Фантастика : Ужасы : Сотканный мир : Клайв Баркер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  18  36  54  72  90  108  126  144  162  180  198  216  234  252  270  288  306  324  342  360  378  396  414  432  450  468  486  504  522  540  558  567  568

вы читаете книгу




Давным – давно племя чародеев, спасаясь от страшного врага, перенесло себя и свою страну на волшебный ковер. В наши дни юноша и девушка, открывшие тайну ковра, становятся участниками удивительных событий и чудесных приключений.

«Все я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить». Гомер «Одиссея»

Книга I

В кукушкином Королевстве

Часть первая

Прыжок в небо

«Все я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить».

Гомер «Одиссея»

I

Дома

1

Ничто никогда не начинается. Нет гневного момента или гневного слова, с которых можно было бы начать историю. Ее корни всегда восходят к другой истории, более ранней, и так до тех пор, пока ее исток не затеряется в веках, хотя каждая эпоха рассказывает ее по-своему.

Так освящается языческое, страшное становится смешным, любовь превращается в сантименты, а демоны – в заводных кукол.

Ничто не застывает. Туда-сюда снует ткацкий челнок фантазии, сплетая факты и легенды, мысли и чувства в причудливый узор, в котором еще неявен будущий мир.

Поэтому нужно подумать, откуда нам начать рассказ.

Наверное, из какого-нибудь места между полузабытым прошлым и неведомым еще будущим.

* * *

Хотя бы отсюда.

Из этого сада, заброшенного после смерти хозяйки три месяца назад и теперь быстро зарастающего под жарким солнцем августа. Его плоды остались несобраны, а еще недавно заботливо прополотые грядки покрылись травой.

И с этого дома, похожего на сотни других домов, но стоящего так близко к железной дороге, что неспешный поезд, следующий из Ливерпуля в Крю, заставлял подпрыгивать фарфоровых собачек на подоконнике.

И с этого молодого человека, который сейчас выходит из дома во двор и направляется к дощатому строению, откуда раздаются воркование и хлопанье крыльев.

Его зовут Кэлхоун Муни, но все его знают как Кэла. Ему двадцать шесть лет, и он уже пять лет работает в страховой фирме. Работа ему не нравится, но он не может уехать из родного города и бросить отца – особенно теперь, после смерти матери. Все это накладывает печать заботы на его приятное, открытое лицо.

Он подходит к двери голубятни, открывает ее, и вот тут-то – хотим мы того или нет, – начинается наша история.

2

Кэл уже не раз говорил отцу, что дверь снизу совсем прогнила. Скоро гнилые доски уже не смогут помешать крысам, во множестве резвящимся вдоль железнодорожных путей, добраться до голубей. Но Брендан Муни после смерти Эйлин потерял интерес ко всему, в том числе и к голубям – несмотря на то, что при ее жизни птицы были его самой большой страстью, а, может быть, именно из-за этого. Раньше мать частенько жаловалась Кэлу, что отец больше времени проводит на голубятне, чем дома.

Теперь такого никак нельзя было сказать: отец Кэла большую часть дня проводил у заднего окна, глядя на сад и наблюдая, как запустение пожирает плоды труда его жены, словно он находил в этом соответствие печали, пожиравшей его душу. Каждый день, возвращаясь в дом на Чериот-стрит, Кэл заставал отца на том же месте и каждый раз ему казалось, что отец стал еще меньше – не сгорбился, а как-то съежился, будто пытаясь занять как можно меньше места в этом мире, ставшем вдруг чужим и враждебным.

* * *

Пробормотав что-то вроде приветствия сорока с лишним птицам, Кэл вошел внутрь и был встречен небывалым волнением. Почти все голуби метались по клеткам в состоянии, близком к истерике. Неужели крысы? Кэл оглянулся, но не заметил ничего, что могло бы вызвать такой переполох.

* * *

Некоторое время он стоял и смотрел на их панику, потом решил войти в самую большую клетку к призовым голубям, чтобы попытаться успокоить их прежде чем они повредят себе что-нибудь.

Он открыл дверцу всего на два-три дюйма, когда один из чемпионов прошлого года, хохлатый под номером 33, вдруг метнулся к выходу. Застигнутый врасплох его быстротой, Кэл не успел захлопнуть дверь, и через секунду 33 уже был на улице.

– Черт! – воскликнул Кэл, ругая как голубя, так и себя. Когда он закрыл клетку и выскочил во двор, голубь взлетел над садом, сделал три круга, будто определяя направление, и, наконец, взял курс на северо-восток.

Тут внимание Кэла привлек стук в стекло. Отец стоял у окна и что-то говорил, шевеля губами. Казалось, бегство птицы вывело его из привычного оцепенения. Потом он вышел и спросил, что случилось. Но Кэлу некогда было объяснять.

– Улетел! – шепнул он и побежал в обход дома на улицу, продолжая глядеть на небо. 33 еще был виден. Кэл знал, что попытки догнать птицу, развивающую скорость до 70 миль в час, смехотворны; но он не мог вернуться к отцу, даже не попытавшись сделать это.

В конце улицы он потерял беглеца и поднялся на эстакаду, пересекающую Вултон-роуд, перескакивая через три ступеньки. Сверху он видел весь район – ряды крыш, блестящих на солнце, шум движения, узкие улицы, уходящие к заводским окраинам.

Он увидел и своего голубя – быстро удаляющуюся черную точку. Отсюда было видно, что он не одинок. В двух милях от эстакады в воздухе вились тучи птиц, несомненно, привлеченных какой-то пищей. В городе каждый год случались вспышки численности муравьев, комаров или других насекомых, что неизменно вызывало птичий ажиотаж. Чтобы отъесться на зиму, к тем местам слетались и городские голуби, и воробьи, и чайки с глинистых берегов Мерси, и скворцы с окрестных полей.

Без сомнения, туда же поспешил и 33. Устав от зерновой диеты и тесноты клетки, он стремился на волю, к приключениям и ненормированной пище. Все это промелькнуло в голове Кэла, пока он следил за кружением птиц.

Он знал, что невозможно найти одну птицу в этом пернатом вихре, и остается надеяться, что инстинкт приведет в конце концов 33 в родную голубятню. Но волнение птиц передалось и ему, и, сойдя с моста, Кэл зашагал к эпицентру.

II

Искатели

Женщина у окна отеля «Ганновер» отдернула серую занавеску и посмотрела вниз, на улицу.

– Как это?.. – пробормотала она теням, затаившимся в углах комнаты. Ответа не было, да она его и не ждала. След явно вел сюда, в этот постылый город, раскинувшийся по берегам медленной руки, которая некогда несла корабли с хлопком и рабами, а теперь лениво тащилась к морю сама по себе. В Ливерпуль.

– В таком месте, – сказала она. Внизу легкий ветерок гнал по обочине какой-то допотопный мусор.

– Чему ты так удивлена, – спросил мужчина, полулежащий на кровати, подложив руки под голову. Лицо его было массивным, с крупными, резко выделяющимися чертами, как у актеров, натренировавшихся в дешевых эффектах. Его рот, знавший тысячу вариантов улыбок, нашел один из них, соответствующий ситуации, и проговорил:

– Мы почти на месте. Ты это чувствуешь?

Женщина оглянулась на него. Он снял пиджак – ее самый дорогой подарок – и повесил его на спинку кресла. Рубашка промокла от пота в подмышках, и его лицо в свете дня казалось восковым. Несмотря на все, что она знала о нем – а этого было достаточно, чтобы вызвать страх, – он был всего лишь человеком, и сегодня, после всей этой жары и гонки, его пятьдесят два года легли на него всей тяжестью. Все время, пока они искали Фугу, она делилась с ним своей силой, а он с ней – своей хитростью и опытом в этом мире, в зловонном человеческом обиталище, называемом Семьями Кукушкиным королевством, куда она проникла, чтобы утолить жажду мести.

Но скоро все это кончится. Этот мужчина на кровати, Шэдвелл, получит от того, что они ищут, свою прибыль, а она... она отомстит своим обидчикам и, когда они будут унижены и проданы в рабство, с радостью покинет Королевство.

Она снова поглядела на улицу. Шэдвелл был прав. Близость Фуги чувствовалась.

Шэдвелл, лежа на кровати, смотрел на силуэт Иммаколаты на фоне окна. Уже не в первый раз он думал, как бы ему продать эту женщину. Чисто теоретически, конечно, но почему бы не потренировать ум?

Ведь он был торговцем не только по профессии, но и по призванию. Он гордился тем, что не было ни одной вещи, живой или мертвой, для которой он не мог бы найти покупателя. Он торговал сахаром и оружием, куклами и собаками, святой водой и гашишем, китайскими ширмами и патентованным средством от запора. Были, конечно, у него и неудачи, но еще не было случая, чтобы он не смог продать свой товар.

И только она, Иммаколата, женщина, с которой он был рядом уже много лет, могла посрамить его талант продавца.

Во-первых, она была непредсказуема, а покупатели этого не любили. Им нужен был надежный товар. А она не была надежной: ни в своем устрашающем гневе, ни в еще более устрашающем спокойствии. Под безукоризненными чертами ее лица, под глазами, где светилась мудрость столетий, под оливковой южной кожей таились чувства, могущие в одно мгновение наполнить воздух смертельным сиянием.

Нет, ее продать невозможно – в который раз сказал он себе и решил забыть об этом. К чему терзать себя мечтами о несбыточном?

Иммаколата отвернулась от окна.

– Ты отдохнул?

– Это ты хотела уйти от солнца. Я-то готов начать в любую минуту. Только не знаю, откуда.

– Нетрудно узнать, – сказала она. – Помнишь, что говорила сестра? События близки к развязке.

Когда она сказала это, тени в углу заметались и оттуда выступили две мертвых сестры Иммаколаты. Шэдвелл всегда недолюбливал их, и они отвечали ему тем же. Но старшая из них, ведьма, несомненно, обладала даром пророчества. Да и у другой, Магдалены, были свои заслуги.

– Фуга больше не может скрываться, – сказала Иммаколата. – Едва она трогается с места, как начинает вибрировать. Там ведь столько жизни на таком маленьком пространстве.

– И ты чувствуешь эти... вибрации? – спросил Шэдвелл, поднимаясь с кровати.

– Нет еще. Но мы должны быть готовы.

Шэдвелл натянул пиджак. Подкладка заискрилась, наполняя комнату причудливыми бликами. В мгновенной вспышке он смог разглядеть сестер. Ведьма отшатнулась от света, прикрывая глаза рукой. Магдалену это мало беспокоило: она была слепой от рождения.

– Когда вибрации начнутся, его местоположение можно будет установить за час или два, – сказала Иммаколата.

– Час? – переспросил Шэдвелл. Их поиски казались ему бесконечными. – Час я могу подождать.

III

Земля вздрогнула

Пока Кэл шел, птицы не переставали кружить над городом. Их число все увеличивалось.

Это не осталось незамеченным. На мостовой стояли люди, приставив ладони к глазам, и смотрели в небо. Повсюду спорили о причинах такого явления. Кэл не вмешивался, а продолжал идти через лабиринт улиц, иногда отступая назад, но все же медленно продвигаясь к цели.

Теперь ему стало ясно, что его первое предположение неверно. Птицы не искали корм. Никто из них не нырял вниз, чтобы схватить добычу. Они просто кружили в небе – вороны, сороки, чайки, – в то время, как их меньшие собратья, воробьи и зяблики, устав от полета, усеивали крыши и ограды. Были здесь и голуби, сбившиеся в стаи птиц по пятьдесят, и домашние птицы, несомненно, сбежавшие из клеток, как 33. Для канареек и попугайчиков пребывание здесь было самоубийством. Сейчас их дикие сородичи были заняты полетом, но стоит им остановиться, и они быстро и безжалостно расправятся с канарейками, мстя им за единственное преступление – одомашненность.

Но пока среди птиц царил мир, и они кружили в небе, взлетая и спускаясь, изредка покрикивая.

Следуя за птицами, Кэл зашел в часть города, которую редко посещал. Здесь одинаковые ухоженные домики его района сменились трехэтажными обшарпанными зданиями, спасенными от бульдозера только ожиданием бума, который никогда не наступит.

Над одной из таких улиц – на табличке было написано «Рю-стрит», – и летало большинство птиц. Небо над ней было просто черным; уставшие пернатые рядами сидели на ветках, проводах и телевизионных антеннах.

Кэл вышел на Рю-стрит и сразу же – один шанс из тысячи – увидел своего голубя. Долгие годы наблюдения за птицами выработали у него орлиное зрение: он узнал 33, вылетевшего из стаи воробьев и скрывшегося за одной из крыш.

Он поспешил за ним, свернув в узкий проулок между домами. Похоже, здесь никто не жил: вдоль стен громоздилась какая-то рухлядь, засыпанная содержимым перевернутых мусорных баков.

Но в двадцати ярдах от него шла работа. Двое грузчиков вытаскивали из двери дома массивное кресло, пока третий глядел на птиц, сотнями усеявших ограды и подоконники. Кэл подошел ближе, разыскивая голубей. Он нашел больше дюжины, но 33 среди них не было.

– Что ты об этом думаешь?

Он не сразу понял, что грузчик, глядящий на птиц, обращается к нему.

– Не знаю, – честно признался он.

– Может, они мигрируют, – предположил младший из креслоносцев, опуская свой край ноши.

– Не будь идиотом, Шэн, – сказал другой, выходец из Вест-Индии. Его имя «Гидеон» красовалось на спине рабочей куртки. – Какого черта они мигрируют в разгар лета?

– Слишком жарко, – ответил Шэн. – Вот почему. Эта жара вскипятила им мозги.

Гидеон тоже опустил свой край и отошел к стене, пытаясь зажечь окурок, извлеченный из нагрудного кармана.

– А неплохо, правда? – мечтательно произнес он. – Быть птицей. Пока лето, здесь, а как яйца подморозит – смотаться куда-нибудь на юг Франции.

– Они мало живут, – заметил Кэл.

– Ну и что, – Гидеон пожал плечами. – Мало да хорошо. Меня бы устроило.

Шэн подергал себя за дюжину белых волосков над губой, которые, видимо, считал усами.

– А ты разбираешься в птицах, парень?

– Только в голубях.

– Гоняешь их?

– Так, иногда.

– Мой шурин держит легавых, – ни к селу ни к городу сказал третий грузчик и посмотрел на Кэла, словно это заявление должно было вызвать у того горячий протест. Но Кэл выдавил только:

– Это собак?

– Ага. У него было пять, одна сдохла.

– Жаль, – сказал Кэл.

– Не очень. Она все равно была слепая на один глаз.

Сказав это, грузчик счел тему исчерпанной. Кэл снова посмотрел на птиц и улыбнулся, увидев на подоконнике верхнего этажа, своего голубя.

– Вижу его, – сказал он.

– Кого? – спросил Гидеон.

– Моего голубя. Он улетел. Вон, на подоконнике. Видишь?

Туда посмотрели все трое.

– Он что, дорогой? – спросил Шэн.

– Получал призы, – ответил Кэл с некоторой гордостью.

Он с тревогой посмотрел на 33, но тот, кажется, не собирался улетать, а сидел и чистил перья.

– Сиди там, – прошептал Кэл, – не двигайся, – потом обратился к Гидеону. – Ничего, если я войду? Попытаюсь его поймать?

– Валяй. Старуху, которая тут жила, увезли в больницу. Мы выносим мебель в оплату ее счетов.

Кэл вошел во двор и двинулся к двери, лавируя среди мебели.

Внутри царила разруха. Если упомянутая старуха и имела что-нибудь ценное, то от него ничего не осталось. На стенах висело несколько дешевых картин; мебель была старой, но не старинной, а занавески и ковры по виду годились только на свалку.

Стены и потолок были покрыты многолетней копотью – от свечей, стоящих повсюду на полках и подоконниках среди сталактитов оплывшего воска.

Он прошел по темным, мрачным комнатам. Всюду были тот же разгром и те же запахи пыли и гнили. Кэл подумал, что в больнице хозяйке будет лучше: там хоть простыни чистые.

Он начал подниматься по лестнице в полутьме, слыша крики птиц и их царапанье по подоконникам. Ему казалось, что эти звуки вращаются,как будто дом был их центром. Он вспомнил фото из «Нэшнл джиогрэфик»: звезды, медленно вращающиеся вокруг Полярной звезды, Небесного гвоздя.

От царапающих звуков у него заболела голова. Он вдруг ощутил слабость и даже страх.

Он одернул себя. Некогда распускаться. Надо поймать голубя, пока он не улетел. Пробравшись среди какой-то мебели, он вошел в одну из верхних комнат. Она примыкала к той, на подоконнике которой сидел 33. Солнце било сквозь окна без занавесок, и Кэл ощутил, как со лба его стекает пот. Мебели в комнате не было, только на стене висел календарь на 1961 год с фотографией льва, лежащего под деревом, положив лохматую голову на лапы.

Кэл вышел и зашел в соседнюю комнату, где за грязным стеклом сидел голубь.

Теперь важно было не спугнуть птицу. Он осторожно подошел к окну. 33 склонил голову и посмотрел на него одним глазом, но не тронулся с места. Кэл, затаив дыхание, попытался открыть окно, но бесполезно. Оно было забито дюжиной основательных гвоздей – примитивная защита от воров.

Снизу раздался голос Гидеона. Поглядев туда, он увидел, что троица выносит во двор большой свернутый ковер.

– Заноси влево, Базо! Влево! Ты что, не знаешь, где лево?

– Я и заношу влево!

– Не твое лево, идиот! Мое!

Птицу на подоконнике эти крики ничуть не беспокоили. Она казалась вполне счастливой.

Кэл пошел вниз. Ему оставалось лишь попробовать добраться до 33 по стене. Последний шанс. Он пожалел, что не догадался захватить с собой зерна. Оставалось надеяться лишь на увещевания.

– Не вышло? – спросил Шэн, когда он вышел.

– Окно не открывается. Попробую залезть отсюда.

– Вряд ли это у тебя получится, – заметил Базо, почесывая живот, выдававший в нем любителя пива.

– Все равно попытаюсь.

– Осторожнее, – предупредил Гидеон.

– Спасибо.

– ...Ты можешь сломать себе шею.

Цепляясь за выбоины в стене, Кэл полез наверх. От подоконника его отделяло футов восемь.

Он снова испытал ощущение, пережитое на лестнице. Хотя взбираться было сравнительно легко, он всегда плохо ладил с высотой.

– Похоже на ручную работу, – сказал внизу Гидеон, и Кэл посмотрел туда. Грузчик склонился над расстеленным на земле ковром.

Рядом встал Базо. Сверху была видна его лысина, которую он старательно зализывал.

– Жаль, что он такой ветхий, – сказал Шэн.

– Придержи лошадей. Давай рассмотрим получше.

Кэл вернулся к своей задаче. По крайней мере, теперь они не глазели на него. Наверху не было ветра, и солнце жгло еще сильнее; ручейки пота стекали по его спине до самых ягодиц. Он висел на стене, словно распятый.

Снизу донесся шепоток восхищения.

– Ты погляди, какая работа! – воскликнул Гидеон.

– Знаешь, что я думаю? – понизил голос Базо.

– Не знаю, пока не скажешь.

– Можно снести его к Гилкристу. Он дает хорошие деньги.

– Шеф узнает, – возразил Шэн.

– Тише, – Базо напомнил товарищам о присутствии постороннего. На деле Кэл был слишком поглощен своим занятием, чтобы обращать внимание на это мелкое воровство. Он добрался до стены и теперь пытался встать на ней. – Разверни его, Шэн, посмотрим, какой он весь.

– Думаешь, он персидский?

– Хер его знает.

Кэл медленно выпрямился и взглянул на подоконник. Голубь все еще сидел там.

Снизу он слышал звук расстилаемого ковра и возгласы восхищения.

– Эй, – прошептал он голубю, – ты меня помнишь?

Птица не реагировала. Кэл сделал один шаг по стене, потом другой.

– Иди сюда, – простонал он, как настоящий Ромео.

Птица, казалось, узнала своего хозяина и кокетливо наклонила голову.

– Ну, иди, – Кэл, забыв об осторожности, протянул руку к окну.

Тут его нога соскользнула с крошащегося кирпича. Он вскрикнул, испугав птиц, взлетевших с подоконников вокруг, хлопая крыльями – иронические аплодисменты, – и его взгляд метнулся вниз, во двор.

Нет, не во двор: двор исчез. Его весь занимал полностью развернутый ковер.

То, что случилось потом, заняло доли секунды, но то ли ум его работал быстрее, то ли время растянулось, и он смог разглядеть зрелище во всех деталях.

Время заставило краски ковра потускнеть, превратило алый цвет в розовый, а кобальт – в чахлую голубизну, но общее впечатление было поразительным.

Каждый дюйм ковра, даже его края, покрывали причудливые изображения, совершенно непохожие друг на друга. Но их детали не терялись: изумленные глаза Кэла видели их все разом. В одном месте дюжина узоров сплеталась воедино; в другом они стояли рядом, заслоняя друг друга, как непослушные дети. Некоторые вырвались на края, а другие, напротив, тянулись к центру, чтобы присоединиться к царящей там толчее.

На самом поле ковра ленты разных цветов выписывали причудливые арабески на зелено-коричневом фоне, напоминая стилизованные изображения животных и растений. Центр ковра украшал большой медальон, горящий цветами, как осенний сад, по которому шли сотни геометрических фигур, в которых можно было найти и хаос, и строгий порядок, и цветок, и теорему.

Он охватил все это одним взглядом. Следующий взгляд уловил изменения в картине.

Краем глаза он увидел, что окружающий мир – дом, фигуры людей, стена, на которой он балансировал, – куда-то исчез. Он внезапно оказался висящим в воздухе над ковром, раскинувшимся внизу.

Но ковер уже не был ковром. Его узлы дрожали, словно пытаясь распуститься, краски и узоры волновались, перетекая друг в друга. Ковер оживал.

Из ткани возникал некий пейзаж, вернее, смешение пейзажей. Разве это не тора там, внизу, проглядывающая через облака? А это разве не река? И разве он не слышит рокот ее воды, низвергающейся с уступов искристым водопадом?

Под ним простирался мир.

И он вдруг стал птицей, бескрылой птицей, парящей в теплом, благоуханном ветерке – единственным свидетелем фантастического зрелища.

С каждым ударом сердца его глазам открывались все новые подробности.

Озеро с рассыпанными по его глади мириадами островов, похожих на спящих китов. Заплатки полей, злаки которых колыхал тот же ветер, что поддерживал его в воздухе. Бархатом леса поросший холм, увенчанный сторожевой башней, сверкающей на солнце.

Были и другие признаки людей, хотя их самих не было видно. У излучины реки стояли дома; приютились они и на гребне скалы, игнорируя силу тяготения. И город – кошмар архитектора, – половина улиц которого была безнадежно запутана, а другая половина заканчивалась тупиком.

Та же путаница наблюдалась повсюду. Равнины и возвышенности, плодоносные зоны и пустоши перемежались с нарушением всех законов природы, словно созданные каким-то выжившим из ума богом.

Он подумал, как хорошо было бы прогуляться там, среди этого бесконечного разнообразия, не зная, какой пейзаж ждет за поворотом. Жить в таком мире – это, должно быть, вечное, нескончаемое приключение.

И в центре этого удивительного пейзажа – самое странное зрелище. Громада темных облаков, пребывающих в постоянном движении, как птицы на Рю-стрит", подумал он.

При этой мысли он услышал голоса птиц – откуда-то издали, потом ближе, – и ветер подул сильнее, таща его вниз.

Он понял, что падает. Попытался крикнуть, но от скорости падения крик застрял в горле. Птицы кричали вокруг, обсуждая его странные действия. Он попытался раскинуть руки, но лишь перевернулся в воздухе, потом еще раз, так, что уже не отличал земли от неба. Ну и ладно. Так он хотя бы не узнает, когда придет смерть. Когда...

...тут все исчезло.

Он пролетел сквозь кромешную темноту и ударился о землю под несмолкающий гомон птиц.

Звуки и боль убедили его, что он еще жив.

– Скажи что-нибудь, эй, – потребовал кто-то. – Хоть попрощайся.

Следом раздался смех.

Он открыл глаза. Над ним склонился Гидеон.

Кэл открыл глаза чуть пошире.

– Скажи что-нибудь?

Он приподнял голову и осмотрелся. Он лежал посреди двора, на ковре.

– Что случилось?

– Ты упал со стены, – ответил Шэн.

– Упал, – повторил Кэл, садясь. Его подташнивало.

– Думаю, тебе повезло, – сказал Гидеон. – Отделался царапинами.

Кэл оглядел себя, проверяя это утверждение. Он содрал кожу на правой руке, и место удара о землю ныло, но острой боли нигде не было. Пострадало только его достоинство, но это не смертельно.

Он, шатаясь, поднялся на ноги и поглядел вниз. Ткань притворялась неподвижной. Горы и реки вновь спрятались под рядами узелков. Остальные, казалось, ничего не заметили. Для них этот ковер так и остался просто ковром.

Он пробормотал благодарность и пошел прочь. Базо бросил вдогонку:

– Птица-то твоя улетела.

Кэл пожал плечами.

Что это было? Галлюцинация, последствие солнечного удара? Если так, то она была потрясающе реальной. Он посмотрел на птиц, все еще кружащих сверху. Онитоже что-то чуяли; потому они здесь и собрались. Или у них тоже галлюцинация.

В чем он был уверен – так это в том, что у него все болит. И еще – хотя он находился в городе, где прожил всю жизнь, в двух милях от дома, он тосковал по дому, как потерявшийся ребенок.

IV

Контакт

Когда Иммаколата шла от дверей отеля к «Мерседесу» Шэдвелла по нагретой солнцем мостовой, она вдруг вскрикнула и закрыла лицо рукой. Темные очки, которые она всегда носила в людных местах Королевства, упали на землю.

Шэдвелл поспешно распахнул дверцу, но она покачала головой.

– Слишком ярко, – прошептала Иммаколата, отступая назад к отелю. Шэдвелл нашел ее в пустом вестибюле и, несмотря на присутствие сестер, ощущавшееся в воздухе, не упустил случая поддержать ее. Он знал, что ей это неприятно, и был рад этому.

Сестры дохнули на него холодным неодобрением, но Иммаколата и сама оправилась настолько, чтобы оградить себя. Увидев ее взгляд, он быстро отдернул руку, чувствуя покалывание в пальцах. Позже он улучит момент и поднесет их к губам.

– Извини, сказал он. – Я забыл.

Из своей комнаты уже спешил дежурный с номером «Спорта» в руках.

– Вам нужна помощь?

– Нет-нет, – быстро сказал Шэдвелл.

Дежурный, однако, смотрел не на него, а на Иммаколату.

– Солнечный удар?

– Наверное, – сказал Шэдвелл. Иммаколата двинулась лестнице, не обращая на них никакого внимания. – Спасибо за ваше участие...

Дежурный с недоуменным видом вернулся к себе, а Шэдвелл подошел к Иммаколате, которая нашла тень; вернее, тень нашла ее.

– Что случилось? Это из-за солнца?

Она не смотрела на него, но все же ответила.

– Я чувствую Фугу, – так тихо, что он скорее догадался, чем услышал. – И еще что-то.

Он подождал, но она молчала. Когда он уже собирался спросить, она продолжила:

– Там, далеко, – и сглотнула, словно избавляясь от чего-то, застрявшего в горле. – Бич...

Бич? Правильно ли он ее понял?

Видимо, Иммаколата почуяла его сомнение.

– Да, Шэдвелл. Он там.

И даже ее незаурядный самоконтроль не смог скрыть дрожь в ее голосе.

– Ты ошибаешься.

Она едва заметно покачала головой.

– Он мертв.

– Он не может умереть. Он спит. Он ждет.

– Но чего?

Может быть, пробуждения Фуги.

Ее глаза из золотых стали серебряными. Дымки менструма поплыли, курясь, из глазниц, освещая воздух призрачным сиянием. Он никогда ее такой не видел, и это возбудило его. Член до боли напрягся в брюках, но она осталась к этому безучастна. Всегда была. В отличие от ее слепой сестры Магдалены, использовавшей свою неугасимую похоть в ужасных целях. Даже сейчас Шэдвелл видел, как она насторожилась в темном углу.

– Я вижу пустыню, – сказала Иммаколата, прервав его мысли. – Яркое солнце. Беспощадное. Это самое пустое место на земле.

– И там сейчас Бич?

Она кивнула.

Он спит. По-моему... он забыл.

– Так он там и останется, разве не так? Кто его может разбудить?

Но эти слова не убеждали даже его самого.

– Послушай, – сказал он, – мы найдем Фугу и продадим прежде чем Бич повернется во сне. Незачем об этом сейчас думать.

Иммаколата молчала, по-прежнему глядя в никуда.

Шэдвелл лишь очень смутно сознавал, что она делает. В конце концов он был только Кукушонком – человеческим существом – и многого не видел, чему иногда был даже рад.

Он понимал одно: за Фугой тянулся длинный хвост легенд. За годы поисков он выслушал их немало, от колыбельных до предсмертных исповедей. Все, что он смог заключить – что многие пытались достичь этого места, не веря до конца в его реальность. И он может получить очень много, если выложит Фугу перед ними на стол. Поэтому отступать он не собирался.

– Он знает,Шэдвелл. Даже во сне он знает.

Он знал, что утешать ее бесполезно и вместо этого попытался сыграть прагматика.

– Чем скорее мы найдем ковер и распорядимся им, тем лучше для нас, – заявил он.

Эта мысль, казалось, привела ее в чувство.

– Может быть, – она, наконец, посмотрела на него. – Может и так.

Истечение менструма внезапно прекратилось. Сомнения прошли, и вернулась былая уверенность. Он знал, что она доведет дело до конца, и никакой Бич не отвлечет ее от ее мести.

– Мы потеряем след, если не поспешим.

– Нет, – сказала она. – Подождем. Пусть жара спадет.

Он понял, что это его наказание. Она имела в виду егожар, а не уличный. Ему придется обуздывать себя – не только потому, что только она знала путь к Фуге, но и затем, чтобы лишнее время провести с ней, купаясь в аромате ее дыхания.

Этого ритуала преступления-наказания ему хватило, чтобы оставаться в напряжении до конца дня.

Ее же его желание, как всегда, привело в недоумение. Все орудия, живые и неживые, без питания прекращают работать. Даже звезды гаснут через миллионы лет. Но похоть Кукушат опровергает все законы. Чем меньше ее питают, тем сильнее она разгорается.

V

До темноты

1

В общей сложности Сюзанна видела свою бабку по матери раз десять. Еще ребенком она инстинктивно чувствовала, что этой женщине нельзя доверять – похоже, так считали и ее родители. Теперь, когда ей было 24, она могла критически посмотреть на это и пришла к выводу, что причиной такой подозрительности была завеса тайны, окружавшая всегда Мими Лащенски.

Саму ее фамилию было трудно выговорить, и для детского уха она звучала скорее как сказочное заклинание, чем как имя реального человека. И не только это. Сюзанна хорошо помнила маленькую женщину с черными (похоже, крашеными) волосами, туго стянутыми вокруг никогда не улыбающегося лица. У Мими были причины горевать. Ее первый муж, который, кажется, работал в цирке, исчез перед первой мировой войной; сбежал, как шептались в семье, не выдержав странностей Мими. Второй муж, дедушка Сюзанны, умер от рака легких в начале 50-х. С тех пор она жила в изоляции, вдали от детей и внуков, в своем доме в Ливерпуле, куда теперь, по ее странной прихоти, держала путь Сюзанна.

По пути на север она вспоминала Мими и ее дом. В детстве этот дом казался ей огромным, куда больше их дома в Бристоле, и всегда мрачным. Чем больше она вспоминала, тем мрачнее он представлялся ей.

В потайной книге ее воображения эта поездка к Мими была возвращением в мир детства – но не безоблачного, беззаботного детства, а тех его страхов и опасностей, от которых освободило взросление. Ливерпуль был столицей этих страхов, с его вечной промозглой сыростью и запахом холодного дыма. Сама мысль о нем нагоняла на нее тоску.

Конечно, она давно забыла эти свои страхи. Какую власть они могут иметь над ней? Она сидела за рулем своей машины – взрослая, современная женщина, воплощение энергии и независимости.

Она подумала о своей студии в Лондоне и о керамике, которую оставила сушиться и ждать своего возвращения.

Потом вспомнила Финнегана и ужин с ним два дня назад. Потом своих друзей, любому из которых могла бы доверить все или почти все. Имея все это за спиной, она легко могла встретиться с мрачными призраками детства. Она прибавила скорость и выехала на шоссе.

Но воспоминания не отпускали.

Одно из них вдруг выплыло из какой-то темной ниши в памяти, не по частям, как это обычно бывает, а сразу, с удивительной четкостью.

Ей было тогда шесть лет. Они с матерью приехали к Мими – редкий визит вежливости, от каких отец всегда уклонялся. Стоял холодный и сырой ноябрь.

Мими сидела у камина, едва обогревающего большую комнату. Лицо ее, как всегда печальное, было белым от пудры, глаза странно отсвечивали в полутьме.

Потом она заговорила, медленно и как-то механически.

– Сюзанна.

Она и теперь отчетливо слышала этот голос из прошлого.

– У меня для тебя подарок.

Сердце девочки подпрыгнуло и провалилось куда-то в желудок.

– Скажи спасибо, Сюзи, – прошептала мать.

Она сказала.

– Он наверху, —продолжала Мими, – в спальне. Иди возьми сама, ладно? Это сверток в нижнем отделении шкафа.

Иди, Сюзи.

Она почувствовала, как рука матери подталкивает ее к двери.

– Ну, давай.

Она оглянулась на мать, потом на Мими. Пощады от них ждать не приходилось. Она вышла и пошла к лестнице, которая нависала над ней темной громадой, вызывая безотчетный ужас. В любом другом доме она не боялась бы, но это был дом Мими.

Она поднялась, цепляясь за перила и каждый миг ожидая чего-нибудь страшного. Но ничего не случилось, и она уже смелее направилась к бабушкиной спальне.

Шторы там, как и в других комнатах, были закрыты; пробивающийся через них свет окрашивал все в цвет старого камня. На полке тикали часы – гораздо медленнее, чем ее пульс. На стене над кроватью висело большое овальное фото мужчины в глухом сюртуке. И слева от двери высился огромный шкаф, вдвое выше ее.

Она быстро подбежала к нему, торопясь взять подарок прежде чем ее сердце разорвется от страха. Рванула холодную ручку. Изнутри пахнуло нафталином и лавандовой водой. Не обращая внимания на насмешливый шорох теней по углам, она стала рыться в коробках и свертках, разыскивая обещанный пакет.

Чтобы было светлей, она приоткрыла дверцу пошире – и тут из темноты выскочило что-то со злобными желтыми глазами. Она закричала, и неведомая тварь закричала в ответ, передразнивая ее. Тогда она кинулась к двери, в коридор и вниз по ступенькам. Внизу ее ждала мать.

– Что с тобой, Сюзи?

Она не могла ответить, только прижалась к матери и прорыдала, что хочет домой. Ее не смогли утешить, даже когда Мими сходила наверх и, вернувшись, стала объяснять что-то о зеркале в двери шкафа.

Они вскоре уехали, и с тех пор Сюзанна ни разу не входила в спальню Мими. И о том подарке больше никто не вспоминал.

Таков был голый остов воспоминания, но его облекали плотью запахи, звуки, световые блики, и это делало его реальным и гораздо более значимым, чем казалось. Она не помнила уже лица парня, лишившего ее девственности, но запах из открытого шкафа Мими словно до сих пор стоял у нее в легких.

Странная избирательность памяти.

Еще более странным было письмо, из-за которого она и отправилась в эту поездку.

За десять лет это была первая весть от бабушки. Уже одно это могло заставить ее поехать. А содержание письма, нацарапанного большими, расползающимися буквами на листке почтовой бумаги, прибавило ей скорости.

Оно начиналось «Сюзанна». Не «дорогая», не «милая». Просто «Сюзанна».

"Сюзанна.

Прости за мои каракули. Я сейчас больна. Не думаю, что это серьезно, но кто знает, что будет завтра?

Поэтому я и пишу тебе, так как боюсь того, что может произойти.

Не могла бы ты приехать ко мне? Нам нужно о многом поговорить. Раньше я не хотела, но теперь это необходимо.

Я знаю, что объясняю непонятно, но иначе в письме не могу.

Приезжай, прошу тебя. События принимают нежелательный оборот, и я должна поговорить с тобой об этом.

С любовью,

Мими".

Письмо было похоже на тихое озеро. Поверхность его была спокойна, но что таилось в глубине? «События принимают нежелательный оборот».Что это значит? Что ее жизнь скоро закончится? Это нежелательно, но вряд ли неожиданно. Что еще?

Письмо шло целую неделю. Получив его, Сюзанна сразу позвонила Мими, но телефон не отвечал. Тогда она оставила керамику сушиться, собрала сумку и выехала на север.

2

Она проехала по Рю-стрит. Дом 18 был пуст. В шестнадцатом тоже никто не жил, но в следующем толстуха по имени Вайолет Памфри дала ей необходимую информацию. Мими несколько дней назад увезли в тяжелом состоянии в больницу в Сефтоне. Ее кредиторы – коммунальные службы и поставщики продуктов – уже начали вывозить вещи в уплату долгов.

– Как стервятники, – сказала миссис Памфри. – А ведь она еще жива. Как не стыдно! Они тащили все, что попадалось под руку. Понимаете ли, она жила очень замкнуто, никогда не выходила, а то бы они занялись этим еще раньше.

Сюзанна подумала – увезли ли они шкаф? Поблагодарив миссис Памфри, она вернулась к дому Мими, крыша которого была сплошь покрыта птичьим пометом. Не найдя там ничего особенного, она поехала в больницу.

3

У сестры на лице отражалось вежливое сочувствие.

– Боюсь, миссис Лащенски очень больна. Вы ее близкая родственница?

– Я ее внучка. Ее кто-нибудь навещал?

– Нет, насколько я знаю. У нее паралич, мисс...

– Пэрриш. Сюзанна Пэрриш.

– Видите ли, большую часть времени она находится без сознания.

– Понимаю.

– Поэтому не ожидайте от нее чересчур много.

Сестра провела ее через короткий коридор в палату, такую тихую, что там можно было бы услышать, как падают лепестки с цветов. Но цветов не было. Она не впервые была в такой обстановке; ее отец и мать умерли три года назад, с промежутком в шесть месяцев. Она сразу узнала и это зрелище, и запах.

– Сегодня она не приходила в себя, – сообщила сестра, пропуская Сюзанну к постели.

Первой ее мыслью было, что это какая-то чудовищная ошибка. Это не Мими. Слишком худая, слишком бледная. Она уже готова была это сказать, когда поняла, что ошибалась как раз она. Это была Мими, хотя волосы ее так поседели, что просвечивалась кожа, а паралич превратил лицо в неподвижную маску.

Сюзанна едва не заплакала, увидев свою бабушку спящей так беспомощно, по-детски – к тому же этот сон должен был кончиться не новым днем, а вечной ночью. Когда-то эта женщина была сильной и властной. Все это ушло навсегда и не вернется.

– Тогда я вас оставлю? – спросила сестра и вышла, не дожидаясь ответа. Сюзанна поднесла руку к лицу и стерла набежавшие слезы.

Когда она поглядела вниз, морщинистые веки старухи дрогнули и открылись.

Какой-то момент глаза Мими, казалось, смотрели на что-то позади Сюзанны. Потом она сосредоточилась, и взгляд ее сделался осмысленным.

Она пошевелила обветренными губами, но ничего не смогла выговорить. Сюзанна приблизилась к кровати.

– Здравствуй. Это я, Сюзанна.

Старуха смотрела на нее в упор. «Я знаю», —говорил этот взгляд.

– Хочешь воды?

Губы Мими опять шевельнулись.

– Воды? – повторила Сюзанна, и шевеление губ ответило ей. Они понимали друг друга.

Сюзанна налила воды из графина в стакан и поднесла его к губам Мими. Та чуть подняла голову и коснулась руки Сюзанны. Прикосновение было легким, но Сюзанна вздрогнула так, что едва не выронила стакан.

Внезапно дыхание Мими стало неровным, и ее рот дернулся в попытке что-то сказать. Результатом был лишь беспомощный хрип.

– Все в порядке, – успокоила ее Сюзанна.

Но глаза на иссохшем лице не принимали этого утешения. Нет, говорили они, не всев порядке, совсем не все. Смерть стоит за дверью, а я не могу даже высказать своих чувств.

– Что? – прошептала Сюзанна, склоняясь к подушке.

Пальцы старухи опять коснулись ее руки, и ее едва не стошнило. – Чем я могу помочь? – простейший вопрос, но и на него не приходилось ждать ответа.

И тут, с неожиданностью, заставившей Сюзанну вскрикнуть, пальцы Мими сомкнулись на ее запястье так, что стало больно. Она могла отдернуть руку, но не успела: давно забытые запахи заполнили ее голову. Пахло нафталином, старой бумагой и лавандой. Запах из шкафа. И вместе с ним осознание того, что Мими как-то проникла в ее голову и пробудила там этот запах.

Нарастающая в ней паника померкла перед видением, которое пришло вслед за звуком. Это был туманный калейдоскоп, постоянно меняющийся у нее перед глазами. Быть может, там и были какие-то цвета и фигуры, но она не могла их различить.

Это, как и запах, было делом рук Мими. Этот узор был для нее жизненно важен, потому она и тратила последние силы, пытаясь передать его Сюзанне.

Но она ничего не понимала.

– О Боже, —раздался сзади голос сестры.

Вторжение разрушило усилия Мими, и калейдоскоп исчез. Рассыпавшись вихрем разноцветных брызг. Сюзанна продолжала смотреть в лицо Мими, которая вдруг потеряла все свои силы, выпустила руку внучки и закатила глаза. Из ее рта пополз ручеек темной слюны.

– Подождите, пожалуйста, за дверью, – скомандовала сестра, нажимая кнопку вызова над кроватью.

Сюзанна отошла к двери, шокированная звуками, которые издавала Мими. Вошла вторая сестра.

– Вызовите доктора Чая, – сказала ей первая. Потом обратилась к Сюзанне. – Пожалуйста, подождите снаружи.

Она послушалась; пора было уступить место специалистам. В коридоре было полно народу, и она нашла место присесть только в двадцати ярдах от палаты.

Ее мысли, как слепые бегуны, в беспорядке метались туда-сюда. Она снова и снова вспоминала спальню Мими на Рю-стрит; шкаф вставал над ней, как некий грозный и мстительный дух. Что бабушка хотела напомнить ей этим запахом лаванды и странным калейдоскопом? Что она еще может сделать?

– Вы Сюзанна Пэрриш?

На этот вопрос она могла ответить.

– Да.

– Я доктор Чай.

Лицо доктора было круглым, как торт, и таким же невыразительным.

– Ваша бабушка, миссис Лащенски...

– Что?

– ...она в очень плохом состоянии. Вы ее единственная родственница?

– В этой стране единственная. Мои отец и мать умерли. У нее есть еще сын в Канаде.

– Вы знаете его координаты?

– У меня нет с собой его телефона... но я могу узнать.

– Думаю, ему нужно сообщить.

– Да, конечно. Но что... в смысле, вы можете мне сказать, сколько она еще проживет?

Доктор вздохнул.

– Кто знает? Когда ее привезли, я думал, что она не доживет до утра. Но она дожила. И так уже три дня. Удивительная стойкость, – он прервался, глядя на Сюзанну. – Знаете, по-моему, она дожидалась вас.

– Меня?

– Да. Из всего, что она говорила здесь, можно было разобрать одно – ваше имя. Думаю, она не хотела отходить, не поговорив с вами.

– Понимаю.

– Должно быть, вы очень важны для нее. Хорошо, что вы приехали. Знаете, многие старики умирают здесь совсем одни. Вы где остановились?

– Пока нигде. Поеду в отель.

– Тогда сообщите ваш телефон, чтобы мы могли позвонить в случае чего.

– Конечно.

Он кивнул и оставил ее среди снующих посетителей.

Мими Лащенски не любила ее. Как такое могло быть. Они были закрыты друг для друга. Мими ни разу не видела ее взрослой. И все же доктор Чай был прав. Бабушка зачем-то ждала ее.

Но зачем? Взять ее за руку и из последних сил передать ей порцию какой-то непонятной энергии? Странный дар. То ли слишком большой, то ли слишком маленький.

Сюзанна вернулась в палату. Старуха лежала неподвижно, закрыв глаза. Она уже ничего не могла сказать. Лучше было вернуться на Рю-стрит и посмотреть, что из вещей там осталось.

Она так долго боролась со своим детством и вот, вернувшись, обнаружила, что та же самая загадка терпеливо ждет ее.

Существо в шкафу – ее отражение в зеркале, заставившее ее с плачем сбежать по лестнице.

Там ли оно еще? И ее ли это отражение?

VI

Чокнутый Муни

1

Кэл был испуган, как никогда раньше. Он сидел у себя в комнате, заперев дверь, и дрожал.

Эта дрожь началась сразу после событий на Рю-стрит, почти сутки назад, и с тех пор не прекращалась. Иногда руки у него так тряслись, что он едва мог удержать стакан виски, которое пил всю ночь, не в силах заснуть. Иногда он стучал зубами. Но в основном дрожь была внутри, как будто голуби забрались к нему в живот и били там крыльями, пытаясь выбраться.

И все потому, что он увидел нечто чудесное и знал в глубине души, что его жизнь непоправимым образом изменилась. Ведь он прыгнул в небо и увидел те волшебные края, куда мечтал попасть в раннем детстве.

Он всегда был замкнутым ребенком, находившим развлечения в собственных фантазиях. Половину школьных лет он провел, глядя в окно и думая о какой-нибудь строчке в стихах, которой он не мог понять, или о чьем-то голосе, поющем песню в соседнем классе. Это напоминало ему о далеком неведомом мире. Этот мир ударял ему в лицо теплым ветром в хмурый декабрьский день, а во сне он беседовал, дружил и враждовал с его удивительными жителями.

Но хотя это место и было ему знакомо, он никогда не мог отыскать туда пути. Он читал все книги, которые могли навести на след, – бесполезно. Королевство его снов было слишком прекрасным, чтобы существовать в действительности.

Он знал, что истинная Страна чудес не такая. В ней столько же тени, сколько и света, и попасть в нее можно только великим напряжением ума и чувства.

Потому он и дрожал теперь, чувствуя, что его голова вот-вот расколется.

2

Он встал рано, спустился на кухню и поджарил себе яичницу с беконом. Потом сидел, уставясь в тарелку, пока наверху не послышались шаги проснувшегося отца.

Он позвонил на работу и сказал Уилкоксу, что заболел; потом сообщил то же Брендану, который воспринял это так же равнодушно, как и все остальное.

Сделав это, он опять поднялся к себе, сел на кровать и в который раз стал вспоминать случившееся на Рю-стрит, надеясь как-то прояснить суть таинственного происшествия.

Но это не получалось. Как он ни поворачивал вчерашние события, они не поддавались разумному объяснению, и у него оставалось лишь всё то же мгновенное воспоминание и долгая боль потом.

Там, в той стране было все, к чему он стремился: он это знал. Все, во что его отучали верить в школе – чудеса, тайны, причудливые тени и сладкоголосые духи. Все, что знали голуби, знал ветер, знали когда-то и люди, но забыли – все это ждало его там. Он видел это собственными глазами.

И это, быть может, значило, что он нездоров.

Как еще можно объяснить такую красочную галлюцинацию? Конечно, он не в своем уме. У него ведь это в крови. Его дед, Чокнутый Муни, кончил дни в желтом доме. Похоже, он был поэтом, хотя в семье об этом не говорили. Едва Брендан упоминал о нем, Эйлин говорила: «Хватит болтать», – но в отсутствие жены он кое-что рассказывал сыну о странном предке и даже читал его стихи. Кэл запомнил кое-что наизусть. И вот результат: в лучших традициях рода он видит галлюцинации и льет слезы в виски.

Вопрос стоял: сказать или не сказать. Рассказать о том, что видел, вызывая смешки и косые взгляды, или сохранить все в тайне. Какая-то часть его хотела все открыть кому-нибудь (может, даже Брендану), но другая часть говорила:

«Страна чудес не любит, когда о ней болтают, она открывается лишь тем, кто молчит и ждет».

Так он и сделал. Сидел, дрожал и ждал.

3

Вместо Страны чудес пришла Джеральдина, и ей не было дела до его галлюцинаций. Он услышал ее голос внизу, услышал, как Брендан говорит ей, что он заболел, и услышал, как она заявляет, что ей нужно повидать его, больного или здорового. Вот она уже у двери.

– Кэл?

Она подергала запертую дверь и постучала.

– Кэл, это я! Проснись. Он потряс головой.

– Кто это?

– Почему ты заперся? Это я, Джеральдина!

– Я плохо себя чувствую.

– Пусти меня.

Он не мог найти аргументов против этого и поплелся к двери.

– Выглядишь ужасно, – сказала она, смягчив голос. – Что с тобой?

– Все в порядке. Я просто упал.

– Почему ты не позвонил? Я же должна была вчера вечером пригласить тебя на свадьбу. Забыл?

В субботу старшая сестра Джеральдины Тереза выходила замуж за своего давнего воздыхателя, доброго католика, чью способность к продолжению рода трудно было отрицать: невеста уже была на четвертом месяце. Но ее выпирающий живот не мог омрачить долгожданной церемонии. Кэл, который уже два года встречался с Джеральдиной, был на свадьбе желанным гостем: его явно намечали на роль следующего зятя Норманна Келлуэя. Естественно, что его отказ от участия в торжестве будет воспринят как измена.

– Вот я тебе и напоминаю, Кэл. Ты знаешь, как это для меня важно.

– Я упал со стены.

Она недоверчиво поглядела на него, словно в его возрасте это было непростительным ребячеством.

– А зачем ты туда полез?

Он вкратце рассказал ей о бегстве 33 и о своем визите на Рю-стрит – выборочно, не упоминая ковра и всего связанного с ним.

– А птица нашлась? – спросила она, когда он закончил.

– В общем да, – когда он вернулся домой, Брендан сообщил, что 33 опередил его и воссоединился с семьей.

Об этом он тоже поведал Джеральдине.

– Так ты не позвонил из-за этого голубя?

Он кивнул.

– Ты же знаешь, как отец их любит.

Упоминание Брендана еще больше смягчило Джеральдину; они с отцом Кэла очень привязались друг к другу. «Она прелесть, – говорил отец, – держись за нее, а то кто-нибудь другой схватит». Эйлин так не думала и держалась с Джеральдиной прохладно, что заставляло ту еще больше ценить расположение Брендана.

Она одарила Кэла прощающей улыбкой. Хотя ему не хотелось, чтобы она мешала его мыслям, он внезапно ощутил радость от ее прихода. Даже дрожь немного прошла.

– Здесь душно, – сказала она. – Тебе нужно подышать воздухом. Открой-ка окно.

Он подчинился. Когда он повернулся, она уже сидела, скрестив ноги, на его кровати, прислонившись к картинкам, наклеенным им на стену еще в детстве. Она называла эту раздражающую ее коллекцию звезд эстрады, политиков и животных «Стеной Плача».

– Платье чудесное.

Он какое-то время не мог понять.

– У Терезы, – терпеливо объяснила она.

– А-а.

– Садись, Кэл.

Он встал у окна. Воздух был чистым и сладким, напоминающим...

– Да что с тобой?

Он уже хотел сказать: «Я видел Страну чудес».Иными словами это нельзя было описать. Все прочее – обстоятельства, детали – было вторично. Достаточно четырех слов. Я видел Страну чудес.И если он и мог кому-то об этом сказать, то именно ей.

– Скажи мне, Кэл. Ты болен?

Он покачал головой.

– Я видел... – начал он.

– Что? Что ты видел?

– Я видел... – снова начал он и опять сорвался. Он просто не мог этого выговорить. – Эти картинки... ты права... они дурацкие...

Он продолжал бороться с собой, но часть его, призывавшая хранить тайну, уже победила. Он не мог ей сказать. Не сейчас.

«Я Чокнутый Муни», —подумал он, и на этот раз не нашел в этой мысли ничего неприятного.

– Ты выглядишь лучше, – отметила она. – Вот что значит воздух.

4

И чему он мог научиться у сумасшедшего поэта, раз они теперь товарищи? Что бы сделал Чокнутый Муни на его месте?

Он бы играл в эту игру, ответил он сам себе, а сам бы искал, искал это место, свою мечту, и нашел бы его, и не отпустил, даже если бы это действительно сделало его сумасшедшим.

* * *

Они поговорили еще немного, и Джеральдина засобиралась домой. Нужно было готовиться к свадьбе.

– Хватит гоняться за голубями. Я жду тебя в субботу.

Он обнял ее.

– Какой ты худой! Надо кормить тебя получше.

«Она ждет, чтобы ты ее поцеловал, – прошептал ему сумасшедший поэт. – Уважь леди. Пусть не думает, что ты потерял интерес к сексу только оттого, что одним глазком увидел небеса. Поцелуй ее».

Он послушался, боясь, что она заметит его отстраненность. Но ей хватало собственного пыла, и она ответила на поцелуй, закрыв глаза и прижавшись к нему крепкой теплой грудью.

«Теперь скажи ей что-нибудь ласковое и отошли». Но Кэлу решительно не хотелось разговаривать, потому он просто сказал: «Ну, до субботы». Она ушла довольная, поцеловав его еще раз.

Он посмотрел на нее в окно, потом вернулся к своим раздумьям.

Часть вторая

Рождения, смерти и браки

"А! Полночь языком своим железным

Двенадцать отсчитала!

Спать скорее!

Влюбленные, настал волшебный час!"

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь»

I

Встреча

1

Когда Кэл вышел из дома, было жарко. Даже ветер дул будто не с реки, а из пустыни. Когда он дошел до Рю-стрит, ему казалось, что мозг в его черепе медленно закипает.

К тому же он не мог найти эту чертову улицу. В прошлый раз он не запоминал дорогу, а глядел на птиц. Пришлось спросить дорогу у мальчишек, играющих в войну, но они, то ли из вредности, то ли по незнанию, послали его не в ту сторону. Он долго блуждал, все более выходя из себя. Шестое чувство, казалось бы, должное помогать ему найти страну его мечты, безмолвствовало.

По чистому везению он в конце концов вышел прямо к дому, где прежде жила Мими Лащенски.

2

Сюзанна все это утро пыталась выполнить то, что обещала доктору Чаю: известить дядю Чарли в Торонто. Но это оказалось совсем непросто. Маленький отель, где она остановилась, имел лишь один телефон, и к нему постоянно стояла очередь. К тому же ей пришлось звонить нескольким родственникам, прежде чем она узнала телефон дяди Чарли. Когда она около часа наконец дозвонилась до единственного сына Мими, он воспринял новость без особого удивления. Не было никаких обещаний бросить все и примчаться к смертному одру матери; только вежливая просьба к Сюзанне – позвонить, когда «все уладится». Видимо, это подразумевало похороны.

Потом она позвонила в больницу. В состоянии пациентки изменений не произошло. Дежурная фраза: «она держится», – что вызывало в уме курьезный образ Мими, цепляющейся за край скалы. Она спросила об имуществе бабушки, и ей ответили, что такового не имеется. Вероятно, стервятники, о которых упоминала миссис Памфри, уже растащили из дома все, включая шкаф, но проверить не мешало.

Она перекусила в итальянском ресторанчике рядом с отелем и поехала на Рю-стрит.

3

Грузчики прикрыли ворота на заднем дворе, но не заперли, и Кэл смог беспрепятственно войти.

Если он и ожидал каких-либо открытий, то зря. Там не было ничего примечательного. Только чахлая травка, проросшая сквозь бетон, и всякий хлам, брошенный за бесполезностью. Даже тени, в которых могла скрываться тайна, были легкими и нетаинственными.

Стоя в середине двора, где все случилось, он впервые серьезно усомнился.

Но, быть может, внутри что-нибудь есть, что-то, что может спасти его от этой бездны сомнений. Он прошел через место, где лежал тогда ковер, и вошел в дом. Грузчики не заперли и эту дверь, или кто-то уже сломал замок. Во всяком случае, она была приоткрыта.

Внутри, по крайней мере, тени были гуще; оставалось место для тайн. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Неужели он был здесь всего лишь двадцать четыре часа назад? Неужели он входил в этот самый дом, думая лишь о пропавшей птице? Теперь ему предстояло найти гораздо большее.

Он прошел через холл, прислушиваясь к звукам, как накануне. С каждым шагом его надежды таяли. Здесь были тени, но пустые. Волшебство ушло отсюда вместе с ковром.

На полпути вверх он остановился. Что толку идти дальше? Ясно, что он упустил свой шанс. Если он хочет найти что-то, то нужно искать в другом месте. Только упорство – наследство Эйлин – заставляло его карабкаться дальше.

Воздух наверху был таким тяжелым, что трудно было дышать. Когда он подошел к двери в спальню, за его спиной раздался какой-то шум. Грузчики вытащили на площадку несколько шкафов, потом решили, что они не представляют ценности, и оставили там. Шум доносился оттуда.

Он подумал, что это крысы. Похоже на царапанье маленьких лапок. Живи и давай жить другим, подумал он. У него не больше прав быть здесь, чем у них. А может, и меньше. Они, должно быть, живут тут многие поколения.

Он открыл дверь и вошел в спальню. Задернутые шторы еле пропускали свет. Посреди комнаты валялся опрокинутый стул, а на каминной полке стояли зачем-то три ботинка. Больше в спальне ничего не было.

Он постоял там немного и, услышав на улице смех, подошел к окну. Прежде чем он обнаружил источник смеха, он шестым чувством почувствовал, что кто-то вошел в комнату за его спиной. Отпустив штору, он повернулся и увидел крупного мужчину среднего возраста, одетого чересчур хорошо для этого запустения. Подкладка его расстегнутого пиджака переливалась. Но в первую очередь привлекала внимание его улыбка. Профессиональная, как у актера или священника.

– Могу я вам помочь? – осведомился он. Его голос был дружелюбным, но не мог прогнать шок, охвативший Кэла от его внезапного появления.

– Помочь?

– Может, вы желаете приобрести этот дом?

– Приобрести? Да нет... Я это... просто смотрю.

– Прекрасный дом, – сообщил незнакомец с улыбкой, твердой, как рукопожатие хирурга, и такой же стерильной. – Вы разбираетесь в домах? Я торговец. Моя фамилия Шэдвелл. А вы?

– Кэл Муни. Кэлхоун.

К нему потянулась рука. Кэл шагнул вперед – он был дюйма на четыре ниже мужчины, – и пожал ее. Только прикоснувшись к его холодной ладони, Кэл почувствовал, что вспотел, как свинья.

Руки разжались, и дружелюбный Шэдвелл извлек из внутреннего кармана пиджака ручку. При этом открывшаяся подкладка засверкала, словно была сшита из крохотных зеркал.

Шэдвелл посмотрел ему в глаза. Его голос был легче перышка.

– Вы видите что-нибудь, что вам нужно?

Кэл не доверял ему. Из-за этой улыбки или из-за кожаных перчаток – он не мог понять. Но он хотел как можно быстрее уйти отсюда.

Но в пиджаке что-то было. Что-то, что заставило сердце Кэла забиться сильней.

– Пожалуйста, посмотрите.

Рука Шэдвелла потянулась к пиджаку и приоткрыла его.

– Скажите мне, – промурлыкал он. – Есть ли здесь что-нибудь, что нужно вам?

На этот раз он полностью раскрыл пиджак, и Кэл увидел, что подкладка действительно светится.

– Я торговец, как уже было сказано, – объяснил Шэдвелл, – и всегда ношу с собой образцы товаров.

Что это там, драгоценности? Большие, блестящие и, наверняка, поддельные. Он попытался разглядеть получше, а торговец продолжал говорить:

– Ну, скажите мне, что вы хотите, и оно ваше. Заманчиво, не правда ли? Такой блестящий молодой человек должен уметь выбирать. Выбирайте и берите! Свободно и бесплатно. Не упустите свой шанс.

"Отвернись, —сказала часть Кэла. – Ничто не дается бесплатно. За все придется платить".

Но он не мог оторвать глаз от таинственных вещей, запрятанных в недрах пиджака.

– Смелее... скажите... что вам нужно...

Да, вот это вопрос.

– ...и оно ваше...

Он видел давно забытые сокровища, вещи, от сладкого желания обладать которыми когда-то сжималось его сердце. Большинство их было бесполезно, но все они будили старые мечты. Очки с рентгеновскими лучами (Смотрите сквозь стены! Удивите друзей!), которые он видел в рекламе, но никогда не мог купить. Теперь они были здесь, сверкая пластиковой оправой, а он вспоминал октябрьские ночи, когда не мог уснуть, думая, как они работают.

А кроме них? Еще один фетиш его детства – фотография дамы, одетой только в поясок и ножные браслеты, зазывно приподнимающей руками свои пышные груди. Кэл видел ее у приятеля, который стащил ее из бумажника своего дяди, и так хотел, что ему казалось, что он умрет, если ее не получит. И вот она глядит на него из подкладки пиджака Шэдвелла.

Но она уже меркла, и на ее месте возникали новые сокровища.

– И что же вы видите, мой друг?

Ключи от машины, которую он хотел иметь. Призовой голубь, чемпион бесчисленных гонок, владельцу которого он так завидовал...

– Скажите, и это ваше!

Казалось, он может смотреть час, два, целый день, пока весь желанный и недостижимый мир не спрячется в пиджаке торговца.

Но все это была иллюзия. Что-то за этим скрывалось, что-то, ради чего Шэдвелл затеял все это. Пока он не мог этого понять.

Он не сразу услышал, что торговец опять обращается к нему. Теперь в его тоне было заметно удивление.

– Как, мой друг... почему вы ничего не хотите?

– Я... не могу... разглядеть...

– Смотрите лучше! Сосредоточьтесь!

Кэл сосредоточился. Перед ним проплывали и гасли бесчисленные образы.

– Вы не пытаетесь, – укорил его Шэдвелл. – Вам нужно очистить восприятие.

Попытка сделать это привела к неожиданному результату. В груди и в горле встал какой-то ком; часть его словно пыталась вырваться наружу и слиться с блестящей подкладкой пиджака.

Опять заговорил предостерегающий голос, но он уже не мог сопротивляться. Что бы там ни было в пиджаке, оно притягивало его, и он смотрел и смотрел, пока на висках не выступил пот.

Непрекращающийся монолог Шэдвелла изменил тон. Сахарная оболочка треснула и ссыпалась, обнажив горькую и жестокую начинку.

– Ну же. Не мямли. Есть здесь что-нибудь, что тебе нужно? Плохо. Скажи скорее. Ждать нечего. Если будешь ждать, твой шанс ускользнет.

Один из образов становился ярче, четче...

– Скажи мне, и оно твое.

Кэл почувствовал дуновение ветра, и внезапно он снова парил над раскинувшейся внизу Страной чудес. Ее горы и долины, реки, башни – все уместилось на подкладке пиджака.

Он судорожно вздохнул.

– Что там? – забеспокоился Шэдвелл.

Кэл только смотрел, не в силах ответить.

– Что ты видел?

Чувства Кэла пришли в смятение. Он был снова заворожен видом волшебной страны, но боялся цены, которую он должен заплатить (или уже платит) за это зрелище. Шэдвелл явно был опасен, несмотря на все его улыбки.

– Скажи мне.

Кэл не хотел говорить, не хотел открывать секрет.

– Что ты видел?

Голос был слишком требователен, чтобы сопротивляться.

Ответ выходил сам собой.

– Я... («Молчи!» – цыкнул поэт)... Я видел... видел...

– Он видел Фугу.

Голос, закончивший фразу, принадлежал женщине.

– Ты уверена? – спросил Шэдвелл.

– Посмотри на него.

Кэл почувствовал себя глупо – он был так зачарован зрелищем, что не мог заставить себя отвести глаза и посмотреть на женщину.

– Он знает, —сказала она. В ее голосе не было никакого тепла. Никакой человечности.

– Ты была права. Оно было здесь.

– Конечно.

– И то хорошо, – Шэдвелл, наконец, запахнул пиджак.

На Кэла это произвело катастрофическое воздействие. Лишившись того мира – Фуги,как она назвала его, – он ощутил себя слабым, как ребенок. Все, что он мог – это держаться прямо. Наконец его глаза нащупали женщину.

Она была прекрасна: это он подумал в первую очередь. В пурпурном, почти черном платье, плотно обтягивающем ее тело, она казалась запутанной от горла до ног, но одновременно и раздетой. Тот же парадокс прослеживался во всех ее чертах. Волосы ее были острижены до длины двух дюймов, брови выщипаны, что придавало ее лицу невинное, почти детское выражение. Кожа лоснилась, как намазанная маслом, но никаких следов косметики не было видно. Несмотря на внешнее спокойствие, за ее сжатым ртом и горящими глазами, то янтарными, то золотыми, скрывались чувства, о сути которых Кэл мог только гадать. Быть может, отвращение к этой обстановке, способное в любую минуту вызвать гнев, который Кэл никак не хотел испытать. И еще легкое презрение – по всей видимости, к нему, – и холодное, сосредоточенное любопытство, словно она собиралась тут же, на месте, его вскрыть.

Но ее голос не отражал никаких чувств.

– Когда ты видел Фугу?

Он не мог долго выдерживать ее взгляд и уставился на трехногую обувь на каминной полке.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал он.

– Ты видел. Ты увидел ее снова в пиджаке. Не пытайся это скрывать.

– Лучше отвечай, – предупредил Шэдвелл.

Кэл перевел взгляд на дверь. Они не закрыли ее.

– Идите вы к черту, – сказал он тихо.

Шэдвелл, похоже, улыбнулся.

– Нам нужен ковер, – сказала женщина.

– Он принадлежит нам, понимаешь? – пояснил Шэдвелл. – Мы его владельцы.

– Поэтому, будь добр, – губы женщины скривились от такой вежливости, – скажи нам, где ковер, и мы пойдем туда.

– Так просто, – поспешил разъяснить торговец. – Скажи нам, и мы уйдем.

Играть в невинность было бессмысленно. Онизнали, что онзнал. Они знали и о существовании его волшебного мира, Фуги. Желание как можно скорее уйти отсюда сменилось желанием узнать от них что-нибудь новое об этом мире.

– Может, я его и видел, – начал он.

– Никаких «может», – отрезала женщина.

– Было жарко... Я что-то помню, но не уверен...

– Ты не знал, что Фуга здесь? – спросил Шэдвелл.

– Откуда ему знать? Это случайность.

– Но он видел.

– Многие Кукушата это видели. Но не понимали. Чем он лучше других?

Кэл не все понял, но в целом согласился с ней. Это была случайность.

– То, что ты видел, это твое дело, – вновь обратилась она к нему. – А сейчас скажи нам, где ковер, и забудь обо всем.

– У меня нет ковра.

Лицо женщины как будто потемнело, зрачки, как черные луны, налились апокалиптическим светом.

Снаружи снова послышалось шуршание. Теперь Кэл не был уверен, что это крысы.

– Слушай, мне надоело церемониться с тобой. Ты вор.

– Я не...

– Да. Ты влез в дом к старой женщине и увидел то, что не должен был видеть.

– Мы теряем время, – напомнил Шэдвелл.

Кэл пожалел, что остался. Нужно было сразу же убегать. Шум за дверью становился все громче.

– Слышишь? – спросила женщина. – Это ублюдки моей сестры. Ее отродья.

– Они отвратительны, – сообщил Шэдвелл.

Он мог в это поверить.

– Ну? Где ковер?

– Не знаю, – снова сказал он, теперь уже жалобно.

– Тогда мы заставим тебя сказать.

– Осторожнее, Иммаколата, – предупредил Шэдвелл.

Если женщина и слышала его, то не обратила внимания. Она потерла средним и безымянным пальцами правой руки о ладонь левой, и этот молчаливый знак повел детей ее сестры в атаку.

II

Избавление

1

Сюзанна приехала на Рю-стрит около трех и прежде всего зашла к миссис Памфри, чтобы рассказать о состоянии бабушки. Та зазвала ее в дом и напоила чаем. Они говорили минут десять – главным образом, о Мими. Вайолет Памфри говорила о старухе без осуждения, но портрет получился довольно неприглядный.

– Ей отключили газ и электричество уже давно, – сказала она. – Она не оплачивала счета. Жила очень бедно, мы, как соседи, не могли этого не видеть. Помочь ей не было никакой возможности – она держалась замкнуто и даже грубо, – она немного понизила голос. – Извините, что я так говорю, но, по-моему, она была не вполне нормальной.

Сюзанна пробормотала что-то невнятное.

– Все, что у нее было – это свечи. Ни телевизора, ни холодильника. Бог знает, чем она питалась.

– Вы не знаете, есть ли у кого-нибудь ключ?

– Что вы, она никому не доверяла. У нее там больше замков, чем у вас было горячих обедов.

– Я просто хотела туда заглянуть.

– Но там же были грузчики. Наверное, там открыто. Я могла бы заглянуть, но мне не хотелось. Знаете, некоторые дома... выглядят неестественно. Понимаете, что я имею в виду?

Она понимала. Оказавшись в конце концов у порога дома 18, Сюзанна снова вспомнила свои старые страхи. Эпизод в больнице только подтвердил отношение к Мими, сложившееся в их семье. Она была другой.Она могла вызвать галлюцинации простым касанием руки. И наверняка сила, которой она обладала, распространялась и на этот старый дом.

Сюзанна почувствовала, как прошлое вновь окутывает ее, и теперь это были не просто детские страхи. Она смутно предвидела, что что-то должно случиться, и Мими приготовила ей в этой драме главную роль.

Она взялась за ручку двери. Слова Вайолет не подтвердились – заперто. Она заглянула в окно и увидела кучу пыльного хлама. Зрелище неожиданно показалось ей уютным, успокаивающим. Может, все ее страхи беспочвенны? Она обошла дом сзади, и здесь ей повезло больше. Задняя дверь оказалась открытой.

Она вошла. Та же обстановка, что и спереди. Фактически, все следы пребывания Мими Лащенски, кроме свечей и бесполезного хлама, исчезли. Ее чувства были смешанными: она жалела, что ничего не осталось, но и испытывала облегчение. Конечно, она еще помнила прежний вид этих комнат, но это было в памяти, а сейчас ничто здесь не могло нарушить ее спокойствия.

Она прошла через холл и приблизилась к лестнице. Теперь та была не такой высокой, не такой темной, но прежде чем она начала подъем, наверху раздался какой-то шум.

– Кто здесь? – громко спросила она.

2

Эти слова помешали Иммаколате сконцентрироваться. Отродья ее сестры в нерешительности застыли, ожидая дальнейших инструкций.

Кэл не упустил момента и бросился к двери, пнув ногой ближайшую из тварей.

Она представляла собой голову-обрубок, из которой росли четыре мохнатых конечности и свешивались какие-то пузыри, похожие на мокрые и светящиеся кишки. От удара один из пузырей лопнул, взорвавшись вонючей жидкостью. Раненая тварь кинулась наперерез Кэлу, брызгая слюной. Один плевок угодил в стену рядом с головой Кэла; обои задымились. Омерзение прибавило ему скорости, и через секунду он уже был в двери.

Шэдвелл побежал следом, но одна из отродий вцепилась ему в ногу, как рассерженный пес, и прежде чем он смог стряхнуть ее, Кэл выскочил на лестницу.

Женщина, кричавшая снизу, подняла к нему лицо. Она показалась ему ярким днем по сравнению с ночью, оставленной позади. Большие серо-голубые глаза, каштановые кудри, обрамляющие лицо, рот, готовый раскрыться в недоуменном вопросе.

– Бегите! – крикнул он ей, скатываясь по ступенькам. Она стояла на месте.

– Дверь! Откройте дверь!

Он не слышал, гонятся ли за ним, но сверху раздался крик Шэдвелла:

– А ну стой, вор!

Женщина поглядела на торговца, потом на Кэла, потом на переднюю дверь.

– Откройте! – крикнул Кэл снова.

На этот раз она послушалась – то ли из жалости к ворам, то ли из-за антипатии к Шэдвеллу. Дверь распахнулась, осветив холл солнечными лучами, в которых танцевала потревоженная пыль.

– Бегите! – еще раз крикнул он ей и выскочил на улицу.

Отбежав немного, он обернулся, чтобы поглядеть, последовала ли за ним эта девушка с серыми глазами, но она все еще стояла в холле.

– Вы идете? – прокричал он.

Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут спустившийся Шэдвелл оттолкнул ее в сторону. Между ними было всего несколько шагов, и Кэл побежал.

Мужчина с зализанными волосами не пытался всерьез преследовать беглеца. Он явно уступал молодому человеку в скорости. Сюзанна невзлюбила его с первого взгляда, поэтому, когда он спросил: «А тебе что здесь надо?» – она не удостоила его ответом. Ее внимание было приковано к той, что спускалась сейчас по лестнице – к сообщнице или хозяйке мужчины.

Ее черты были безмятежными, как у мертвого ребенка, но Сюзанна никогда не видела лица страшнее, чем у нее.

– Убирайся с дороги, – скомандовала она, спускаясь. Сюзанна уже шагнула было назад, но потом возмутилась такой наглостью и вместо того, чтобы отступить, сделала шаг вперед, преградив женщине дорогу. При этом по жилам ее пробежал адреналин, словно она стояла перед мчащимся поездом.

Женщина остановилась и силой своего взгляда подняла голову Сюзанны и заглянула ей в глаза. Сюзанна поняла, что приток адреналина вполне оправдан – этот взгляд мог убить, сжечь дотла. Но не сейчас. Сейчас она разглядывала Сюзанну с любопытством.

– Он твой друг? – спросила она.

Сюзанна слышала слова, но не видела, чтобы губы женщины шевелились, произнося их.

Мужчина сзади проворчал:

– Проклятый вор.

Потом он больно схватил Сюзанну за плечо.

– Слышишь, что я говорю?

Сюзанна пыталась повернуться к нему и потребовать, чтобы он убрал руки, но женщина продолжала держать ее своим взглядом.

– Она слышит, – ответила за нее женщина. На этот раз ее губы двигались, и Сюзанна почувствовала, что хватка ослабевает. Она вся дрожала, шея и грудь покрылись гусиной кожей.

– Кто ты – спросила женщина.

– Пусти ее, – вмешался мужчина.

– Я хочу знать, кто она. Зачем она здесь, – ее взгляд с мужчины вновь переместился на Сюзанну, и теперь он был угрожающим.

– Она нам ни к чему.

Женщина игнорировала эту реплику.

– Послушай, отпусти ее...

В его голосе слышался испуг, и Сюзанна порадовалась этому вмешательству.

– Здесь слишком много людей...

После бесконечно долгой паузы женщина еле заметно кивнула, соглашаясь с ним. Внезапно она, казалось, потеряла к Сюзанне всякий интерес и повернулась к лестнице. На верхней площадке, где Сюзанну когда-то поджидали неведомые страхи, что-то шевелилось. Туманные формы, такие неясные, что Сюзанна не могла сказать, видит ли она их или просто чувствует их присутствие, стлались вниз по ступенькам, как ядовитый туман. К моменту, когда они достигли женщины, ждущей их снизу, они потеряли всякие очертания.

Она повернулась и пошла к двери мимо Сюзанны. Пятна тумана ползли за нею, как будто призрачные создания теперь цеплялись за ее платье, чтобы незаметно войти в залитый солнцем человеческий мир.

Мужчина уже вышел, но его спутница прежде чем оставить дом опять повернулась к Сюзанне Она ничего не сказала, только посмотрела, и взгляд ее не сулил ничего хорошего.

Сюзанна отвернулась. Когда она смогла вновь посмотреть на дверь, пары уже не было. Она вышла, глубоко вдохнув свежий воздух. Вечерело, но солнце еще было ярким и теплым.

Ее не удивило, что мужчина и женщина, как по команде, перешли улицу и пошли по теневой стороне.

3

В двадцать четыре года люди обычно уже имеют сформировавшиеся представления о жизни. Еще недавно и у Сюзанны они были вполне определенными.

Конечно, присутствовали в них и пробелы, и тайны, как во внешнем мире, так и во внутреннем. Но это только подкрепляло ее решимость не позволять этим тайнам властвовать над ней и мешать ее личной жизни и работе. В любви она всегда старалась сочетать страсть с практичностью, избегая сумятицы чувств, горькие плоды которой она так часто видела. И в дружбе она соблюдала тот же баланс: ни холодности, ни излишней привязанности. И в ее работе, В изготовлении горшков и ваз тоже сказывался ее прагматизм; искусство должно быть практически полезным.

Глядя на самую роскошную вазу, она могла задать вопрос: не протекает ли она? И так она относилась ко всему.

Но эта проблема отвергала все простые решения, выводила ее из равновесия, лишала покоя.

Сперва воспоминания. Потом Мими, полуживая, но все еще способная передавать мысли на расстоянии.

И теперь эта женщина, чей взгляд таил в себе смерть, но заставил ее сильнее чувствовать жизнь, чем когда-либо.

После этого она покинула дом, не завершив своих поисков, вышла к реке и, сидя на солнце, стала обдумывать происшедшее.

На Мерси не было судов, и воздух был таким чистым, что она видела облака над холмами Клайда. Но в душе ее не было такой ясности. Только хаос чувств, кажущихся знакомыми, будто они таились в ней все эти годы, пока она пряталась от них за завесой прагматизма. Как эхо, ждущее в глубине гор крика, чтобы появиться на свет.

Сегодня она услышала этот крик. Встретилась с ним лицом к лицу там, где шестилетней девочкой стояла и дрожала, боясь темноты. Эти два события были как-то связаны, хотя она и не знала как. Она знала лишь, что внезапно вновь очутилась в мире детства, где все ее взрослые привычки и установления теряли силу.

Она лишь мимолетно ощущала бродящие в этом мире страхи и надежды, как пальцы ощущают туман. Но со временем она узнает их лучше: она была уверена в этом. Узнает и – да поможет ей Бог – примет, как свою собственность.

III

Проданный рай

– Мистер Брендан Муни?

– Да, это я.

– У вас есть сын по имени Кэлхоун?

– А вам какое дело? – и прежде чем незнакомец успел ответить Брендан спросил. – С ним ничего не случилось?

Тот покачал головой, энергично пожимая его руку.

– Вы просто счастливчик, мистер Муни, смею вам сказать.

Брендан знал, что это ложь.

– Что вам надо? – спросил он. – Вы что-то продаете? Чтобы это ни было, я в нем не нуждаюсь.

– Продаю? – переспросил Шэдвелл. – Что вы! Я даю, мистер Муни. Ваш сын – смышленый парень. Он назвал ваше имя, и компьютер выбрал...

– Повторяю, мне ничего не надо, – Брендан стряхнул руку Шэдвелла и попытался закрыть дверь, но торговец успел сунуть туда ногу.

– Прошу вас, оставьте меня. Мне не нужны ваши призы. Ничего не нужно.

– Что ж, тогда вы редкий человек, – Шэдвелл раскрыл дверь шире. – Можно сказать, уникальный. Неужели вы не хотите совсем ничего в этом мире? Удивительно!

Из комнаты раздавалась музыка – пластинка Пуччини, которую Эйлин купила несколько лет назад. С, тех пор, как она умерла, Брендан, который ни разу не переступал порога оперы и гордился этим, постоянно слушал дуэт из «Мадам Баттерфляй» и каждый раз плакал. Сейчас он больше всего хотел вернуться назад, пока музыка не кончилась. Но торговец был настойчив.

– Брендан. Могу я вас так называть?

– Не называйте меня никак.

– Послушайте, нам с вами есть о чем поговорить. Прежде всего о вашем выигрыше.

Подкладка его пиджака переливалась. Брендан никогда не видел такой блестящей материи.

– Вы уверены, что ничего не хотите? Абсолютно уверены?

Дуэт достиг кульминации; голоса Баттерфляй и Пинкертона сливались в страстной мольбе. Брендан слушал, но его внимание все больше привлекал пиджак. Да, там действительно былонечто, что он хотел.

Шэдвелл заметил в глазах этого человека вспыхнувшее пламя желания. Трюк сработал, как всегда.

– Так вы что-то видите, мистер Муни?

– Да, – тихо сказал Брендан. Да, он видел, и его сердце едва не выпрыгнуло из груди от радости.

Эйлин когда-то сказала ему (тогда они были молоды, и мысль о смерти была для них всего-навсего еще одним поводом высказать любовь друг к другу): «Если я умру первой, я найду способ рассказать тебе, на что похож рай. Обещаю, что найду». Тогда он прервал ее поцелуем и сказал, что, если она умрет, он умрет тоже.

Но он не умер. Он прожил уже три долгих, пустых месяца и много раз за это время вспоминал о ее легкомысленном обещании. И теперь, когда он совсем уже было отчаялся, в дверях возник этот посланец небес. Странный выбор – появиться в обличье торговца, но у ангелов свои резоны.

– Так вы хотитеэто, Брендан?

– Кто вы? – выдохнул Брендан.

– Моя фамилия Шэдвелл.

– И вы принесли это мне?

– Конечно. Но вы должны отплатить мне одной небольшой любезностью.

Брендан не мог оторвать глаз от того, что скрывалось в недрах пиджака.

– Все, что хотите.

– Нам нужна ваша помощь.

– Разве ангелу может понадобиться помощь?

– Иногда может.

– Тогда конечно. Почту за честь.

– Ну что ж, – торговец улыбнулся. – Тогда берите.

Брендан знал, как должно выглядеть и даже пахнуть письмо от Эйлин задолго до того, как взял его в руки. Все было, как он ожидал. Письмо было теплым, пропитанным ароматом цветов. Без сомнения, она писала его в саду. В райском саду.

– Так мы договорились, мистер Муни?

Дуэт закончился; в доме за спиной Брендана было тихо. Он прижал письмо к груди все еще боясь, что это сон, что сейчас все исчезнет.

– Все, что хотите.

– Замечательно, – улыбнулся посланец небес. – Я хочу знать о Кэле.

– Что?

– Можете сказать мне, где он сейчас?

– Он на свадьбе.

– Прекрасно. А адрес не можете дать?

– Да. Конечно.

– У нас есть кое-что и для Кэла. Счастливчик!

IV

Свадьба

1

Джеральдина в течение многих часов знакомила Кэла со своим генеалогическим древом, чтобы на свадьбе Терезы он знал кто есть кто. Разобраться было довольно сложно: семья Келлуэев отличалась редкой плодовитостью, а Кэл имел плохую память на имена. Поэтому неудивительно, что о большинстве из ста тридцати гостей, собравшихся в этот теплый субботний вечер на торжество, он не имел ни малейшего представления. Но это его мало беспокоило. Среди стольких людей он чувствовал себя в безопасности, а льющееся рекой спиртное еще более заглушило его тревогу. Поэтому он не возражал, когда Джеральдина провела его перед шеренгой дядей и теть, каждый из которых осведомился, когда он собирается провозгласить их чадо своей законной супругой. Он играл в игру: улыбался, шутил и вообще всячески притворялся нормальным.

В такой атмосфере его маленькие странности некому было заметить. Грандиозные планы Норманна Келлуэя по устройству свадьбы дочери росли вместе с ее животом, поэтому вся церемония представляла собой торжество излишеств над здравым смыслом. Зал от пола до потолка был изукрашен гирляндами и бумажными фонариками. Разноцветными лампочками завесили не только стены, но и деревья во дворе. В баре хватало пива и спиртного, чтобы споить целый полк, а еда заваливала длиннейшие столы, вокруг которых сновала дюжина официантов.

Даже при открытых дверях и окнах в зале скоро стало жарко, как в пекле, чему немало способствовали те из гостей, кто выделывал посреди зала па под сложный аккомпанемент рока, кантри и буги-вуги, вызывая иронические овации старшего поколения.

Сзади толпы, у самой двери, стоял младший брат жениха в компании двух былых поклонников Терезы и еще одного парня, присутствие которого здесь оправдывалось лишь тем, что все стреляли у него закурить. Им было нечем поживиться; немногие девицы постельного возраста либо конвоировались поклонниками, либо были так страшны, что пристать к ним можно было лишь с отчаяния.

Повезло только Элрою, бывшему ухажеру Терезы; он сразу положил глаз на одну из подруг невесты, и она уже дважды оказалась рядом с ним у стойки бара – многообещающая статистика. Теперь он ждал у двери, пока объект его желаний не выйдет в холл.

Свет в зале померк, и быстрые танцы сменились медленными, с объятиями.

Элрой счел момент подходящим и решил пригласить девушку танцевать. После пары танцев он, оценив попутно ее достоинства, предложит ей подышать воздухом. Несколько парочек уже перекочевала под сень кустов, где занимались тем самым, что освящается браком.

Раньше он видел, как с ней разговаривал Кэл, и решил попросить его представить их друг другу. Он протолкался к Кэлу через толпу танцующих.

– Как дела, приятель?

Кэл посмотрел на Элроя, лицо которого расплывалось в парах алкоголя.

– Нормально.

– Терпеть не могу все эти церемонии. Слушай, можешь оказать мне услугу?

– Что такое?

– Хочу тут одну.

– Кого?

– Вон ту, у стойки. Видишь, блондинка?

– Лоретта? Она кузина Джеральдины.

Странно, но в состоянии опьянения он стал лучше разбираться в генеалогии семьи Келлуэев.

– Она пялится на меня весь вечер.

– Правда?

– Я имею в виду... можешь нас познакомить?

Кэл рассеянно взглянул на Элроя.

– По-моему, уже поздно.

– Почему?

– А она ушла.

Прежде чем Элрой успел выругаться, кто-то опустил руку на плечо Кэла. Это оказался Норманн, отец новобрачной.

– На пару слов, Кэл.

Элрой ретировался, боясь, как бы и его не прихватили.

– Как тебе, нравится?

– Конечно, мистер Келлуэй.

– Слушай, брось. Зови меня «Норм».

Он плеснул из припасенной бутылки солидную порцию в бокал Кэла.

– Так скажи мне, когда я спущу с рук свою следующую дочку? Не думай, что я тороплю тебя, сынок. Но пора тебя пристраивать к делу.

Кэл отхлебнул виски, ожидая помощи от поэта, но тот молчал.

– У меня тут есть работа, – молчание Кэла отнюдь не смутило Норманна. – Хочу, чтобы мой ребенок имел свой дом. Вот я и хотел тебе предложить... Ты хороший парень, Кэл, и жена говорит то же...

Он взял бутылку в другую руку и полез во внутренний карман пиджака. Этот невинный жест бросил Кэла в дрожь, напомнив ему Рю-стрит и Шэдвелла. Но дар Норманна был куда проще.

– Возьми сигару, – сказал он и вернулся к гостям.

2

Элрой подхватил со стойки банку пива и пустился в сад на поиски Лоретты. Воздух снаружи был холодным, и его сразу повело. Сунув пиво в карман, он отошел в глубь сада, рассчитывая без помех поблевать.

Огни кончались в нескольких футах от дома, куда доставал кабель, и дальше была влекущая темнота. Он выплеснул содержимое желудка под куст рододендрона, утерся и вернулся мыслями к прелестной Лоретте.

Невдалеке от него что-то зашевелилось. Он пригляделся, но было темно. Послышался женский вздох.

Трахаются, решил он. Может, это Лоретта, с задранной юбкой и спущенными трусами. Это зрелище разорвет ему сердце, но он должен взглянуть.

На втором шаге что-то дотронулось до его лица, и он отпрянул. Это походило на холодные, мокрые сопли, но они двигались и явно были частью чего-то большего.

В следующий миг липкая влажность окутала его грудь и ноги, потянув его вниз. Он попытался закричать, но вещество уже залепило его губы. Потом он почувствовал холод в промежности. Его штаны разорвались. Он отбивался, но безуспешно. Липкое обхватило его ноги, и его член провалился в какую-то дыру, которая могла бы быть плотью, если бы не ее могильный холод.

Слезы бессилия и ужаса застлали ему глаза, но он увидел, что существо под ним похоже на человека – без лица, но с тяжелыми грудями (именно такие ему нравились). Хотя это была далеко не Лоретта, его похоть все же воспламенилась, и он толчками задвигался в распростертом под ним вязком теле.

Он поднял голову, желая получше рассмотреть обладательницу грудей, и тут перед ним предстала другая тень – противоположность его мерцающей любовницы. Высокая, худая фигура с дырами на месте рта, пупка и промежности, такими большими, что сквозь них просвечивались звезды.

Он снова начал сопротивляться, но это не замедлило ритма его партнерши. Несмотря на панику, он снова начал чувствовать знакомое сладкое напряжение.

В полузабытьи ему представлялись смутные картины; тощая ведьма, присевшая перед ним, вдруг показалась ему Лореттой с соблазнительно обнаженной грудью и высунутым языком. Не в силах сопротивляться такой порнографии, он выбросил содержимое своего члена в холодную дыру. Сразу после этого печать спала с его рта. За коротким удовольствием пришла долгая, незатухающая боль.

– В чем дело? – спросил кто-то из темноты. Он не сразу понял, что лежит на земле и кричит. Открыв глаза, он увидел над собой силуэты деревьев... и все.

Он снова закричал, мало заботясь о том, что штаны его спущены до колен. Ему хотелось только убедиться, что он еще жив.

3

Первый тревожный знак Кэл разглядел через дно стакана, выпивая последний глоток налитого Норманном виски. Он увидел, что двое служащих с фабрики Келлуэя, исполняющих на свадьбе роль вышибал, беседуют у дверей с крупным мужчиной в безупречно сшитом костюме. Смеясь, мужчина в то же время внимательно оглядывал зал. Это был Шэдвелл.

Пиджак застегнут на все пуговицы: чтобы пройти сюда, торговцу вполне хватило одного обаяния. На глазах Кэла он потрепал одного из парней по плечу, словно они были приятелями с детских лет, и проскользнул внутрь.

Кэл не знал, оставаться ли ему на месте, надеясь затеряться в густой толпе, или попытаться уйти, рискуя привлечь внимание преследователя. Но выбора его лишила одна из тетушек Джеральдины, которой его недавно представили.

– Скажите, – проговорила она, взяв его под руку, – вы были в Америке?

– Нет, – отрезал он, отворачиваясь от ее напудренной физиономии в поисках торговца. Тот быстро продвигался через толпу, расточая улыбки направо и налево. Его приняли, как своего: кто-то протягивал руку, еще кто-то спрашивал, что он будет пить. Он отвечал всем с любезной улыбкой, рыская глазами по сторонам.

Скоро Кэл понял, что его шансы скрыться стремительно уменьшаются. Вырвав у тетушки свою руку, он поспешил спрятаться в гуще танцующих. На дальнем конце зала что-то случилось – кого-то, кажется Элроя, притащили из сада в разорванной одежде. Это не привлекло особого внимания собравшихся, спешащих насладиться дарами Бахуса.

Кэл оглянулся через плечо. Танцы и веселый шум продолжались, но теперь все это казалось ему вымученным совершающимся просто по обязанности. Конечно, Шэдвелл знает это и сумеет этим воспользоваться.

Ему захотелось подбежать к эстраде, остановить музыку, рассказать всем, как опасна акула, которую они беспечно впустили в свою гущу. Но что они ответят? Рассмеются и тихо напомнят друг другу, что он – потомок сумасшедшего?

У него здесь не было союзников. Безопаснее просто пробраться к выходу, а потом бежать как можно быстрее и дальше.

Он начал свой путь, благодаря провидение за то, что в зале мало света. Сзади послышались крики. Оглянувшись, он увидел Элроя, бьющегося в припадке посередине толпы. Лицо его было перекошено. Кто-то громко звал доктора.

Кэл вновь повернулся к выходу, и тут акула оказалась рядом с ним.

– Кэлхоун, —тихо проговорил Шэдвелл. – Твой отец сказал мне, где ты.

Кэл не ответил, притворившись, что не слышит. Торговец не посмеет что-нибудь сделать ему среди стольких людей, а на его пиджак он может не смотреть. Да-да, главное – не смотреть на пиджак.

– Куда ты? – спросил Шэдвелл, когда Кэл повернулся к двери. – Мне надо поговорить с тобой.

Кэл не отреагировал.

– Мы можем помочь друг другу...

Кто-то окликнул Кэла, спрашивая, что случилось с Элроем. Он покачал головой и продолжал раздвигать толпу. Его план был прост: разыскать отца Джеральдины, чтобы тот велел вышибалам выставить Шэдвелла вон.

– ...скажи, где ковер, – продолжал говорить торговец, – И я не дам ее сестрам разделаться с тобой. Я не прошу. Просто сообщаю информацию.

– Я же сказал, – пробормотал Кэл, зная, что это бесполезно. – Не знаю я, где ваш ковер.

Они были уже в дюжине ярдов от вестибюля, и с каждым шагом вежливость Шэдвелла сходила на нет.

– Они высосут тебя досуха. Ее сестрицы. И я не смогу удержать их. Они мертвы, а мертвые не слушаются никаких доводов.

– Мертвы?

– Именно. Она сама их убила, еще в утробе. Задушила их же кишками.

Образ этот был тошнотворным. Еще более тошнотворной казалась мысль о прикосновении одной из сестер. Кэл попытался отогнать эти мысли, но Шэдвелл не замолкал.

– Если ты не согласишься помочь мне, ты покойник. Я и пальцем не шевельну, чтобы спасти тебя.

Кэл увидел вышибал и окликнул их. Они нехотя оторвались от своих бокалов.

– В чем дело?

– Этот тип... – начал Кэл, кивнув на Шэдвелла.

Но тот исчез. В считанные секунды он покинул Кэла и затерялся в толпе.

– Что-нибудь не так? – осведомился один из парней.

Кэл в отчаянии поглядел на него. Пытаться что-либо объяснять было бесполезно.

– Нет... Все нормально. Я просто хотел подышать воздухом.

– Перепил? – участливо спросил другой, выпуская Кэла на улицу.

Прохлада немного отрезвила его. Он глубоко вдохнул чистый воздух ночи, и тут из темноты раздался знакомый голос:

– Хочешь домой?

Джеральдина стояла невдалеке, накинув на плечи пальто.

– Я в порядке, – сообщил он ей. – Где твой отец?

– Не знаю. А зачем он тебе?

– Здесь есть кое-кто, кого не должно быть, – сказал Кэл, подходя к ней. Спьяну она казалась ему гораздо красивее; глаза ее сверкали, как темные самоцветы.

– Может, прогуляемся немного? – предложила она.

– Мне нужно поговорить с твоим отцом, – пытался настаивать он, но она уже повернулась и пошла, улыбаясь, куда-то в темноту. Он последовал за ней. Ее силуэт был виден впереди неотчетливо, но он слышал ее смех и шел за ним.

– Куда ты?

Она в ответ только рассмеялась.

Над их головами быстро неслись облака, сквозь которые просвечивали звезды, слишком тусклые, чтобы осветить что-либо внизу. Кэл, посмотрев на них, опустил глаза и увидел, что Джеральдина повернулась к нему.

Но в призрачном свете, внезапно выхватившем из темноты ее лицо, он увидел такое, от чего у него перехватило дыхание. Лицо Джеральдины оплыло, как растаявший воск, и под этим осыпавшимся фасадом оказалась другая женщина. Выщипанные брови, узкие, неулыбающиеся губы – это была Иммаколата.

Он хотел бежать, но тут в висок ему уперлось холодное дуло, и голос торговца сказал:

– Пикнешь – будет очень больно.

Он молчал.

Шэдвелл ткнул пальцем в сторону стоящего невдалеке черного «Мерседеса».

– Вперед.

Кэл повиновался, все еще не веря до конца, что это происходит на той самой улице, где он с детства знал каждую выбоину на мостовой.

Его впихнули на заднее сиденье машины, отделенное от его похитителей толстым стеклом. Все, что он мог – беспомощно смотреть, как они садятся в машину.

Он знал, что никто его не заметил. Все просто решат, что он устал и ушел домой. Он в руках врагов, помощи ждать неоткуда.

Что бы сделал на его месте Чокнутый Муни?

Ответ пришел в следующее мгновение. Он достал из кармана сигару, которую вручил ему Норманн, откинулся на сиденье и закурил.

«Молодец», – сказал поэт; пользуйся тем, что имеешь, пока есть, чем пользоваться. И получай удовольствие.

V

В лапах Мамаши

В облаке страха и сигарного дыма он скоро потерял направление, в котором они двигались. Когда они наконец остановились, единственным ориентиром был явственный запах реки. Ее близость подтверждала и липкая черная грязь од ногами – здесь она тянулась на акры и пугала его еще Детстве. Он никогда не ходил сюда один, без взрослых.

Торговец велел ему выходить. Он послушно вылез из машины – трудно не быть послушным перед дулом пистолета. Шэдвелл вырвал у него изо рта сигару, растоптал ее ногой и провел его в какие-то низкие ворота. Только теперь Кэл понял, где они находятся. Городская свалка. Раньше заброшенные свалки в городе расчищались и засаживались растительностью, но сейчас у муниципалитета не было средств, и эта свалка так и осталась свалкой. Ее запах – ветошь и гниющие овощи – забивал даже запах реки.

– Стоп, – скомандовал Шэдвелл.

Кэл оглянулся на его голос. В полутьме он заметил, что торговец спрятал пистолет, и это побудило его бежать. Он пробежал, быть может, шага четыре, когда его ноги в чем-то запутались, и он упал. В следующий момент его опутали какие-то беспорядочные переплетения скользких конечностей. Без сомнения, отродья сестры. Он был рад, что в темноте их не видно, но он ощущал их прикосновения и слышал, как щелкают их зубы.

Но им не велели причинять ему вред – он понял это довольно скоро. Они просто держали его так крепко, что хрустели суставы, пока перед ним вырисовывалась в воздухе женская фигура.

Это была одна из сестер Иммаколаты: обнаженная женщина, чья плоть мерцала и дымилась, как сгусток тумана, пронизанный красноватыми жилками, в котором то тут, то там вырисовывались отдельные, чудовищно деформированные части тела. Отвисшие груди; раздутый живот, как на последнем месяце беременности; опухшее лицо, в складках которого прятались невидящие бельма глаз. Это объясняло нерешительность ее продвижения – прежде чем сделать шаг она ощупывала землю своими туманными конечностями.

При свете, исходящем от омерзительной Мамаши, Кэл смог яснее разглядеть ее детей. Среди них были богато представлены все уродства: тела, вывернутые наружу, демонстрируя желудок и легкие; отвисшие ряды грудей; петушиные гребни на головах. Но они были послушными и любящими чадами: их глаза внимательно следили за каждым движением Мамаши.

Внезапно она завопила. Поглядев на нее, Кэл увидел, что она стоит, широко расставив ноги, запрокинув голову, откуда исходил истошный крик.

Рядом с ней появилась другая фигура, тоже обнаженная, но мало напоминающая женскую. На иссохшем до состояния черепа лице выделялись лишь спутанные волосы и зубы. Она бережно держала сестру, вопль которой тем временем стал просто невыносимым. Из раздувшегося живота вырвался на землю сморщенный сгусток светящегося вещества. Увидев его, отродья разразились приветственными криками.

Мамаша родила.

Вопль ее перешел в серию кратких выкриков, когда дитя, размером с кошку, поползло по земле, шевеля конечностями. Повитуха, быстро нагнувшись, оборвала светящиеся нити, тянущиеся от него к материнскому лону. Мамаша, окончив свои труды, встала и замерла, предоставив новорожденного заботам сестры.

Из темноты выступил Шэдвелл.

– Видишь? – спросил он Кэла. – Я предупреждал. Скажи, где ковер, и я попробую не дать этим тварям разделаться с тобой.

– Я не знаю. Клянусь, что не знаю.

Повитуха отошла в сторону. Шэдвелл, с притворной жалостью в лице, последовал за ней.

В грязи перед Кэлом детеныш встал во весь рост. Расправив члены, он достиг размеров шимпанзе. Сквозь его кожу в отдельных местах торчали внутренности... С живота свисали несколько пар карликовых ручек, а между ног болтался внушительный кожаный мешок, дымящийся, как курильница.

С первого вздоха это создание знало свое дело – устрашать. Его лицо, еще выпачканное слизью последа, повернулось к Кэлу.

– О Боже...

Кэл повернулся к торговцу, но тот скрылся из виду.

– Я же говорю! Я не знаю, где этот чертов ковер!

Шэдвелл не отвечал. Ублюдок Мамаши был уже совсем рядом.

– Боже, Шэдвелл, вы слышите меня?

– Кэл, —раздался чей-то голос.

Он замолчал и, не веря своим ушам, уставился на отродье.

– Кэл, —опять сказало оно.

Оно подняло голову, и его лицо, хоть и лишенное черепа, было узнаваемым. Фамильное сходство с Элроем окончательно доконало Кэла, и он начал вопить, как безумный, умоляя Шэдвелла забрать от него это существо.

Единственным ответом было эхо его собственного голоса. Детеныш вдруг рванулся и вцепился длинными пальцами в лицо Кэла, прильнув к нему скользким, вонючим телом. Чем сильнее Кэл сопротивлялся, тем крепче становилась хватка.

Остальные отродья окружили его, оставив своему младшему. Нескольких минут от роду, он уже обладал поразительной силой, стиснув Кэла так, что трудно было дышать.

Приблизив лицо к Кэлу, он вновь заговорил, но на этот раз из гниющего рта исходил голос не его отца, а Иммаколаты.

– Скажи! Скажи, что ты видел!

Я только видел место... – пробормотал он, пытаясь увернуться от ручейка слюны, стекающего с подбородка твари. Слюна все же попала ему на кожу, обжигая, как кипящий жир.

– Ты знаешь, чтоэто за место?

– Нет... Не знаю...

– Но ты мечтал о нем? Искал его?

– Конечно. Кто же не мечтал о рае?

Мгновенно он перенесся мыслью от теперешнего кошмара к тогдашней радости. К его полету над Фугой. Воспоминание придало ему силы. В этот момент он готов был скорее погибнуть, чем позволить Шэдвеллу наложить лапы на эту красоту.

Казалось, сын Элроя почуял это. Его хватка сделалась еще крепче.

– Я скажу! – крикнул Кэл. – Скажу все!

И внезапно он начал говорить. Но это было совсем не то, что они хотели слышать. Он повторял расписание электричек от Лайм-стрит, которое помнил наизусть. Это началось в одиннадцать лет, когда он увидел по телешоу человека с феноменальной памятью, помнящего все футбольные матчи – состав команд, голы, подачи – с 1930-х годов. В высшей степени бесполезное свойство, но Кэла оно впечатлило, и он стал тренировать память. Он целыми днями заучивал, расписание местных линий и запомнил его надолго, хотя с трудом мог вспомнить имена некоторых знакомых.

Конечно, эти сведения устарели, но откуда Шэдвеллу и его шайке знать об этом?

Поэтому он снабдил их информацией в избытке. Поезда на Манчестер, Крю, Стаффорд, Бирмингем, Ковентри, Челтенэм-Спа, Ридинг, Бристоль, Эксетер, Солсбери, Лондон, Колчестер; время прибытия и отправления; какие из них ходят в будни, а какие – по выходным.

«Я – Чокнутый Муни», – подумал он опять, читая воображаемое расписание чистым, радостным голосом дебила. Эта шутка совершенно обескуражила монстра, который смотрел на Кэла непонимающими глазами.

Иммаколата опять что-то угрожала, но он ее едва слышал. Ритм расписания захватил его. Объятия детеныша становились все крепче; скоро кости Кэла должны были хрустнуть. Но он продолжал говорить, уже не слыша своего голоса.

«Это как поэзия, сынок, – сказа Чокнутый Муни – Ты не слышишь своих стихов сам. Только читаешь их».

Может, так оно и было. Строфы дней и строки часов становились стихами перед лицом смерти.

Он знал, что они убьют его, когда окончательно поймут, что он их дурачит. Но он надеялся, что его дух впустят в Страну чудес.

Он уже перешел к шотландскому направлению – поезда на Эдинборг, Глазго, Перт, Инвернесс, Абердин, – когда появился Шэдвелл. Торговец покачал головой и что-то сказал Иммаколате – вроде того, что нужно спросить старуху, – потом повернулся и пошел в темноту.

Похоже, скоро развязка.

Хватка вдруг ослабла. Он напрягся в ожидании последнего удара, но его не было. Вместо этого тварь отпустила его и засеменила за Шэдвеллом, оставив Кэла лежать на земле. Он едва мог двигаться от боли во всем теле.

Он понял, что неприятности еще не кончились, когда пот на его лице похолодел. Мамаша ужасных детей нависла над ним, потом навалилась всей бесплотной тяжестью, похоронив его лицо меж своих массивных грудей. Он содрогнулся от отвращения, но оно сменилось другим чувством, когда она втиснула ему в рот сосок. Он начал сосать, чувствуя во рту горький привкус. Этого его сознание уже не выдержало, и ужас сменился сном.

Ему снилось, что он лежит в темноте, на мягкой постели а женский голос поет ему тягучую бессловесную колыбельную. Легкие пальцы пробегали по его животу и промежности. Они были холодными, но знали больше любой шлюхи. Его судорожное дыхание готово было прорваться криком, и пальцы успокаивали его, продолжая свою игру, пока его мужское естество не напряглось. Несмотря на эрекцию, он был беспомощен, как дитя, и она склонилась над ним, как мать, укачивая в объятиях.

Волны наслаждения уносили его в темноту, где звучала только песня без слов. Наконец, и она смолкла.

Он проснулся в слезах. Кое-как умудрился встать. На его часах было без девяти два. Последняя электричка давно ушла, а до рассвета оставалось еще много часов.

VI

Больные души

1

Иногда Мими спала, иногда просыпалась. Но полный беспокойства сон мало отличался от бодрствования, пронизанного обрывками мыслей, бессвязных, как сны. Однажды ей показалось, что в углу комнаты плачет маленький ребенок, который умолк только когда вошла сестра. В другой раз ей неясно, как через матовое стекло, привиделось какое-то место, которое она знала, но забыла, и ее старые кости заныли от желания попасть туда.

А потом пришло еще одно видение, которое ей больше всего хотелось прогнать. Но оно не уходило.

– Мими? – сказала черная фигура.

Болезнь затуманила зрение Мими, но она узнала незваную гостью. После долгих лет наедине с ее тайной кто-то из Фуги, наконец, нашел ее. Но с этой женщиной у нее не могло быть радостной встречи. Колдунья Иммаколата явилась исполнить свое обещание, данное еще до того, как Фуга была спрятана – что, если ей не суждено править Чародеями, она уничтожит их. Она утверждала, что происходит по прямой линии от Лилит, и ее уважали, но ее притязания власть могли вызвать только смех. Чародеи не привыкли кому-либо подчиняться и обращали мало внимания на генеалогию. Насмешки и бессильная злоба сделали эту женщину тем, чем она была сейчас, – одержимой. Теперь она стояла перед последней Хранительницей ковра и была готова ко всему.

Когда-то Совет преподал Мими кое-что из Древней Науки чтобы она могла защитить себя в таких ситуациях. Конечно, это были слабые чары, способные только заставить врага растеряться. Но они очень помогли ей, когда она осталась жить в Королевстве одна, без любимого Ромо. За эти долгие годы к ней не приходил никто – ни чтобы отобрать ковер, ни чтобы сказать, что ожидание окончено. Напряжение первых лет спало, она сделалась ленивой и многое забыла. Так было со всеми ими.

Только в конце, когда она осталась одна и осознала, как хрупко ее существование, она стряхнула с себя оцепенение и попыталась послать мысленный сигнал, но безуспешно. Потом удар. У нее ушло полтора дня на то, чтобы написать письмо Сюзанне – письмо, где она вынуждена была приоткрыть краешек тайны. Приходилось спешить – времени оставалось мало, и она чувствовала приближение опасности.

Видимо, Иммаколата услышала ее зов, обращенный ко всем Чародеям, живущим в Королевстве. Это была ошибка. Как она могла забыть о Колдунье?

И вот она явилась к ее смертному одру.

– Я сказала сестре, что я твоя дочь, – сказала она, – и что мне необходимо побыть с тобой наедине.

Если бы у Мими были силы, она бы сплюнула от отвращения.

– Я узнала, что ты умираешь, и вот зашла попрощаться. Мне сказали, что ты лишилась дара речи, поэтому я не жду от тебя признаний. Мы же обе знаем, что можно говорить и без слов, правда?

Она подошла чуть ближе.

Мими знала, что Колдунья права: были способы заставить тело – даже столь близкое к смерти, как ее, – выдать свои секреты. Иммаколата это умела. Убийца собственных сестер, вечная девственница, она знала все секреты. Нужно попытаться обезоружить ее, иначе будет поздно.

Краем глаза Мими увидела в углу ведьму, сестру Колдуньи, с приоткрытой беззубой пастью. Другая сестра, Магдалена, заняла стул для посетителей. Они ждали, когда начнется потеха.

Мими открыла рот.

– Хочешь что-то сказать? – осведомилась Иммаколата.

Мими использовала свои последние силы, чтобы поднять левую руку. Там, на ладони, красной хной был нанесен знак, так часто подрисованный, что стерлась кожа – знак, пользоваться которым ее учил перед Великой Работой Бабу из Совета.

Она давно забыла его смысл, но помнила, что это одно из немногих оставшихся у нее средств зашиты.

Чары Ло были физическими, и сейчас она не могла их использовать, как и музыкальные чары Айя, которые она забыла одними из первых из-за их сложности. Йеми, Ткачи, не обучили ее ничему – в те последние дни они были чересчур заняты, создавая ковер, скрывающий Фугу от врагов.

Но и то, чему ее научил Бабу, было трудно применить – ведь она не могла произнести нужные заклинания. У нее остался только этот еле заметный знак на ладони.

И он не действовал. Она попыталась вспомнить какие-либо дополнительные инструкции Бабу, но вспомнила лишь его лицо, улыбку и солнечный свет, падавший сверху сквозь ветви деревьев. Она тогда была молода и, несмотря на тревогу, счастлива. Все это казалось ей приключением.

Теперь приключения кончились. Осталась смерть.

Вдруг раздался свист, и из ее ладони освобожденный, может быть, воспоминаниями вырвался сгусток энергии. Иммаколата отшатнулась, увидев летящий к ней светящийся шар.

Колдунья не замедлила с ответом. Менструм, струя ослепительной тьмы, кровь ее эфирного тела, излился из ее ноздрей и поплыл по воздуху. Мими не более десятка раз видела в действии эту иглу, всегда исходящую от женщин, сублимирующую их желание и сметающую на своем пути все преграды. Когда Древняя Наука была доступна всем Чародеям, менструм сам выбирал себе хозяев. Некоторые, не выдержав его силы, покончили с собой, но сумевшие его обуздать овладели невиданной мощью.

Несколько струй вещества устремились к созданию чар Пабу и в момент погасили его, лишив Мими последней защиты.

Иммаколата смотрела на нее, ожидая, что будет дальше. Она подозревала, что Совет снабдил старуху средствами обороны, и пыталась избежать прямого столкновения. Они с Шэдвеллом долго прорабатывали разные варианты действий, но все они вели в тупик. Сокровище куда-то исчезло, единственный свидетель, Муни, лишился рассудка, и ей пришлось рискнуть и явиться сюда, не зная, чем ее может встретить Мими.

– Ну, давай, – сказала она.

Но старуха лежала неподвижно.

– Некогда ждать. Если у тебя остались чары, действуй.

Никакой реакции.

Иммаколата не могла ждать дальше. Она шагнула к кровати: пусть эта стерва покажет, что у нее в запасе. А может, она ошиблась, и никаких чар нет? Может ли быть, что последняя Хранительница беззащитна?

Она коснулась стертого знака на ладони Мими и ощутила только слабое покалывание. Энергия ушла.

Если Иммаколата могла чувствовать радость, то она почувствовала ее в этот момент. Хранительница лежала перед ней безоружная. Если у нее и были чары, возраст и болезнь уничтожили их.

– Пора тебе исповедаться, – сказала она, простирая руки над трясущейся головой Мими.

2

Дежурная сестра поглядела на часы. Прошло уже полчаса, как она оставила плачущую дочь наедине с миссис Лащенски. По правилам та должна была дожидаться утренних приемных часов, но она приехала на ночь глядя, видимо взволнованная; к тому же, пациентка могла и не дожить до утра. Но гуманность гуманностью, а полчаса вполне достаточно.

Выйдя в коридор, она услышала крик из старухиной палаты, сопровождаемый шумом падающей мебели. В две секунды она оказалась возле двери. Закрыто. Она постучал в дверь.

– В чем дело?

Внутри Колдунья смотрела на груду костей на кровати. Откуда эта женщина брала силы, чтобы сопротивляться ей, сопротивляться менструму, тысячью игл вонзающемуся в ее мозг?

Совет не зря выбрал ее одной из трех Хранителей Сотканного мира. Даже сейчас, когда менструм разрушал ее сознание, она не сдавалась. Иммаколата видела, что она пытается заставить себя умереть прежде чем невыносимая боль вынудит ее выдать тайну.

Сестра за дверью подала голос:

– Откройте! Пожалуйста, откройте дверь!

Пора кончать. Не обращая внимания на сестру, Иммаколата закрыла глаза и принялась рыться в мыслях Мими, ища разгадку. Значительная часть сознания старухи уже была закрыта смертью, а встающие в оставшейся части мысли и образы оказались слишком туманны. Прежде чем Колдунья смогла разглядеть одно лицо, показавшееся ей знакомым, Мими чудовищным усилием приподнялась и упала с кровати на пол – мертвая.

Иммаколата вскрикнула в бессильной ярости, и тут дверь распахнулась.

Сестра никогда не забыла того, что увидела в палате Мими. И никому об этом не сказала, чтобы ее не посчитали сумасшедшей. К тому же сказать об этом – значило признать, что такое возможно, а для этого у нее не хватало ни сил, ни ума.

Кроме того, они сразу же исчезли – две обнаженные, светящиеся женские фигуры у кровати, – и остались только всхлипывающая дочь и ее мертвая мать на полу.

– Я вызову доктора, – сказала сестра. – Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Но когда она вернулась, женщины уже не было.

3

– Что случилось? – спросил Шэдвелл в машине.

– Она умерла, – сказала Иммаколата и замолчала, пока они не отъехали мили за две от больницы.

Шэдвелл не торопил ее. Она все скажет лишь тогда, когда захочет сама.

И она сказала.

– У нее не было чар, кроме одной дурацкой штуки.

– Как такое могло быть?

– Может, она выжила из ума.

– А остальные Хранители?

– Кто их знает? Наверное, умерли. Во всяком случае, она осталась одна, – Колдунья как-то странно улыбнулась, почти радостно: раньше он за ней такого не замечал. – Я боялась, что у нее чары, но у нее не было ничего. Ничего.Обычная старуха, умирающая в грязной постели.

– Если она последняя, значит, между нами и Фугой больше никого нет?

– Похоже, что так, – и Иммаколата замолчала снова, глядя на спящее Королевство, проплывающее за окном.

Это место ей все-таки нравилось. Не своим убогим внешним обликом, но своей непредсказуемостью.

Они состарились здесь, Хранители ковра. Они – которые любили Фугу достаточно, чтобы отдать ради нее всю жизнь, – устали на своих постах и впали в забывчивость.

Но ненависть помнится куда дольше любви. Она и жила этим, мечтая о том, чтобы отыскать Фугу и разбить ее сверкающее сердце.

И теперь поиски близились к концу. Фугу выставят на аукцион, ее обитатели – четыре великих Семейства – попадут в рабство к Кукушатам и навсегда останутся в этом безрадостном месте. Она поглядела в окно. Холодный электрический свет, бетон и кирпич лишали ночь остатков очарования.

В таком мире магия Чародеев не могла долго жить. А без чар что они значат? Затерянное племя, вечно одолеваемое мечтами и не способное воплотить их в жизнь.

Тогда им найдется о чем потолковать с этим проклятым городом.

VII

Шкаф

За восемь часов до смерти Мими в больнице Сюзанна вернулась в дом на Рю-стрит. Вечерело, и здание, пронизанное лучами янтарного света, выглядело изящно и таинственно. Но скоро солнце переместилось в другое полушарие, дом погрузился в привычную темноту, и она была вынуждена зажечь свечи, оставшиеся на полках и подоконниках. Их свет был ярче, чем она ожидала, и придавал обстановке таинственность. Она ходила из одной простой комнаты в другую в их желтоватом мерцании и впервые думала, что Мими могла быть счастлива здесь.

Она удивилась, отыскав в нагромождении мебели на верху лестницы знакомый старый шкаф. Когда она разгребла окружающий хлам и заглянула со свечой в нижнее отделение, ее ждало еще большее удивление.

Стервятники, вычистившие дом, забыли заглянуть в шкаф. На вешалках все еще висели платья и пальто Мими, пропахшие нафталином. Похоже, их никто не надевал с тех пор, как Сюзанна последний раз заглядывала в эту сокровищницу. При этой мысли она кое-что вспомнила и наклонилась, говоря себе, что глупо искать здесь ее подарок – и зная,что он тут.

Ее странное предчувствие оправдалось. Там, среди свертков и старых туфель лежало что-то, завернутое в коричневую бумагу и помеченное ее именем. Подарок нашел ее, пусть и через много лет.

Ее руки начали дрожать. Узел на ленте, которой был завязан предмет, задержал ее на целую минуту. Наконец она развернула бумагу.

Это оказалась книга. Не новая, судя по пожелтевшей бумаге, но в красивом кожаном переплете. К ее удивлению, книга была на немецком. На титуле значилось «Geschichten der Geheimen Qrte», что она приблизительно перевела как «Истории о потаенных краях». Но даже если бы она не знала этого, по иллюстрациям можно было понять, что это книга сказок.

Она уселась на ступеньку и стала изучать фолиант более внимательно. Все истории были знакомыми; она сотни раз встречала их в том или ином виде – как мультфильмы, как ученые исследования, как материал психоанализа. Но их очарование не могли разрушить ни наука, ни коммерция. Ребенок в ней жаждал услышать эти сказки снова, хотя она знала в них каждый сюжетный извив и вспоминала конец еще до того, как прочитана первая строчка. Но разве это плохо?

Жизнь преподавала ей немало уроков, и большинство их были суровыми. А эти сказки учили другому. Вовсе не казалось странным, что смерть похожа на сон, но что от этого сна можно пробудить простым поцелуем – это было знание другого порядка. Она говорила себе, что это просто выдача желаемого за действительное. Ни один волк, если ему разрезать брюхо, не отпускал своих жертв живыми и невредимыми. Золушки не превращаются в принцесс, а зло не развеивается от одних лишь доброты и благородства. Конечно же, это выдумка, над которой посмеется любой прагматик.

Но эти сказки увлекли ее, как могут увлекать реальныевещи. Она не проливала над ними слез умиления – они были грубы, даже жестоки. Если и было о чем плакать, так это о детской вере в чудеса, от которой она избавилась вместе с детскими страхами и разочарованиями; о мире, полном тайн, который она покинула и никогда уже туда не вернется.

Кроме того, в сказках она нашла образы, помогающие ей преодолеть охватившее ее смятение. Вернувшись в Ливерпуль, она испытала настоящий шок, все ее представления о мире пришли в беспорядок. Но на страницах книги она нашла мир, где не было ничего устойчивого, где властвовала магия. И этот мир не показался ей неуютным; она могла даже представить себя его обитательницей.

Раньше ей мешал думать об этом ее прагматизм. Перед лицом жизненных испытаний лучшим выходом было сохранять спокойствие. Она оставалась спокойной даже после смерти родителей, сумев погрузиться в какие-то мелкие бытовые заботы.

Но теперь, перед этой книгой, полной неясностей и двусмысленностей, ее прагматизм не стоил и ломаного гроша. Из мира, учившего ее спокойствию и компромиссу, книга вновь звала ее в волшебный лес, где девушки укрощают драконов, и у одной из этих девушек по-прежнему было ее лицо.

Пролистав три-четыре сказки, она вернулась к титулу, разыскивая надпись.

Краткое посвящение «Сюзанне с любовью от М.Л.» соседствовало со странной эпиграммой:

«Das, was man sich vorstellt, braucht man nie zu verlieren».

Она, с ее порядком заржавевшим немецким, с трудом смогла перевести это как:

«То, что можно вообразить, неистребимо».

Думая об этом странном изречении, она вернулась к сказкам, разглядывая иллюстрации, которые сначала показались ей безыскусными, но при ближайшем рассмотрении выявили множество скрытых деталей. Рыбы с человеческими лицами таились под зеркальной гладью озера; двое гостей на пиру обменивались репликами, сгущавшимися в воздухе над их головами; из листвы деревьев выглядывали выжидающие лица.

Время шло незаметно и, пролистав книгу от корки до корки, она склонилась над ней и задремала. Проснувшись, она обнаружила, что ее часы остановились на двух. Огарок свечи рядом с ней давно погас. Она встала, энергично походила по площадке, пока не отошли затекшие конечности, а потом вернулась в спальню за новой свечой.

Отдирая ее от подоконника, она заметила во дворе внизу какое-то движение. Сердце ее так и подпрыгнуло, но она стояла спокойно, чтобы не привлечь к себе внимания, и наблюдала. Когда фигура вышла из тени на освещенный луной участок, она узнала молодого человека, которого видела здесь накануне.

Она пошла вниз, захватив свечу. Ей хотелось поговорить с ним и узнать, почему и от кого он убегал вчера днем.

Когда она вышла во двор, он уже выходил из ворот.

– Подождите, – окликнула она его. – Это я, Сюзанна. Это имя ничего для него не значило, но он остановился.

– Кто?

– Я видела вас вчера. Вы убегали...

Девушка в холле, вспомнил Кэл. Которая заслонила его от Шэдвелла.

– Что с вами? – спросила она.

Вид у него был ужасный: одежда изорвана, лицо в грязи и насколько она могла видеть, в крови.

– Не знаю, – сказал он хрипло. – Я уже ничего не знаю.

– Почему вы не войдете внутрь?

Он продолжал стоять.

– Давно вы здесь? – спросил он.

– Несколько часов.

– И в доме никого нет?

– Кроме меня, никого.

Услышав это, он вошел в дом следом за ней. Она зажгла свечи, и свет подтвердил ее опасения. На лице у него была кровь; и от него пахло чем-то странным и неприятным.

– Здесь есть вода? – спросил он.

– Не знаю. Можно поискать.

Им повезло; водопровод еще не отключили. Кран на кухне гудел и плевался, но в конце концов из него хлынула струя ледяной воды. Кэл стащил куртку и вымыл лицо и руки.

– Я поищу полотенце, – сказала Сюзанна. – Как вас зовут?

– Кэл.

Когда она ушла, он снял рубашку и протер холодной водой грудь и спину. Не успел он закончить, как она вернулась со старой наволочкой.

– Из того, что я нашла, это больше всего похоже на полотенце.

Она поставила в нижней гостиной два уцелевших стула и зажгла свечи. Они сели.

– А почему вы вернулись? – спросила она. – После вчерашнего?

– Я видел здесь кое-что, – неопределенно ответил он. – А вы? Почему вы здесь?

– Это дом моей бабушки. Она в больнице, умирает. Я зашла просто посмотреть.

– А эти двое, которых я видел вчера, – они что, друзья вашей бабушки?

– Очень сомневаюсь. Что они от вас хотели?

Кэл понял, что вступает на зыбкую почву. Как пересказать ей все, что случилось в последние дни?

Трудно объяснить. В смысле, я не уверен, что вы меня правильно поймете.

– Постараюсь.

Он смотрел на свои ладони, как хиромант в поисках будущего. Она разглядывала его: его грудь была исцарапана, как будто он дрался с волками.

Он поднял, наконец, свои голубые глаза, встретился с ее черными и покраснел.

– Вы сказали, что кое-что видели здесь. Можете сказать что?

Это был простой вопрос, и он решил ответить на него. Если она не поверит – это ее проблемы. Но она поверила. Когда он начал описывать ковер, ее глаза расширились.

– Конечно! – воскликнула она. – Ковер!

– Вы знали о нем?

Она рассказала ему про то, что случилось в больнице, и про видение, которое Мими пыталась передать ей.

Его нерешительность окончательно исчезла. Он поведал ей все, с момента бегства голубя. Ковер; Шэдвелл и его пиджак; Иммаколата; ее сестры и их отродья; события на свадьбе и после. Она дополняла его сведения тем, что было известно ей о жизни Мими в этом доме за запертыми дверями, как в осажденной крепости.

– Она, похоже, знала, что рано или поздно за этим ковром кто-то должен прийти.

– Не за ковром, – уточнил Кэл. – За Фугой.

Она увидела, как блеснули его глаза при этом слове, и представила то, о чем он рассказывал: холмы, озера, леса. Ей хотелось спросить: были ли там, среди леса, девушки, укрощавшие драконов песней? Но вместо этого она спросила:

– Значит, ковер – это дверь в этот мир?

– Не знаю.

– Нужно спросить Мими. Может, она...

Прежде, чем она закончила. Кэл вскочил.

– О Боже, —только сейчас он


Содержание:
 0  вы читаете: Сотканный мир : Клайв Баркер  1  Часть первая Прыжок в небо : Клайв Баркер
 18  3 : Клайв Баркер  36  V В лапах Мамаши : Клайв Баркер
 54  3 : Клайв Баркер  72  4 : Клайв Баркер
 90  XI Три зарисовки : Клайв Баркер  108  Часть четвертая Сколько стоит страна чудес? : Клайв Баркер
 126  3 : Клайв Баркер  144  1 : Клайв Баркер
 162  I Прошло время : Клайв Баркер  180  1 : Клайв Баркер
 198  III Лошадь взбунтовалась : Клайв Баркер  216  1 : Клайв Баркер
 234  1 : Клайв Баркер  252  XI В гостях : Клайв Баркер
 270  1 : Клайв Баркер  288  3 : Клайв Баркер
 306  3 : Клайв Баркер  324  IV Мужской разговор : Клайв Баркер
 342  IV Мужской разговор : Клайв Баркер  360  1 : Клайв Баркер
 378  1 : Клайв Баркер  396  2 : Клайв Баркер
 414  2 : Клайв Баркер  432  1 : Клайв Баркер
 450  4 : Клайв Баркер  468  I Буран : Клайв Баркер
 486  III Стена : Клайв Баркер  504  V Обнаженное пламя : Клайв Баркер
 522  Часть двенадцатая Рай в осаде : Клайв Баркер  540  2 : Клайв Баркер
 558  2 : Клайв Баркер  567  2 : Клайв Баркер
 568  3 : Клайв Баркер    



 




sitemap