Фантастика : Ужасы : Доктор Чёрный : Александр Барченко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71  72

вы читаете книгу




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Когда Беляев, нырнув в жавшуюся вдоль набережной толпу и быстро расталкивая соседей, добрался до Николаевского моста, на котором тесно сгрудились вагоны трамвая, задержанные полицией, первой его мыслью было — сожаление о том, что он не сдержался и дал полиции заметить себя.

Он видел, как субъект с рыжими тараканьими усами и изрытой оспою физиономией, в грязно-сером пальто и надвинутой на глаза фетровой шляпе, несколько раз щёлкнул затвором направленного на него кодака, когда вместе с потоком студентов Беляев очутился на Университетской площади и, сам не зная зачем, двинулся по направлению к застывшему на своём посту красноносому приставу с седыми бакенбардами.

Обидно было то, что он, студент-электрик, попал в эту историю совершенно случайно — зашёл в университет справиться об адресе земляка-естественника, только что вернувшегося с пасхальных каникул.

Противник всякого насилия, Беляев был далёк от солидарности с толпой, только что с гамом и треском «выставившей» из аудитории профессора, назначенного без выбора факультета. Но, увлечённый общим подъёмом, он потерял равновесие, и, заметив, как особенно усердствовавший околоточный подогнал ножнами шашки одну из затёртых в толпе студенток, он, забыв решительно всё, бросился на полицейского с поднятыми кулаками. Околоточного в ту же минуту вынесла за порог вестибюля толпа, а Беляев, в слепом бешенстве двинувшийся зачем-то к приставу, почувствовал, как в локоть его впились крепкие пальцы и твёрдый голос кинул предостерегающе:

— Не делайте глупостей!

На минуту Беляев встретил взгляд синих, глубоких, опушённых чёрными ресницами глаз и увидел склонившееся к нему бледное лицо с небольшими тёмными усами. Затем та же, державшая его локоть рука с силой втащила его в толпу. Словно очнувшись, просветлев и сразу уяснив себе положение, Беляев поспешил убраться подальше от искушений. Вскочив на ходу в направлявшийся к Невскому с Восьмой линии трамвай, он прошёл на переднюю площадку и принялся размышлять над неожиданным приключением.

Если субъект с тараканьими усами успел «зачикать» его своим кодаком, то полиции, разумеется, ничего не стоит установить его личность в институте — и тогда арест неизбежен. Время тревожное… Пока суд да дело, пока выяснится его случайная роль в столкновении, времени пройдёт не мало. Да и в этом случае не миновать, пожалуй, административной высылки: на околоточного-то он всё-таки ведь кинулся… Чёрт возьми! А он засел уже за свои дипломные проекты, и, как назло, с первых же шагов ему посчастливилось в них особенно удачно разобраться.

Что предпринять? Если направиться сразу домой, на квартиру, забрать вещи и махнуть куда-нибудь к товарищу или за город? Всё равно разыщут. Ещё хуже: новая улика — внезапный отъезд… Ждать завтрашнего дня? Ночью обязательно сцапают — и тогда уж не вывернешься. Разве так поступить: провести где-нибудь ночь, а утром послать товарища навести справки на квартире? Но кого отправить? Не всякий согласится на такой риск. Попросить Коротнева. Он, наверное, сейчас в библиотеке за своей работой. Он инженер, солидный человек, вне подозрений… Он согласится. А ночевать? Ну, до вечера ещё хватит времени обдумать.

Беляев вышел у Александровского сада и смешался с толпою на солнечной стороне Невского. Ему хотелось пройтись пешком, привести в порядок взбудораженные нервы.

«Коротнев, пожалуй, сейчас обедает», — пришло ему в голову.

Спустившись возле Пассажа в подвальчик-кофейную, он занял один из задних столиков и, заказав кулебяку и чай, спрятал лицо за большим газетным листом.

Сердце у него было до сих пор, что называется, не на месте, и он с тревогой прислушивался к разговору соседей.

Рядом два каких-то восточного типа господина в особенно модных широких и пёстрых, с массою карманов пальто, сидевших на них горбом, оживлённо толковали, пересыпая разговор биржевыми терминами и часто поминая фамилию только что вылетевшего в трубу банкира. Другой столик занимали женщины с подведёнными глазами, в огромных шляпках. У притолоки лакеи, засучив грязные фартуки, считались, гремели медяками и шёпотом переругивались.

Прозвенел шпорами по асфальтовому полу юнкер. Потом с улицы в распахнувшуюся дверь повалила целая вереница студенческих шинелей с разноцветными околышами, значками и кантами. Беляев слышал, как они гремели стульями, рассаживаясь за соседними столиками, заказывали лакеям, и до ушей его долетел отрывок разговора, очевидно начатого ещё на улице:

— Если бы не тот блондин электротехник, Андрееву обязательно задержали бы…

— Его арестовали?

— Должно быть. Я его не видел. Товарищ Архипов! Ты кофе или чай?

«Успело уже разойтись!» — мелькнуло у Беляева в голове. Он встал, расплатился, стараясь держаться спиною к студентам, и поспешно оставил кондитерскую.

II

За четыре года жизни в столице Беляев почти весь досуг привык отдавать занятиям в публичной библиотеке.

Ещё на гимназической скамье, заинтересовавшись открытием Герца в области электричества, он хватал, где и что только мог достать, материалы по интересующему его вопросу. Будучи студентом, мог уже внести в свою работу кое-какую систему и теперь мечтал, как только развяжется с проектами, предпринять самостоятельное исследование одного из способов беспроводной передачи электрической энергии. Тотчас же после экзаменов он собирался ехать за границу с рекомендательными письмами одного из профессоров. Случай неожиданно разрушал его планы. Беляев любил уютную тишину Публичной библиотеки, её огромную залу с гигантами окнами, её длинные столы, за одним из которых у него постоянное «насиженное» место, эти сотни склонённых над книгами голов и вдумчивых глаз. Легче работалось и легче дышалось в этой привычной обстановке. И теперь, едва он успел протиснуться в огромную тяжёлую дверь вестибюля, как на душе у него стало спокойней. Он почувствовал себя дома.

— Коротнев здесь? — спросил он знакомого сторожа, спешившего принять его пальто.

— Так точно! — приятельски осклабился служитель. — Только что обедать ходили. В читальную залу пошли.

Коротнева и Беляева сторожа ценили как не забывавших никогда благодарить прислугу гривенником, необязательным для посетителей библиотеки. Кроме того, оба товарища не прочь были иногда потолковать со служителями об их каторжной жизни, притеснениях «всемогущего вахтёра» и прочего начальства, давали кое-какие советы; служители звали обоих «наши анжинеры» и в чести подавать им пальто соблюдали строгую очередь.

Беляев поднялся по лестнице в читальный зал и, неслышно ступая по мягким половикам, прошёлся между столами.

Коротнева не было. На обычном месте его на столе лежала среди пожелтевших таблиц со старинными чертежами записная книжка со знакомой монограммой.

«Должно быть, в курилке», — подумал Беляев, направляясь обратно, и с лестницы ещё узнал долетевший в распахнутую дверь басок товарища.

Коротнев, в расстёгнутой старой тужурке, сидя на подоконнике, разговаривал со стоявшим спиною к двери невысоким господином в изящном тёмно-синем костюме с узенькой полоской ослепительного воротничка, стягивавшего смуглую шею.

— А, Вася! — прервал разговор Коротнев, всматриваясь в товарища близорукими глазами. — Работать пришёл?

Собеседник Коротнева обернулся, и Беляев в невольном испуге отпрянул назад: прямо на него глядели тёмные синие глаза на бледном лице — глаза человека, который час тому назад втащил его в толпу на Университетской площади и помог ему скрыться…

— Что с тобой? — изумился Коротнев.

Мужчина в синем костюме мягко улыбнулся одними глазами и, протянув растерявшемуся студенту руку, приветливо произнёс знакомым уже Беляеву негромким, но твёрдым голосом:

— Это вы? Будем знакомы. Доктор Чёрный, сосед Андрея Петровича по квартире.

— Чего ж ты испугался, Василий? — спросил Коротнев, с изумлением наблюдая сцену.

— Я его понимаю, — возразил доктор и, обратившись к Беляеву, прибавил: — У вас с Андреем Петровичем, наверное, маленькие секреты? Не буду мешать.

— Нет, что же, пожалуйста… — Беляев не мог ещё прийти в себя от неожиданности… — Впрочем, да… Нужно сказать парочку слов… Андрюша, на минутку…

Беляев отвёл приятеля в угол и шёпотом вкратце передал о случившемся.

— Гм! История в достаточной степени глупая… Охота тебе была лезть.

— Теперь уж об этом поздно рассуждать.

— Правильно… Да, брат, уж если увековечена твоя физиономия, дело дрянь. Можно влететь серьёзно. Не лучше ли тебе махнуть сейчас же домой, в Воронеж?

— Нет. Это не подойдёт. Ты знаешь, как мой старик на такие истории смотрит. Да и всё равно к экзаменам придётся вернуться. Чем тогда объяснить внезапный отъезд?

— Да! Глупо выходит… Ну да там что Бог даст. Утро вечера мудренее. Так ты, стало быть, хочешь, чтобы я завтра наведался к тебе на квартиру? Это, пожалуй, можно. А где же ты думаешь ночевать? У меня невозможно. Жена больна, ребятишки…

— Ну, ночлег — пустяки! В крайнем случае прохожу ночь на улице.

— Мало остроумного. Постой-ка! Поговорю я с доктором: милейший человек… Александр Николаевич, на пару слов…

Доктор, задумчиво сидевший на подоконнике, не торопясь, подошёл к приятелям.

— Можно вас попросить об одном одолжении…

— Можно! — коротко перебил доктор и, достав небольшой бумажник странной, но красивой кожи, кремового цвета, вынул визитную карточку и, черкнув на ней несколько слов карандашом, протянул Беляеву: — С этой карточкой вы отправитесь нынче вечером по Финляндской дороге. Не доезжая двух станций до Териок, выходите и берите извозчика на дачу «Марьяла»; это версты три с половиной… Предъявите сторожу мою карточку… Кстати, вы говорите по-французски?

— Плохо, но говорю. Кое-как…

— Отлично! Стало быть, вы с ним друг друга поймёте.

— Но я, быть может, стесню вас?..

— Ничего подобного. В доме, кроме него, никто не живёт. Там у меня маленькая лаборатория, куда я езжу иногда отдыхать, а летом провожу иной раз два-три месяца. Быть может, я и сегодня приеду. Даю вам карточку на всякий случай, если меня ещё не застанете. Полиция в Финляндии не любопытна. Вы переждёте, пока всё уляжется. А завтра к вам приедет Андрей Петрович с докладом о том, что делается у вас на квартире. Деньги у вас есть?

— Денег хватит.

— Вот и отлично, — подхватил Коротнев, докуривший свою папиросу. — Доктор, спасибо!.. А я, брат, пойду наверх. Значит, до завтра. Да! Если всё кончится благополучно, ты смотри, жене не проговорись, что я к тебе ездил и на квартиру ходил. У неё на этот счёт строго!..

— Я тоже наверх, — сказал доктор. — Кое-что нужно поискать в «Обозрении психиатрии» за прошлый год… А вы не с нами? — обернулся он к Беляеву.

— Н-нет! Мне ещё в одно место необходимо…

— В таком случае, до свидания! Вероятно, до вечера.

Коротнев с доктором поднялись по лестнице, а Беляев, не оправившись ещё от изумления (события, одно неожиданнее другого, падали на него последний час целым градом), вышел в вестибюль, машинально оделся, забыв, против обыкновения, сунуть сторожу гривенник, и очутился на улице. Только на тротуаре, когда свежий весенний ветер охватил его голову, он пришёл в себя окончательно, и тотчас же вынырнула странная мысль:

«Почему этот доктор предложил мне квартиру? Ведь он не мог слышать нашего разговора? Он, кажется, не дал Андрею и докончить просьбы?.. Или мне так только кажется. Память отшибло!.. Да и не в том дело. Слава Богу, квартира есть, насчёт денег слабо».

III

Давеча на вопрос доктора о деньгах он ответил, как ответил бы на этот щекотливый вопрос всякому малознакомому человеку. Но теперь приходилось подумать. В кармане после расчёта в кондитерской оставалось мелочью что-то около полутора рублей.

Правда, в бумажнике на квартире осталась двадцатипятирублёвая кредитка, но он уже пропустил момент, когда вернуться на Загородный было безопасно. За эти два часа, мерещилось ему, полиция успела уже узнать его адрес.

Однако ехать с целковым в кармане Бог знает куда тоже неудобно. Пожалуй, и на извозчика не хватит. Не попытаться ли насчёт аванса? В самом деле, лучше всего. Только выгорит ли?

Он свернул на Невский и через несколько минут поднимался во второй этаж, где помещалась редакция большой ежедневной газеты.

Здесь Беляеву удавалось пристраивать при помощи товарища-хроникёра небольшие заметки из учебной жизни, отчёты о заседаниях и т. п. В последний раз он принёс популярно-научную статью о лучистой энергии, строк на четыреста, и ещё третьего дня имел удовольствие узнать, что статья принята, даже набрана для одного из ближайших номеров.

— Серебряков здесь? — спросил он швейцара.

— Так точно, здесь. Сейчас в провинциальный отдел прошли.

Сбросив пальто, Беляев прошёл в дверь, на которой большими чёрными буквами внушительно было изображено: «Посторонним вход воспрещается».

В «провинциальной» комнате, заваленной по столам, стульям и просто по полу пачками всевозможных газет с выстриженными там и сям столбцами, хроникёр Серебряков спорил о чём-то с заведующим провинциальным отделом.

— Ну вот! Кто прав? — закричал утиным крякающим голосом заведующий отделом. — Вот он! Жив и здоров… Говорю же вам, я видел, как он из кондитерской выходил.

— Чёрт возьми, в самом деле ты цел! — обернулся к Беляеву Серебряков. — А мне доставили сведения, будто ты час тому назад арестован. Я уж в набор отправил…

Голос хроникёра звучал неподдельным сожалением.

— Хорош приятель! — прокрякал «провинциал», пожимая Беляеву руку. — Рад был, что товарища сцапали.

— Нет, — сконфузился хроникёр. — Я не рад был. А всё-таки, знаете, некоторая сенсация… Я и заголовок уже поместил: «Арест сотрудника»… Как хотите, это всё-таки и некоторым образом газету поднимает.

Высокий и жилистый, с начисто выбритым лицом и горбатым носом, хроникёр одевался в костюмы с самой сверхъестественной клеткой и искрой, носил тупоносые ботинки на подошве толщиною в палец и огромные воротнички фасона «капитан» с развёрнутыми крыльями. В пёстром, как у арлекина, пальто, приплюснутой «спортсменке» на голове, с кодаком и биноклем на ремнях через плечо, Серебряков постоянно носился по городу в погоне за сенсацией, стремясь к своему идеалу «американского репортёра». Товарищи дразнили его «Жюль-верновским корреспондентом», и этот иронический титул звучал в ушах Серебрякова сладкой музыкой.

— Ну, в чём дело? — обратился он к товарищу. — Принёс что-нибудь?

— Ничего не принёс. Дело, брат, вот в чём. — И Беляев передал, что с ним сегодня случилось.

— Ол-райт! Недурно завинчено. Жаль, нельзя поместить. Строк бы этак на двести. Да, жаль! Что ж ты теперь думаешь предпринять?

Беляев объяснил в общих чертах положение.

— Угу!.. Аванс? Ну, на этот счёт, брат, у нас слабо.

— Ты уж постарайся, Петя!

— Ну, я, брат, в этом предприятии нуль. Разве в русских газетах ценят настоящего хроникёра?.. Попробую, впрочем. Ты, однако, мне расскажи подробнее всю обстановку. Как и что там происходило, на набережной?.. Может быть, удастся всё-таки тиснуть сегодня строк шестьдесят «со слов очевидца».

Беляеву сызнова пришлось излагать свои приключения.

— Кстати, скажи, пожалуйста, Петя, — вспомнил он. — Не знаешь ли ты, что из себя представляет доктор Чёрный?

— Доктор Чёрный? Не знаю. Впрочем, что я? Разве есть что-нибудь, чего я не знаю?.. Сейчас наведём справки. Чёрный, Чёрный… — повторял Серебряков, роясь в бесчисленных карманах своего костюма. — Чёрный?.. Кажется, припоминаю. Не у него ли с профессором Загоскиным столкновение вышло на заседании физико-химического общества? Буква «Ч»… Сейчас увидим.

Серебряков вытащил наконец захватанную, засаленную записную книгу с алфавитом и зашелестел листами.

— Есть! — радостно заявил он. — Ещё бы у меня не было! Чёрный, А. Н., доктор медицины. Приват-доцент, физико-математический факультет, отделение естественных наук, по кафедре физиологии, параллельный курс. Гороховая, 49. Ну да, этот самый. Вот примечание: «столкн. на засед. физ.-хим. о-ва с Загоскиным из-за строения материи». Как сейчас помню. Загоскин его почти открыто шарлатаном назвал…

— Ну, а тот что?..

— Корректный малый! Помолчал и учтиво ответил: лучшим, дескать, подтверждением его теории служит полнейшая неспособность одряхлевших умов усваивать свежие представления… Что тут у них поднялось тогда!..

— Да в чём было дело?

— А чёрт их знает! Много я понимаю в их материи? Электроны, ионы какие-то… Помню только, как Загоскин кричал: «Не вам подписывать смертный приговор теории, выработанной тысячелетиями!»… Молодёжь, однако, насколько мне помнится, была на стороне Чёрного. А он, собственно, почему тебя интересует?

— Так. Пришлось случайно встретиться.

— Занятный субъект! Я его даже интервьюировать было собрался… Да что я болтаю. Надо тебе аванс устраивать…

И хроникёр скрылся в соседнюю дверь. Спустя минут пять он снова показался и исчез в другую дверь.

Прошло добрых полчаса, пока он появился снова, с торжеством растопырив четыре пальца с обгрызанными ногтями:

— Сорок целковых!..

IV

Солнце повисло над самым горизонтом, когда Беляев с только что купленным в Петербурге пледом в руках вышел из вагона на маленькой промежуточной станции Финляндской железной дороги.

Снег, кое-где маячивший во время пути по сторонам полотна, здесь исчез, и мелкий гравий, напитанный весеннею сыростью, мягко скрипел под ногами. Редкие лужи кое-где подёрнулись стёклышками льда под вечерним морозом, но самый воздух, казалось, дышал ещё весенним теплом. Беляеву в его ватном зимнем пальто было не на шутку жарко.

Не успел он дойти до конца усыпанной гравием платформы, как его со всех сторон обступили бритые скуластые финны в кожаных, собачьего меха шапках с меховым помпоном или пуговицей на темени, с закушенными на сторону короткими трубками.

— Барину дачу? Вот у меня хорошая…

— Пер-ркеле-с̀атана! Куда лезешь? Моя очередь… Вот у меня, барин, четыре окна, лодка есть, ледник…

— Перкеле-х̀у! У него прошлый год барин помер. Его дача плохая…

— У тебя лучше? Задаток возьмёшь, а потом стёкла выбьешь…

Беляев с трудом освободился от насевших на него дачевладельцев и подошёл со своим пледом к одиноко стоявшему у жёлтой таратайки белокурому финну, молча наблюдавшему травлю приезжего.

— Извозчик? — вопросительно обратился к нему Беляев.

— Все извозчики! — ответил тот довольно чисто по-русски. — Куда надо?

— Дача «Марьяла». Знаешь?

— «Марьяла»? Знаю. У Красных ворот.

— Сколько возьмёшь?

— Сорок копеек. У нас такса.

«Недорого за три версты, — подумал Беляев. — Пустить бы сюда питерского извозчика, он бы показал таксу!»

Он вскарабкался в высокую финскую тележку, обернул ноги пледом. Извозчик дёрнул вожжами, и кругленькая, невзрачная на вид, малорослая лошадёнка, сразу влегши в оглобли, с места полною рысью вынесла тележку на шоссе.

— Ну, М́икку, в́артук! В́артук, перкеле-с́ат-тана!.. — неслись за экипажем крики дачевладельцев.

Микку обернулся и, погрозив кнутом, выпустил крепкое слово.

— Однако, ваши финны сердитый народ, — заметил Беляев.

Извозчик покосился на него через плечо и презрительно сплюнул на дорогу.

— Финны? — переспросил он. — Тут нет финны.

— Разве это русские все?

— Нет русские, нет финны… Кулиганы! — выпустил он сердито. — Разве это финны? Работать не хочет, землю сдаёт, дом сдаёт, сам со свиньей живёт. Получит задаток, сейчас в Сестрорецк, а то в Белоостров водку пить… Это не финны, здесь нет финны.

— Где же они?

— Финны далеко… Вот! — Извозчик махнул рукою на север. — Хангё финны, Николайстадт финны, Улеаборг… А здесь не финны, здесь чухны!

— А ты разве не здешний?

— Нет! Я за Улеаборг пятьдесят километров.

— А здесь извозчиком?

— Жена здесь. Вот… жена есть, лошадь есть, а дом нету… Вот деньги заработаю, поедем домой, дом буду строить.

Извозчик дёрнул левой вожжой, и тележка, черкнув крылом по гранитному нетёсаному обелиску, свернула с шоссе на просёлочную дорогу между жердяными заборами и запрыгала по изрытым корнями и кочками колеям.

— Вот… «Марьяла»! — извозчик указал на зелёную крышу, словно вынырнувшую из соснового леса на самом гребне высокого песчаного холма. Солнце давно спряталось за горизонтом, и всё кругом кутали густые синие тени, а окна стоявшей на горе дачи ещё горели кровавым отблеском солнца, и вся сторона, обращённая к западу, словно выкрашена была розовой краской.

— Часто возишь гостей на «Марьялу»? — спросил Беляев.

— Нет часто. Барин один живёт. В месяц раз приезжает, а летом живёт, никуда не ходит.

— А теперь кто там? Сторож?

— Да, сторож, один.

— Финн или русский?

— Нет, шорнай.

— Как «шорнай»?

— Да! шорнай… нигер!

— А, вот что! — догадался Беляев. — Не страшно ему одному в лесу?

— Чего страшно?.. Он сам страшный. Вот будете смотреть.

Лошадь с трудом тащила теперь тележку по глубокому рыхлому песку в гору. Здесь, среди тесно обступивших сосен, сумерки ещё более сгустились, и странно было, когда, достигнув площадки на гребне горы, путники снова очутились лицом к лицу с блещущей яркими красками зарёй.

Небольшой бревенчатый домик с верандой, обращённой в сторону моря, с широкими итальянскими окнами, задёрнутыми изнутри плотными занавесками, был окружён живой изгородью из можжевельника и низеньких веймутовских сосен с голубыми разлатыми лапами. Сарай для дров, ледник и другие хозяйственные службы заслоняли дом со стороны дороги, а от небольшой пристройки в сторону леса тянулась вереница крытых отдушин, выходящих прямо из земли, как у компоста или погреба.

Беляев расплатился с извозчиком и двинулся к крыльцу.

— Я буду подождать! — крикнул ему Микку, оправляя шлею на своей лохматой лошадёнке.

— Не нужно. Я здесь останусь на ночь.

— Ну, ну! — скептически возразил извозчик. — Я буду посмотреть. Сторож никого не пускает.

Беляев тщетно искал ручку у дверей. Без обычной рамы и филёнок, вырезанная словно из одного куска огромного дерева, полированная дубовая дверь была так точно пригнана к косякам, что не было даже заметно пазов. Не было и признаков замка. Только левее из толщи бревна высовывалась крошечная пуговка кнопки.

Беляев нашёл её и энергично придавил.

Несколько минут не было слышно ни шагов, ни шороха. Потом внезапно в середине двери открылся небольшой глазок, как у тюремных камер, и тихий низкий голос сказал чисто по-русски:

— Барина нет дома. Без него не велено никого принимать.

«Как же, доктор сказал, что сторож не понимает по-русски? — мелькнуло в голове Беляева. — Отлично говорит…»

— У меня от барина вам записка, — сказал он.

— Барина нет дома. Без него не велено никого принимать! — настойчиво повторил голос.

— У меня с собой карточка барина.

— Барина нет дома, — в третий раз повторил голос уже сердито и угрожающе. — Без него не велено никого принимать.

— Что за чертовщина такая? — вспылил Беляев, с удивлением прислушиваясь к монотонному голосу, который в третий раз тупо и механически повторял одни и те же слова. — У меня карточка, я же вам говорю… Ах, черт! — сообразил он наконец. — Я-то дурак тоже!

Он вынул из бумажника карточку доктора и, показывая её невидимому сторожу, спросил по-французски:

— Вы, вероятно, не понимаете по-русски?

— Non, monsieur. Pas un mot.

— У меня с собой визитная карточка хозяина этой дачи с надписью для вас. Доктор, вероятно, сам сегодня приедет вечером… Можете вы меня пустить?

В глазок высунулись два тонких смуглых пальца, и голос сказал:

— Позвольте карточку.

«Однако, фокусник этот доктор! — подумал Беляев, когда кусочек картона исчез в отверстии двери. — Настоящий средневековый ритуал! Что он, деньги фальшивые делает, что ли?»

Глазок в двери снова открылся, и тот же голос теперь уже спокойно, приветливо произнёс по-французски:

— Отпустите извозчика!

— Поезжай! — крикнул Беляев. — Я останусь. Поезжай!

Микку тронул лошадь, и Беляев видел, как он ежеминутно оборачивался назад с любопытством, пока не скрылся в лесу за поворотом.

Беляев обернулся — и удивлённо отступил. Дверь дачи была уже раскрыта, и на тёмном фоне передней, на пороге вырисовывалась невысокая, стройная фигура замечательно красивого молодого человека со смуглой оливково-коричневого цвета кожей, большими глазами, осенёнными длинными, словно стрелы, ресницами, и шапкой вьющихся чёрных волос.

Одет был оригинальный сторож в мягкий кремовый пиджачный костюм и туфли, поражавшие своим маленьким размером. Тёмную, но нежную и гибкую шею свободно охватывал отложной воротничок мягкой чесучовой сорочки.

— Мсье может войти! — сказала фигура приветливо и отступила в глубину сеней. В правой руке у неё Беляев заметил воронёное короткое дуло «крошки Веблея».

Машинально переступил он порог и невольно вздрогнул, услыхав, как сзади него с мягким негромким стуком захлопнулась дверь.

Он снял пальто в передней и, очутившись в следующей комнате, с интересом начал осматриваться.

V

Нельзя было сразу определить, служила ли эта комната столовой или гостиной. Мягкие низенькие пуфы, обтянутые нежным, серовато-зелёного цвета сукном без всякой отделки, были разбросаны вперемежку с невысокими бамбуковыми креслами с плетёным сиденьем и спинками, косо срезанными, странно уютными, манившими развалиться и отдохнуть: чувствовалось, что кресло само, без всяких усилий со стороны человека, обнимет и поддержит тело. У стены помещалось нечто вроде буфета или бюро с плотно пригнанными дверцами, по-видимому, без замков. Возле небольшого стола, на котором остались забытыми тарелочка с очищенным наполовину мандарином и только что разрезанная книга, придвинут был большой изящный шезлонг, который Беляеву до сих пор приходилось видеть лишь на картинках заграничных журналов.

Проходя мимо стола, он машинально взглянул на заглавие книги. То было французское издание новой работы Ле-Бона о лучистой энергии, Беляев тщетно искал эту книгу в петербургских магазинах и в иностранном отделе Публичной библиотеки.

«Обязательно попрошу её у доктора с собой, — подумал он, и тотчас у него мелькнула тревожная мысль: — Куда с собой? Кто знает, где мне придётся теперь очутиться!»

— Доктор был здесь недавно? — обратился он к тёмнокожему слуге.

— Нет, мсье! Около месяца тому назад!

— Я думал… — кивнул Беляев на книгу.

Тёмнокожий красавец улыбнулся, обнажив дивные зубы; затем не говоря ни слова, убрал со стола книгу и начатый мандарин.

«Недостаёт только, чтобы этот черномазый лакей сам увлекался Ле-Боном», — подумал Беляев и улыбнулся.

Странная обстановка дачи начинала его забавлять.

— Быть может, мсье что-нибудь закусит? — обратился к нему слуга с лёгким поклоном.

— Пожалуй, — согласился Беляев. Торопясь выбраться из Петербурга, он забыл пообедать, и теперь голод давал себя знать.

Бесшумно ступая мягкими туфлями, тёмнокожий лакей исчез в дверях и через минуту вернулся с подносом, на котором среди тарелок с сыром, варёной цветной капустой и спаржей красовалась вазочка со взбитыми сливками, смешанными с бледно-розовыми ломтиками каких-то фруктов. В изящной, матового металла, сухарнице лежало печенье, напоминавшее английский кекс, а из-под локтя лакея выглядывало горлышко бутылки с механической пробкой, как у бутылок со стерилизованным молоком.

— К сожалению, я не могу предложить мсье мясного! — сказал слуга, с чисто женской грацией склоняя свою гибкую фигуру, чтобы поставить поднос на стол. — Доктор не ест мяса. Я тоже к нему не привык.

Беляев растерянно поглядел на диковинный обед и, не зная, с какого блюда его начинать, потянулся сначала к сыру.

— Если мсье ничего не имеет, я буду хозяйничать, — сказал странный слуга, заметив его затруднение. — Кстати, закушу сам. Я только что собирался обедать…

Придвинув к столу одно из плетёных кресел, тёмнокожий опустился в него с самым непринуждённым видом и проворно наложил на тарелку сбитых сливок с фруктами.

— Попробуйте этого сначала! — сказал он, придвигая гостю печенье. — Оно заменяет суп. Сливки холодные, бананы и абрикосы нарезаны тонкими ломтиками. Это очень освежает… Вы можете сливки немножко посолить, если хотите… Теперь кушайте спаржу или капусту. Вот вам сухари… Я люблю больше спаржу, капуста у вас в России жёстковата, — говорил тёмнокожий гурман, умело обсасывая нежные зеленоватые головки спаржи. — Теперь, если хотите, кушайте сыр. Это рокфор. Я его терпеть не могу, но доктор любит…

Он наклонился и, откупорив небольшую бутылку с герметической пробкой, наполнил стакан Беляева золотистой душистой жидкостью.

— Виноградный сок, — пояснил он. — Вам, наверное, приходилось пить? Он лишён спирта, но очень вкусен…

— Вы тоже вегетарианец? — спросил Беляев.

— Не знаю, как вам сказать. Я просто не привык к мясу с детства. Попробуйте питаться так несколько месяцев, и вам самим противно будет вспомнить о мясе.

— Гм! Не думаю. Да мне оно, как бы это выразиться, — подбирал Беляев выражения на непривычном языке, — слишком дорого… эта пища…

— Не думаю! — возразил тёмнокожий, помочив в золотистой жидкости свои яркие губы, оттененные сверху лёгким пушком. — В Париже я приценялся. За франк вы имеете связку бананов в полтора десятка. Пара абрикосов или персиков — несколько су. А за кило плохого мяса нужно отдать, по крайней мере, четыре франка, если не больше…

— Ну, у нас цены другие.

— Не знаю. Доктор говорит, что и здесь почти то же.

— Вы давно служите у доктора?

— Девять лет.

— И ездите за ним повсюду?

— Да. Доктор много путешествует.

— Послушайте! — сказал Беляев, сильно заинтересованный. — Почему вы встречаете гостей с такими предосторожностями? Я видел у вас даже револьвер.

— Я живу совершенно один.

— Но разве здесь опасно жить? В Финляндии так тихо, ни грабежей, ни краж.

— Здесь очень близко граница, — возразил тёмнокожий. — Иногда сюда попадают… апаши из Се-стро-рец-ки, — с трудом выговорил он непривычное слово. — Осенью сюда забрались трое, оборванные, страшные… Я подал им в окошечко через дверь хлеба и денег, серебряную монету, как пять франков, такую… я забыл, как она по-русски. Да, один рубль… Ну а им показалось, должно быть, мало, стали стучать, хотели сломать дверь…

— Что же вы сделали?

— Ну а я выпустил на них Нанни. Они испугались и убежали…

— А кто это — Нанни?

— Это… да вот подождите немного, вы, вероятно, сами увидите…

— Зачем же вам в таком случае револьвер?

— Как зачем? Мало ли, что может случиться, когда живёшь совершенно один… — уклончиво ответил тёмнокожий, и по лицу его пробежало тёмное облако.

— Вы магометанин?

— Нет.

— Буддист?

Тёмнокожий отрицательно покачал головой.

— В таком случае христианин?

— Не могу вам этого объяснить, — ответил собеседник. — Я думаю… христианин. Только не так, как у вас… Я сейчас не могу объяснить.

— Вы, вероятно, из Африки?

— Нет.

— Откуда же?

— Ост-Индия, — ответил тёмнокожий.

— Ах! Вы индус?!

Беляеву сделалось даже как будто совестно, что тонкие одухотворённые черты бронзового лица своего собеседника он мог смешать с приплюснутыми физиономиями обитателей Чёрного материка.

— Да. Индус… Соли-гуру, — задумчиво произнёс молодой человек.

— Соли-гуру? Это что же?.. Каста?

— Нет, не каста. Племя… У соли-гуру нет касты. Соли-гуру — чандала! — с горечью возразил тёмнокожий, и Беляев с удивлением заметил, как сразу изменилось его лицо. Выражение глубокой тоски засветилось в его огромных глазах, и, бессильно дрожа, опустились углы губ, словно у плачущей женщины.

— Чандала? — машинально переспросил Беляев.

— Да! Чандала… Знаете, что такое чандала? — Тёмнокожий закрыл глаза и дрожащим голосом, словно декламируя, произнёс: — Рождение чандала — преступление. Чандала не могут иметь одежды, кроме одеяния мёртвых; их украшения могут быть только из железа. Чандала не может поклоняться никому, кроме злых духов. Чандала не могут соединяться в селения, жить осёдло, он должен кочевать постоянно с места на место… Чандала… — голос тёмнокожего зазвенел настоящим рыданием. — Чандала не имеет права писать правой рукой и должен буквы ставить справа налево. Тот, кто убьёт чандала, не подлежит суду…

— Что вы говорите! — возмутился Беляев, не на шутку потрясённый страшной цитатой. — Откуда эта гнусность?

— Это не гнусность. Это один из величайших законов, которому повинуется беспрекословно каждый индус. Закон Ману. Теперь вы знаете, что такое чандала? — закончил тёмнокожий, стараясь вызвать на лице прежнюю улыбку.

— Слышу, но… не верю. Никогда не поверю, чтобы теперь…

— He будем больше говорить об этом, — мягко перебил молодой человек. — Большего я вам объяснить сейчас не умею. Да вам это и не особенно интересно. Если хотите, спросите у доктора, он хорошо знает наше племя. А вам лучше всего час отдохнуть: у вас утомлённый вид.

— Нет, мне не хочется спать! — возразил Беляев. — Я лучше почитаю. Нельзя ли мне ту книжку, что лежала здесь, на столе, когда я приехал?

— Пожалуйста! Я сейчас принесу. Пройдите сюда. Здесь кабинет доктора…

Беляев встал из-за стола и, удивляясь в душе, что, несмотря на лёгкий обед, совсем не чувствует голода, направился в другую комнату.

VI

Здесь не было ничего, кроме огромного письменного стола, заваленного бумагами и брошюрами, кожаного кресла и такого же турецкого дивана. Вдоль стен тянулись открытые полки, уставленные книгами в самых разнообразных переплётах. Тут были блестящие новые сафьяновые корешки с тиснёнными золотом заглавиями, тяжёлые пожелтевшие фолианты, грубо переплетённые в бычачьи пузыри и плохо выделанную кожу. Было несколько деревянных дощечек с зажатыми между ними при помощи особых деревянных же винтов полуистлевшими листками не бумаги, а чего-то похожего на тонкую шёлковую материю.

Рядом с письменным столом в стене была дверь, так же, как и все другие в этом доме, плотно и точно пригнанная к косякам и обращавшая на себя внимание отсутствием не только замка и ручки, но вообще каких-либо выпуклостей. Открыть её отсюда казалось невозможным.

Беляев подошёл к письменному столу и, чуть не наступив на стоявшее зачем-то на полу пустое чайное блюдечко, отодвинул занавеску и выглянул в окно.

Ему сразу бросилось в глаза, что стена, в которой из кабинета была прорублена дверь, лишь небольшим горбом выступала прямо наружу. Очевидно, дверь или открывалась прямо на улицу, или… Он взглянул на вереницу отдушин, сбегавших по откосу к опушке, и сразу сообразил: дверь ведёт, очевидно, в подвал.

Он опустил занавеску и направился было к дивану, как вдруг странный шорох заставил его обернуться. Из-под колонки письменного стола наружу вытягивалось по полу что-то длинное, грязно-серое, живое… Словно переливая себя, тащилось по полу, и когда вытянулся из-под стола острый, веретенообразный конец, другой передний конец приподнялся вверх и неторопливо заворочался из стороны в сторону.

Со слабым криком — страх сдавил ему горло — Беляев, толкнув снова подвернувшееся под ноги блюдце, одним отчаянным прыжком вскочил на диван.

Обеспокоенное толчком и шумом, пресмыкающееся подняло шею выше и, странным, словно обиженным, движением отбросив её назад и утвердив туловище на кольце хвоста, принялось медленно покачиваться из стороны в сторону.

Словно прикованный к месту острым колющим взглядом маленьких, как бисеринки, глаз змеи, Беляев увидел, как шея её, позади головы, начинает раздуваться пирамидальным морщинистым капюшоном…

— Помогите! — отчаянно крикнул он с дивана, забыв, что тёмнокожий слуга не понимает по-русски. — Помогите! Змея!..

В ту же минуту на пороге появилась стройная фигура в светлом костюме.

— Что с вами, мсье? Ах! Я и забыл вас предупредить… — Он спокойно наклонился и голой рукой схватил пресмыкающееся за спину, позади капюшона. Кобра тотчас, словно пружина, обвилась вокруг его руки и, разинув пасть, беспокойно завертела головой, стараясь вцепиться в ладонь.

— Нанни у нас постоянно пугает людей, — сказал тёмнокожий лакей, поглаживая спину пресмыкающегося. — Вы, должно быть, загремели его блюдцем, он и подумал, что я принёс ему молока. Он совершенно безвреден. Доктор давно уже вырезал ему ядовитые зубы и железы. Вот смотрите! — Он сунул палец к носу змеи, и та со злобным шипом тотчас же в него вцепилась. — Он только притворяется. Он вовсе не злой.

Действительно, отцепившись от пальца, пресмыкающееся перестало шипеть и с самым миролюбивым видом принялось шарить носом по ладони, словно обнюхивая её.

— Видите. Хотите поближе посмотреть?

— Нет, нет!.. Ради Бога, не надо! — закричал Беляев, не двигаясь с дивана и вздрогнув при одной мысли дотронуться до пресмыкающегося. — Уберите куда-нибудь эту мерзость!..

— Это вы с непривычки! — возразил лакей. — Я сначала тоже боялся его. У нас, в Индии, много их водится. Те ядовиты, и всё-таки наши чандала их в руки берут, не боятся. А этот добрый. Ну, ступай домой, Нанни!

Тёмнокожий надавил кнопку в стене рядом с дверью в подвал и опустил руку к полу.

Беляев видел, как змея быстро сползла с руки и исчезла за дверью, которую индус тотчас же плотно захлопнул.

— Ну, теперь можете сойти с дивана! — сказал он Беляеву. — Нанни у нас один. Больше вас никто не испугает. Вот вам книга. Ложитесь на диван и читайте, а я пойду готовить доктору ужин.

Он передал Беляеву Ле-Бона, принёс подушку и, повернув выключатель, осветил комнату мягким голубоватым светом, источника которого не было видно.

— Если понадоблюсь, надавите вот эту кнопку. Я буду на кухне. Если соскучитесь лежать, выходите на веранду. Вот здесь уборная; может быть, на ночь захотите умыться. В лабораторию дверь открывать не советую, — кивнул он на подвал. — Доктор не любит, когда входят туда без него… Впрочем, там теперь Нанни, — закончил он на пороге, лукаво улыбнувшись и блеснув своими ослепительными зубами.

Беляев с наслаждением протянулся на мягком диване. Масса сменявшихся, точно в калейдоскопе, в течение сегодняшнего дня новых и ярких впечатлений совсем ошеломила его, и он с трудом собирал разрозненные мысли.

Заснуть он не мог. Но глаза совершенно машинально бегали по строкам и таблицам книги. Он дочитал главу до конца и убедился, что не отдаёт себе отчёта в прочи танном.

В голове беспорядочной толпой теснились воспоминания и образы. Выплыло перед глазами рябое лицо с тараканьими усами в нахлобученной на нос шляпе. Потом, ему на смену, появилось бледное лицо доктора с его лучистыми глазами, потом пёстрое пальто Серебрякова… Беляев закрыл глаза, и тотчас же у него слегка закружилась голова; тело в сладкой истоме словно полетело, качаясь, куда-то вниз… Он раскрыл глаза и, лёжа навзничь, старался отыскать на потолке источник мягкого голубоватого света, наполнявшего кабинет.

За окном сумерки сгустились уже в настоящую ночь. Поднимался, должно быть, ветер, и в стёкла изредка, словно бросал кто-то песком, постукивали сосны мягкими лапами. Кухня, должно быть, была далеко, не было слышно ни шороха, ни стука посуды. Веки Беляева тяжелели. Усталость брала своё…

Он снова закрыл глаза и в полузабытьи уже слышал, как где-то, должно быть в передней, протрещал звонок.

«Доктор приехал», — проползло у него в голове.

Но открывать глаза Беляеву было лень, а о том, чтобы поднять усталое тело, покинуть этот уютный, мягко позванивающий пружинами диван, он побоялся и думать. Так же, в полузабытьи, слышал он, как рядом в столовой звенели посудой и сдержанно говорили мужские голоса. Кроме знакомого голоса доктора и низкого, странно мягкого голоса его слуги, Беляеву почудился чей-то резкий скрипучий голос, тоже как будто знакомый… Чей — сонному мозгу лень было припомнить…

Беляев забылся глубоким сном усталого человека. Кажется, он ещё раз проснулся, разбуженный стуком двери, потом снова заснул. Сквозь сонную дымку ему почудился где-то недалеко чей-то стон, жалобный крик. Потом чудилось, будто из открытой двери подвала в столовую, через комнату, быстрыми шагами прошёл доктор в забрызганном тёмными пятнами фартуке, за ним тёмнокожий слуга в белом халате, удивительно похожий в этом костюме на красивую женщину. Потом ни с того ни с сего перед глазами промелькнула сутулая, стариковски сгорбленная фигура знакомого студента-естественника Дорна, с которым ему приходилось встречаться иногда у знакомых на вечеринках…

— Что за чушь! — выговорил Беляев во сне, и снова сознание задёрнулось чёрной пеленой.

VII

Когда он очнулся, занавески широкого итальянского окна были уже подняты и в комнату, лились целые потоки яркого солнечного света.

Возле него на диване сидел в своём старом, переделанном из студенческого, пальто Коротнев и дёргал его за рукав.

— Ну и здоров же ты спать! — укоризненно покачал головой инженер. — Этак ты и на работе спать будешь!

— Устал я вчера! — сонно ответил Беляев, протирая глаза и сладко потягиваясь.

Он снова было зажмурился — вставать не хотелось, — потом, сразу припомнив вчерашние приключения и положение благодаря им создавшееся, одним прыжком уселся на диван и, обхватив руками колени, уставился на товарища.

— Ну? — произнёс он.

— Что «ну»?

— Дела как?

Коротнев покрутил носом.

— Дела, брат, швах. Ниже среднего…

— Была?

— И даже очень. Я сам чуть не влопался. Являюсь честь честью, звоню. На хозяйке лица нет. «Дома, — говорю, — Беляев?» — «Взяли!» — отвечает. «Кого взяли? Беляева?» — «Нет, — говорит, — вещи ихние. Полиция, — говорит, — была, обыск. В четыре часа». Я назад. Только что вышел, а из ворот какой-то франт шмыг. Заглянул мне- очень любопытно в лицо, махнул тросточкой и шагах так в двадцати замаршировал впереди… А тут, к счастью, трамвай. Господи благослови, я на всём ходу — чуть очки не посеял… Франт только рот разинул. Ну, я ничего, вежливо раскланялся ему с площадки — и сюда.

— Однако, Андрюша, это меня мало утешает.

— Какое уж тут утешение! Корявая история.

Беляев поморщился.

— Что же мне теперь предпринять?

Коротнев помолчал, потом поглядел на товарища и сказал:

— Знаешь, Вася! По-моему, самое лучшее вернуться тебе сейчас в Питер. Ну, заберут — эка важность! Посидишь — и отпустят; ведь за тобой никаких грехов не имеется! Право, послушай совета — валяй домой, а то потом хуже влетит. Заберут на том основании, что скрываешься.

— Слуга покорный! Протаскают по судам, по допросам, наверное, несколько месяцев — и экзамены пропущу, и за границу не попаду. Да к тому же ты знаешь моего старика — пальцем не пошевельнёт, чтобы взять на поруки.

— Как же ты теперь вывернешься?

Беляев задумался.

— Видишь ли, — начал он. — Хорошо было бы, если бы мне сейчас удалось каким-нибудь родом выбраться за границу. Оттуда я мог бы свободно написать отцу, чтобы он выслал денег. Всё это под тем предлогом, что представился, мол, удобный случай съездить до экзаменов. Вернусь, дескать, через месяц. Ну а там что Бог даст… Шнейдер дал уж мне письма к своему приятелю в Берлин. Может быть, удастся у него окончательно там устроиться. Заводы колоссальные…

— А экзамены?

— Что ж экзамены? В конце концов, можно вытребовать из института выпускное свидетельство и сдать экзамены там. Инженер, брат, не земский врач, его всюду возьмут с иностранным-то дипломом…

— Так-то оно так, а как выехать? Тут деньги нужны.

Беляев сокрушённо вздохнул.

— Да, брат, деньги необходимы.

— То-то и есть! У меня, знаешь сам, пока с дипломной работой вожусь, еле на семью хватает.

— Я тебя и не имел в виду.

— Знаешь, что мне пришло сейчас в голову? Не попросить ли доктора устроить мне небольшой заём, целковых сто?.. Для себя мне было бы неловко, а для товарища, да ещё в таком положении… Я думаю, он устроит. Кстати, посоветует, как удобнее выбраться отсюда. Он ведь, брат, за везде вёрст на десять на своём веку бывал. Была не была! Он приехал вчера?

— Кажется, приехал. Я спал.

— Вот мы сейчас чёрномазого попытаем, который меня впустил сюда.

Коротнев повернулся к двери и со своим неуклюжим семинарским акцентом крикнул:

— Экуте! Гарсон!.. Бой!.. Как вас там?..

На пороге появилась знакомая Беляеву стройная фигура в белом костюме.

— Доброго утра, мсье! Вас не беспокоили ночью? — с приветливой улыбкой обратился тёмнокожий к Беляеву и повернулся затем к Коротневу с вежливым вопросительным видом: — Мсье звал меня?

— Вуй, вуй! Экуте! Э-э… Что вотр мэтр… Гм? Спроси-ка ты, брат, его сам.

— Доктор ещё спит? — спросил Беляев лакея.

— Доктор уехал в Петербург, — ответил тот.

Приятели разочарованно переглянулись.

— Давно?

— С первым поездом, около семи часов. Он просил извиниться перед вами, его требует неотложное дело. Доктор очень просит вас не стесняться. Я отопру веранду. Вы с вашим camarade, наверное, захотите прогуляться к морю… Прикажете подавать кофе или будете пить в постели?

— Этого ещё недоставало! — расхохотался Коротнев. — Впрочем, ты со вчерашнего вечера плантатором, может, уж сделаться успел, Васька?

— Ну, вот ещё!

— То-то! Так одевайся проворней! — Коротнев обернулся к лакею и, дополняя слова выразительным жестом в сторону двери, сказал: — Мы… ту-де-сюить, ту-де-сюить!..

— Не унывай, Вася! — ободрил он товарища, когда вместе с Беляевым, освежившимся в уборной ледяною водой, они уселись в плетёные кресла в столовой. — Авось Бог не выдаст. Ты просиди здесь ещё денёк в обществе этого арапа, а я живым манером слетаю в Питер. Если не разыщу нашего любезного хозяина, попробую призанять у тётушки. А знаешь, удивительная физиономия у этого арапа. Совсем голенище, а недурён, очень недурён!

Тёмнокожий слуга в эту минуту с обычной своей свободной и вместе грациозной манерой, слегка наклонившись, предлагал Беляеву кофе. Когда студент взял свою чашку, тёмнокожий слуга подал ему маленькую тарелочку оксидированного металла с объёмистым запечатанным пакетом.

— Это… от кого? — изумился Беляев.

— Доктор перед отъездом поручил передать это вам, когда вы встанете, — ответил слуга и тотчас же скромно удалился, тщательно притворив за собой дверь.

— Посмотрим, что нам пишут из провинции? — юмористически выпустил Коротнев, пока Беляев вскрывал плотный конверт из бумаги, похожей на грубую парусину.

— Вот тебе на!

На стол вывалилось из конверта несколько довольно крупных кредитных бумажек. Беляев вынул листок почтовой бумаги с зажатым в нём, также запечатанным конвертом меньшего формата.

«Добрейший товарищ! — с удивлением начал читать Беляев. — Прошу извинить за несоблюдение законов гостеприимства. Экстренное дело вызывает меня в город. Насколько я мог понять, вы хотите во что бы то ни стало избежать последствий вашего вчерашнего приключения. Если намерения ваши за ночь не изменились, вы очень обяжете меня, воспользовавшись маленьким подспорьем, приложенным к этому письму. Запечатанный конверт вам рекомендуется вручить шкиперу трёхмачтового парусного барка «Лавенсари», грузящегося в данную минуту в Ханге, Юхо Маттисону. Он поможет вам обойтись без излишних формальностей при отъезде за границу. Прилагаемой суммы, я думаю, хватит вам на то, чтобы добраться до пункта, который вы изберёте, и прожить до тех пор, пока вы снесётесь с родными. Ещё раз предупреждаю, что отказом от этого маленького кредита, который вы погасите, когда вам будет удобно, вы обидите искренно вам симпатизирующего человека и старого студента. Если раздумаете покидать родину, «Марьяла» к вашим услугам, насколько вам заблагорассудится. Если же нет, то вы должны немедленно выехать в Ханге, чтобы застать «Лавенсари», который, вероятно, завтра выходит. Желаю успеха. А. Чёрный».

— Что же это такое? — вне себя от изумления выговорил Беляев.

— Что? — переспросил Коротнев, собравший со стола выпавшие из конверта кредитки и тщательно их пересчитывавший. — А вот что… Двести сорок, двести пятьдесят… семьдесят пять… Триста! Триста целковых!

— Но… позволь… откуда же он мог узнать мои намерения? Это колдовство какое-то!

— Ну уж и колдовство! Просто душа человек. Хочет помочь. Я об нём много слышал от студентов…

— Нет, знаешь, всё-таки странно. Как это так? Первый раз в жизни увидал человека — и, извольте радоваться, триста рублей…

— Василий, ты, брат, дурака валяешь. Что же тут странного? Человек состоятельный, не нуждается… Ишь дача-то какая?! Да, может, ему эти триста целковых всё равно, что нам три рубля. И всякий интеллигентный человек так бы поступил. Ничего удивительного.

Беляев задумался.

— Странно как-то всё это, — сказал он. — Кроме того, сегодня у меня и сон глупый какой-то…

— Какой ещё сон?

— Стоны какие-то. Крик… Доктор твой будто бы в переднике, кровью забрызганный…

— Да ведь во сне?

— Да. Во сне… А… вдруг всё это на самом деле было и мне только спросонья казалось, что во сне?

— Фу, чёрт, какая чушь! Словно старая баба над снами охает. Это учёный-то электротехник, через каких-нибудь два-три месяца инженер?

Беляев снова задумался.

— Будь что будет, — решил он наконец. — В самом деле, всё это меня не касается… Решено. Еду!

— Ну, значит, и откладывать нечего. Мой чухонец меня дожидается. Кричи арапа и собирайся!

— Мсье уезжает? — спросил без всякого удивления тёмнокожий слуга, вызванный звонком Беляева. — Быть может, мсье прикажет подать саквояж? Доктор приказал приготовить…

— Нет, спасибо! У меня с собой плед.

— Как угодно, мсье.

— До свиданья! — Беляев протянул тёмнокожему руку с зажатой десятирублёвкой так, как платят за визит докторам.

— О нет, мсье, этого не надо! — мягко отстранил его руку лакей, весело улыбнувшись. — Я не нуждаюсь в деньгах. Да мне их и некуда тратить. Уберите, уберите!

Быстрым и странно кокетливым, настоящим женским движением тёмнокожий красавец схватил руку Беляева и заставил его спрятать деньги в карман.

— Вот теперь я с удовольствием пожму вашу руку! — сказал он, и Беляев ощутил мягкое, но энергичное пожатие тонких горячих нежных пальцев индуса.

— Желаю вам счастья, мсье! Успеха и счастья!

— Хювэ пзйве! — встретил Беляева белокурый Микку, возившийся около своей жёлтой таратайки.

Приятели вскарабкались на неё, и лохматая лошадёнка опять с места подхватила полной рысью.

— Тише! Ты, чёрт! — заорал Коротнев, чуть не вылетевший от неожиданности.

Микку обернулся. Потом ткнул по направлению к даче кнутовищем и сказал, осклабившись:

— Шорного боится!

Приятели обернулись.

На пороге дачи ещё белела стройная фигура с бронзовой кудрявой головой. Индус улыбнулся и грациозно помахал отъезжающим рукой.

VIII

По четвергам у Бутягиных собирались к чаю часам к девяти.

Сам хозяин — профессор, высокий сгорбленный старик с голым блестящим черепом, прикрытым на висках редким седым пухом, — в эти дни редко выходил к столу, предпочитая ожидать в кабинете товарищей-профессоров. Но сегодня ему было интересно послушать, как относится учащаяся молодёжь к тревожным событиям последних дней. Спрятавшись за самоваром рядом с хозяйкой, старик молча поблёскивал толстыми выпуклыми стёклами золотых очков.

Дочь Бутягиных, девятнадцатилетняя, пышущая здоровьем, хохотушка Наташа, поступившая на Бестужевские курсы, как сама она признавалась, «для того, чтобы не умереть дома от скуки», с трудом сдерживала зевоту.

Она терпеть не могла умных разговоров. А тут, едва её подруга, Дина Сметанина, бестужевка выпускного курса, прервала с угрюмым, старообразным студентом Дорном свой спор о беспорядках в университете, как приват-доцент Чижиков принялся рассказывать о своём изобретении, каком-то сложном аппарате для телеграфирования одновременно по противоположным направлениям.

Маленький, рыженький, подслеповатый, с острым клочком жидкой бородки, то сбрасывая, то надевая пенсне и, видимо, рисуясь, Чижиков сыпал мудрёными названиями, приводил цитаты и формулы.

— Между прочим, третьего дня приезжает ко мне на дом этот… ну, известный капиталист, француз… Леру, — рассказывал Чижиков небрежным тоном. — Мы, французы, говорит, привыкли в двух словах кончать дело. Сколько вы хотите за ваш прибор?.. Нет, я думаю, погоди: до тех пор пока не появилась в «Старом времени» статья о моём приборе, вы ко мне и заглянуть не заблагорассудили, а теперь, когда газеты подняли шум около моего имени, вы лезете с предложениями! Прошу извинения, мсье, говорю. Я нахожу более выгодным для себя эксплуатировать своё изобретение в России собственными силами…

Старик Бутягин, слышавший из верных рук о том, как Чижиков, несколько лет уже носившийся со своим изобретением, обивал пороги редакций, тщетно умоляя о содействии, пока «Старое время» не тиснуло наконец микроскопическую заметку в отделе хроники, изредка поддакивал неопределённо одобрительным мычаньем.

Дина Сметанина, худощавая бледная девушка с огромными серыми глазами и роскошной тёмно-русой косой, внимательно разглядывала лицо изобретателя, и губы её против воли вздрагивали насмешливой улыбкой. Чижиков почему-то напоминал ей жмурящегося, фыркающего котёнка.

— Владимир Александрович! Бросьте, ради Бога, ваши учёные разговоры. Мы скучаем! — капризным тоном балованного ребёнка прервала изобретателя Наташа. — Мы верим, у вас теперь миллионы, и вы завидный жених. Расскажите нам что-нибудь новое, интересное. Вы говорите о телеграфе. Дорн молчит и мечтает о ком-то. О ком вы мечтаете, Дорн?

Угрюмый студент поднял своё истомлённое некрасивое лицо с глубоко запавшими умными глазами и сказал, откашлявшись:

— Так. Ни о ком.

— Дорн мечтает, очевидно, о своём приятеле, — улыбнулась Дина Сметанина. — Он давеча прочитал мне о нём целую лекцию.

Дорн укоризненно посмотрел на свою визави и покачал головой.

— О ком это? — спросила Наташа.

— О докторе Чёрном.

Чижиков фыркнул и презрительно сморщился.

— Чёрный? Приват-доцент?.. И вы с этим господином приятели?

Дорн повернулся к изобретателю, внимательно посмотрел ему в лицо» помолчал и ответил:

— Доктор Чёрный лет на пятнадцать, если не ошибаюсь, старше меня. Едва ли при таких условиях нас можно назвать приятелями… Я занимаюсь у доктора в лаборатории частным образом. А вы его… знаете?

— Ещё бы! — презрительно выпятил губы Чижиков. — Кто же из нас в университете не знает Чёрного. Человек не успел ещё года прожить в Петербурге, а уж его дважды на учёных заседаниях называли в лицо шарлатаном… Не понимаю, как совет допустил его на кафедру!

— Вы знакомы с его трудами?

Чижиков засмеялся и покровительственно похлопал Дорна по плечу:

— Мой молодой коллега! На вас, как на всякий молодой неокрепший ум, действуют смелые фантастические теории. Для нас же, людей точной науки, привыкших верить лишь цифрам, такие господа, как ваш Чёрный, — фокусники и шарлатаны, не больше!..

Дорн, молча выслушавший нравоучение Чижикова, минуту помолчал, потом спросил:

— Вы, кажется, только что упоминали имя профессора Гаррисона?

— Упоминал. Что ж из этого? Имя Гаррисона известно всему миру. Возьмите его последнюю работу. Вот образец точного научного исследования! К сожалению, оно вам едва ли доступно: вышло лишь издание на английском языке…

— Вы имеете в виду его исследование белковых веществ?

— Вы читали? — изумился Чижиков.

— Я владею тремя языками, — спокойно ответил угрюмый студент. — Так вот. Я, собственно, хотел обратить ваше внимание на то, что Гаррисон в своей работе ссылается, между прочим, на Чёрного…

— Где? Что вы? Вы путаете! — возмущённо воскликнул Чижиков.

— Именно в последней работе, — спокойно продолжал Дорн. — Например, в главе о спячке животных. Потом в том месте, где Гаррисон описывает новые опыты с замораживанием плесневого грибка. Да, кроме того, он и в предисловии выражает ему, в числе других, благодарность за содействие в собирании данных.

— Позвольте, тут, очевидно, недоразумение! Быть может, в другом издании?

— Вы только что сами сказали, что вышло лишь одно издание, — спокойно возразил Дорн.

— Ха, ха, ха! — раздался весёлый хохот Наташи. — Я говорила вам, Владимир Александрович, бросьте учёные разговоры. Вот и договорились!

— Но, позвольте, это необходимо выяснить…

— Вы, коллега, не волнуйтесь, — раздался из-за самовара старческий голос Бутягина. — Вы, того, как это… Действительно, молодой человек отметил совершенно правильно. Я читал эту работу. Вы, очевидно, забыли. Да вы можете сами у него справиться. Он скоро должен быть.

— Кто? Гаррисон?

— Гаррисон. Хе, хе, хе! Гаррисон далеко, Гаррисон в Эдинбурге. Чёрный, Александр Николаевич!

— Чёрный? — удивлённо воскликнула Наташа.

— Что ж тут особенного? Я его сам давно хотел пригласить, да всё не было случая. А на прошлой неделе у редактора он мне представился, и я просил его не стесняться визитом. Он и на мать хорошее впечатление произвёл. Как ты скажешь, Машенька?

Профессорша, добродушная дама лет пятидесяти, до сих пор не забывшая манер института, в котором она, урождённая баронесса, получила воспитание, поднесла зачем-то к носу лорнет и поглядела на своего знаменитого, но дряхлого мужа.

— О ком ты говоришь, Базиль?

— О докторе Чёрном. Помнишь, у ректора?

— Ах, тот… С синими глазами, бледный? Мил, очень мил…

— Но, позвольте… Вам следовало всё-таки предупредить меня, — обиженно сказал Чижиков.

— О чём, дорогой мой? Разве я знал, что вы о нём так отзовётесь? Да, вот, кстати, он сам, должно быть, — кивнул хозяин в сторону передней, где затрещал звонок. — Проси сюда, — сказал он явившейся с докладом горничной и поднялся с места, чтобы встретить гостя.

На пороге появилась невысокая стройная фигура в безукоризненно сшитом смокинге. Не торопясь, непринуждённо и в то же время солидно, с привычкой человека, получившего хорошее воспитание, этот, так мало с первого взгляда похожий на учёного человек приложился к руке приветливо ему улыбавшейся хозяйки, пожал руки мужчинам и раскланялся с барышнями.

— Прошу извинить! — произнёс он негромким твёрдым голосом. — Я запоздал. Прямо с вокзала. У Парголова под поезд бросилась женщина. Поезд задержали на сорок минут.

— Опять! Какой ужас! — вздохнула хозяйка. — Это каждый день, каждый день…

— Ранило или убило? — спросила Наташа, внимательно приглядываясь к гостю.

— Искрошило в куски. С разных вагонов собирали части тела.

— Бр-р-р!.. Сама бросилась?

— Машинист, говорит, давал свистки. Наверное, сама.

— Вы исторический человек, доктор! — язвительно вставил Чижиков.

— Что вы хотите сказать?

— Да как же! Едете вы — под поезд бросаются; лекцию читаете — рукоплескания; в заседание явитесь — скандал подымется. Даже завидно! Кстати, мы только что о вас говорили.

— Да? — безразлично ответил доктор, не выражая, по-видимому, никакого желания узнать подробности.

— И, представьте себе, разошлись во мнениях, — настаивал Чижиков.

— Это бывает, — согласился спокойно доктор, — сколько людей, столько и мнений.

— А вы, Александр Николаевич, сейчас прямо из своей усадьбы? — перебил хозяин, заметивший бестактное приставание изобретателя.

— Да. Прямо оттуда. У меня сегодня обедал мой парижский знакомый, банкир Леру. Он по делам в Петербурге…

— Вы знакомы с Леру? — спросил, покраснев, Чижиков.

— Да. Эмиль — мой старый приятель.

— Тот самый Леру…

— У которого вы были по поводу своего прибора?

Чижиков покраснел ещё более. Пот крупными каплями выступил у него на лбу. Он забегал глазами по столу и сказал растерянно:

— То есть он был у меня, а потом уж я… Он хотел у меня купить… Он что-нибудь вам говорил?..

Доктор внимательно посмотрел на смущённое лицо изобретателя и сказал мягко:

— Ничего особенного. То же, что говорил и вам, надо полагать.

— Да, да. Мы не сошлись в условиях, — оправился Чижиков.

IX

В передней снова задребезжал звонок.

Появились новые лица. Старик, профессор физиологии, Леман, долго топтавшийся на пороге, сослепу чуть не поцеловавший руки у хозяина и сухо раскланявшийся с доктором Чёрным. Потом появился красивый высокий офицер-артиллерист с академическим значком — претендент на руку Наташи. Пришёл профессор Медицинской академии, знаменитый психиатр, с длинной бородой и длинными, скобкой, волосами, похожий на добродушного деревенского деда, одетого ради шутки в военный сюртук с погонами тайного советника.

Этот поздоровался с Черным приятельски и тотчас начал с ним какой-то мудрёный специальный разговор. Молодёжь пошла в смежную комнату, заменявшую гостиную и зал.

Наташа тотчас же развалилась в качалке, а её подруга подошла к роялю и рассеянно перелистывала забытые на пюпитре ноты.

— Сыграй что-нибудь, Дина! — лениво попросила подругу Наташа.

— Дина Николаевна! Пожалуйста, Шопена! — принялся упрашивать артиллерист, страстный поклонник музыки.

— Я сегодня что-то не в духе, — задумчиво улыбнулась Дина.

— Таинственный доктор произвёл на Дину Николаевну подавляющее впечатление, — язвительно заметил Чижиков, от которого не ускользнуло внимание, с каким она наблюдала нового гостя.

Дина холодно посмотрела на изобретателя и молча опустилась на круглый табурет у рояля.

Чижиков не был совсем не прав. Доктор произвёл на неё какое-то странное впечатление, скорее неприятное, чем выгодное. Ей казалось, что его синие холодные глаза загораются каким-то особенным светом всякий раз, как он встречался с ней взглядом. Она смутно помнила, что видит его не впервые. Ах, да! Этот странный пристальный взгляд она не раз ловила устремлённым на себя во время вечерних занятий в Публичной библиотеке. Как-то всегда выходило, что этот странный человек оказывался со своими старинными фолиантами за одним из соседних столов.

Дина насмешливо улыбнулась своим мыслям и коснулась клавиш. Робко, неуверенно прозвучали первые рыдающие аккорды «похоронного марша». Вот они сгустились, окрепли; среди них можно уже различить мерные тяжёлые шаги толпы, идущей за гробом.

В столовой притихли, перестали звенеть посудой.

В тяжёлые сумрачные аккорды вступает, словно голос жизни, светлая высокая мелодия; её давят суровыми голосами басы, и вдруг покрывает всё полный безысходной тоски, отчаянный вопль. Минута — и снова мерно и мягко шагают сдержанные аккорды… Раз, два…

Дина не следила за нотами, пристально глядя своими серыми серьёзными глазами в темноту, сгущавшуюся в глубине комнаты за роялем.

Вдруг она вздрогнула и, взявши неверный, резанувший уши аккорд, разом оборвала игру…

Прямо из темноты на неё глядел знакомый ей странный лучистый взгляд.

Она нервно захлопнула крышку рояля и, встав с места, подошла к подруге.

— Что же ты, Дина?

— Не знаю, не играется сегодня… У меня, должно быть, мигрень.

— Ну-у! — разочарованно протянул артиллерист. — А я только расположился слушать…

— Ваше превосходительство! — шутливо обратилась Наташа к вышедшему из столовой психиатру. — Отчего музыка так действует на душу?

Знаменитость с улыбкой погладил бороду и кивнул за рояль.

— Это вы, девочка, вон кого спросите. Это по его части. У него своя теория. Куда нам, старикам!

— В самом деле, доктор, вы знаете?

— Профессор мне льстит, — с улыбкой ответил доктор Чёрный, прервав разговор, который он вёл вполголоса с Дорном. — Теория принадлежит не мне, а профессорам Блондло и Мейеру, открывшим особые излучения, сопровождающие всякое нервное и умственное напряжение…

— Ах, это фотография мысли? Я что-то читала об этом, по правде сказать, не верю.

— Нет, это не фотография, — спокойно возразил доктор. — Открытые профессором Блондло излучения не действуют на фотографическую пластинку.

— Как же их в таком случае обнаружить?

— К сожалению, при мне нет прибора, посредством которого я мог бы вам это показать. Лучи эти усиливают тускло мерцающий свет. Для обнаружения их берётся экран, покрытый сернистым кальцием.

— Но какое же отношение это имеет к музыке?

— То, что мы называем музыкой, суть колебания воздуха, вызванные напряжённой струной или стенками духовых инструментов. А всякое напряжённое, скрученное, сдавленное вещество испускает эти лучи. Установлено, что музыка сопровождается особенно обильными излучениями такого рода. Они свободно проникают через кости черепа.

— Установлено? — саркастически переспросил Чижиков. — Не слишком ли смело? Насколько я знаю, N-лучи, которые вы, очевидно, имеете в виду, открыл или, точнее, вообразил, что открыл, ваш пресловутый Блондло, и видел их только он да его полусумасшедший помощник. А то, что имеет право называться наукой, считает ваши таинственные «эн» просто электричеством.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил доктор. Существование N-лучей признано самыми солидными авторитетами. Существует обширная литература. Что же касается электричества, то… разве мы с вами и теперь можем ответить, что такое электричество?

— Говорите за себя! — обидчиво отозвался Чижиков.

— Виноват… В таком случае не откажите сами определить нам это понятие?

— Недостаёт, чтобы мы затеяли здесь учёный диспут! — насмешливо фыркнул Чижиков.

Студент Дорн, молча слушавший спор, подошёл к Чижикову и своим монотонным, унылым голосом спросил:

— Вы, кажется, за чаем, в рассказе о своём изобретении, ссылались как на авторитет на профессора Шарпантье?

— Что ж из этого? — огрызнулся Чижиков, с некоторой тревогой вспомнив, в какой просак он попал за столом.

— Я только хотел обратить ваше внимание на то, что Шарпантье много пишет по поводу N-лучей. Он и сейчас работает над этим вопросом. Кроме того, профессора Мейер, Андрэ…

— Позвольте, кто? Где?..

— Депинэ, Жуар… — перечислял Дорн своим монотонным, тягучим голосом.

— Да это ходячий справочник какой-то! — весело расхохотался психиатр. — Молодой человек, да вы на котором курсе?

— На третьем, — ответил Дорн.

— Недурно. Через год, к выпуску, вас можно будет на полке вместо энциклопедии держать!

— Дорн учён и бесстрашен, как индусский факир! — крикнула Наташа со своей качалки. — Дорн! Почему вы не едете в Индию?

— Да! Я завидую Дине Николаевне, — отозвался Дорн серьёзно.

— А вы были в Индии, барышня? — заинтересовался профессор.

Дина повернула к нему своё бледное задумчивое лицо.

— Нет, — ответила она. — Но я должна туда ехать через месяц. Мой отец живёт постоянно в Бенаресе.

— Вы англичанка?

— Нет. Я русская. Моя фамилия Сметанина… Вам, наверное, пришлось в своё время слышать фамилию моего отца?

— Ещё бы! Так вы дочь… — профессор чуть не сказал: «…дочь героя этого скандального процесса». — Так вы его дочь?

— Да, я его дочь, — спокойно произнесла Дина. — Дочь Сметанина, сосланного, бежавшего с каторги и не пожелавшего вернуться в Россию, когда был обнаружен настоящий виновник преступления.

— Стало быть, вы также разделяете ненависть вашего батюшки к родине?

— Напротив! — горячо возразила Дина, и лицо её осветилось улыбкой. — Я очень привязана к России и как можно скорее постараюсь вернуться.

— Вы уже составили себе маршрут? — спросил доктор.

— Пока нет. Но я думаю выехать из Гамбурга. Все оттуда, насколько я знаю, выезжают.

— Ваш отец ждёт вас в Бенаресе или где-либо встретит?

— Нет. Папа должен пробыть до конца июня по делам в Батавии.

— В таком случае я советую вам выезжать не из Гамбурга. Немецкие и английские пароходы идут на Коломбо и пристают к Сингапуру, пройдя Малаккским проливом. Вам лучше всего сесть на один из голландских пароходов. Те идут на Падангу, что на Суматре, и пристают прямо к Батавии, через Зондский пролив.

— Вообще я боюсь отпускать Динку одну, — материнским тоном отозвалась Наташа. — Завезут её к людоедам!

Дина улыбнулась.

— Со мною, наверное, поедет мисс Джонсон, гувернантка знакомых. У неё брат офицер в Дели.

— Это дело другое, — сказала Наташа и с самым серьёзным видом прибавила: — Одну я тебя не пущу.

— Ваше превосходительство! — объяснил хозяин, распахнув дверь кабинета. — Роббер вас ждёт.

— Охо-хо! — со вздохом поднялся с дивана психиатр. — Да уж нечего делать - реванш. Помнится, я вас прошлый четверг без трёх оставил?

В глубине кабинета приветливо мерцали свечи на зелёном ломберном столике, белели мелки и запечатанные колоды.

X

— Я не знаю, но мне отчего-то не хочется ехать, — сказала Дина, ни к кому не обращаясь. — Индия так далеко. Что будет с моими мечтами о деревне, о школе?

— Что вы говорите, Дина Николаевна! — с горячностью, которой от него трудно было ожидать, воскликнул Дорн. — Я бы на вашем месте обеими руками за такой случай ухватился. Вы увидите совсем новую жизнь! Будете сталкиваться с племенами, история и происхождение которых до сих пор остаётся для науки загадкой. Вы увидите своими глазами настоящих факиров. За одно это можно отдать десять лет жизни!

— Ну, слава ваших факиров давно уже померкла, — скептически возразил Чижиков. — Теперь окончательно установлено, что это заурядные фокусники, морочащие толпу змеями, у которых вырваны ядовитые зубы и тому подобное.

— Доктор! Вы согласны с Владимиром Александровичем? — спросила Наташа.

— Не совсем.

— Вы жили в Индии?

— Жил, и довольно долго. Владимир Александрович, как большинство европейцев, не бывших в Индии, смешивает бродячих фокусников из племени курубару, близких к нашим цыганам, с настоящими факирами.

— А вы твёрдо уверены, что это не одно и то же? — иронически осведомился Чижиков.

— Кроме того, — спокойно продолжал доктор, пропустив мимо ушей это замечание, — само слово «факир» можно понимать различно. Этим словом привыкли называть, например, нищенствующих фанатиков, выполняющих при храмах различные обеты, — лежащих на ложе из гвоздей, сидящих целые десятки лет в одной позе и тому подобное. Но Дорн, я думаю, имеет в виду другое.

— Я говорю о йоге, — подтвердил студент.

— Я так и думал. Йоги также разделяются на две категории: низшая, более грубая, ставит целью развитие скрытой в человеке нервной силы, выражающейся, между прочим, в гипнотизме. Это так называемые хатха-йоги, достигающие своей цели дыхательными упражнениями и позами тела. Зато их старшие братья радж-йоги ставят целью совершенствование духовных и умственных способностей, причём достигают результатов, граничащих с тем, что доступно нашему пониманию. Вообще же «йога» значит «единение». Единение способностей духовных и телесных.

— И вы, учёный, доктор, относитесь к этому серьёзно? — с нескрываемым презрением воскликнул Чижиков.

— Именно потому, что я доктор, я ко всему отношусь серьёзно. Тем более к вещам, в объяснении которых наука мне пока отказывает, а подлинности которых опровергнуть не может.

— Это страшно интересно! — перебил артиллерист, придвигаясь со своим стулом к доктору.

— Доктор! А вы сами… можете что-нибудь сделать? — с загоревшимися глазами вскочила со своей качалки Наташа.

— То есть что именно?

— Ну, такое… что-нибудь таинственное, страшное? Ну, как индусы?

Доктор рассмеялся.

— Непременно страшное? Зачем же я буду пугать вас? Страшного не могу… Впрочем, я, пожалуй, покажу вам кое-что из области того, что европейцы называют фокусом. Хотите?

— Ещё бы! — закричал артиллерист в восторге. Наташа даже захлопала в ладоши.

Доктор, не торопясь, вышел в переднюю и через минуту вернулся с небольшой тростью в руках.

— Позвольте посмотреть! — поспешил протянуть руку Чижиков. Он долго недоверчиво крутил в руках эту простую трость чёрного дерева без всяких украшений, даже без рукоятки и наконечника. Чижиков поцарапал ногтем и убедился, что трость не лакирована и не крашена. Он передал её артиллеристу.

— Палка?! — недоумевающе сказал тот, повертев трость в руках.

— Да, обыкновенная палка, — улыбнулся доктор.

Он взял трость и, присев в глубокое кресло, поместил её между колен.

— Предупреждаю заранее, что это один из наиболее простых фокусов племени муллу-куррумба, не имеющего ничего общего с посвящёнными в йоги. Теперь минутку молчания.

Он взял трость ладонями рук и поставил её на пол вертикально. Сосредоточивая взгляд на её верхушке, он начал тереть трость между ладонями — сначала медленно, потом быстрее, наконец, до того быстро, что ладони слились в сплошное мутно-белое пятно. Затем он постепенно начал замедлять движения и, остановив наконец ладони, медленно развёл их в стороны.

Палка, стоя вертикально, сохраняла равновесие.

Доктор медленно соединил над нею ладони под углом. Затем он выпрямил их в одну горизонтальную плоскость и, постепенно поднимая, поместил на расстоянии полуаршина над головой палки. Палка сохраняла равновесие, слегка вздрагивая и колеблясь верхним концом.

— Теперь вы можете предлагать ей вопросы, — сказал доктор медленно, не спуская своего пристального, немигающего взгляда с верхнего конца трости.

Все смущённо молчали.

— Ну… спросите, сколько вам лет? — сказал доктор.

— Палка! Сколько мне лет? — пропищала Наташа тоненьким голосом и фыркнула от смеха.

Словно притягиваемая нитью к ладоням доктора, трость отделилась от пола, стукнула и, не торопясь, отсчитала девятнадцать ударов.

— Чёрт знает что! — проворчал артиллерист, вытягивая шею из-за плеча доктора. — Ну а мне?

Палка стукнула три раза и стала.

— Немного! — иронически выпустил Чижиков.

— Поразительно верно! — возразил артиллерист. — Я задумал, чтобы десятки отсчитывались одним ударом… Это чудо какое-то!

— Просто фокус, — презрительно отозвался Чижиков. — Наш чародей, очевидно, знает ваш возраст, только и всего… Послушай, о таинственная палка! — с насмешливой торжественностью обратился Чижиков. — Скажи, о ты, считающая в людских сердцах, сколько… э-э… у меня рублей в портмоне?

Палка стояла неподвижно.

— Механизм испортился! — злорадно выпустил приват-доцент. — Сколько же?

Палка тихо покачивалась, слегка вздрагивала.

— Видите сами… не действует!

— Нет, отчего же? — возразил Дорн. — Быть может, вопрос легче выразить… в копейках?

Палка внезапно оторвалась от пола и быстро застучала.

— Раз, два, три… — спешил считать артиллерист. — Тридцать семь. Это что же?

— Ха, ха, ха! — раздался оглушительный хохот Наташи. — Вот так палка! Владимир Александрович, пожалуйста, сюда ваше портмоне!

Руки доктора дрогнули, и трость со стуком упала на пол.

Доктор вынул носовой платок, вытер покрывшийся испариной лоб и глубоко вздохнул.

— Владимир Александрович! — настаивала Наташа.

— Сию минуту! Сейчас! — смущённо мялся Чижиков. — Я взгляну сам сначала. Я не посмотрел, когда брал со стола дома.

— Нет, нет! Потрудитесь передать нам. Дорн, отберите от него!

Дорн вынул из рук растерявшегося изобретателя кожаное портмоне и щёлкнул замочком.

— Двугривенный… — отсчитывал он, — три копейки, серебряный пятачок, запонка… медный пятак… — тщательно заглядывал он во все отделения кошелька.

— Это дерзость, это… чёрт знает что! — закричал Чижиков, покраснев и быстро вырывая портмоне из рук Дорна.

— Какая же дерзость? — удивился тот. — Вы же сами предложили вопрос.

— Ради Бога, объясните, в чём секрет? — приставал к доктору офицер.

— Долго объяснять. Кроме того, тут необходимы кое-какие специальные знания. Как-нибудь в свободное время я объясню вам… Теперь скажу лишь, что здесь нет ни капли чудесного, ничего сверхъестественного… Каждый из вас сам стучал для себя этой палкой.

— Это… гипноз? — серьёзно спросила Дина, видимо сильно заинтересованная.

— Нет, не гипноз, — ответил доктор. — Гипноз — другое… Наталья Васильевна ещё хочет видеть?

— Пожалуйста, пожалуйста! Страшно интересно, — обрадовалась Наташа.

— Нет уж, на сегодня увольте. Когда-нибудь в другой раз… Я немножко устал. Кстати, у вас, кажется, водопровод в квартире?

— Да. А что?

— Вам не кажется, что прислуга забыла завернуть кран?

Все прислушались.

Действительно, где-то далеко тихонько журчала и плескалась вода.

— Однако! — протянул доктор. — Смотрите.

Из двери передней в зал медленно втекла струйка воды, уткнулась в одну из колонок рояля и растеклась шире.

— Господи, что ж это такое?

— Водопровод, должно быть, испортился, — тревожно сказал офицер. — У нас в прошлом году на Шпалерной чуть всю квартиру не затопило.

Из столовой просочилась такая же струйка.

— Нужно позвонить Настасье, — сказала озабоченно Наташа, поднявшись с места.

Обе струйки слились на середине комнаты и разлились длинными щупальцами в разные стороны.

— Что ж это? А? — тревожно спросила Наташа.

Чижиков с артиллеристом вскочили со стульев.

— Доктор! Вы замочите ноги! — крикнула Наташа.

Струйки воды слились в сплошную поверхность. Из двери передней хлестнула маленькая волна. Вода сразу поднялась на вершок. Шевельнулась большая деревянная кадушка с широколиственным филодендроном.

— Ай! — отчаянно завизжала Наташа, вскакивая на диван. — Ради Бога! Лягушка! Откуда она?

— В чём дело? Наточка! Что с тобой? — послышались из кабинета испуганные голоса.

Распахнулась дверь, и на пороге появились хозяин с профессором-психиатром.

Их глазам представилась странная картина. Наташа и Дина, подобрав платья, стояли на диване и со страхом разглядывали чистый пол. Доктор и Дорн сидели в креслах и спокойно смотрели, как приват-доцент Чижиков и артиллерийский офицер шмыгали подошвами по паркету и с самым брезгливым видом отряхивали сухие ноги…

XI

Беляев приехал в Ханге часов в десять утра. Наскоро закусивши и сторговавшись с извозчиком, он по дороге в гавань заехал в магазин готового платья и вышел оттуда одетым в синий пиджачный костюм, отлично на нём сидевший, и широкое английское, табачного цвета, пальто; на голове у него была теперь мягкая, пуховая фуражка «спортсменка».

В этом костюме его можно было принять за коммивояжера какой-нибудь иностранной фирмы или за туриста среднего достатка.

Он ещё раз остановил извозчика и приобрёл несколько пар белья, саквояж и крепкие американские ботинки на толстой подошве. Подумавши немного, он зашёл в оружейный магазин рядом и за сорок пять марок выбрал маленький короткоствольный браунинг с запасной обоймой и коробкой патронов.

Разговорившись с извозчиком, довольно смело коверкавшим русский язык, Беляев узнал от него, что шкипера парусных судов с утра собираются обыкновенно на своей «бирже», в гостинице «Виктория», выходящей окнами на набережную и содержимой французом Мишо.

Извозчик усердно расхваливал гостиницу и, в качестве самого сильного доказательства, заявил, что в «Виктории» можно достать, конечно за хорошую цену, даже «русски водки».

— Контрабанда! — таинственно понизил он голос, прищурив глаз и сладко щёлкая языком.

«Виктория» оказалась грязнейшим трактиром, занимавшим верхний этаж старого кирпичного двухэтажного дома. Поднявшись по грязной и скользкой каменной лестнице, Беляев толкнул стеклянную дверь и очутился в просторной комнате, уставленной столиками.

Налево от двери помещался большой прилавок с батареей бутылок и ящиком, похожим на стеклянный гроб, в котором помещались тарелки с незатейливыми закусками.

В комнате висели сизые облака табачного дыма. Пахло уксусом и несвежей солёной рыбой.

Из соседней комнаты слышалось щёлканье бильярдных шаров и возгласы, то одобрительные, то сердитые:

— Ны!.. Хювэ-он!.. Пер-ркеле!

Беляев с фуражкой в руках в нерешительности остановился на пороге, не зная, к кому обратиться.

К нему из-за прилавка подошёл толстенький смуглый человек с низеньким лбом под курчавыми жёсткими волосами, с красными волосатыми руками, короткие пальцы которых были унизаны перстнями.

Хозяин что-то спросил у Беляева по-фински и, не получив сразу ответа, начал подозрительно осматривать его новенький недешёвый костюм.

— Не могу ли я видеть мсье Мишо? — спросил по-французски Беляев.

При звуках родного языка подозрительное выражение заменилось весёлой улыбкой.

— Ah, ba!.. Вы француз? К вашим услугам. В этой дыре не часто встретишь компатриота.

— Нет, я не француз, — возразил Беляев.

Улыбка хозяина сделалась ещё слаще.

— В таком случае турист?.. Diable! Как я сразу не догадался! Мсье путешественник? Наверное, немец или датчанин? Или, быть может, британец, судя по костюму? О, что я? Мсье, наверное, представитель какой-нибудь фирмы? Но, mille pardon, чем же я могу, собственно, быть полезен мсье?

— Видите ли… — не сразу ответил Беляев, ошеломлённый красноречием хозяина. — Мне нужно, собственно, не вас, а шкипера Маттисона…

— О! Я отлично знаю капитана Маттисона. К сожалению, его сейчас нет. Но, мсье может быть спокоен, мсье ле каптэн будет с минуты на минуту. Он постоянно кушает в этот час венский шницель с яйцом и килькой и выпивает свою порцию…

— Я могу подождать? — вопросительно сказал Беляев.

— О! Ещё бы! Такая честь!.. Быть может, мсье не завтракал? В таком случае позволю себе предложить мсье отбивную свиную котлету карбонад натюрель. Мсье может быть спокоен за качество. Свиньи в Финляндии вне конкуренции. Редко выпадает здесь удовольствие услужить гостю из общества! — объяснял Мишо, словно на крыльях летая от прилавка к столику с тарелками и судками.

— Французские суда здесь не особенно часты. Да и то всё больше бретонцы и нормандские жеребцы. Наши марсельцы не любят холодной воды. Кстати… — Мишо наклонился к уху Беляева, нахмурив брови и придав лицу зверски таинственное выражение, прошептал тоном подкупающего наёмного убийцу: — Быть может, мсье пожелает перед едой стакан «рюсски очищенни»?.. Очень возбуждает аппетит, и очень недорого. Всего две марки стаканчик…

«Чёрт бы тебя побрал! — подумал Беляев — Почти восемь гривен за сотку «казённой»… Вот уж истинно запретный плод сладок».

— Благодарю вас! — сказал он вслух. — Я предпочитаю стакан красного вина.

— К сожалению, этим не могу похвастаться, — сокрушённо вздохнул француз. — Здешнее пойло годится разве лишь для тех, из каре которых вам готовят сейчас котлету. — Впрочем… — задумался он на минуту, — я, пожалуй, угощу вас парой стаканчиков одного винца. Осталось у меня в погребе полдюжины настоящего бордо. Приобрёл я его… гм… по случаю, ещё в то время, когда служил метрдотелем на «Марии-Антуанетте». Винцо… мягче пуху!.. Только, чур, условие: мсье должен мне разрешить не ставить этих стаканов в счёт. Я никому не позволю сказать, что Шарль Мишо взял деньги за своё фамильное бордо с человека, говорящего языком его родины… Сейчас я схожу сам… А вот, кстати, и мсье Маттисон!

Задребезжала стеклянная дверь, и на пороге появилась внушительная коренастая фигура мужчины лет пятидесяти в высоких сапогах, кожаной куртке и синей фуражке с тремя галунами.

Увидя Мишо, пришедший осклабил добродушное широкое лицо, поросшее под челюстью рыжеватым пухом, стиснул огромной лапищей руку хозяина и рявкнул голосом, от которого задребезжала посуда на прилавке:

— Bonjour! Comment ca va?!

Мишо наклонился к жилету шкипера и зашептал что-то с таинственным видом.

Рыжий гигант поглядел исподлобья в сторону Беляева и двинулся прямо к его столу. Подойдя вплотную, он смерил глазами сверху вниз франтоватую фигуру Беляева и сказал вопросительно:

— Вы немец?

— Нет, русский.

— Как русский? Мишо говорит, вы немец!

Беляев улыбнулся и ещё раз повторил, что он русский.

Гигант шкипер насмешливо фыркнул в сторону прилавка, потом тяжело опустился на стул против Беляева и сказал по-русски без всякого акцента.

— Ну-с! В чём дело?

— Вы говорите по-русски? — в свою очередь изумился Беляев.

— Ещё бы. Я родился и вырос в Петербурге. Да и мать у меня была коренная русская… Из-под Москвы.

— Вот это хорошо! — обрадовался Беляев.

— Да в чём дело-то?..

Беляев вынул бумажник и протянул шкиперу небольшой запечатанный конверт с адресом, написанным на «Ремингтоне».

Маттисон не без изумления взял конверт и начал его распечатывать. Едва он взглянул на подпись, как чувство изумления уступило место выражению глубочайшего почтения. Он даже привстал и машинально поднёс руку к виску, словно делая под козырёк. С серьёзным лицом он углубился в чтение, и когда поднял снова глаза на Беляева, его круглая вихрастая физиономия выглядела весьма озабоченной.

— Н-да! Того… — протянул он задумчиво. — Трудно это. Очень даже трудно по нынешним временам. Ух как глядят теперь. Особенно с тех пор, как в Финляндию ввоз оружия запретили. Ну да если уж Александр Николаевич приказывает, тут уж ничего не поделаешь… Хоть наизнанку вывернись. В случае чего, я уж за него да за папеньку ихнего уцеплюсь. Пусть на себя пеняют.

Сердце Беляева тревожно ёкнуло.

— Неужели так опасно?

Шкипер улыбнулся.

— Опасности большой, положим, нет, а всё-таки надо ухо востро держать. Ваше счастье, что вы меня застали. Нынче ночью снимаемся… Эй, Мишо!

Черномазый трактирщик бежал уже к ним с бутылкой под мышкой и с тремя стаканами на подносе.

— Не забудьте прополоскать рот первым глотком, мсье, иначе не усвоите всего букета, — заговорил он, с самым торжественным видом откупоривая бутылку. — Такое винцо приходилось пивать, пожалуй…

— О-хилья! — оборвал его по-фински без церемонии шкипер. — Будет тебе трещать. Садись с нами и слушай.

Он наклонился к французу и принялся что-то объяснять ему шёпотом на странном смешанном жаргоне, на котором говорят контрабандисты северных морей и которого не поймёт ни финн, ни француз, ни англичанин, несмотря на то что в нём в изобилии встречаются слова всех трёх языков.

Черномазый Мишо, придав лицу мину заговорщика, кивал головой и изредка сочувственно поглядывал на Беляева. Когда шкипер кончил, француз торжественно протянул Беляеву руку через стол и сказал:

— Я счастлив, что могу помочь товарищу по несчастью. Мсье л'этюдиан может на меня положиться. В моём лице он видит такого же невольного изгнанника своей родины, пострадавшего за… за… за правое дело…

— Да? «Пострадавшего»! — пробурчал под нос шкипер по-русски. — Свистнул на пароходе у буфетчика из кассы двадцать пять тысяч франков. Вот и пострадал. Ну да мы на него можем положиться. Он знает, что наши ребята его под орех отделают в случае чего…

Шкипер, вопреки рецепту хозяина, залпом осушил свой стакан и недовольно поморщился.

— Бр-р! Не то уксус, не то квас! Кислятина какая-то!.. Нет, это не про меня, Мишо! Ну-ка, мою порцию!

Мишо кивнул за прилавок, и белокурая Мина подала на подносе прибор из двух белых чайников, большого и маленького. Чайный стакан и ломтик лимона дополняли «порцию».

— Не могу ли предложить? — обратился шкипер к Беляеву, одобрительно крякнув. — Не хотите? Как знаете. Ну-с, так дело вот в чём. Вы сейчас себе кушайте, а потом Мишо проводит вас в номер, чтобы вы не мозолили посетителям глаза. Мало ли кто сюда заходит! Мишо даст вам костюм, за который ему придётся заплатить… Экая шельма! Шестьдесят марок требует, а вся-то рвань стоит, дай Бог, пятнадцать. Ведь ботинки у вас есть попроще? Ну да чёрт с ним! В таком положении торговаться не приходится. Вечером я пришлю за вами человека на двойке. А там уж я сам о вас позабочусь. Костюм и саквояж отдайте Мишо. Он уложит вместе с моими вещами. Не беспокойтесь, всё будет цело. Ну а пока до свиданья! Пойду в бильярдную. Кое с кем нужно потолковать по делам… Мина! Шницель в бильярдную!..

Шкипер встал и, выцедив прямо из горлышка чайника остатки сорокаградусного «кипятку», протянул Беляеву огромную лапищу.

— Да! — сказал он на прощанье. — Не забудьте, вы — француз, и ни на каком другом языке ни слова. Ни здесь, ни на улице… Ну, дай Бог успеха.

XII

Расплатившись за отбивную котлету и убедившись, что честный Мишо в самом деле не поставил в счёт стаканчика бордо, ограничившись тем, что сосчитал котлету в тройную цену, Беляев встал и вышел на лестницу.

Тотчас же его догнал хозяин и провёл тёмным коридором к ободранной двери, на которой прибита была бляха с внушительной надписью: «Victoria. Hotel du Nord».

Распахнув дверь в микроскопическую комнатушку с тусклым окном, выходившим прямо в брандмауэр соседнего дома, с жалкими бумажными обоями и колченогим столом, вздрагивающим при каждом движении, Мишо зажёг жестяную лампочку и, указывая на заржавленную железную кровать широким жестом гостеприимного хозяина, сказал:

— К услугам мсье все удобства. Мсье прикажет сейчас принести костюм или… Ах, мсье, быть может, желаете отдохнуть на постели?

Беляев, содрогнувшийся при одном взгляде на продранное в нескольких местах и покрытое сальными пятнами ветхое одеяло, понял намёк хозяина и, вынув бумажник, отсчитал ему шестьдесят марок.

— Не думаете ли вы, мсье, что вам следовало бы прибавить одну бумажку ещё… в пользу того бедного матроса, который уступает вам свой костюм? — деликатно сказал Мишо, тщательно пересчитав деньги.

Беляев, у которого чесались руки сделать столь же красивый, сколь и энергичный «жест» в сторону хозяина, снова со вздохом вынул бумажник и прибавил пять марок.

Мишо прислал оплаченный авансом костюм часа через четыре. Беляев разложил на столе засаленные матросские штаны с узеньким чёрным ремешком, тонкую полосатую фуфайку с открытым воротом и короткий истрёпанный ватный бушлат. Тут же была старая синяя фуражка с треснутым козырьком.

К чести Мишо, надо сказать, что он не забыл присоединить к узелку настоящий матросский нож «пукко» с отточенным, как бритва, лезвием в кожаных ножнах.

Беляев не без чувства брезгливости надел на себя принесённый костюм, оказавшийся ему как раз впору, прицепил к ремешку «пукко» и принялся укладывать в саквояж свои вещи.

Оставив в бумажнике рекомендательные письма институтского профессора и кое-какие бумаги, он вынул из него деньги и пересчитал небольшие зеленоватые билетики, на которые ему разменяли ещё в Выборге деньги.

Всего вместе с деньгами, бывшими в портмоне, у него оказалось без малого пятьсот марок.

«Двести целковых — это ещё слава Богу!» — подумал он и, отделив мелочью двадцать пять марок, принялся зашивать в подол фуфайки остальные деньги.

В коридоре застучали тяжёлые шаги, и, прежде чем Беляев успел вскочить с кровати и повернуть ключ, в комнату ввалился курносый белобрысый матрос с красным обветренным лицом и бегающими беспокойными глазами.

— Хюве пейвэ! — поздоровался он, и его острые сверлящие глазки с изумлением остановились на лежавших ещё на столе кредитках и на изящном новеньком саквояже оборванного постояльца.

— Не понимаю… Что нужно? — с сердцем вскричал Беляев по-французски, торопясь прикрыть деньги снятым бушлатом.

— С «Лавенсари», — сказал матрос, с любопытством разглядывая комнату и её владельца. — Лодка! — сказал он ломаным французским языком. — Капитан Маттисон ехать прикажи…

— Хорошо! Сейчас буду готов! — крикнул Беляев, сконфуженный неожиданным вторжением матроса. — Подите, позовите хозяина!

Матрос, очевидно понявший его приказание, нехотя повернулся к двери, но пошёл не сразу и долго ещё топтался на пороге, не стесняясь следя за тем, что делал Беляев.

Мишо, явившийся на зов с угрюмым видом и с добросовестностью артиста демонстративно грубо начавший объясняться при постороннем с оборванным постояльцем, взял «вещи, оставленные капитаном Маттисоном», уложив их в объёмистый портплед, действительно принадлежавший рыжему шкиперу, он передал всё это матросу с «Лавенсари» и, сердито ворча по-фински, принялся торопить Беляева.

— Перкеле-саттана! — ворчал добросовестный артист. — Капитан Маттисон набирает всякую шваль, а потом возись с разными нищими… Ну, проваливай, проваливай!

Белобрысый матрос, с недоверчивой усмешкой наблюдавший эту сцену, взвалил портплед на плечи и двинулся с лестницы.

Пузатая коротенькая двойка покачивалась у набережной, зацепленная кошкой за какой-то плот, то совсем утопавший в воде, то выставлявший из неё осклизлую, чёрную, покрытую плесенью бревенчатую спину.

Белобрысый матрос опустил в шлюпку портплед, ловко прыгнул сам и, взявшись за вёсла, выжидательно посмотрел на Беляева.

С непривычки и от невольного смущения под испытующим наглым взглядом белобрысого матроса Беляев поскользнулся и чуть не окунулся в воду между плотом и шлюпкой.

Матрос молча выправил лодку, закачавшуюся от прыжка Беляева, и налёг на вёсла.

Беляев уселся на корме и от нечего делать (двойка была без руля) принялся читать названия судов, мимо которых они проходили.

Шлюпка, по-утиному поклёвывая носом на короткой волне, прошла мимо нескольких парусников, потом, словно под навес большого сарая, спряталась под кормовой подзор большого парохода-угольщика, далеко выпустившего, словно щупальца, с кормы и с носа толстые канаты и цепи от якорей. На мачтах и реях пароходов мерцали огни. Навстречу, словно вырастая из воды, гоня перед собой пену, скрывавшую корпус почти до фальшборта, и блестя бортовыми разноцветными глазами, зелёным и красным, приближался буксирный пароход, сыпавший искрами из высокой трубы.

Он прошёл саженях в десяти от двойки, и та, сразу взлетевши на гребень огромной взогнанной буксиром волны, так клюнула носом, что у Беляева захватило дух.

Матрос крепко выругался по-фински, получив прямо в лицо доброе ведро грязной портовой воды, а Беляев с невольным страхом поглядел вслед убегающему чудовищу, за которым тянулся огромный, пересыпанный искрами дымный хвост.

«Лавенсари» вытянулась уже на буксире на внешний рейд. Её огни красиво мерцали в лиловом сумраке гаснущего неба ещё довольно далеко, возле невысокого скалистого берега залива.

Белобрысый матрос мерно, словно машина, наклонялся и откидывался назад, неслышно, без плеска, вывёртывая из воды вёсла.

Тёмная масса с сетью снастей и канатов вырастала всё больше. На плоском, обведённом выпуклой медной каёмкой узком транце кормы можно было уже разобрать позолоченные буквы: «Лавенсари». Причаленная на выстрел портовая шлюпка качалась на волне с левого борта, словно поплавок огромной удочки.

Белобрысый матрос обернулся, смерил глазами расстояние до судна и отрывисто кинул вполголоса Беляеву по-французски:

— Ложись!

Тот не заставил повторять себе приказание.

Сильными взмахами подогнав двойку к барку с правого борта, матрос указал Беляеву на выпущенный сверху канат и сказал торопливо:

— Ну, полезай!

— Куда? Что вы? — недоумевал Беляев, не предчувствовавший, что ему придётся подвергаться на пути таким испытаниям.

— Живее, живее! — торопил матрос, короткими ударами весел державший лодку на месте. — Живей, торопись! А то с того борта портовые увидят…

Нечего делать: призвав на помощь все свои познания в гимнастике, Беляев вцепился в канат и тотчас же повис над водой, так как матрос одним ударом вёсел выгнал из-под него шлюпку, чтобы пристать с того борта, где был выпущен выстрел и верёвочный трап.

Рискуя ежеминутно сорваться в воду, Беляев подтягивался на руках, тщетно пытаясь обхватить ступнями болтающийся внизу из стороны в сторону хвост каната.

Наконец ему удалось зацепиться коленом за привальный брус, и, кое-как перевалившись через фальшборт, он очутился на шканцах в узком проходе, прямо перед стеной бревенчатой клетки, подпирающей гружённый на палубу лес.

Благоразумие подсказало ему плотнее прижаться в одном из узких проходов-отдушин, сделанных среди брёвен.

Он слышал отсюда, как на корме и на левом борту раздавалась энергичная ругань Маттисона. Скрипели блоки, на которых двойку поднимали на боканцы. Потом на баке мерно затопали ноги выхаживавших на шпиле якорь.

— Хювясти! — раздалось справа, уже за бортом, должно быть в портовой шлюпке.

— Хювясти!

На баке захлопала парусина кливеров. А совсем близко от Беляева, таща за собою тяжёлые кольца сегарсов, поползла кверху по мачте вилка гафеля и закрыла берег серой парусиной бизани.

Беляев почувствовал, как с лёгким скрипом шевельнулся корпус судна.

Он подождал ещё минут десять и, когда чёрный взлобок берега, видный из его убежища, остался далеко за кормой, вылез наружу — и лицом к лицу столкнулся с рыжим капитаном.

— А, это вы? — добродушно сказал гигант. — Ну, слава Богу, удачно отделались. Теперь пустяки остались. В Риге я вас на денёк в трюм спрячу, да там и не так строго будут смотреть. Мы втягиваться в реку не будем. Погрузим солонину в Больдераа, в устье. Ну, однако, идём, я представлю вас команде. Нечего делать — назвался груздём, полезай в кузов, на бак!

Маттисон вывел Беляева из лабиринта брёвен и досок на ют, где у штурвального колеса стояло двое дюжих матросов, собрал своим зычным голосом команду и крикнул по-фински:

— Эй, слушайте! Вот тут малый, француз, механик с французского парохода, загулял на берегу и упустил пароход. Остался без бумаг с тридцатью марками в кармане. Я знаю его отца, боцмана на гаврском трансатлантике, и взялся его довезти до Роттердама. Как придём на место, он угостит вас, а теперь приставить его к мельнице вместо Пекки Химмонена. Этот пьяница больше следит за уровнем рома в бочонке, чем за уровнем воды в трюме. При авралах давать его штурману… Если захочет, пусть стоит в помощь на штурвале. На вахту не назначать — у нас не пароход… Кто его обидит, будет иметь дело со мной!.. Ну а теперь по местам! Боцман! Ставь всё до брамселей… Петерсен, не выпускайте пока лиселей! В море должно засвежеть. Как войдём в шхеры, разбудите меня!

Шкипер спустился к себе в каюту, а Беляев в сопровождении боцмана направился на бак в матросскую палубу получить койку и место.

— Пока под вахтой, можете спать! — сказал ему боцман на довольно сносном французском языке. — Впрочем, сначала осмотрите помпу и мельницу. Вы станете к ним после полуночи. У нас вахта по шести часов: ничего не поделаешь, народу мало. Наши ребята ничего себе. Только с тем белобрысым, что привёз вас сегодня, держите ухо востро. Он эстонец с русского берега. Мерзавец порядочный! Ну да мы с ним, слава Богу, в последний рейс едем. В Риге контракту срок.

Беляев поблагодарил словоохотливого боцмана и пошёл наверх к ветряной мельнице, служившей приводом к помпе. Беляев в несколько минут освоился с несложным механизмом.

«Лавенсари», под бизанью и кливерами, отошёл довольно далеко с рейда, в глубине которого мерцала целая куча разноцветных огней.

Люди разошлись по марсам и реям. С треском и хлопаньем развёртывалась слежавшаяся за неделю стоянки парусина, и через несколько минут с мачтами, одетыми с ног до головы, «Лавенсари», с шипом взрезавший воду красиво выгнутым носом, ходко пошёл вперёд.

XIII

Беляев освоился с жизнью на корабле даже для себя самого неожиданно скоро.

Он отстаивал вахты у мельницы и у штурвала подручным, как заправский матрос, и когда, сменившись, он залезал в свою узкую койку с жидким, брезентовым тюфячком, она казалась ему мягкой, как пух, и уютной, как гостиная фешенебельного дома.

Правда, в первые же сутки, когда в открытом море шквалистый зюйд-вест развёл крупную зыбь и «Лавенсари» лёг в галфвинд, подставляя волне далеко вылезший из воды скуластый бок, Беляев, что называется, ноги протянул от жесточайшей морской болезни и весь день валялся на штабеле мокрых досок наверху, не будучи в состоянии переносить затхлого воздуха матросского жилья и с отчаянием помышляя о том, что такое удовольствие, быть может, предстоит ему каждый день в течение почти целого месяца. Не находись купленный им в Ханге браунинг в каюте капитана вместе с саквояжем, он не задумался бы, пожалуй, пустить себе пулю в эти минуты. Но уже на следующее утро, после того как он очнулся от тяжёлого сна, которым забылся на рассвете там же, под открытым небом, на досках, измученный вконец головокружением и рвотой, он с боязливой радостью ощутил, что чувствует себя совершенно иначе. В первую минуту, когда, закоченевший от холода на ветру, он слез со своих досок, у него снова закружилась голова. Но он чувствовал, что это просто естественная слабость, и убедился, что ощущает отчаянный голод, между тем как вчера для него величайшим страданием было думать о пище.

Он поплёлся в палубу, где матросы уже сидели за большим закопчённым чайником, тщательно умылся, выполоскал рот и с наслаждением выпил, одну за другой, три кружки горячего чёрного кофе с выжатым лимоном.

Он долго не решался дотронуться до хлеба, но в конце концов не одолел мучившего его искушения и съел огромный ломоть, круто посыпанный солью.

Выйдя на палубу, он с ужасом ждал обычного приступа рвоты, пока наконец не убедился, что выдержал с честью обычное для всякого новичка в море испытание, и понял, что ему больше нечего бояться качки.

Он живо заинтересовался корабельной работой и жизнью. Ему не раз приходилось прежде ездить по морю на пароходах. Ездил он из Севастополя в Одессу, а прошлым летом совершил на пароходе прогулку из Петербурга до Гельсингфорса.

Но там обстановка была совершенно иная. На пароходе он ехал барином, не принимая участия в его судьбе и интересах. На «Лавенсари» он чувствовал себя полноправным членом этого маленького плавучего государства, и в те минуты, когда стоял у штурвала или вместе с другими матросами трекал снасть и брасопил реи, его сердце наполняло гордое сознание, что, хоть и в маленькой части, от него зависит судьба и путь большого ходкого судна.

Скоро освоился он и с обязанностями рулевого; через каких-нибудь три-четыре дня, стоя перед качающейся в медном резервуаре буссолью, умело следил за нервными вздрагивающими движениями магнитной стрелки и, к большому удовольствию товарища по вахте, безмятежно дремавшего за штурвалом, в одиночку справлялся с дрейфованием и рысканьем судна.

Вспомнив гимназические годы, когда он состоял в почётном звании взводного на уроках гимнастики, он пробовал забираться по вантам до марса, потом по стень-вантам выше и скоро очутился у самого клотика, а к началу второй недели храбро маршировал вдоль грот-реи без леера.

С матросами он скоро сошёлся, насколько это можно было при условии притворяться французом.

Впрочем, большинство этих бывалых ребят знало хоть по нескольку слов на каком угодно языке. С эстонцем Янсоном, доставившим его на «Лавенсари», Беляев, помня советы боцмана, старался держаться настороже. Но до сих пор белобрысый матрос ничем не оправдал в глазах Беляева нелестной аттестации, данной ему боцманом. Наоборот, Янсон старался, очевидно, отнестись к новому товарищу с особой предусмотрительностью, оказывал иногда мелкие услуги, никогда не задирал, не насмехался над его промахами в работе, как делали, в особенности на первых порах, другие матросы.

Беляева, между прочим, на первых порах изумила обстановка парусной работы и манера, с которой её здесь выполняли. Начитавшийся в своё время Станюковича и помнивший до сих пор красочные картины его «морских» рассказов, Беляев представлял себе авральную работу чем-то торжественным — молниеносными маневрами с громовой, отрывистой командой капитана, руганью виртуоза боцмана, непременно красноносого горького пьяницы. Тщетно он ждал «сгорания» парусов, заминка в котором «на один секунд» влечёт-де тяжёлое наказание.

Здесь, когда нужно было ложиться на другой галс, капитан Маттисон, не торопясь, выходил из своей каюты, ковыряя зубочисткой во рту или почёсывая под кожаной курткой свою богатырскую грудь. Заглянувши к штурвальным, по румбу ли держат, он поглядывал на небо, как будто на горизонте, где безбрежная водяная даль уходила в небо, у него были метки, иногда обёртывался к случившемуся около помощнику-штурману с вопросом:

— А что, Петерсен, не пора ли нам перевалиться на левый бок? — И звал боцмана.

Тот свистал команду, и матросы, тоже не торопясь, кто дожёвывая, кто застёгиваясь на ходу, брались за шкоты и тянули брасы или расползались по реям брать рифы или крепить марсели.

— Куда торопиться? — недоумевал боцман, к которому как-то обратился с вопросом Беляев. — За нами никто не гонится, и щеголять нам не перед кем. Да если мы так-то, без надобности, будем корпус трепать быстрым поворотом, наша посуда через пять лет служить откажется. Если бы шквалы прозевали или шторм захватил близко к берету, где каменьев много, тогда другое дело.

— Они и тогда, пожалуй, так же поползут, если привыкнут не торопиться!

— А вот будет шторм, тогда посмотришь.

И Беляев получил возможность убедиться в правоте боцмана уже на следующий день, когда внезапно, в каких-нибудь двадцать минут, жестокий норд-вест развёл волну, в которой начал купаться бушприт «Лавенсари» до самого корня.

Беляев, стоявший на этот раз подручным у штурвала, с изумлением наблюдал, как, словно живая, исчезала парусина и заменялась бурою грубой тканью штормовых триселей.

И когда, приведённый к ветру, «Лавенсари» снова взрыл носом огромную пенистую волну и, выпрямившись, пошёл убегать от шторма, Беляев не верил своим глазам, что эти самые флегматичные, ленивые с виду ребята, осторожно сползавшие теперь по вантам на палубу и тотчас же, с равнодушным видом, направившиеся к кадушке с водой закуривать свои закопчённые трубки, за минуту назад с ловкостью и быстротой акробатов на такой высоте выполняли работу, в то время как «Лавенсари» купал в волне нок грота-реи. Каждый работал не только за себя, но и для себя, отлично понимая, что от быстроты работы зависит жизнь. Но такие минуты на глазах Беляева выпали за всю неделю один только раз. С вечера четвёртого дня установился лёгкий юго-восточный ветер, свежий и ровный, позволявший нести чуть-чуть зарифлённые марсели.

Беляев по целым часам просиживал на марсе, любуясь чудной панорамой, открывающейся отсюда. Море, покрытое ровной мелкою зыбью, уходя к горизонту, становилось исчерна-синим, и на нём лежали гряды белых кудрявых облаков. Чайки кувыркались за кормой целыми стаями. Матросы иногда кидали им объедки, и тогда они поднимали отчаянную драку в воздухе, крича резкими, словно от злости сдавленными голосами.

Беляев следил за косяками гусей и уток, тянувшихся к северу, и задумчиво глядел в сторону, откуда они показывались. Бог знает, когда ему придётся вернуться в места, над которыми они только что пролетали…

В одну из таких минут, когда, совершенно забыв всё окружающее, Беляев загляделся на узенькую синеватую полоску земли, разрезавшую горизонт, кто-то негромко и быстро окликнул его по-русски:

— Послушайте! Барин!

— А? Что? Кто там? — машинально ответил он на том же языке, отрываясь от своих наблюдений.

Однако тотчас же спохватился и переспросил по-французски:

— Comment?

Но было уже поздно. Снизу на него смотрела смеющаяся рожа белобрысого Янсона, очевидно очень довольного, что ему удалось раскрыть инкогнито Беляева.

— Что тебе нужно? — сердито спросил Беляев по-французски.

Белобрысый матрос стоял на выбленках, держась руками за снасти, и его небольшие острые глазки, казалось, сверлили насквозь лицо Беляева.

— Что нужно? — снова повторил Беляев по-французски.

Матрос хитро осклабился и ответил по-русски:

— Ну, чего там?

— Что тебе нужно?

— Вы, барин, не бойтесь. Я никому не скажу.

— Поди ты к чёрту! — по-русски, не выдержав, выругался Беляев, поняв, что эстонец нарочно поймал его врасплох. Матрос с той же хитрой улыбкой полез вниз и, спрыгнув на палубу, ещё раз с видом сообщника кивнул ему своей белобрысой головой.

XIV

На горизонте показался уже остров Даго, когда ветер внезапно упал и паруса «Лавенсари» беспомощно повисли.

Капитан Маттисон слонялся по палубе угрюмый, как туча. Запоздание на сутки пахло для него крупной неустойкой, принятой на свой собственный страх. Он и так два почти лишних дня замешкался в Ханге с погрузкой и теперь крепко ругался на всех четырёх языках, которые знал.

Плотник Якобсон, шестидесятилетний старикашка со сморщенной гармоникой кожей на бритом, дублёном лице, забрался на марс и, по привычке моряков старого закала, насвистывал ветер.

Только часу в шестом вечера горизонт потускнел от поднявшейся зыби и, сначала отдельными беглыми шквалами, полоскавшими парусину, потом как следует, постоянно, задул ветер.

Дул он, что называется, в лоб, прямо с материка.

— Насвистал, старый чёрт! — ругался шкипер, которому далеко не улыбалась перспектива идти в лавировку короткими галсами, между островами и материком.

— Ну да чёрт с ним, всё-таки лучше, чем штиль. Бог даст, не видать немцам неустойки как своих ушей. Петерсен, а что я, дружище, думаю: не скатиться ли нам по прямой вполветра ниже Эзеля? Тут, пожалуй, больше сорока миль не будет. При таком ветре часов за десять, наверное, добежим, а там — оверштаг, прямым галсом мимо Эзеля до середины залива всё так же вполветра проскочим, оттуда и лавировку можно начать, а то здесь, в шхерах-то, и на банку наскочить не трудно. Того и гляди, что из-за солонины и лес на воду пустишь.

— Отличное дело! — согласился помощник. — Этак мы в полтора суток добежим, а то и раньше, если ветер марсели даст оставить. Двенадцать часов до вашего срока…

— Отличное дело было бы… Боцман! Гони наверх своих жеребцов!.. К повороту!

В эту ночь Беляеву пришлось остаться у штурвала подряд две вахты.

Сначала он отбыл свою подручным, потом пришлось заменить подвахтенного, которого обыкновенно укачивала боковая волна.

Ветер свежел, и, несмотря на то что у марселей, к великому огорчению спортсмена-штурмана, пришлось взять все рифы, через восемь часов шкипер, повернув под прямым углом, счёл уже возможным лечь на правый галс.

Отстояв у штурвала почти двенадцать часов, еле держась на ногах от усталости, Беляев дотащился до своей койки и заснул как убитый.

Шкипер не велел будить его на очередную вахту, и когда Беляев проснулся и вышел на палубу, он не понял сразу, всходило или садилось солнце на горизонте. На юго-западе, в какой-нибудь миле, поднимался из воды одетый яркою лентой песка лесистый берег с вылезавшими из-за дюн разноцветными крышами дач.

Беляев сразу узнал береговые курорты Майоренгоф и Дуббельн, в которых он прежние годы часто гостил то у знакомых, то у дяди-немца.

Подозревает ли добрейший Отто Карлович, что на трёхмачтовом, одетом парусиною барке, идущем вдоль берега в Ригу за солониной, находится его племянник в качестве простого матроса, — пришла в голову мысль Беляеву.

Дядя круглый год живёт в Майоренгофе на своей двухэтажной даче; вон её крыша, балкон. Быть может, дядя смотрит сейчас на «Лавенсари», выйдя полюбоваться закатом.

Беляев повернул голову и понял свою ошибку — солнце только что вылезло из моря на востоке. Чёрт возьми! Он ухитрился проспать, по крайней мере, восемнадцать часов!

Вышел из своей каюты шкипер Маттисон, разбуженный сигнальщиком. Зевая и почёсываясь, рыжий гигант оглядел, по морской привычке, горизонт и остановил недолго бинокль на выраставшем постепенно из моря белом столбике маяка «Больдераа».

— Пер-келе!.. — ворчал он под нос. — Не налететь бы на банку. Чуть-чуть на берег не садимся… Якоб!.. Круче к ветру! — крикнул он старшему штурвальному.

Боцман, стоявший на «Лавенсари» третью офицерскую вахту за недостающего помощника, подошёл к капитану и тихонько сказал ему что-то.

Маттисон обернулся и увидел Беляева.

— А! Гастон! — поздоровался он. — Ну как? Выспались?.. А мы уж к устью подходим. Делать нечего — пожалуйте бриться!

Шкипер пригласительным жестом показал Беляеву на люк.

— Погоди! Я сам тебя спрячу! — сказал боцман. — А то ты ещё, пожалуй, заблудишься.

Он в нескольких словах сдал шкиперу вахту и повёл Беляева по маленькой лесенке в трюм, где позади бочек с солью громоздились огромные деревянные ящики. Боцман отодрал сбоку одну из крышек, и Беляев убедился, что ящик пуст.

— На всякий случай держим! — сказал конфиденциально боцман. — Тут сзади стенка в нескольких местах пробуравлена для воздуха. Ну, полезай! Придётся тебе до вечера поскучать. Раньше погрузки не кончим. Лучше всего ложись снова спать; постели бушлат, отлично будет. Тут уж тебя не найдут, а всё-таки не особенно ворочайся. Эти портовые крысы, если к чему придерутся, всюду примутся лазать.

Боцман закрыл крышку и несколькими ударами молотка приколотил её наглухо.

Беляев остался один в непроницаемой темноте. Заснуть тотчас нечего было и думать. Он только что поднялся после восемнадцатичасового сна.

Он постелил под себя сложенный вдвое бушлат и, усевшись на нём, прислонился спиною к шероховатым неструганым доскам.

Наверху затопали ноги матросов, и кузов судна тяжело выпрямился. Должно быть, ложились в дрейф принимать лоцмана.

Потом снова, должно быть, остановились, и слышно было, как, шурша, ползли по палубе развёрнутые бухты буксирных канатов. Снова двинулись. Теперь уже на привязи.

Беляев слышал, как кидали швартовы на пристань или на набережную и как с грохотом, вытравляя из клюзов со скрежетом цепи, рухнули в воду якоря. Потом всё снова затихло. Должно быть, портовые осматривали документы и шканечный журнал.

Прошло, по крайней мере, часа полтора, прежде чем загремели скатываемые в трюм по доскам бочки с солониной.

И странно — на Беляева этот грохот, чередующийся в правильные промежутки вместе с монотонными «О-ох-хо!» крючников, грузивших товар, и тихим хлюпаньем взбудораженной воды у борта, подействовал в темноте его деревянной тюрьмы усыпляюще.

Он снова забылся…

Очнулся он, не зная, сколько времени проспал, и не понимая, где он находится. Ослеп он, что ли?

Только толкнувшись головой в доски с плохо подогнутыми гвоздями, он вспомнил всё случившееся за неделю.

Наверху теперь было тихо. Погрузка кончилась.

С радостью заживо погребённого, освободившегося из могилы, он услыхал, как на бак затопали в ногу мерные шаги. Значит, скоро свободен. Выхаживают якоря.

Вдруг обострившимся в темноте слухом он уловил осторожные, крадущиеся шаги. Кто-то направлялся к ящику, путаясь между бочками, оступаясь, но, видимо, всеми мерами стараясь не шуметь.

«Неужели боцман! — мелькнуло в голове Беляева. — Да, больше некому. Должно быть, портовые съехали до отвала! Слава Богу… Боцман!» — подумал он, услыхав, как подошедший, просунув стамеску под крышку, старался её отодрать.

Чтобы помочь товарищу, он сам осторожно надавил крышку изнутри и невольно зажмурил отвыкшие от света глаза, когда в ящик проник свет фонаря.

Когда он открыл их, прямо в лицо ему смотрели маленькие, острые глазки белобрысого Янсона, который просунулся в ящик с фонарём в руке.

— Что ты? — невольно отпрянул в изумлении Беляев, стукнувшись затылком о заднюю стенку. — Тебя боцман послал?.. Разве портовые уехали?

— Нет, не уехали, здесь, наверху, — глухо ответил эстонец, быстро осматривая Беляева и его помещение. — Никто не уехал… Давай деньги!..

— Какие деньги?.. Ты с ума сошёл! — чуть не вскрикнул Беляев, по спине которого поползли холодные мурашки. — Какие деньги? Бог с тобой!..

— Давай!.. Будет дурака валять… Давай живо! Те самые, что в подоле зашивал, как я за тобой приезжал… И бумажник давай!

— Что ты? Опомнись!.. — в ужасе прошептал Беляев.

— Давай… сволочь! — скрипнул зубами эстонец. — Слышишь, давай… А то сейчас портовых сверху приведу… Француз тоже… забастовщик несчастный! Крикну с палубы полицию, покажет она вам с капитаном обоим «француза»!.. Ну, живей, поворачивайся!

Мысли со страшной быстротой замелькали в голове у Беляева. В правой руке Янсона он заметил обнажённый пукко. Но такой же нож под рукой у него самого. С эстонцем он, пожалуй, справился бы, если бы не эта клетка, в которой с трудом можно повернуться. Была не была… ударить его разве сразу в глаза кулаком… Нет! Подымем возню, стук… Эх, чёрт! А… вот мысль! Надо его похитрее обезоружить!

— Чёрт с тобой! — притворно сердитым голосом сказал он. — Твоё счастье, бери… Только они зашиты, надо пороть!.. Давай сюда пукко!..

— Ишь ты! Ловок тоже… — злобно осклабился белобрысый. — Нашёл дурака… Отдай ему пукко! Как бы не так… Вспарывай своим! Да скорее, сволочь. А то кокну вот по затылку, ноги протянешь!..

Никогда ещё не испытывал Беляев такого остро обидного чувства сожаления, как теперь, при мысли о том, что купленный словно нарочно для этого случая браунинг он не догадался оставить при себе… С каким бы наслаждением он, рискнув всеми предосторожностями, выпустил бы подряд все семь патронов прямо в эту злобную, усмехающуюся, наглую рожу… Да… теперь уж ничего не поделаешь…

Он вытащил пукко из ножен и дрожащими руками принялся вспарывать на подоле фуфайки швы, которые сам заметал с особенной тщательностью в гостинице…

— Будет! Довольно!.. Дальше я сам… — хрипло шепнул Янсон, следивший за каждым его движением. Вырвав у растерявшегося Беляева его нож, эстонец швырнул его через голову назад, в темноту, и собственным, словно бритва отточенным пукко в два приёма отхватил от фуфайки весь подол вместе со швом, содержащим деньги.

— Теперь бумажник!

Левой рукою, не выпуская из правой ножа, он выхватил из-под Беляева бушлат, обшарил его и, найдя бумажник, поднёс его раскрытым к фонарю.

— Пачпорт! — разглядел он. — К чёрту! Этой дряни мы сами сколько хочешь наделаем. — Пакеты! Наверху распечатаем… Больше, кажется, ничего!.. Ну, чёрт с тобой! Бумажник не возьму. Ещё попадёшься с ним. Теперь сиди и моли Бога! Счастлив твой Бог, что отдать согласился, а то бы я из тебя такой солонины накрошил… Коли пикнешь, всю полицию на ноги подниму… Сиди смирно… «француз»!..

Янсон прикрыл дверцу ящика и быстро исчез со своим фонарём между тюками и бочками.

Наверху визжали якорные цепи и шуршали буксиры, выправляемые пароходом.

Минут через пять судно дрогнуло и медленно стало поворачиваться носом к морю…

XV

Широкие итальянские окна дачи «Марьяла» были настежь открыты, и в них вместе с запахом клейких молодых берёзовых листьев, долетавшим снизу из-под горы, где песчаная, одетая сосняком дюна уступала место осушенным торфяникам, вырвалось оглушительное щебетанье скворцов, словно чёрные большие мухи, облепивших придорожный плетень.

Море давно уже вскрылось, и мелкие морщинистые волны тихонько обтаивали последние обломки льда, словно сухие, белые корочки, прилипшие ещё кое-где к песку.

Со стеклянной небольшой веранды развёртывалась красивая панорама горизонта почти на половину окружности.

Слева прямо из воды поднимались тонкие дымчатые контуры церквей и фабричных труб.

В той стороне, вёрстах в тридцати по морю, находился Кронштадт.

Невидимый в обыкновенное время, он иногда в солнечный день, когда с юга тянул мягкий и тёплый ветер, словно вылезал из моря и висел в небе, отделённый от воды тонкой серебристой полоской на самом горизонте.

Ближе, тяжело лёжа на воде каменным брюхом, тянулись один за другим форты, подставлявшие лучам заходящего солнца свои словно вымазанные кровью гладко облицованные гранитные щёки.

На север далеко убегала щетина финских лесов и чёрным зубчатым гребнем рисовалась на красном расплющенном диске светила.

— Какая дивная погода! — выронил доктор Чёрный, сидевший в плетёном низеньком кресле.

— Да! — задумчиво ответил Дорн со ступенек веранды. — В такие вечера хорошо бы уйти в море на парусной лодке далеко, так, чтобы не видать ничего, ни берега, ни… людей!

— Да. В такие вечера в лаборатории душно, — подтвердил доктор. — Как, по-твоему, Джемма?

— M-lle Джемма мечтает! — сказал Дорн.

Полулёжа в большом мягком шезлонге и положив смуглый подбородок на тонкую бронзовую руку, молодая девушка вся ушла в созерцание медленно тонущего за лесом светила.

Одетая в лёгкую тёмную ткань, мягкими складками облегавшую её грациозную гибкую фигурку, с шапкой вьющихся свободными кольцами чёрных волос и огромными лучистыми глазами, она была похожа на прекрасную бронзовую статуэтку, случайно забытую здесь великим скульптором… Так не шла к ней эта простая обстановка, эта некрашеная угловатая веранда и тусклые серо-зелёные краски северного леса.

Повернув лицо в сторону доктора, она шаловливым движением покачала на носке крошечной ноги неуклюжую тупоносую туфлю, плетённую странным фасоном, очевидно из тростника или сухой водоросли, и спросила по-французски:

— Что вы сказали, отец?..

— Я говорю, Джемма, едва ли у тебя найдётся сегодня охота для занятий?

— Почему же? Я отдыхаю целый месяц, и мне надоело возиться с овощами и слив


Содержание:
 0  вы читаете: Доктор Чёрный : Александр Барченко  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Барченко
 2  II : Александр Барченко  4  IV : Александр Барченко
 6  VI : Александр Барченко  8  VIII : Александр Барченко
 10  X : Александр Барченко  12  XII : Александр Барченко
 14  XIV : Александр Барченко  16  XVI : Александр Барченко
 18  XVIII : Александр Барченко  20  XX : Александр Барченко
 22  XXII : Александр Барченко  24  XXIV : Александр Барченко
 26  II : Александр Барченко  28  IV : Александр Барченко
 30  VI : Александр Барченко  32  VIII : Александр Барченко
 34  X : Александр Барченко  36  XII : Александр Барченко
 38  XIV : Александр Барченко  40  XVI : Александр Барченко
 42  XVIII : Александр Барченко  44  XX : Александр Барченко
 46  XXII : Александр Барченко  48  XXIV : Александр Барченко
 50  II : Александр Барченко  52  IV : Александр Барченко
 54  VI : Александр Барченко  56  VIII : Александр Барченко
 58  X : Александр Барченко  60  XII : Александр Барченко
 62  II : Александр Барченко  64  IV : Александр Барченко
 66  VI : Александр Барченко  68  VIII : Александр Барченко
 70  X : Александр Барченко  71  XI : Александр Барченко
 72  XII : Александр Барченко    



 




sitemap