! Это невозможно, просто невозможно! Франц не такой… и мой папа никогда бы не позволил ему…

— Каролина, мой дорогой братец сам весьма частный гость розенлевских девиц. Послушай, я не хочу, чтобы так горевала о своем муженьке, не стоит делать из мужчины смысл всего сущего! И не печалься ты о якобы утраченной близости, ее никогда не было меж вами. Помилуй Бог, вы такие разные — невинная восторженная дурочка и молодой жадный сатир…

После этого памятного разговора прошло около недели. Муж по-прежнему не баловал Каролину вниманием, отмахиваясь от всех ее попыток хотя бы поговорить. Его часто не было дома… она оказалась предоставлена самой себе. В один из таких одиноких вечеров Каролина, чтобы хоть как-то рассеяться, стала просматривать вечернюю газету. Неожиданно на глаза ей попалось объявление в затейливой рамке. «Ваша жизнь утратила смысл? Вы не в силах противостоять Судьбе? Вам причинили боль? Вам поможет Мастер Теней. Конфиденциально, дорого, избирательно. Шварцштрассе, дом 13.» Стоит ли говорить о том, куда направилась Каролина Паульман на следующее же утро?..

Мастер Теней встретил Каролину в обширном кабинете, окнами выходящем в сад. Он был высок, худощав, серебристо-сед; про себя девушка отметила его костюм, явно от очень дорогого портного, и довольно тяжелый взгляд золотисто-коричневых глаз из-под полуопущенных век.

— Уважаемая фрау Паульман, не стоит смущаться и умалчивать какие-либо аспекты обсуждаемой нами проблемы, ибо все сказанные вами слова никогда не перешагнут порога моего кабинета.

Итак, насколько я мог понять из вашей речи, суть ваших претензий к Жизни состоит в том, что разница темпераментов угрожает супружескому счастью. Будьте любезны, присядьте в это кресло, посмотрим, что можно сделать.

Мастер Теней усадил Каролину в кресло, стоявшее у окна, таким образом, что на полу отчетливо нарисовалась ее тень, сам же встал рядом и как-будто вступил в молчаливый диалог с нею.

— Так, так… О, над вами неплохо поработали, фрау Паульман. Так… подавленные инстинкты, почти ликвидированная чувственность, искажение телесных желаний… Да, невесты Христовы не жалели на вас сил и времени. Что ж, посмотрим…

Тут Мастер Теней воздел руку в повелительном жесте, на указательном пальце блеснуло кольцо… Каролине вдруг стало страшно.

— Ну вот, все ясно. Я могу вам помочь, уважаемая фрау Паульман. Ведь вы стремитесь изменить себя, дабы удержать любимого мужа, хотите стать желанной и страстной, не так ли? Я так и думал… Итак, в моей власти выпустить на волю вашу собственную чувственность, дарованную вам природой; вам поможет грех сладострастия, о котором вы слышали столько ужасного от несомненно сведущих в таких делах монахинь. Как вы несомненно уже поняли, плата за мои услуги будет немалой; а именно, вы должны мне отдаться сразу после преображения. Подумайте, госпожа Каролина, я не тороплю и не настаиваю.

Каролина осталась в комнате одна; больше всего ей хотелось уйти и больше никогда не возвращаться в это место. Ее впитанному с молоком матери чувству необходимости порядка, приличия и традиции претили и псевдомагические пассы «чудотворца», и его наглое спокойствие, с которым он, не будучи врачом, позволял себе разглагольствовать о глубоко тайных и постыдных отправлениях ее организма, что же касается заявленной им цены, то она была просто чудовищной… И тем не менее она отчего-то не уходила. Перед ее внутренним взором то и дело вставало лицо Франца: красивое, мужественное, с пушистыми усами, так приятно щекочущими кожу… его сильные руки, которые могли бы так сладко ласкать ее… о да… Он нужен мне, с отчаянием подумала она. Мое глупое романтическое сердце не выдержит разлуки с ним, я готова пойти на все, лишь бы удержать возлюбленного. Поддаться греху? что ж… пусть будет так. А что касается цены… то заплатив ее, я всего только сделаю пробу пера… А если отказаться? Тут Каролина представила себе нескончаемую череду длинных, тоскливых вечеров, Франца — все более скучающего, раздражительного, далекого, безумно желанного — и не жаждущего в ответ; она видела себя, покинутую, утомленную однообразием одиночества, видела глаза приятельниц, полные притворного сочувствия и неподдельного любопытства… И Каролина осталась.

Мастер Теней появился в кабинете так же бесшумно, как и исчез перед этим. Он внимательно посмотрел на молодую женщину, не говоря ни слова, встал за ее спиною, плавными движениями руки обрисовал в воздухе контуры ее тени и негромко заговорил.

— Сладострастие… воистину из семи сладчайший грех… Тягуче-розовый, засасывающий, одурманивающий… Невинности погубитель, гонитель стыдливости, воин порока… Я, Мастер Теней, властью своею тебя призываю: восстань, разбей оковы стыда и чистоты устыдись! Ai na Ashtaar! Sereg ille Kibelin, girif on Aglar! Karania, naaria, ruinia! Lot ol aglarille gul…

Удивленная звуками незнакомого наречия, Каролина обернулась к Снимающему Печати. Ей бросилось в глаза кольцо — большое, неправильной формы, с несколькими камнями. Один из самоцветов, словно поймав ее взгляд, засиял маслянистым, жирным блеском. В этот момент Каролина ощутила густой аромат розового масла, почувствовала, как оно горячими струйками стекает по ее бедрам, щекочет, распаляет, разжигает… она слабо застонала, отшатнулась и, потеряв равновесие, едва не упала. Мастер Теней подхватил ее.

— Каролина, вы помните о цене преображения? Заплатите мне… к тому же проба пера вам совсем не повредит…

Он отнес ее наверх, в комнату, затененную шторами, затопленную благовониями. Сначала Каролина просто подчинялась ему; все ей было непривычно — и полное отсутствие стыда перед своей и его наготой, и жаркое любопытство, и пряная острота ощущений. Она отдавалась его умелым рукам, принимала ласки… ей казалось, что она плывет по теплой реке розового масла, благоухающие струи обволакивали ее тело и необратимо усыпляли разум. Розовато-желтая поверхность реки маслянисто поблескивала, темно-розовые кувшинки раскрывали ей навстречу свои влажные лепестки, она гладила их и сама становилась одним из жадно раскрытых цветков… ее неотвратимо несло к водовороту. Его жадный зев поглотил ее всю, а выпустил уже совсем иную Каролину… она плыла по течению, запрокинув голову и раскинув ноги. Принявшая крещение в розовой сладостной купели, преображенная Каролина уже не довольствовалась ролью покорной ученицы. Она вызывающе улыбнулась лежащему рядом Мастеру Теней, наклонилась над ним и ее язык двинулся по его животу, оставляя подобно гусенице влажную, липкую дорожку… Каролине грезился огромный, розово-красный цветок, она лежала в самой его сердцевине; лепестки цветка были плотно сомкнуты, порой по ним пробегала короткая дрожь. Изнутри цветок был покрыт множеством вьющихся усиков и каких-то щупалец, они беспрерывно трогали, гладили, щекотали ее разгоряченную кожу. Внезапно Каролина почувствовала, как хватка цветка становится крепче и настойчивей, она была уже не в силах пошевелиться… цветок овладевал ею мучительно медленно, так что наслаждение почто лишило ее сознания. Воистину, Каролина расплачивалась с царственной щедростью, и крики ее были бездумными и торжествующими.

Утро следующего дня застало Каролину Паульман в магазине дамского белья, где она скупила самые вызывающие новинки, изобретения распутных парижских модисток, на которые она и смотреть-то прежде боялась. Ее верхний гардероб также подвергся пересмотру, платья, представлявшиеся такими элегантными и достойными, теперь раздражали своей скучностью и излишней благопристойностью. Каролина открывала для себя мир духов, утонченной косметики (до снятия печати Каролина свято верила, что ею пользуются только падшие женщины), а также впервые сознательно и с удовольствием ощущала на себе вожделеющие взгляды других мужчин. Ее супруг, Франц Паульман, был совершенно ошарашен произошедшей переменой, и поначалу был счастлив ею воспользоваться. Однако его не слишком изобретательные ласки быстро наскучили Каролине (чувство же восторженной любви, кстати, она утратила сразу же после того, как была снята Печать Сладострастия), по сравнению с Мастером Теней любовником он оказался однообразным, слабоватым и трусливым — даже самые невинные сексуальные фантазии жены (вроде «игры на нефритовой флейте» в одной из ажурных беседок Королевского парка) вызывали у него тихий ужас… И она начала искать себе добавку.

Поначалу она угостила собою Мартина, старого приятеля Франца, который уже давно на нее облизывался. Увы, Мартин оказался не многим лучше мужа. Затем прелестей Каролины вкусили еще несколько друзей ее мужа, а также и отца… здесь ей повезло больше: полковник Шлеллинг, несмотря на солидный возраст, оказался весьма разборчивым и нескучным любовником. А вот заподозрившая неладное тетя Молли была принята Каролиной крайне нелюбезно, почти невежливо, и отступила. В обществе уже поползли неясные, неопределенно-неприличные слухи, Франц Паульман стал всерьез подумывать о необходимости консультаций у известных психиатров, а то и о продолжительном визите Каролины в одну из закрытых клиник. Как вдруг… начавшие затягиваться в тугой клубок проблемы разрешила сама Каролина по методике Гордиевого узла, то есть быстро и необратимо. Она сбежала из дому с юным гусарским поручиком, бросила его при первой же оказии и, обретя ничем не ограниченную свободу, пустилась, что называется, во все тяжкие.

К счастью для себя, Каролина Паульман, плывя по реке горячего розового масла, не утратила вместе с чувствами стыда и меры еще и практичности и предусмотрительности. Став мадам Карлоттой, она назначала себе немалую цену, а охотников до ее ненасытности было хоть отбавляй. Это позволило ей скопить недурной капитал и открыть в пригороде Тассерля, называемом Розенлев, шикарный публичный дом; деньги, приносимые таким доходным делом, были ей более чем кстати, поскольку позволяли покупать себе — неумолимо стареющей, но по-прежнему сладострастной — молодых и ражих любовников…

3. — … Но вы сами противоречите себе, уважаемый господин Крафка. Утверждаете, что питаете непреодолимое отвращение — как эмоциональное, так и интеллектуальное — к магам, ясновидцам и прочим жуликам от эзотерики, а сами между тем сидите в кресле у меня в приемной. Что привело вас ко мне, если не желание изменить свою судьбу при помощи потусторонних сил?

— Отчаяние, мэтр. И ваше объявление.

В приемной Мастера Теней сидел и курил дорогущую и вонючейшую сигару сам Аристид Крафка — Аристид блистательный, Аристид великолепный и неподражаемый, король романа «плаща и шпаги», чьи книги расходились как горячие пирожки, но, в отличие от пирожков, которые, как известно, могут быть и с мышонком (это вместо обещанного теленка, или, на худой конец, котенка), были, если можно так выразиться, всегда на высоте качества: лихо закрученный сюжет, изящная интрига, яркие запоминающиеся герои, легкий и выразительный слог… Словом, Аристид Крафка был для литературного Парижа чем-то вроде Короля-Солнца. Его славе блестящего романиста сопутствовали также славы неотразимого любовника, тонкого знатока вин и деликатесов, удачливого биржевого игрока, а также законодателя моды (ни одна дама, чей туалет не был одобрен сиятельным Аристидом, не могла считать свою жизнь состоявшейся). Он был счастливо женат на дочери богача-мануфактурщика, Жозефине де Гарнебо, особе умной (она закрывала глаза на несерьезные аристидовы шалости, не допуская развития серьезных увлечений), плодовитой (она родила мужу четверых сыновей и двух дочурок), весьма влиятельной в обществе и красивой пышной, истинно рубенсовской красотой. Дом писателя был образцом парижского шика, подкрепленного основательным благополучием. Ему, конечно, завидовали… но его любили и им восхищались. И теперь этот баловень судьбы сидел напротив Мастера Теней и явно не знал, с какого конца подойти к делу.

— И все-таки я повторю свой вопрос: что привело вас ко мне, господин Крафка?

— Хм-м-м… ну, да ладно… я буду откровенен с вами, мэтр. Признаюсь, вы к этому располагаете. Ничем не напоминаете своих коллег… костюм, если не ошибаюсь, от Сен-Жермена? И глаза у вас такие… неподдельно-мистические, цвета старого золота… Ну, к делу. Вы, смею надеяться, знаете, что я писатель. Удачливый, издаваемый и хорошо оплачиваемый. До сего дня у меня не было причин роптать на Фортуну, но уж не знаю за какое прегрешение она покинула меня, прихватив за компанию и мою Музу. Это крах, мэтр. Я исписался. Мое перо не может более выдать ни одного связного предложения; я пытался, но… получалось чудовищно. Коряво, вымученно, и что самое ужасное — скучно!!! Я думал, это пройдет — этакий писательский запор. Пробовал все: кутил, влюблялся, съездил в Африку, даже опиум курил… И все попусту. Не вдохновляют меня ни парижские трущобы, ни пруд с черными лебедями в тестевом поместье. А публика, черт ее подери, ждет очередной шедевр Аристида Крафки; и критики, сукины дети, уже недоумевают по поводу чересчур длинной паузы. Думают, что я хочу поэффектней преподнести новое творение, а мне нечего им сказать, мэтр, совсем нечего!.. Ваше объявление в «Вечернем Париже» я увидел чисто случайно и, признаюсь, позавидовал изяществу стиля и точности формулировок… И вот я здесь, и вы знаете самую страшную тайну после той, что жена банкира Ламоля не надевает на балы панталон… Помогите мне… если сможете.

— Смогу. И кстати — не только Жюли Ламоль пренебрегает соображениями гигены ради удобства. Что же касается вас, то могу предложить следующее. В моей власти выпустить тот запас сил, о котором вы и не подозреваете. Но сначала давайте посмотрим, какие именно силы вам нужны.

Мастер Теней встал рядом с креслом Аристида Крафки и стал водить рукою над четкими контурами его тени на полу.

— Так, так… Однако же какой запас жизненной энергии, и какое жизнелюбие… Да вы титан, господин Крафка, воистину раблезианский великан. Это вас и погубит. Как писателя, разумеется. Сами знаете — у горя много струн на лютне, у счастья нету ни одной. Ваша жизнерадостность гонит прочь тоску, спутницу размышления, мешает взглянуть в глубины бытия — и поэтому вы поверхностны. Однако все можно поправить, если будет на то ваша воля.

Писатель заинтересованно посмотрел на собеседника.

— Да вы никак с моей тенью разговариваете? Помилуйте, мэтр, старый, избитый сюжет. Петер Шлемиль, знаете ли, и потом у этого датчанина, как его… очень неплохая сказка.

— Это вы об Андерсене? Открою вам секрет, уважаемый мсье Аристид, раз уж вы поделились своим. История, описанная Хансом Кристианом, действительно приключилась со мною. Человек, обратившийся ко мне за помощью, оказался чересчур добродетельным… в самом высоком смысле этого слова. Снятие только одной печати не решило бы его проблем, и вот тут я — каюсь — немного перестарался, снял целых пять. Так и получилось, что перешел он в полную свою противоположность: из кроткого стал гневливым, из щедрого — алчным, из смиренного — гордецом, из целомудреннейшего и воздержанного — распутным чревоугодником. Фигурально выражаясь, в нем возобладала Тень. Буду с вами откровенен до конца — помните кривое зеркало тролля, упоминаемое тем же Андерсеном? Это тоже моя работа. Правда, не самая лучшая, хвастаться особенно нечем… действие осколков обратимо, да и срабатывают они не всегда. Так, юношеский опыт.

— Вы говорите серьезно, мэтр? Простите, но поверить в это… впрочем, неважно. Я, пожалуй, воспользуюсь вашим настроением и спрошу, как к вам попало это удивительное кольцо?

— Его мне вручили при вступлении в должность.

— Какую, позвольте спросить?

— Мастера Теней, конечно. Это кольцо Снимающего Печати. Смотрите: красный рубин настроен на гнев, желтому топазу подвластна алчность, фиолетовому аметисту — зависть, синий сапфир открывает врата гордыни, розовый жемчуг дает волю сладострастию, рыжий турмалин распускает пояс чревоугодия, черный же алмаз ведет в бездну уныния.

— Любопытно… но несколько скуповато. И вся ваша палитра исчерпывается семью старыми библейскими смертными грехами? А как же богатство колористики, мэтр? И потом, человечество прогрессирует, и неустанно пополняет этот перечень.

— Уважаемый Аристид, при всем своем немалом старании человечество не может придумать ничего качественно нового, уж поверьте мне. Что же касается колористики… основных тонов у Тени семь, но кто исчислит все ее оттенки и нюансы? Впрочем, мы чересчур увлеклись разговором в ущерб делу. Итак, господин Крафка, я готов вам помочь; ценою же снятия Печати Уныния будет посвящение вашего первого нового романа моей скромной персоне. Да-да, так и напишите — посвящаю Мастеру Теней.

— И это все?

— Абсолютно.

— Но в своем объявлении вы недвусмысленно намекаете на высокую стоимость ваших услуг! А сами просите о такой малости…

— Уважаемый господин Аристид, не судите столь легковесно о том, что есть малость, а что — непомерность. Вы можете ошибиться. Мои услуги действительно очень дороги, я этого не скрываю. Равно как и не уговариваю их принять. Подумайте об этом, я оставлю вас одного… ненадолго.

Мастер Теней вышел из кабинета, писатель же остался сидеть в кресле. Аристид Крафка думал о более чем странном и сомнительном предложении, об иллюзорной плате, назначенной за него; пальцы его нервно барабанили по колену, сигара погасла.

Так же как громоотвод притягивает к себе молнии небесные, так же и кресло, предназначенное для посетителей Мастера Теней, притягивало, по всей видимости, мрачные тучи тяжелых предчувствий. Писателю представлялись поочередно то ледяной душ пренебрежения со стороны коллег, то полные сочувственного ехидства реплики приятелей, то — и это было самым страшным — статьи литературных критиков, в которых развенчивалось в пух и прах все его творчество и блестяще доказывалось, что писанина его гроша ломаного не стоит, а все предыдущие успехи и громкая слава есть ни что иное как проявление читательского дурновкусия и неискоренимой любви к светским сплетням, в каковых имя писателя фигурировало с завидным постоянством (не иначе, как с рекламными целями…). Аристид Крафка сознавал, что помимо писательства у него есть семья, есть интересы на бирже и в свете, есть немалые деньги, наконец; однако сколько он не складывал добра на ту чашу весов, напротив которой покоилось его творчество, — желанного равновесия не получалось.

Мастер Теней бесшумно вошел, встал рядом с писателем.

— Я вижу, вы готовы? Приступим.

Он вытянул вперед руку с перстнем, так заинтересовавшем блистательного Аристида, проделал ею какие-то псевдомагические пассы и заговорил.

— Уныние, бездна бездонная, черная… Падение бесконечное, сон кошмарный в объятьях отчаяния… Оно изъязвляет душу, кислотою вытравит всякую радость и похоронит надежду… Приди, ядовитая мудрость, приведи с собою раздумия горькие и сожаления, выпусти их, как рой кровопийц, не дающих покоя до самой могилы! Seine to fuin on Heleworn! Linge at dehelduwatt, girif el Helkharakse… Aep lifelle Ring!

— На каком языке вы заговорили, мэтр? — с этими словами писатель обернулся и в мгновение ока оказался почти загипнотизирован матовым блеском черного камня в кольце. Аристида словно потянуло в темный колодец, сердце его охватили ледяные когти, впились намертво, высасывая тепло, свет, саму жизнь… он резко выдохнул, встряхнул своей буйной шевелюрой… наваждение исчезло.

— Желаю удачи, господин Крафка. И не забудьте о посвящении.

Новый роман нового Аристида Крафки произвел эффект доброй сотни разорвавшихся бомб. Парижане вспоминали о первой постановке «Эрнани» и о суде над «Мадам Бовари», но эти литературные cкандалы не шли ни в какое сравнение с «Крысятами Тампля».

— Вы уже прочли «Крысят Тампля»?

— О да! Какой ужас!

— Да, и какой блеск! Какое мастерство, какая глубина! Я, признаться, недооценивал этого ремесленника Крафку; никогда бы не подумал, что он на такое способен…

— Помилуйте, о каком мастерстве вы толкуете? О мастерстве собирания грязи по всем сточным канавам Парижи и размазывании этой вот грязи по бумаге? Этот роман смердит, как самая гнусная ночлежка, а после его прочтения мне хотелось вымыть руки!

— Вам не мешает промыть также и ваш сонный, заплывший жиром благополучия мозг!

— Как вы смеете! Вы такой же грубиян и негодяй, как и ваш Крафка!

— А вы — надутый идиот, ничего не смыслящий в искусстве, венцом коего почитаете слащавую оперетку «Моя прелестная садовница»!

Споры о романе кипели во всех салонах, гостиных и даже в бальных залах. «Крысята Тампля» разительным образом отличались от предыдущих творений Аристида блистательного: ни благородных красавцев, ни молодых герцогинь, ни погонь с фехтованием. Книга весьма красочно повествовала о жизни детей и подростков парижского дна — тех, чьим единственным верным спутником был голод, кто учился драться и воровать чуть ли не c колыбели. Виртуозы-карманники, достигшие высот мастерства в том возрасте, когда обычные дети только идут в школу; десятилетние проститутки, с жуткой деловитостью обслуживающие клиентов; несовершеннолетние убийцы — эти порождения Нищеты, Невежества и Порока, окрещенные Крафкой «крысятами Тампля» кружились на страницах его книги в завораживающем данс макабре… Свой во всех смыслах новый роман, вознесенный и публикой, и критиками на сияющие высоты, писатель посвящал некоему Мастеру Теней.

После такого успеха уже ничто, казалось, не могло его перевесить. Но и тут Аристид Крафка сумел удивить читающий Париж. Следующая его книга оказалась поэтической, писатель превратился в поэта, по всем признакам гениального. «Злые цветы» воспевали «любовь ядовитую, подобную трупной заразе», «сердце острое, бьющее в спину внезапною болью», «смерть — прохладный источник, нежные ласки червей и невыносимую легкость небытия». Из обычного- пусть и удачливого — писателя Аристид Крафка превратился в родоначальника абсолютно нового литературного направления, стал мэтром, основоположником…

А потом был знаменитый, восхваляемый и поносимый с одинаковым жаром, «Священник из Бру». Роман был, в общем-то, ни о чем: какой-то никому не интересный священник приезжает в новый приход — сонную, пыльную деревню, и все никак не может устроиться на новом месте — то в свой дом никак не может попасть, то в какую-то местную ссору впутается… начинается не пойми с чего, и заканчивается ничем. Одним словом, скучно, монотонно и безысходно. А оторваться невозможно — роман затягивал, как болотная трясина…

Но приносило ли это самому мэтру радость… «черта с два», как сказала бы его жена. Аристид Крафка стал абсолютно, необратимо несчастным человеком Его пожирала черная меланхолия, от которой не было спасения. Радости семейного очага, красота жены и очарование других женщин, развеселые кутежи, азарт игры — все ушло в бездонный черный колодец, оказавшийся под снятой печатью. Он сильно похудел, потому что забывал есть, ссутулился, поседел. Друзья участливо советовали съездить на воды, жена приводила одного за другим медицинских светил… все было впустую; единственное, что хоть немного отвлекало его — работа. Но она же и убивала, требуя непомерных усилий от надорвавшегося сердца.

Судьба последней книги Аристида Крафки оказалась плачевной: писатель сжег ее, поясняя в предсмертной записке, что убивает свое дитя лишь ради того, чтобы оно не погубило многих, поскольку вложил он в эти страницы все свое отчаяние, всю безнадежность и бессмысленность бытия. Прочитав эту книгу, человек устыдится жить. Оборвав таким образом свою творческую стезю, некогда блистательный Король-Солнце литературного Парижа, а ныне — просто великий писатель Аристид Крафка повесился в подвале своего загородного дома.

4. В Библии сказано, что женщина — сосуд скудельный. Однако, если бы автор этого категорического утверждения познакомился бы с Мариной Пчелиной, то он, весьма вероятно, сформулировал бы его несколько иначе: «Некоторые женщины — сосуд скудельный, но только не Пчелина Марина». Ибо была вышеназванная Марина человеком поистине замечательным: добрым, жизнерадостным, отзывчивым, незлопамятным и уступчивым; кроме того, она была почти начисто лишена такого женского недостатка как тщеславие. Работала Марина на одной из гуманитарных кафедр…ского университета, в чине вечного доцента и в качестве вечной затычки для любой дырки. Она дорабатывала (а то и писала) почти все дисертации, проходящие через местный совет, причем делала это безвозмездно, искренне желая помочь неразумным ближним; она вела все эти нудные, скучные НОУ, Доу и Роу; подменяла заболевших коллег в те часы, когда могла (а другие часы не заменял никто); возила всяких там куриц-шмуриц завкафедрой и делала у той сезонные генеральные уборки; одна растила дочку, а в часы досуга (не иначе, как между тремя и пятью часами ночи) писала свою Докторскую. Вся кафедра буквально молилась на Марину… и при этом никто ее не уважал.

Однажды осенним вечером Марина Пчелина сидела в гостях у своей давней подружки Светки Березиной. Подруги допивали первый кофейник и докуривали первую пачку сигарет. Светка была настроена довольно воинственно, видимо, вследствие сегодняшнего педсовета в школе, где она работала завучем. Она грохнула чашкой о блюдце, ткнула сигаретой в пепельницу и обратилась к подруге.

— Вот что я тебе скажу, птичка… Если ты не прекратишь самаритянствовать в ближайшие полгода, то не видать тебе профессуры как селедкиных ушей! Ты уже добрый час изволишь сожалеть о том, что тебе — в который раз? — отказали в статусе научного сотрудника… сама виновата! Это каким же надо быть дураком, чтобы отпустить в долгий отпуск самую выносливую кобылу-тяжеловозку во всем университете?! Пойми же наконец, пока ты добровольно подставляешь шею под неизвестно чье ярмо, пока работаешь всеобщей доброй тетушкой — не будет тебе ничего для тебя.

— Ладно тебе, Свет… Любимая работа ведь не в тягость. А насчет помощи… ну не могу я людям отказывать, как же можно? Да и бог с ней, с докторантурой, в другой раз получится, тем более в этом году у меня такие дипломники талантливые, я лучше ими займусь.

— Нет, ты неисправима… Слушай, а может тебя закодировать, а?

— Чего-чего?

— Закодировать, говорю. Кодируют же запойных пьяниц, а ты у нас запойная филантропка. Ну, как?

— Светка, ты с ума сошла. Что за ерунда такая…

— Ничего не ерунда. Так, посмотрим газетку… ага, то, что нужно. На, читай, — и с этими словами она протянула сложенную вечернюю газету Марине. Та взяла ее без особого энтузиазма и прочла:

— «Помощь в преодолении любых препятствий на пути к успеху. Корректировка характера. Переустановка системы ценностей. Личные консультации Мастера Теней. Тел. 351–315, после 21 ч.» Господи, Светка, это же форменное надувательство, смесь гербалайфа с дианетикой! В жизни не опущусь до подобной дремучести!

— А ведь у тебя еще дочка на руках, не забыла?

— При чем тут Верушка?

— Как это при чем? Очень даже при чем! Если твоя карьера и дальше будет продвигаться такими черепашьими темпами, не видать тебе ни докторантуры, ни защиты, ни поста завкафедрой! Сядет в это кресло какая ни на есть более расторопная дура и будет тобою помыкать. И будешь ты всю жизнь сидеть на своих жалких грошах, безо всяких перспектив, а девчонка-то растет! Ее одевать надо, и не так, как нас в юности одевали, в платьица из славного журнала «Работница». Или ты хочешь, чтобы девочка стеснялась в люди выйти?

— Ну, понесло, — проворчала себе под нос Марина, тем не менее поднимая телефонную трубку и набирая номер, — с тобой спорить — себе дороже, подруга… Алло? Здравствуйте, я звоню по объявлению… — и тут же бросила трубку.

— Эй, ты чего это дезертирствуешь, а?

— Дезертируешь, а не дезертирствуешь… а еще завуч. Да ну тебя, Светка, вечно придумаешь невесть что, а мне потом расхлебывать. Это чтобы я, в мои-то годы, поверила в подобную чушь! Давай уж сразу вот по этому объявлению позвоним, вот послушай: «Гадалка в третьем поколении. Забыл — вспомнит, разлюбил — полюбит, ушел — верну, от ссор огражу, на любовь приворожу, защиту поставлю, бросить пить заставлю.» Вот это да, бабка-универсалка, не то что этот, мастер… тьмы, что ли? О, о, глянь-ка — «Магия денег, управление денежной энергией. Ворожу на успех в бизнесе, изготовлю амулет карьерного роста, устраню конкурентов» — это как понимать, в каком смысле она их устранит?

— Не умничай, подруга. Звони, куда было сказано, или я вместо тебя туда пойду, с твоей самой уродской фотографией — пусть по ней тебя перекодируют. Но учти, с фотографиями бывают накладки, прицелится этот… волшебник Изумрудного города неточно — и готово дело, ты запаршивела, или облысела, или стала какой заказывали, но людоедкой. Хватит хихикать, звони, кому говорят! В конце концов, свежие впечатления гарантирую!

Марина, все еще смеясь, набрала номер и подмигнула подруге:

— А может, я его еще и закадрю?.. Алло, здраствуйте…

— Да-да, я понял, вы звоните по моему объявлению, — ответила трубка низким, спокойным голосом, — чем могу помочь?

— Это уж вы сами скажите, — дерзко заявила Марина, — иначе какой же из вас ясновидящий?

— В принципе, я не занимаюсь непосредственно ясновидением, кроме того, детальный анализ ситуации возможен только при личном контакте. Могу лишь предположить, что вас заботит проблема карьерного роста, а также беспокоит недовольство собой…

— А вот и нет, уважаемый мастер тьмы.

— Прошу прощения, я всего лишь Мастер Теней, не присваивайте мне чужих титулов…

— И, тем не менее, карьера для меня не предел мечтаний, и собою я вполне довольна, стыдиться мне нечего…

— А похвастаться есть чем?

В разговоре возникла пауза. Марина задумалась. Вообще-то достойного похвалы в ее жизни было немало, как-то: воспитанная в одиночку чудесная девчонка, верные друзья, незабывающие ученики, любимая работа, незапятнанная репутация… Но разве э т и м хвастаются?! Хвастаются высоким постом… богатым мужем… новым автомобилем под цвет туфель…

— Кто людям помогает, тот тратит время зря, ха-ха… Так, кажется, пела одна милейшая старушка. Ваша ситуация — наглядное тому подтверждение, — усмехнулся голос в телефонной трубке. — Я приму вас завтра вечером, моя приемная находится…

Марина сидела в кресле, прихлебывая превосходный кофе и разглядывая антикварный гобелен над столом Мастера Теней. Сам хозяин кабинета ей не шибко понравился, она не любила змеиных глаз и гранитных подбородков над чересчур дорогими костюмами, предпочитая им добрые глаза и мягкие бородки над свитерами крупной вязки.

— Знаете, уважаемая Марина, клиенты подобные вам — особое удовольствие. Вы мне не верите, я вам несимпатичен, и вы не настроены принять мою помощь. Тем интереснее мне будет работать с вами. Итак, попробуем вычислить причину ваших неудач.

Мастер Теней встал и вплотную подошел к стене, на которую ложилась маринина тень.

— Ого, вот это узда… крепко же вы ее держите. Посмотрим, что я могу сделать…

Он повел рукою вдоль контура тени, на указательном пальце блеснуло красивейшее кольцо и когда Мастер Теней вычертил в воздухе какой-то иероглиф, один из камней заискрился ядовитым фиолетовым огоньком.

— Итак, позвольте мне высказать свое скромное суждение. Думаю, для вас не будет откровением, если я вам скажу, что причина вашего непреуспеяния — ваша чрезмерная доброжелательность и почти полное отсутствие здорового тщеславия. Наверное, вы много раз слышали это от ваших друзей. Желание помочь людям начисто перекрывает в вас желание достичь успеха. И это было-бы прекрасно и уместно, будь вы наследницей миллионного состояния, или какой-нибудь владетельной герцогиней, или… одним словом, кем-то, наделенным властью и могуществом. В таком случае ваши альтруистические устремления не наносили бы вреда вашему незыблемому благополучию; кроме того, у вас увеличились бы возможности для совершения благодеяний, а еще вы узнали бы о том, какова бывает на вкус благодарность. Как ни странно, люди почти всегда забывают об услугах, оказанных равными, и всегда рассыпаются в благодарностях даже за самое незначительное одолжение, сделанное «значительным лицом». Однако я не занимаюсь проблемами материального благополучия. На то есть свои специалисты. Поэтому я предлагаю вам, так сказать, интровертный путь разрешения сложившейся проблемной ситуации. Первоначально изменениям должна подвергнуться ваша личность, после чего вы сами будете в силах преобразовать окружающую действительность в благоприятную для вас сторону. И, признаться, такой путь представляется мне более верным… Дайте горничной миллионное состояние, и кем она станет? Да никем… горничной при миллионном состоянии, с замашками горничной, с ее же потребностями и предрассудками. Как это говорится… из хама не выйдет пана. И совсем другое дело, если мы, отбросив шелуху обстоятельств…

Марина чувствовала, что несмотря на выпитый кофе, необратимо засыпает. Возможно, причиной тому было ее сидение много заполночь за доработкой чужой диссертации, или затянувшийся монолог хозяина кабинета (ну ни дать, ни взять — не в меру ретивый оппонент читает на совете свой высокоученый отзыв), или мерное покрапывание осеннего дождика… В общем, когда Марина в очередной раз кивнула, соглашаясь с неоспоримой логикой Мастера Теней, она поняла, что следующий кивок возможно и не получится замаскировать под согласный, поскольку будет он неприлично сонный. Понял это и ее собеседник.

— Госпожа Марина, прошу меня простить. Я заслушался собственного голоса, как тетерев на току, совершенно упустив из виду все правила приличия. В свое оправдание могу сказать лишь то, что нечасто приходится мне беседовать с людьми, способными отвлеченно рассуждать о своих проблемах, не требуя от меня их немедленного разрешения, а также отличать итровертность от инфузории. Итак, к делу. Я могу вам помочь.

— И каким же образом, позвольте поинтересоваться? Если я правильно вас поняла, вы говорили о глубинных личностных изменениях, кои должны со мной произойти. Простите, уважаемый мастер… да, теней, но не преувеличиваете ли вы свои возможности? Жизнь немало потрудилась надо мною, прежде чем я стала такой, какая я есть. Да и я, вот просто так, за мифические блага не расстанусь сама с собою… привыкла, знаете ли.

— Я слышал это много раз, уважаемая Марина. Хотя очень немногие к сомнениям в моих способностях прибавляли нежелание изменять себе. Что ж… не смею настаивать, но вы все-таки подумайте над моими «словами, словами, словами…». С вашего позволения, я оставлю вас ненадолго.

— Простите, уважаемый мэтр, но вы так и не объяснили, какую именно метаморфозу вы мне предлагаете.

— Ах да… простите великодушно. Я могу активизировать, образно выражаясь, неиспользуемый вами потенциал Тени, освободив одну из его составляющих.

— Почему же только одну? И сколько их всего?

— Одной более чем достаточно, вы ведь не собираетесь завоевывать весь мир, нет?.. А всего их семь.

— М-да… могла бы и догадаться. И что вы мне предлагаете? Не чревоугодие же? Может, гордыню?

— Нет… Вы и так достаточно высокого мнения о себе; вас гордыня заставит презирать людей, замкнет в тюрьму самолюбования… и любой успех, любое достижение будут казаться смехотворными и нелепыми в сравнении с великолепием вашей Личности. Я предлагаю вам Зависть. Поверьте мне, Марина, за всю мою долгую практику я ни разу не допускал ошибок в выборе нужной Печати. А теперь… прошу прошения, — с этими словами Мастер Теней встал и вышел из своего кабинета, оставив Марину наедине со своими мыслями.

Наконец-то Марина смогла зевнуть всласть (как говорится, во всю пасть…); ее воспитание не позволяло зевать при собеседнике, хотя — видит Бог! — он добивался этого почти целый час, забалтывая ее, как зомбированный коммивояжер. Она потянулась, вздохнула и от нечего делать (редчайший случай!) принялась рассматривать гобелен, висевший напротив ее кресла, аккурат над столом хозяина. Каждая ниточка, каждый узелок гобелена буквально вопияли о том, какой он старинный и дорогой; рисунок его повторял миниатюру из «Роскошного Часослова» герцога Жана Беррийского работы братьев Лимбург — «Апрель», он же «Обручение». Жених и невеста, протянувшие друг другу руки, и у невесты так трогательно отставлен пальчик, готовый принять кольцо; две придворные дамы, в розовом и черно-синем собирают цветы… слева — лесок и крепостная стена, невдалеке озеро с двумя лодками и замок…

Совершенно неожиданно маринино созерцание нарушила маленькая мыслишка, кольнувшая его остренькой иголочкой.

«И зачем ему только такая вещь?! Он, небось, и смысла рисунка-то не понимает… так, висит и висит, дырку на обоях прикрывает, что „Обручение“ Лимбургов, что олени в лесу — все едино…»

Это было заведомо несправедливо. Мастер Теней не производил впечатления человека дремучего и несведущего в искусстве, скорее наоборот… Но мыслишка продолжала покалывать; она зудела как неотступная, надоедливая муха. Марина решительно отмахнулась от нее («Пошла прочь, дрянь этакая!») и принялась разглядывать антикварный бронзовый подсвечник… Ей и вправду очень хотелось спать… перестук дождевых капель за окном слился в сплошное умиротворяющее бормотание, контуры подсвечника задрожали и расплылись… взгляд ее снова упал на гобелен, он был таким ярким, таким сказочно прекрасным… Вытканные на нем фигуры казались живыми, Марине показалось, что придворный — тот, что стоял по левую руку жениха — кивнул ей… она улыбнулась ему в ответ, закрыла глаза и задремала.

… Домой Марина шла в прекрасном настроении; возможно потому, что ее напоследок изрядно распотешил этот… теневой маэстро — своими псевдомагическими пассами и торжественной речью, произнесенной отчасти на каком-то тарабарском наречии (из остального Марина уловила что-то вроде «ядовитого болотного тумана» да «никому не простишь успеха»); в качестве же платы за свои «услуги» маэстро затребовал не больше, не меньше как взять на хранение на несколько месяцев тот самый дивный гобелен… Отказываться, понятное дело, она не стала — пусть хоть недолго эта красота у нее погостит. Дома «Обручение» торжественно поместили на стену гостиной.

На следующий день Марина вспомнила, что за затянувшимся визитом к Мастеру Теней она совершенно забыла о нуждающейся в ее доработке чьей-то диссертации. Авторша сего труда уже с утра пораньше примчалась на кафедру и теперь изливала свое негодование и разочарование. («Мне рекомендовали вас как ответственного человека!.. В какое положение вы меня ставите!…»). Марина молча смотрела на нее и вдруг ее, ни с того, ни с сего пронзила мысль о том, «какой шикарный костюм на этой тетке, цвет, как у платья придворной дамы, той, что на гобелене справа… а я от такого могу только пуговицу купить…» и она, глядя прямо в глаза собеседнице, абсолютно чужим, холодно-неприязненным голосом сказала:

— Это ваша работа, вот вы ею и занимайтесь. Все конкретные ее недостатки, а также очевидные ляпсусы я указала в своем отзыве, с которым вы, по всей видимости, так и не сочли нужным ознакомиться. А принципам работы над ошибками учат еще в начальной школе, так что напрягите память. Что же касается неприятного положения… так это больше по мужской части. Извините, у меня занятия.

На кафедре воцарилась поистине гробовая тишина, у всех присутствующих был такой вид, как-будто заговорил портрет Шекспира. Марина вышла, осознавая, что только что стала Главной Новостью дня…

На следующий день бунтарку попыталась привести в чувство завкафедрой: мол, как вы могли, Марина Аркадьевна, да лицо кафедры… да высочайшие рекомендации… Марина, опять таки некстати вспомнившая о шикарных апартаментах начальницы и сравнившая их со своей скромной квартиркой («Даже гобелен повесить негде!»), спокойно ответила, что отныне не собирается подставлять шею под чужое ярмо и будет выполнять только свои прямые обязанности; что же касается дополнительной — и неоплачиваемой — нагрузки, к которой относится и уборка чужой территории, то на нее, Марину, просьба более не рассчитывать. Оставив завкафедрой в состоянии, близком к rigor mortis, Марина под запал отправилась в проректору по науке требовать всех благ, кои необходимы для успешного завершения ее Докторской. Проректор недавно вернулся из Лондона, а она никогда не бывала дальше пригородных деревень… Мысль об этом мягко душила ее («Уж я бы не стала по магазинам отираться, самовластной супруге платьица подбирать пятьдесят восьмого размера… эх, по музеям бы… гобелены посмотреть…»), не мешая, однако, говорить. Марина громко и внятно перечислила все свои немалые заслуги, твердо высказала свои пожелания… для отказа причин не было. И ей не отказали.

Освобожденная от всех «нагрузок» Марина в считанные месяцы закончила диссертацию, организовала обсуждение на кафедре (никто и словечка против не пикнул), представила к защите… и в скором времени ликующая Светка Березина помогала ей устраивать банкет по случаю присуждения ученой степени доктора… ну и так далее.

Время шло… и сама Марина Аркадьевна, и ее жизнь очень изменились. Прежняя доброжелательная, безотказная Марина осталась лишь в кафедральных легендах, теперь к ней — без двух минут проректору — обращались только в самом крайнем случае, и, как правило, уходили ни с чем. Она постоянно ставила людям в вину светлые стороны их жизни («не погрязайте в кухонном быту, моя милая…», «поменьше увлекайтесь рисованием пейзажиков, уважаемый…», «творческий альманах студентов — это прекрасно, дорогие мои, но как быть с вашими основными обязанностями?»), чужой же успех приводил ее в бешенство. Забеспокоившаяся подруга попыталась разговорить Марину, но в итоге нарвалась на ссору и была осыпана градом упреков, главным образом, за свое удачное замужество… Со временем от марининого характера стала страдать ее дочь; казалось, что мать не в силах простить ей ее молодость и поэтому достает ее вечными придирками, нотациями и унизительными допросами…

… Мама, я уже взрослая… Не смей постоянно подчеркивать мой возраст!… Мама, я даже и не думала… Вот именно! Ты никогда и ни о чем не думаешь, а пора бы; или ты всю жизнь за моей спиною сидеть собираешься?!.. Мама, но ведь ты никогда… всегда… не позволяла… отказывала… мама, ты ведь не слышишь меня… Я не настолько стара, чтобы страдать глухотой, ты… ты всегда ищешь случая напомнить мне о моем возрасте!…

….От этого последнего взвизга Марина и проснулась. Она по-прежнему сидела в кабинете Мастера Теней, дождь уже закончился… судя по часам, она продремала не больше десяти минут. Прошелестели по ковру мягкие шаги и хозяин дома снова уселся в кресло напротив.

— Я был бы рад послужить вам, Марина, но боюсь, что вы решили отказаться от моей помощи…

— Скажите, это всегда заканчивается… вот так?

— Всегда.

— Но неужели никто не пытается исправить сделанное? Или вы отказываете им в этом?

— Дело не в том, отказываю я, или нет; я в силах лишь снять Печать… остальное не в моей компетенции. Что же касается раскаянья… Видите ли, определенные Грехи у большинства людей попросту отнимают разум; например, Чревоугодие, Гнев и Сладострастие не услышат доводов рассудка, даже если они будут трубить, аки трубы иерихонские. Случается и так, что человек практически ничего не замечает, поскольку не склонен к самоанализу, и воспринимает происходящее с ним, как нечто совершенно правильное и нормальное. А бывает — это в самых тяжелых случаях — что человек осознает весь ужас происходящих с ним перемен, но ничего не может сделать, ибо не в силах обычного смертного совладать с силой Первородного Греха.

— Простите, но зачем вы это делаете? Ведь до добра ваша помощь не доводит… да и может ли зло довести до добра?

Мастер Теней ничего не сказал, только усмехнулся, и Марина поняла, что на этот вопрос здесь она ответа не получит. Тогда она встала, расправила плечи и уже у дверей снова спросила:

— А меня вы что — пожалели?

Мастер Теней, вставший, чтобы проводить ее, покачал головой.

— Нет… видимо, я дал вам слишком много времени на раздумья. Но вы все-таки попробуйте поставить на место ту даму в розовом.

— Я попробую, — и Марина улыбнулась.

… Домой она шла в совершенно непонятном настроении. Богатей-кудесник, которому она, при всем своем скептицизме, почти поверила; прожитая во сне жизнь завистливой, ядовитой стервы; какие-то невероятные откровения; и этот гобелен… да в чем дело, почему к ней так привязалась эта вышитая тряпка?!

Уже поздно вечером, уложив Верушку спать, Марина достала из книжного шкафа «Иллюстрированную историю искусств», вооружилась лупой и принялась листать страницы. Вот оно, «Северное Возрождение», так-так… а вот и несколько миниатюр из «Роскошного Часослова», и среди них — хвала небесам! — «Обручение». Марина рассматривала иллюстрацию через лупу и медленно оседала в кресло. Тот самый придворный слева от жениха… вот только снять забавную старинную шляпу, похожую на смятую трубу, немного состарить… Потрясенная, Марина смотрела на лицо Мастера Теней…

… а он смотрел на невесту… огромные темные глаза были прикованы к ее кроткому, бледно-миловидному личику. Лицо придворного было вполне дружелюбно, но глаза выдавали его: он гневался, ибо был отвергнут; завидовал счастливому сопернику, поскольку не считал его достойнее себя; он страстно желал эту женщину, тысячи греховных помыслов томили его; и в алчности своей он предпочел бы видеть ее мертвой, нежели доставшейся другому; его раненое самолюбие баюкала непомерная гордыня; и уныние уже приложило свою ледяную ладонь к его надменному лбу… Он смотрел на нее так, словно заключенная в нем темная страсть пожирала ее нежный облик, как разбушевавшийся огонь — легкий хворост; и за тысячу лет он не насытился бы…

Марина медленно закрыла книгу, отложила ее. Сколько вопросов, и каких… и если не можешь на них ответить (куда тебе!), так уж лучше не задавать их вовсе. Она еще немного посидела, подумала; а потом встала, взяла принесенную домой чужую — недоделанную, бестолковую, неграмотную — работу и решительно запихала ее обратно в сумку, не исправив ни единого слова. Будь что будет, но пренебрегать советами — да еще и бесплатными! — такого… человека?… наверное, все же не стоит. А вы как думаете, а?


Содержание:
 0  вы читаете: Мастер теней : Лис Арден  1  Часть вторая. Древо : Лис Арден
 2  Часть третья. В саду : Лис Арден    



 




sitemap