Фантастика : Ужасы : Часть IV НА РИСТАЛИЩЕ ВЫЗЫВАЮТСЯ… : Мария Барышева

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу




Часть IV

НА РИСТАЛИЩЕ ВЫЗЫВАЮТСЯ…

Спешите, герои, окованы медью и сталью,

Пусть в бедное тело вопьются свирепые гвозди.

И бешенством ваши нальются сердца и печалью

И будут красней виноградных пурпуровых гроздий.

Н. С. Гумилев

Следующая неделя Наташиной жизни словно превратилась в один бесконечный день, серый и унылый, как осенняя морось. Ночи были короткими и пролетали почти мгновенно, не давая забыться, — она закрывала глаза, и почти сразу же наступало утро — такое же жаркое и душное, как недавно провалившийся в небытие вечер. Бледная, как привидение, Наташа садилась на двуспальной кровати — одна — Паша с тех пор дома так и не появился, только звонил пару раз — справиться о здоровье и предупредить, что через десять дней вернется. Судя по его настроению, он все же рассчитывал наладить их семейную жизнь. Наташа же об этом не думала совсем и в оба раза с трудом узнавала Пашин голос — оскорбленная и израненная память сочла нужным попросту избавиться от всего, что было связано с Павлом Рожновым.

На работу на этой неделе она ходила только однажды, а на следующий день попросила Виктора Николаевича на шесть дней заменить ее кем-нибудь из остальных продавщиц. Виктор Николаевич неохотно согласился, и по его тону Наташа поняла, что его терпение подходит к концу, и вскоре ей просто укажут на дверь. Ее слабо удивило собственное полное спокойствие по этому поводу — работа, за которую она так цеплялась эти пять лет, теперь казалась ей совершенно бессмысленной, ненужной. Поблагодарив, Наташа ушла, с улыбкой взглянув на тоскующего между полками с водкой бронзовокожего Христа. А через час узнала, что умер Дмитрий Алексеевич — тихо и незаметно, во сне, и смерть эта была больше похожа на спасительное бегство, чем на трагедию. Похоже, что это поняли и мать (Наташа уже без малейших мысленных запинок продолжала называть ее матерью), и тетя Лина, потому что когда Наташа приехала домой, чтобы их утешить, то не нашла там ни боли, ни горя, ни слез. Дмитрий Алексеевич сбежал из своего тела, как келы из поврежденной картины, и то, что осталось было таким же пустым, бесполезным и не вызывающим никаких чувств, как испорченное полотно. Чтобы похоронить его, Наташа заняла денег у Славы и продала свои немногочисленные золотые украшения — умереть нынче было намного дороже, чем жить. Похороны были быстрыми и бесцветными, и присутствовали на них только Екатерина Анатольевна, тетя Лина, Наташа, Слава и несколько пожилых соседей, которые с удовольствием ходили на все похороны мало-мальски знакомых людей — все фронтовые друзья и сослуживцы Дмитрия Алексеевича давно уже были на том свете. Поминок не было — делать их было не на что.

Похороны Нади, состоявшиеся несколькими днями раньше, вспоминались темным кошмаром — жуткая настойка на слезах, боли, криках и водке. Хоть Наташа и пыталась внутренне подготовиться к этому, но все, что происходило в Доме Панихиды и на кладбище, подействовало на нее сильнее, чем она ожидала. Все вокруг — все лица, звуки, даже запахи были словно затянуты липким серым туманом, постоянно кружащуюся голову тянуло куда-то вниз, периодически начинали стучать зубы, и, кроме того, она никак не могла отделаться от страшного ощущения, что Надя стоит где-то у нее за спиной и укоризненно смотрит в затылок, ждет чего-то. Наташе хотелось повернуться и закричать, чтобы Надя перестала на нее смотреть, и она удержалась только с большим трудом. Когда она бросала в могилу традиционную горсть земли, с ее пальца соскользнуло обручальное кольцо — единственное из оставшихся у нее золотых украшений, которое она просто забыла продать, автоматически продолжая носить, хотя брака, которое оно символизировало, уже не существовало. Кольцо упало в могилу — там и осталось и было засыпано землей. Вместе с Надей похоронили и всю Наташину прошлую жизнь. С кладбища она ушла окончательно изменившейся — ушла готовиться к войне.

Она договорилась в своей художественной школе насчет аренды одного из мольбертов на несколько дней. Но уговорить знакомого ей еще по той же художественной школе пейзажиста-сатаниста Леньку Чертовского с неоригинальным прозвищем Черт изготовить для нее холст Наташе оказалось невероятно трудно — Черт пребывал в депрессии и отказывался заниматься какой-либо работой вообще, а больше попросить было некого — лето для художников — пора активная, и поймать их было почти невозможно. Она потратила на уговоры целый день, и Черт, в конце концов, с неохотой согласился, но на изготовление холста ушло на два дня больше. За это время на дороге разбилось три машины и один человек погиб. Дорога жила. Ждала.

За холстом она ездила вместе со Славой. Перед тем, как заехать к Черту, они посетили ее старую квартиру. Мать вместе с тетей Линой сидела на скамейках во дворе в шумной женской компании, и, не вставая, помахала им.

Зеркало в комнате деда было затянуто белой простыней, а сундук, вновь тщательно уложенный, стоял на своем месте, только ключ теперь лежал поверх крышки. Комната была аккуратно прибрана, и все безделушки на стенах избавились от многолетнего слоя пыли — Дмитрий Алексеевич никогда не вытирал ее и другим запрещал.

Слава помог ей открыть крышку сундука и вытащить одну из картин. Наташа осторожно развернула ее, прислонила к стене и отошла подальше, держа оберточную ткань в руках.

— Ну, смотри, — предложила она.

Слава потер ладонью щеку, густо заросшую темной разбойничьей щетиной, и посмотрел на Наташу неуверенно и с подозрением, потом сел на пол напротив картины, и его взгляд погрузился в нее.

Он смотрел на картину так долго, что Наташа уже начала волноваться — его лицо совершенно не менялось, глаза оставались спокойными — было похоже, что картина на него совершенно не действовала. Она уже хотела окликнуть его, когда Слава вдруг резко вскочил, медленно повернул к ней лицо с заходившими на скулах желваками, и, увидев его взгляд, Наташа попятилась, выставив перед собой скомканную материю, точно щит. Слава быстро направился к ней, потом на полдороги повернул и так же решительно подошел к окну. Размахнулся.

— Слава! — вскрикнула Наташа, но ее крик опередил звон бьющегося стекла. Она бросилась к картине, осторожно положила ее на пол лицом вниз, прикрыла тканью и подбежала к окну. Слава стоял и равнодушно смотрел на свою руку, с которой капала кровь, расписывая влажными узорами потертый светло-серый палас. В стекле зияла большая ломаная дыра.

— Я заплачу за окно, — сказал он немного позже, когда Наташа торопливо перевязывала ему руку.

— Что ты хотел сделать? Вначале.

— Не помню, — отозвался Слава и осторожно пошевелил пальцами. — Ну, вот, теперь мы с тобой оба однорукие — просто эпидемия какая-то…

— Врешь, ты все прекрасно помнишь! — Наташа вскинула на него глаза, но прочесть что-то по мрачному лицу Славы было решительно невозможно.

— Пусть так, — сказал он, — я все равно тебе не скажу. Убери эту картину, Наташка, убери подальше. Жаль, что их нельзя сжечь. А ты, говоришь, намного сильнее, да? Кошмар! Ты хоть понимаешь, кто ты?! Понимаешь, что ты такое?! Это же хуже атомной бомбы — то, что ты умеешь! И если кто-то узнает, поймет, поверит, — он покачал головой, — если кто-то вздумает тебя использовать… я даже представить себе не могу, что тогда будет.

— Ты боишься меня, — печально произнесла Наташа и отрезала кусок бинта. Слава отвернулся и посмотрел на разбитое стекло и на собственную кровь на осколках.

— Не тебя, — сказал он и встал. — Давай, поехали-ка к твоему Черту или кто он там. Поехали, пока я не передумал. Я и так никак не могу решить, стоит ли затевать все это. А теперь — тем более.

— Но теперь ты веришь? — спросила Наташа. Слава посмотрел на нее сверху вниз с каким-то странным выражением. Он смотрел долго. Но ничего не ответил.

Они забрали у Черта холст, расплатились и отвезли холст домой к Наташе, вернее, правильнее уже было бы говорить к Паше — ей там оставалось жить всего несколько дней, а может быть и того меньше. Слава осторожно прислонил холст к шкафу

— У тебя все готово? — он хмуро посмотрел на груды бумаги, выдвинутые ящики, разбросанные кисти, и Наташа только сейчас заметила, какой в комнате царит беспорядок. С тех пор, как все пошло кувырком, она и думать забыла про домашние дела. На секунду ей показалось, что она попала в чужую квартиру.

— Да, все. А у тебя?

— Да. Завтра я зайду за тобой в семь утра — правильно?

Наташа кивнула и медленно опустилась на колени рядом с холстом, чуть склонившись влево — загипсованная рука вдруг стала неимоверно тяжелой.

— Вот уже и осень, Слава, — вдруг сказала она. — Уже осень, а я еще ни разу не была на море.

Слава взъерошил свои волосы и, помедлив, сел рядом с ней прямо на пол, хотя на нем были светлые брюки.

— Слушай, кондуктор, может, нажмем на тормоза, а? — спросил он.

— Что ты увидел в той картине, Слава? Что ты хотел сделать? Почему ты разбил стекло?

— Какая разница, лапа? Помутнение рассудка. Рука зачесалась чего-то — к деньгам наверное. Я…

— В семь утра, Слава.

— Что? — он удивленно посмотрел на нее.

— В семь утра, Слава. Я буду тебя ждать. А сейчас — уйди пожалуйста. Мне нужно готовиться. Извини — я не покормлю тебя — в холодильнике пусто, у меня даже чая нет.

— У тебя… — Слава запнулся, — у тебя совсем нет денег сейчас?

Наташа покачала головой и улыбнулась безмятежно.

— Финансы поют романсы, Слава. Даже не романсы — марши играют. Только не вздумай отсыпать из барского кошелька — я тебе и так кругом должна. Кроме того, я слышала, у тебя недавно станок украли, который деньги печатает.

— Хорош, свои подковырки… — Слава щелкнул ее по носу, потом полез в карман рубашки. — Я оставлю и ты возьмешь — тебе завтра работать. Долго работать. Давай, поешь что-нибудь и лучше ложись спать пораньше.

Оба посмотрели на яркий солнечный день за окном и натянуто рассмеялись, потом Слава встал, с серьезным видом пожал ей здоровую руку своей здоровой рукой, сказал «До завтра!» и вышел из комнаты. Наташа подумала, что следовало бы его проводить, но осталась сидеть на месте. Вскоре в коридоре громко хлопнула входная дверь.

Наташа повернулась и увидела на полу рядом с собой узорчатую бумажку с портретом Ивана Франко, о котором ей не было известно ничего, кроме того, что кто-то убил его топором в кабинете. Она мотнула головой и щелчком оттолкнула от себя бумажку. Но через пять минут протянула руку и подняла деньги с пола.

— Исключительно из-за работы, — сказала Наташа негромко. — Да ты просто какой-то реликт, Слава. Может, тебя и нет вовсе? Появился бы ты пораньше. Хоть чуть-чуть пораньше.

Неожиданно ей вспомнилось надменно-насмешливое лицо Лактионова, умные и хитрые глаза за маленькими стеклами очков в золотистой оправе и то, как он стоял возле музейной лестницы, засунув руки в карманы белых брюк. Видение было ярким, но коротким и почти сразу рассеялось, и вместо него Наташа увидела старый палас и разбросанный по нему мусор. Она вытянула ноги и толкнула один из выдвинутых ящиков.

Ей вдруг стало страшно, что когда-нибудь она запутается, заблудится в собственных видениях и не вернется, а в этой реальности останется только ее тело, вот так сидящее возле шкафа или лежащее в постели с тупым стеклянным взглядом вытаращенных пустых глаз. И словно для того, чтобы избавиться от видений, она долго сидела возле холста и смотрела, как шевелятся тени на ее голых ногах.

Из оцепенения ее вывел громкий звук заработавшего на улице компрессора. Наташа заморгала и посмотрела на часы — было начало третьего.

— Ох! — сказала она и встала, и тотчас ее пустой желудок судорожно сжался, настоятельно и громко требуя еды. Прижав ладонь к животу, она, едва передвигая ноги, отправилась переодеваться для похода на рынок — платье, в котором она ездила за холстом, все смялось и, кроме того, было заляпано Славкиной кровью.

Когда Наташа вышла из подъезда, шум компрессора оглушил ее совершенно, и к этому шуму добавился зубодробительный грохот отбойного молотка. Щурясь, Наташа надела солнечные очки и недоуменно посмотрела на дорогу. Двое людей в оранжевых жилетах дорожно-ремонтной службы неторопливо протягивали между платанами веревки с красными тряпочками, третий, пригнувшись, орудовал отбойным молотком, снимая пласт асфальта посередине дороги. У обочины рычал компрессор.

— Какого черта?! — прошептала Наташа и бессознательно сделала несколько шагов к дороге. — Ведь я же ему сказала!

Она внимательнее присмотрелась к рабочему, который вскрывал асфальт — обычный рабочий — старые брюки, жилет, надетый прямо на голое тело, напряженные мышцы на взмокших дрожащих от работы отбойного молотка руках, голова покрыта ярко-синей бейсболкой, в зубах сигарета. Ведь она же предупреждала Славу, что на дорогу лучше никого не пускать! Неужели он все еще не понимает, насколько это опасно?! Наташа уже хотела было закричать, сделать что-нибудь, чтобы работа остановилась, но тут отбойный молоток заглох, рабочий сдвинул бейсболку на затылок и обернулся. Это был Слава.

— Господи! — пробормотала она. — Сумасшедший!

Слава, продолжая смотреть на нее, сделал рукой резкий жест: мол, иди, куда шла. Наташа шагнула назад, потом беспомощно затопталась на месте.

— Дурак, — тихо заскулила она, — ты дурак, дурак! Она же убьет тебя! Ты дурак!

Слава махнул ей энергичнее и скорчил рожу. Наташа покачала головой, повернулась и пошла прочь, сминая в пальцах хрустящий целлофановый пакет.

Там же Надина кровь — там, где он работает, наверное все еще осталась Надина кровь!

Ты дурак, Слава! Зачем ты туда полез?! Ну зачем?!

На рынке было относительное затишье, продавцы пеклись в ларьках, под навесами, зонтиками или просто под соломенными или газетными шляпами, лениво переговариваясь и переругиваясь и поглощая быстро нагревающуюся минеральную воду. Горячий ветер гонял по асфальту пыль и мусор, в бархатных темно-красных срезах арбузов с сердитым гудением копошились пчелы и осы, кружили над ними и над продавцами. Неутомимый Викторыч, спрятавшись где-то в клочке тени, вовсю наяривал на баяне «Яблоки на снегу» — очевидно для того, чтобы поиздеваться над раскаленной площадью.

Наташа, рассеянно здороваясь со знакомыми, быстро накупила еды, с трудом отогнав соблазн взять что-нибудь из спиртного — во-первых, ей нужна свежая голова, а во-вторых… ей надоело прятаться за алкоголем — это было хоть и быстро и просто, но совершенно неправильно. Держа набитый пакет за угрожающе вытягивающиеся ручки и в душе проклиная свою увечность, она покинула ряды и направилась к воротам. Когда она уже хотела пройти между распахнутыми створками, какой-то высокий плотный мужчина выскочил откуда-то сбоку и обогнал ее, сильно толкнув, так что Наташа чуть не упала.

— Смотри, куда идешь! — громко крикнула она, чуть не уронив пакет. Мужчина, не оборачиваясь, небрежно отмахнулся, точно от надоевшей мухи.

— А-а, за собой следи, коза!

Прежде, чем Наташа успела сообразить, что делает, она поставила пакет на землю, ее рука скользнула в него, вынырнула с увесистой картофелиной и швырнула ее вслед обидчику. Картофелина ударилась о мощную, обтянутую модной майкой спину, оставив на ней пыльный след и шмякнулась на асфальт. Мужчина ойкнул и обернулся.

— Да ты что, сопля мелкая, я те щас руки выдерну! — он быстро зашагал обратно. Наташа, придерживая клонящийся пакет ногой, смотрела на него с улыбкой. За улыбкой росла злость, дикая ярость и прекрасное ощущение власти, и Наташа не сдерживала их, не гасила, довольная этим разгорающимся огнем, в котором можно сгореть без остатка.

Иди, мужик, иди! Ну что ты можешь со мной сделать?! Может, стукнешь, ежели гонору хватит! А вот что я могу с тобой сделать! Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать. Я запомню тебя, прослежу за тобой, найду тебя. Я нарисую тебя. Подержу картину недельку-другую. А потом порву ее. Или сожгу. Ты даже представить себе не можешь, что тогда с тобой случится!

Ее улыбка из злобной превратилась в безумную, и мужчина это заметил, потому что вдруг резко развернулся, бросив «Больная!» и ушел. Наташа же, отвернувшись от нескольких любопытных взглядов, подобрала свою картофелину и медленно пошла домой. Ее трясло, в голове мутилось, и прыгавшая перед глазами улица то и дело сменялась странными и жутковатыми образами, какими-то неправдоподобными и кровавыми сценами. Правая рука горела холодным огнем, настоятельно требуя работы.

— Успокойся! — тревожно бормотала Наташа сама себе. — Тихо, тихо, тихо, тс-с-с… Успокойся.

Ей было очень страшно. Злость и ненависть требовались ей только один раз — завтра, но если она будет так заводиться по малейшему поводу, то скоро сойдет с ума или займется массовыми убийствами, мстя за все и за всех на много лет назад и вперед. И ведь она может… Нет, такая власть не для нее, такая власть отравит ее — она отравит кого угодно.

Подходя к подъезду, Наташа осторожно оглянулась на дорогу. Слава стоял за бордюром, возле одного из платанов, и о чем-то говорил с двумя другими рабочими, показывая на шумящий компрессор. Если он и заметил Наташу, то виду не подал. Отвернувшись, она вошла в подъезд.

Закрыв за собой дверь квартиры, Наташа опустилась на банкетку, небрежно поставив пакет с продуктами рядом. С шелестом он наклонился, упал, и по полу покатились помидоры и картошка. Не глядя на них, Наташа закрыла лицо ладонью, и ее плечи затряслись.

— Я не могу! — хрипло произнесла она сквозь судорожные сухие рыдания. — Я не могу так!.. Не могу больше! Почему я?! Ну почему?! Я не могу, я не выдержу, я не справлюсь! Я не могу, я простой человек! Мне страшно! Я не могу все это на себе тащить! Мама, мамочка, я не могу!

Всхлипывая, она с трудом приподнялась, цепляясь здоровой рукой за тумбочку, и вместе с ней в зеркальном прямоугольнике на стене снизу, точно утопленник со дна озера, поднялось ее бледное отражение. Наташа посмотрела в собственные глаза, здесь, в полумраке казавшиеся черными дырами, и в них нельзя было прочесть ни собственного страха, ни собственной душевной беспомощности, ни уж тем более силы и власти, которыми она обладала как художник. Вот оно, отражение, вот она сама. Нарисовать себя, как пытался это сделать Андрей Неволин, нарисовать и вытащить из себя все это — как бы это было просто и как бы это все изменило. Но это будет побег. И если она все-таки не станет рисовать дорогу якобы из соображений общего блага — это тоже будет побег. Это будет просто — очень. Но так делать нельзя. Иначе все будет бесполезно, и смерть Нади будет бесполезна, а ее собственные мысли, ее собственное мировоззрение, ее собственные моральные устои и понятия будут не больше, чем пустой хвастливой болтовней. Нужно держаться — держаться любыми средствами.

Это твоя дорога, и тебе придется пройти ее до конца.

Наташа с трудом отвернулась от зеркала, наклонилась и начала собирать в пакет рассыпавшиеся овощи. Двигаясь, словно во сне, отнесла пакет на кухню, приготовила обед, поела, не замечая вкуса того, что ест, залила кипятком содержимое пакетика кофе, выпила, закуривая сигаретой, и начала готовиться. Вот теперь она ясно осознавала, что делает — каждое движение было быстрым, резким и четким, словно движения бойца, готовящегося к поединку.

Наташа отдернула все шторы и открыла все окна, чтобы воздух свободно проходил по квартире, чтобы теней стало поменьше. Она отобрала кисти и сложила их, тщательно разглядывая каждую (вот мое оружие). Подготовила краски, наполнив комнату запахами ацетона и олифы (вот патроны для моего оружия). Бумага, карандаши, ножичек, бритва и прочие принадлежности перебирались по нескольку раз, пересматривались. Мгновенно вырос, вытянув длинные ноги, этюдник и так же мгновенно вновь превратился в неприметный рыжий ящик. Все, все, все… Наташа быстро ходила по квартире, стараясь ничего не забыть. Управляться было трудно, рука разболелась и словно выросла, заняв собой большую часть тела, мешала, и Наташа иногда тихо постанывала и осторожно гладила гипс, точно рука была неким животным, которое можно таким образом успокоить. Все, все, все, она возьмет с собой все, ее не застанут врасплох, она будет готова к поединку. Наташа проверила все еще раз, и еще, и еще. В мире не существовало ничего, кроме принадлежностей рисования, кроме этих кистей — тонких и пушистых, кроме этих красок — и охра, и индиго, и сажа газовая… множество цветов — они должны бы воссоздать нечто прекрасное, но она использует их для другого — да, всегда то, что можно было бы использовать для прекрасного, для хорошего, используют для другого. В мире не существовало ничего, кроме этого и еще образов, которые с каждой минутой становились все ярче и четче, и злости, которую все труднее держать под контролем, и лиц, взгляды которых все больнее… Ничего не существовало, кроме пустой клетки у шкафа, в которую предстоит загнать чудовище, кроме рук, кроме мозга кроме глаз. Глаз — мозг — рука — какая замечательная формула, какая замечательная…

В десять часов вечера Наташа переоделась в свой жемчужный сарафан — тот самый, в котором ходила когда-то на свидание с картинами Неволина в музей. Надеть его было трудно, и она долго путалась в длинной юбке, пытаясь просунуть сломанную руку. В конце концов она взяла ножницы и разрезала левую бретельку, а потом сколола ее английской булавкой. Двигаясь медленно и осторожно, точно боялась кого-то разбудить, Наташа подошла к зеркалу и долго расчесывала волосы, так что они вскоре начали искриться и потрескивать. Потом положила расческу и посмотрела на себя.

— Я готова, — сказала она бледной фигуре по ту сторону серебристого стекла, и та в ответ печально шевельнула губами — маленькая, никому не нужная принцесса в жемчужном наряде, которая завтра отправится на свой, быть может, последний бал.

Рискни душой, приди в мои объятья, и мы на бал помчимся бестелесых, откуда вряд ли сможешь ты вернуться… и вряд ли кто-то вспомнит о тебе… Быть может, ветер тризну нам сыграет потерянной осеннею листвою, быть может, дождь оплачет мимоходом… Но вряд ли кто-то вспомнит о тебе…

Наташа вернулась в комнату, выключила свет и села на пол у шкафа рядом с холстом, держа в руке черную записную книжку. Некоторое время она сидела так, в темноте, поглаживая шершавый холст, а потом все уплыло куда-то, она склонилась и так и заснула возле холста, прижимая к груди потрепанный Надин дневник.

* * *

Наташу разбудил долгий отчаянный звонок, а потом и громкий стук в дверь. Она села, недоуменно оглядевшись и не сразу поняв, где находится, потом посмотрела на часы. Было без десяти семь. Она проспала здесь, на полу у холста, всю ночь.

— Иду! — крикнула Наташа и встала, одергивая помявшийся сарафан. — Иду!

Отбросив с лица спутавшиеся за ночь пряди волос, она пошла в коридор и открыла входную дверь. Слава вошел и уставился на нее как-то недоуменно, словно увидел впервые.

— Э-э… — протянул он, потом добавил: — Ну, привет.

— И тебе привет, — отозвалась Наташа тихо и закрыла за ним дверь. Слава повернулся к ней, облокотившись на тумбочку и продолжая внимательно разглядывать. На нем были старые джинсы и черная майка, к поясу пристегнут кожаный чехольчик с сотовым телефоном.

— Прибарахлился?! — усмехнулась Наташа, дотрагиваясь до телефона.

— А-а, — Слава небрежно махнул рукой. — Одолжил у знакомого — на всякий случай. Ты хоть спала ночью? Выглядишь ты неважно.

— Спасибо, — Наташа попыталась изобразить в голосе обиду, — это именно то, что хочет услышать утром любая женщина. Проходи в комнату. Нет, не разувайся, не надо.

Слава повиновался, и Наташа увидела, что он заметно прихрамывает на правую ногу.

— Что у тебя с ногой?! — испуганно спросила она. Слава, не оборачиваясь, отмахнулся.

— Да ерунда, занозу вчера загнал — воспалилось…

— Фальшивишь! — перебила она его, идя следом. — Не умеешь ты врать, Славка, не умеешь.

— Разве? — Слава обернулся, и Наташа увидела на его лице досаду. — А многие мои знакомые утверждают, что очень даже умею. Ну, ладно, рентгенолог ты мозговой! Это я вчера вместо асфальта чуть полноги себе не оттяпал! Отбойный молоток словно взбесился. И компрессор глох все время — два компрессора вчера сменили! Там, кстати, столб один снова свалился и дерево одно покосилось — говорю сразу, чтоб вопросов не было. Чует эта зараза, — в его голосе появилась злость, — все чует!

— А я тебе что говорила?! — Наташа обошла его. — Ну зачем ты полез туда, Славка, зачем?! Чего ты подставлялся?! Болван героический!

— Всегда к вашим услугам! — сказал Слава почти весело и слегка поклонился. — Ну, Натах, не ребят же мне туда гнать?! Видимость работ-то нужно было создать, чтобы никто не прикопался. Зато теперь все в ажуре! Дорога в ямах, кругом знаки, народ в оранжевом покуривает, все деревья веревками с красными тряпками обтянуты в два ряда, словно на волчьей охоте. Никто не проедет, не пройдет. Все готово, мольберт я из твоей художки уже привез — стоит на месте, и ребята там поглядывают и будут поглядывать, сколько надо — по всей длине дороги.

— Что ж ты им там наплел? — изумленно спросила Наташа. Слава, конечно, сказал ей, что все условия будут обеспечены, но такого размаха она не ожидала. Он же хитро улыбнулся.

— Наплел? Да так, ерунду всякую. Главное, что я им по определенной порции гринов пообещал скормить, а остальное их как-то, знаешь, мало волнует — специально подбирал.

— Ты молодчина! — заметила Наташа с искренним восторгом.

— А то! Ну, пошли что ли? Давай — я беру холст, а ты — все остальное. Унесешь?

Наташа кивнула, судорожно сглотнув. Слава обнял ее и слегка дернул за распущенные волосы.

— Не трусь, братва, прорвемся! — он приподнял ее голову за подбородок и внимательно вгляделся в лицо. — Наташ, ты все же подумай. Если ты не уверена… еще есть время. Ничего страшного. Можно все свернуть, я пойму — любой бы тут тебя понял.

Наташа слабо улыбнулась.

— Это моя дорога, Славка. Ничего.

— Бедная девочка, — вдруг сказал он ласково. — Не бойся. Я все время буду рядом. Все время.

— Пошли отсюда! — буркнула Наташа смущенно. — Еще пять минут, и я не смогу уйти. Забирай холст, а я пока в ванную зайду.

Пока они спускались по лестнице, пока шли по улице, Наташа не переставала взволнованно повторять ему то, о чем они уже говорили много раз:

— Ты должен все время наблюдать за мной! Тебе нельзя никуда уходить. Следи за мной — чтобы ничего не случилось, и чтобы никто, слышишь?! — никто не отрывал меня от работы. Сам же ты можешь помешать мне только в самом крайнем случае. Я должна работать без перерыва. Только смотри: произойти может все, что угодно. Самые невероятные вещи. Смотри, Слава, у меня вся надежда теперь только на тебя. Пообещай, что никуда не уйдешь.

— Да никуда я не уйду, — с досадой сказал Слава, осторожно неся холст. — Я все прекрасно понял. Я буду здесь, сколько потребуется… В крайнем случае, да? Я никуда не денусь, не волнуйся. Можешь спокойно работать. Знать бы мне только, какой случай считать крайним.

Они медленно шли мимо развесистых платанов с густыми кронами, уже тронутыми желтизной, и первые опавшие листья уже лежали на траве, а это значило, что лето закончилось. Слава не преувеличил — и тут, и там, по всей длине дороги были сняты внушительные пласты асфальта, а стволы платанов обтянуты веревками с красными лоскутами. Дорогу окружили, словно матерого волка, и Наташе даже казалось, что она слышит беззвучное рычание, в котором были ненависть и страх. Ее правую руку на мгновение словно опалило огнем, потом в нее вонзились тысячи ледяных иголочек, и она затряслась в предвкушении момента, когда ее пальцы обхватят кисть.

— Пошли быстрей! — сказала она резко. В ее голосе был азарт охотника, увидевшего знатную добычу. — Быстрей!

— Мы идем быстро, — ответил Слава, не повернув головы. Наташа досадливо скривила губы и перешагнула через поваленный фонарный столб, лежавший поперек дороги. Тотчас же она увидела и покосившийся платан, вывернутый у основания ствола пласт земли и беспомощно торчащие корни. Неподалеку, на безопасном расстоянии от дороги, на траве сидел неряшливо одетый человек и курил. Проходя мимо, Слава кивнул ему, и тот кивнул в ответ. Наташа отвернулась и снова начала смотреть на дорогу.

Ты меня ждала, так я пришла к тебе, и теперь мы посмотрим, кто сильнее… Ты мне ответишь за все… Ты и не знаешь, как это прекрасно… музыка цвета… я сыграю тебе похоронный марш… ты ведь привыкла играть его другим, а теперь я сыграю тебе похоронный марш… сейчас… сейчас…

На ристалище вызываются благородные рыцари…

— Мы пришли! — громко сказал Слава у нее над ухом. Вздрогнув, Наташа оторвала взгляд от дороги за веревочной оградой и посмотрела на мольберт, стоявший на расстоянии нескольких метров от дороги в тени двух небольших акаций. Фонарных столбов в опасной близости не было, сами же деревья были тщательно подперты железными стержнями. Неподалеку стояло несколько человек в оранжевых жилетах, глядя на Наташу и Славу с праздным любопыством.

— Мольберт слишком далеко, — буркнула Наташа недовольно. — Я могу что-нибудь упустить.

— Ближе нельзя. Я не знаю, конечно, этой дороги так, как ты, но даже я это чувствую. Ты же сама выбрала это место!

— Ну, хорошо, — Наташа подошла к мольберту и критически его осмотрела, потом перевела взгляд на дорогу и удовлетворенно кивнула. Рядом раздался громкий угрожающий треск, что-то негромко застонало, и Слава крикнул:

— Осторожно! Отойди!

Наташа не отошла, а лишь чуть повернула голову, с усмешкой наблюдая, как один из огромных платанов, росших вдоль дороги, медленно, словно во сне, клонится вперед, роняя листья, и как уходят в землю крепкие железные подпорки, поддерживавшие ствол, словно на них уверенно давила чья-то огромная рука. Наклонившись под углом сорок пять градусов к земле, дерево застыло, зловеще нависнув над тротуаром, точно занесенный над плахой топор палача. Кто-то сзади изумленно присвистнул.

— Сам не увидел — не поверил бы, — шепнул Слава рядом. — Ничего, тут не достанет.

— Солнце хорошее, — ответила Наташа, равнодушно отвернувшись от платана. Все вокруг казалось ей пустяком, чем-то далеким и ненужным. Дорога — вот что главное, остальное не имеет значения. Страх исчез, поглощенный злостью и желанием схватки, желанием вновь ощутить это замечательное, сладкое чувство творчества, чувство власти. Дорога. Слово разрослось, заполнив собой все ее лексическое поле. Дорога. Дорога. Больше ничего. — Давай все расставим, приготовим. Я хочу начать как можно скорее. Это все ерунда, баловство. До платанов она достает, потому что корни под ней, до столбов достает, а дальше не дотянется. Только смотри, чтоб никто на дорогу не вылез. Давай же, помоги, ну!

Слава внимательно, удивленно и как-то горько посмотрел на нее, на ее дрожащую, как у алкоголика, руку, на застывшее холодное лицо и ничего не сказал. Но позже, когда Наташа уже оценивающе смотрела на холст, установленный на мольберте, уже выбирала первую кисть, он крепко сжал ее руку и произнес негромко:

— Наташка, только не теряйся. Работать работай, но не теряйся. Если я увижу… я…

— Не вздумай! — перебила его Наташа. — Только в крайнем случае. Теперь отходи!

— Ты не понимаешь…

— Отходи! Немедленно!

Слава шумно выдохнул и отступил назад, и Наташа тут же забыла о нем. Она стояла неподалеку от того места, где дорога соединялась с трассой — она просматривалась почти до самого поворота, она вся лежала перед ней — беззащитная, обтянутая веревкой, лишенная крови — машин с людьми. Они были один на один, они теперь были на равных.

Наташин взгляд метнулся вдоль дороги, накрыл ее, раздробился, рассеялся и пошел внутрь, в темноту, в ничто, заметался там, словно в дремучем лесу, выискивая, выхватывая, вытаскивая… Глаза ожгло ледяным огнем, потом по лицу расползлось омертвение, а в зрачки словно бы вставили по холодному стержню, проникающему до самого мозга, и из мозга жгуче-холодящая нить побежала вниз — через шею, по плечу, сквозь правую руку и в кончики пальцев. Пальцы и кисть в них запульсировали как одно целое, как продолжение ее сердца, а взгляд тем временем все глубже и глубже вгрызался в дорогу, подбираясь к настоящей дороге, неумолимо разбирая ее на составляющие, и что-то потекло в мозг через глаза, наполняя его жуткими и сладкими видениями. Наташа дернулась, чуть вскрикнув, — ее пронзили и боль, и наслаждение одновременно, а потом она вдруг ощутила я превращаюсь ощутила меня много что становится тысячью людей, тысячью ненавистей, тысячью слабостей, тысячью вожделений, она смеялась тысячью ртами и любила тысячью сердцами, тысячью глазами она смотрела на тысячи обнаженных тел, она разрослась до размеров Вселенной, и ее глаза стали черными дырами, в которые… я растворяюсь…

Не растворись в своих картинах. я растворяюсь…

Не смей! Не смей! Уходи! Умри!

…она выскочила из машины, и «тойота» врезалась в нее, и она видела, как она врезается в нее… она врезалась в нее… сколько боли… сколько… Это ты послала машину, ты ее послала, я убью тебя…

В поле ее зрения появился Слава — испуганный растерянный, и Наташе захотелось закричать ему: «Останови меня! Останови!» — но она только шевельнула губами. Ее рука метнулась к холсту, собираясь вписать в пустоту первый мазок, и тотчас Наташа почувствовала, что ее втягивает куда-то — то ли внутрь дороги, то ли внутрь собственного мозга, и это было так приятно, так приятно, и так приятна кисть в пальцах… кнут надсмотрщика… нож… цепь для рабов…

— Я ухожу, — шепнула она из последних сил, а потом забыла, что такое язык слов — вместо слов были цвета, цвета… только лишь цвета…

— Что? — переспросил Слава, наклоняясь к ней.

А потом кисть прикоснулась к холсту, и Слава исчез, и исчезли платаны, и небо, и свет — исчезло все, и она перестала существовать.

* * *

Вокруг была тьма. Вокруг была пустота, наполненная беспросветно густым черным ничем. Черный цвет — всепоглощающий, всепроникающий — он был миром и воздухом, он был чувствами и телом, он был мыслями и воспоминаниями, и сама она была черным и осознавала себя черным, она шевелила пальцами и оглядывалась, и движения тоже были черным цветом, и единственным иным здесь был холод — черный холод, и вкус его на губах, и в черных звуках был минор…

Потом вдруг плеснулся ослепительный белый, втянув в себя весь черный цвет, и она попыталась закрыть глаза, но он проник и под веки, захватил все. У белого не было ни вкуса, ни звука, ни температуры, он был еще большим ничем, но в то же время в нем ощущалась жизнь, ощущалась упругость, ощущалось что-то, что рвалось наружу, что составляло его, что было сжато им. А потом Вселенная взорвалась, и на мгновение человеку показалось, что он вовсе перестал существовать, поглощенный этим взрывом цветов. Все захлестнул ярко-изумрудный, принеся с собой тепло, его сменил синий, принеся с собой прохладу, и желтый, принеся с собой огонь… цвета были всем миром, и человек дышал карминным, голубым, оранжевым, и мажор тепла сменял минор холода, яростно, весело кружилась цветовая мистерия, и человек барахтался посередине, пытаясь найти свое имя, пытаясь вспомнить, зачем он и кто он, но память была цветом, и крик был цветом, и боль была цветом… А потом все раздробилось, смешалось, слилось и…

Меня зовут Наталья Петровна Чистова, и я существую, чтобы…

Наташа открыла глаза, тяжело дыша. Перед глазами все еще мелькали яркие всполохи, но мир ощущений, звуков и цветов уже обрел свою привычную разграниченность и четкость. Вокруг была тишина и грязно-серый цвет пасмурного дня.

Наташа растерянно осмотрелась. Она стояла на начале дороги, широкой и упругой, точно чья-то плоть, по-прежнему одетая в свой жемчужный сарафан, но исчезла гипсовая повязка с руки, и Наташа могла шевелить ею свободно, словно рука никогда и не была сломана. Широкая дорога круто уходила вниз и терялась где-то далеко в грязно-сером. Не было ни неба, ни земли, ни деревьев, ни людей — только дорога и блеклый свет вокруг.

Наташа подняла руки и посмотрела на свои растопыренные пальцы, потом прижала их к щекам и тут же отдернула — ощущение было странным и пугающим — она чувствовала свою кожу, но та словно совершенно утратила какую-либо температуру. Кроме того, девушке показалось, что она дотронулась до себя не снаружи, а изнутри, точно была заперта в самой себе, и та, в которой она была заключена, забыла о ней, выполняя что-то, очень важное, и остановка была равносильна не просто смерти, а вселенской катастрофе.

— Что это? — прошептала она и сделала несколько шагов вперед. Дорога ощутимо прогнулась под ногами, а потом вдруг толкнулась, как будто что-то живое отчаянно рванулось наружу. Вскрикнув, Наташа отпрыгнула назад, но бежать было некуда — и по бокам, и сзади дорога обрывалась грязно-серой бездонной пустотой.

Посередине дороги вспух небольшой бугор, потом втянулся и снова поднялся над поверхностью, из округлого стал продолговатым, снова выровнялся, а потом из дороги, словно из густой бурлящей грязи, вылезли шевелящиеся человеческие пальцы. За ними показались руки, потом темноволосая голова. Человек медленно рос из дороги, словно какое-то жуткое растение, и когда он поднялся над ней в полный рост, сделал шаг вперед, с едва слышным чавканьем оторвав ноги в старинных башмаках от подрагивающей поверхности, и его желтовато-смуглое лицо, обрамленное черной бородкой, повернулось к Наташе, она прижала ладонь к губам, поймав уже готовый вырваться наружу крик ужаса.

— Вот и завершилась цепь рождений и лет, — произнес человек и скрестил руки на груди. Его голос был мягок, дружелюбен и беспредельно приятен. — Рад встретиться наконец с тобой, милая моя Наташенька, весьма рад. Ты не представишь, с каким нетерпением ожидал я сего момента.

— Господи! — прошептала Наташа, опуская руку. — Не может быть! Андрей Неволин?!

Художник слегка поклонился, прижав ладонь к черному бархату камзола, и его длинные, до плеч, темные волосы колыхнулись.

— Пожалуй к нам, ангел мой, и ничего не бойся. Здесь ты дома. Гостеприимство — священная добродетель, редкая в дни твои, но здесь никто тебе не угрожает.

— Странно слышать от тебя о добродетели, — произнесла Наташа, внимательно разглядывая его лицо — то самое, которое она когда-то нарисовала, только глаза Неволина сейчас не были черными штрихами — они были живыми и ласковыми, но от этого казались еще страшнее. — Ты убил людей… Ты хотел убить меня.

Андрей Неволин улыбнулся и протянул к ней руку.

— Лишь с единственною целью — насладиться твоим обществом — иначе сие было невозможно. Но теперь ты здесь. Подойди ко мне, не бойся.

— Я не боюсь, — прошептала она и шагнула ему навстречу. — Бояться следует тебе. Поэтому ты хотел от меня избавиться. Поэтому ты убил моих друзей.

Говори с ним, пока идет работа. Говори со всеми ними. Но будь собой. Оставайся в себе.

Наташа протянула руку, и художник попытался взять ее, но в тот момент, когда их ладони почти соприкоснулись, появилась некая тонкая преграда, и как их пальцы не пытались обхватить друг друга, ничего не вышло. На мгновение лицо Неволина исказилось в злобной гримасе, но она тут же исчезла, уступив место абсолютному дружелюбию.

— Избавиться от тебя? — его рука медленно опустилась. — Зачем? Мы одна кровь, ты — моя далекая внучка, ты нужна мне. Мы сходны и в мыслях, и в движениях души, ты обладаешь тем же, что и я — нельзя допустить, чтобы это бесследно исчезло в твоем бедном духом мире.

Наташа подошла к нему вплотную, и рука художника снова поднялась, протянулась над ее плечом, пытаясь обнять, и снова у него ничего не вышло. Усмехнувшись, она миновала его и медленно пошла по дороге, чувствуя, что художник идет следом. Ей стоило большого труда не воспринимать его, как живого человека — это была лишь часть Неволина, другая же, которая любила Анну, которая написала то наставление для потомков, никогда не была в этом месте. Она только обладала его памятью. Наташа шла, внимательно глядя на дорогу и в то же время думая об оставшейся где-то реальности — думая отчаянно, стараясь сохранить ясность мыслей и не соскользнуть в безумие, которое было ей здесь уготовано.

— Ты не можешь прикоснуться ко мне, — негромко сказала она, продолжая идти, — не можешь обнять меня, не можешь забрать меня, потому что я еще жива. И ты не сможешь выгнать меня отсюда, пока я этого не захочу.

Спиной она почувствовала невидимую улыбку художника, темную и сладкую.

— Ты умна, милая, недаром ты моей крови. Ты отменно подготовилась. Нет повозок, и не дотянуться до людей. Твое тело не разрушить — пока. Но я не против твоей работы.

Наташа остановилась и резко повернулась к нему.

— Почему это?!

— Я предложу тебе выбор, и ты решишь правильно, но следует пояснить…

— Часть целого не может что-то пояснить! — перебила она его и отвернулась. — Говоря «ты» я обращаюсь не к тебе, а к целому!

Я должна увидеть всех, но я сойду с ума, если увижу всех. Но иначе ничего не выйдет, ничего…

Она крепко зажмурилась, чувствуя, как дорога задрожала, заколебалась под ее ногами, и раздались сырые, чавкающие звуки, словно кто-то огромный месил ногами жидкую грязь. А потом ее окутала какофония криков, стонов, проклятий и низких рыкающих звуков, которые издавало множество вырастающих из дороги существ, и она закричала вместе с ними, переживая неисчислимое количество ощущений одновременно — боль, страх, безумная страсть, власть, унижение, жестокость и безмерный эгоизм разрывали ее разум на части, втаптывали его в себя, поглощали, сливались с ним. На мгновение перед ней яркой вспышкой мелькнуло ослепительно голубое небо, раскачивающиеся ветви многолетних платанов, чья-то знакомая рука с кистью, стремительно летающая над холстом, уже утратившим свою пустоту, мелькнули чьи-то лица, а потом все это исчезло, и Наташа с трудом открыла глаза.

Я вижу их, мы видим их, только держись, держись…

Вокруг нее стояли люди, множество людей, мужчины, женщины, дети, и все смотрели на нее со страхом и ненавистью. Некоторые были в одежде — в современной, в старинной — пышные юбки, джинсы, деловые костюмы, полуфраки, короткие обтягивающие платья, нищенские лохмотья, веера и электронные часы. Многие были совершенно обнажены. Внешность одних приближалась к совершенной красоте, у других она отталкивала своим невыразимым уродством. Страшные существа — сплав людей, животных и насекомых. Гротескно увеличенные части тел. Пудреные косицы, парики, пышные волосы с химической завивкой, гладкие короткие стрижки, бакенбарды, густые бороды, чисто выбритые подбородки. Сотни рук и уродливых конечностей тянулись к ней со всех сторон, но схватить не могли и комкали воздух в бессильной ярости.

— Дорога, — прошептала Наташа и повернулась к Неволину, который стоял неподалеку и смотрел на нее с досадой.

Дорога. То, что составило ее основу, и улов в течение многих лет.

— Она видит нас! — отчаянно вдруг закричал кто-то в толпе. — О, Художник, останови же ее! Не давай ей смотреть на нас!

Растолкав волнующуюся толпу, Андрей Неволин подошел к Наташе и осторожно обнял воздух вокруг ее плеч.

— Замолчите! — громко и властно приказал он, и вокруг мгновенно воцарилась мертвая тишина. — Милое дитя, я понимаю, что ты, как человек, не можешь быть совершенно довольна обладаемым и стремишься к увеличению, ты хочешь повелевать всем. Но лучше оставить узел завязанным. К чему разрушать наше бытие? Нам хорошо здесь, где нет соразмерностей, нет боли, нет беспрестанного томления, как в твоем мире, и ты можешь стать нашей частью, понять, как это прекрасно. А так… ты убиваешь их — снова убиваешь.

— Ты же только что сказал, что не против моей работы, — произнесла Наташа, пытаясь не поддаваться обволакивающему туману слов. Неволин согласно кивнул.

— Это верно. Есть два пути…

Его слова перебил низкий протяжный вой. Один из мужчин с неправдоподобно огромным животом вдруг взмыл в воздух, отчаянно размахивая руками, и исчез в грязно-серой пустоте.

— Пока ты говоришь с ней, Художник, она забирает нас! — закричал пронзительный испуганный женский голос. — Нужно остановить ее! Как нам убить ее?! Давайте дотянемся до тех людей! Пусть они убьют ее!

— Невозможно, — сказал кто-то рядом.

— Так ты здесь главный? — Наташа на мгновение взглянула в лицо Неволину, а потом снова перевела взгляд на существ вокруг, и они ежились и отворачивались от этого взгляда. — А я-то, глупая, думала, что ты жертва! Ну конечно же! Ты никогда не был жертвой! Анна писала, что ты пытался нарисовать себя. И у тебя это получилось, да?! Ты вписал в картину себя, из-за этого все и случилось. А если теперь сюда попаду еще и я, то…

Она мотнула головой, не в силах закончить. Андрей Неволин издал раздраженное восклицание и шагнул назад, потом повелевающе махнул рукой кому-то, кого Наташа не могла видеть, и толпа расступилась, пропуская призванных.

— Не только я ждал тебя, — сказал художник с сочувственной улыбкой.

Люди один за другим выходили на освободившееся место и останавливались, упирая в нее тяжелые взгляды, уже потерявшие всякое сходство с человеческими. Лактионов. Невысокий бородатый человек, которого Наташа тысячу раз видела на фотографиях и считала своим отцом. Бледный призрак с бескровными губами… и увидев его, Наташа в ужасе отступила назад. Она могла ожидать, что здесь окажутся Игорь Иннокентьевич и Петр Чистов, хоть они и не погибли в авариях, а, можно сказать, умерли естественной смертью — на самом деле ведь она ничего не знает об их смерти. Но как сюда могло попасть это… это не могло быть Надей — она умерла в больнице, далеко отсюда. Неужели они смогли забрать ее часть?!.. Наташа закрыла глаза руками, не в силах смотреть на такое знакомое и в то же время такое чужое лицо, но

Смотри на них! Не смей не смотреть! тут же убрала руки.

— Натали, ты сегодня выглядишь просто шикарно, — произнес глухой растянутый голос, и Лактионов улыбнулся ей одной из своих насмешливо-обольстительных улыбок. — Ты помнишь, как нам было хорошо вместе? Как бы я хотел, чтобы это повторилось! Неужели ты убьешь меня?! Меня ведь уже убили из-за тебя, помнишь?! Ты хочешь, чтобы это повторилось?!

Я — не кусок мяса.

Это не Лактионов!

— Внученька, милая… Не нужно.

Это не человек! Это не Петр Чистов, не отец (дед)!

— Наташа.

Услышав Надин голос, она взвыла и вцепилась скрюченными пальцами себе в волосы.

Нади не может здесь быть!

Только не смотреть на нее!

— Перестань рисовать, Наташа. Пожалуйста. Ты убьешь нас. Всех убьешь. И меня. Ты хочешь убить меня еще раз?! Но я же извинилась, неужели ты никак не можешь простить меня?

— Я тебя не убивала! — закричала Наташа, отворачиваясь от бледного лица. — Не убивала!

— Ты не желала ничего замечать.

Посмотри на нее. Посмотри. Посмотри на них всех, иначе все кончится.

Наташа взглянула на Неволина, увидела на его лице торжество и поняла, что там, снаружи, работа над картиной сейчас будет прервана.

— Но ее не может быть здесь! — воскликнула она. — Ее нет здесь! Неужели ты думаешь, что меня так легко провести?! Я все равно сильнее!

Нади не может здесь быть!

Наташа повернулась и уставилась в искаженное страданием лицо призрака. Она смотрела внимательно и долго, и ее собственное лицо постепенно разглаживалось. А потом показала на Надю пальцем.

— Я вижу тебя, — сказала она с усмешкой. — Вижу.

Знакомые черты задрожали, словно поверхность воды под ветерком, расплылись, огрубели и превратились в мужские. Спрятавшееся под внешностью ее подруги существо страшно закричало, взмыло в воздух, точно кто-то с силой подбросил его снизу, и исчезло. В толпе раздался вопль ужаса.

— Твари! — сказала Наташа сквозь зубы. Знакомая торжествующая злость переполнила ее, погребая под собой все прочие переживания. Ее взгляд переметнулся на высокую полуобнаженную женщину, прекрасную и лицом и телом, но с длинными и извивающимися, словно змеи, пальцами рук. Женщина взвизгнула, заслонилась вскинутыми руками и бросилась в волнующуюся толпу, но Наташин взгляд преследовал ее, не отпуская, вбирая в себя, и вскоре женщина с громким криком унеслась ввысь, напрасно протягивая к оставшимся свои змеевидные пальцы.

— Вам некуда бежать! — засмеявшись, Наташа взглянула на Андрея Неволина, но тут же перевела взгляд на существо, стоявшее с ним рядом, — художника следовало оставить напоследок — он был другим, он был не просто келы — он был даром, которым обладал сам Неволин, и она запрет его последним, сделав замкСм. — Куда вам бежать. У вас же нет пространства, нет времени — время и пространство здесь — вы сами! Вы можете сталкивать машины, вы можете останавливать сердца — так остановите же меня! Ну?! Жалкие ничтожные твари! Вы же никто — вы лишь отходы после ампутации! Ну же! Ну!

Злость захлестнула ее целиком, и Наташа начала растворяться в ней, с торжеством приветствуя это. Все чаще и все громче звучали крики, и уже не по одному, а по несколько существ взмывало в грязно-серую пустоту и исчезало, и с каждым разом она чувствовала себя все выше и все могущественнее. А потом она услышала смех.

— Дитя мое, ты еще так молода! — Андрей Неволин стоял прямо напротив нее и смотрел с усмешкой. — Так молода! Ну, что же ты? Продолжай, прошу тебя. Смотри на меня.

Но Наташа отвернулась, пытаясь прийти в себя и разобраться в охватившей ее тревоге. Что-то произошло. Пока она там рисовала, а здесь смотрела, что-то произошло.

Что-то произошло со мной? С картиной?

Она напряглась, и блеклый свет вокруг дороги сгустился, слегка потемнел, и вдруг сквозь него, как в густом тумане, проступили смутные очертания больших развесистых деревьев. За криками и проклятиями существ Дороги тонким комариным писком послышался разговор:

— …тому курсанту мускулатуру ставил, а так был доходяга первый…

— … глянь, стьюденты чешут…какие дойки вон у…

— … их в…

Туман начал истончаться, редеть, звуки голосов росли, по дороге пополз привычный асфальтовый цвет, зазмеились трещины, появились свежие ямы вскрытого полотна, и вокруг платанов протянулись знакомые веревки с красными тряпочками. Наташа увидела кучку людей, стоявших в десятке метров от дороги, возившуюся неподалеку ребятню и двух женщин, увидела Славу, который сидел на траве и курил, отрешенно глядя перед собой, увидела молодежную компанию, которая молчаливо шла по тротуару в его сторону, и увидела… саму себя — почти все закрывал мольберт, но бешено мелькала рука с кистью, и ветерок развевал подол жемчужного сарафана. Никто не обращал внимания на дорогу.

Наташа закричала — ей показалось, что ее разрывает пополам. Она ощущала не боль, а нечто более ужасное — словно что-то копошилось в ней, пытаясь выбраться наружу. Она поднесла к глазам свои руки — те словно пошли рябью, кончики пальцев начали удлиняться, распухать. Секунда — и от запястья ее левой руки вдруг отделилось другое, с повернутыми к ее ладони растопыренными дрожащими пальцами.

— Слава!!! — закричала она.

Но никто ее не услышал, никто не повернул головы, и Слава точно так же продолжал курить, поглядывая в сторону той Наташи.

— Работай, милая, — шепнул бархатный голос Неволина. — Работай.

Он все еще стоял перед ней, и стояли вокруг существа Дороги, и больше никто из них не исчезал. Заполнив собой все дорожное полотно, они стояли и смотрели на Наташу, на людей, но их никто не видел.

— Что ты делаешь?!

Новая рука медленно росла, отделяясь от ее руки, дергалась, бешено хватая воздух скрюченными бледными пальцами. Наташа схватила ее и тотчас с отвращением выпустила — чужая рука была холодной, и кожа шевелилась, точно под ней ползали мириады насекомых. Боли не было — лишь чувство гадливости и странного ощущения, что из нее что-то высасывают, что-то забирают, рвутся на свет… и отчего-то злость и ненависть утихали, уступая место удивительному чувству покоя и блаженного равнодушия.

— Остановись! — крикнула Наташа, поняв, что происходит. — Прекрати!

Она рисовала себя.

— Не противься, — шепнул Андрей Неволин, подошел к ней вплотную и протянул руку, и третья, чужая рука вывернула ладонь, жадно потянувшись к нему. — Выпусти ее и перенеси. Равновесие уже нарушено. Выпусти ее и взгляни на нее. Она прекрасна, но она не нужна тебе. Ты чувствуешь, какой покой, какое удовольствие в освобождении от всех дурных наклонностей души твоей.

На мгновение перед глазами Наташи все замелькало, а потом ей показалось, что она смотрит в зеркало, видит свой сарафан, свое лицо, свои волосы… Она моргнула и поняла, что это не зеркальное отражение. Девушка, стоявшая перед ней почти лицом к лицу, была очень похожа на нее, но в то же время и не была ею. Уже не была. Наташа всегда считала себя симпатичной, но не более того. Та же, кто стояла перед ней, светилась красотой — угрюмой, мрачной красотой, под поверхностью темных глаз, словно под тонким льдом, клубились ненависть и всепоглощающая жажда власти, сама же Наташа чувствовала, что тонет в покое, равнодушии и удивительном чувстве освобождения от какого-то тяжелого, мучительного груза.

— Нет, — застонала она. — Я не могу.

— Смотри на нее! — приказал Неволин. — Смотри!

Ноги девушки воспарили над землей, но она еще не могла никуда улететь — ее крепко держала единственная на двоих с Наташей правая рука, словно у сиамских близнецов. Она закричала, корчась и гримасничая, и бешено задергалась, пытаясь вытащить из Наташиной руки свою собственную, и Наташа сжала зубы, прилагая отчаянные усилия, чтобы удержать ее.

Хотя мне не так уж этого и хочется.

Она повернула голову, надеясь, что привычный дворовый пейзаж поможет ей, и увидела, что Слава уже не сидит на траве, а стоит возле той Наташи и разговаривает с одним из рабочих, держа в руке сигарету, а сзади… Сзади подходила та самая компания, которую она видела недавно, — трое парней, две девушки. В руке одного из парней была полупустая бутылка пива, девушка повыше держала увесистый булыжник, другая снимала крышку с маленького цветного баллончика — то ли дезодорант, то ли духи. Еще один парень прикуривал от дешевой прозрачной зажигалки — как-то нехотя, словно курить ему совершенно не хотелось, и он делал это только для вида. Руки третьего парня были пусты. Сосредоточенная, молчаливая компания — удивительно молчаливая. И их лица…

— Господи, — прошептала Наташа, на мгновение забыв о той, что рвалась из нее в картину. — Каким образом?..

Лица идущих… пустые улыбки… взгляды словно обращенные внутрь… и никто не видит, как меняются очертания тел… что-то исчезает, что-то добавляется… Это же идут келет!.. а где же люди?! Как это возможно?! — там, в реальности?!

— Они перешли дорогу, — пробормотала Наташа, обращаясь к самой себе. — Где-то недоглядели, и они перешли дорогу… прошли среди вас, и вы… договорились с их келет — ведь они есть у каждого… люди — те же картины… Но ведь такого не было раньше! Вот, значит, что такое нарушение равновесия… Одна картина не закончена, но другая теперь разорвана, и всякий… Славка! Славка, оглянись! Славка, оглянись же!!! — но Слава равнодушно выбросил окурок и зажег новую сигарету. Сейчас он неотрывно смотрел на дорогу, рабочие разговаривали, и никто не обращал внимания на подходивших к Славе людей.

Она напряглась, удерживая вторую Наташу, и та отчаянно закричала, затрепыхалась, словно большая злобная птица, и Неволин тоже закричал, и в его крике был черный цвет и был холод.

— Не останавливайся, не смей останавливаться! Остановись, и этот человек умрет! Все те люди умрут! И ты умрешь! — он протянул руки к бешено извивавшемуся над дорогой существу, пытавшемуся высвободить руку и улететь прочь, перенестись в картину. — А ты — борись! Подумай, что ждет тебя — какая власть! Ты же творец, ты бог — все будут твоими, ты получишь их всех, ты сможешь купаться в их повиновении! Только так ты жить сможешь, только так! Мы будем свободны, мы наполним собою все пространства, и время станет нами повсюду!

Наташа вдруг засмеялась. Не глядя на своего двойника, она смеялась — все громче и громче, и все вокруг вдруг словно заколебалось, затягиваясь грязно-серым туманом.

— Ты уже не можешь меня убить! Картина здесь и картина там, и обе они сейчас замыкаются на мне, как восьмерка. Если они убьют меня, то в той картине останется обрывок, а другая часть просто исчезнет, и ты ничего не получишь. А я знаю, что ты хочешь получить. Два творца, вернее, два дара, две способности удерживать, ловить… но ни одна способность не сможет удержать сама себя! Так случилось с картиной Неволина и так же будет с моей, и когда все то, что там уже есть, да еще и мой дар, вырвется — все перемешается, и произойдет катастрофа! Абсолютная свобода! Это заманчиво! Я-то думала, что ты убивала моих друзей лишь для того, чтобы я осталась в неведении, но ты хотела, чтобы я пришла отомстить! Только так ты могла получить меня в полной силе — через мою собственную картину! Если бы я просто умерла на дороге — это было бы не совсем то! И ведь ты колебалась — даже сейчас ты колебалась — ты понимала, какой это риск для тебя! И ты была права! Очарование власти сгубило всех, и меня тоже, но оно сгубило и тебя, Дорога!

В быстро сгущавшемся тумане она увидела, как Слава склонился над плечом той Наташи, внимательно вглядываясь в картину, а потом вдруг резко обернулся — как раз вовремя, чтобы увернуться от удара бутылки одного из парней, но тотчас же все остальные набросились на него. И прежде, чем все утонуло в грязно-серой пустоте, она успела не столько увидеть, сколько понять, что там произошло что-то еще. А потом рвавшееся из нее существо вдруг обмякло, и она дернула его к себе, принимая в объятия, и вторая сущность нырнула в нее, растворилась в ней и наполнила ее собой, и словно взорвалась в ней, и это было так прекрасно! И так прекрасно было слышать слившиеся в единый вопль ужаса крики обманутых существ Дороги, и видеть, как они летят навстречу, летят в нее, и прекрасно было пропускать их сквозь себя, низвергая в пустоту, и чувствовать, чувствовать…

… и я заходил в дома и брал…

…боль, больше боли… так приятно…

… мои руки в крови…и она течет по всему…

…золото…и больше, больше… и я утону в нем…

… обнаженная плоть… и эти груди… еще…

… бейте же их, бейте до костей…

… и втаптывать в грязь, и никто не посмеет меня…

…только я…только я… и умрет…

…эти козлы вместе с Земцовым больше…

…пусть будут…

Сгустки чужой тьмы пролетали сквозь нее, и она кричала, и она была Дорогой, и Дорога была ею, и чувства, и ощущения, и снова Вселенные цветов, и желтое пространство, и красное время, и зеленое сознание, и звуки-цвета — и все в пустоту, в пустоту…

* * *

Перед глазами в бледном тумане плавало чье-то лицо. Оно было очень знакомым, но Наташа никак не могла вспомнить, кому оно принадлежит. Лицо ассоциировалось с чем-то очень далеким, полузабытым, из другого мира — родного, но давно покинутого. Она моргнула, напряглась и вспомнила имя.

— Славка?!!

— Елки! — воскликнул изумленный голос, и Наташа почувствовала на плечах прикосновение чужих ладоней. — Наташка! Что — все?!!

— Все? — непонимающе переспросила она и снова моргнула.

Высокое ярко-голубое небо. Старые платаны шелестят на теплом ветру. Запах ранней городской осени. Вдалеке — смех, музыка, шум машин, кто-то шепчется рядом. Твердая почва под ногами, трава, над травой порхают капустницы и крапивницы, взмахивая небрежно тонкими крыльями. Где-то рядом жужжит пчела. Резко тянет сигаретным дымом. И обычные человеческие голоса — как сладкая мелодия — мелодия звуков — не цветов. Все привычное, все свое, все родное.

— Что это? — удивленно-испуганно спросили сзади. Потом кто-то вскрикнул, и Наташа услышала отчетливый звук удара, а потом Слава закричал у нее над ухом:

— Вы что делаете — обалдели совсем?!!

Она повела глазами в сторону и увидела…

Картина

Мольберт с холстом…

Моя картина завершена!

Это было или нет?! Эти крики, эти существа, Неволин… Но здесь картина, и в ней…

Смотри на меня! Тебе все удалось… ты доказала… твоя сила… им страшно, они слабы — это ведь так приятно, правда? Так приятно, и все они будут… и если ты выпустишь меня…

С отчаянным усилием, словно разрывая опутавшую ее невидимую, но очень прочную паутину, Наташа отвернулась от картины, которая шептала, пела, тянула в себя, растворяла, повелевая…

Вокруг нее стояли люди — и нанятые Славой, и просто праздно любопытствующие — и ей вдруг показалось, что она все еще на Дороге — хоть эти люди и не имели никаких физических аномалий, но их лица были странными, застывшими, и на них медленно разгоралось нечто особенное…

…обнажают в нашем подсознании все самое темное, что мы всегда так старательно прячем даже от самих себя.

Они неотрывно смотрели мимо — на полотно — смотрели так, словно от этого зависела их жизнь. Смотрели все — и только двое мужчин — один в рабочей одежде, другой в шортах и майке — хрипя, катались в пыли, вцепившись друг другу в горло. На них никто не обращал внимания.

— Нет, не смотрите! — крикнула Наташа, заслоняя собой картину. — Ради бога, не смотрите! Славка, закрой ее! Закрой! Только не смотри на нее!!!

Она услышала за спиной шорох, какую-то возню, и в тот же момент одна из женщин вдруг резко согнулась, словно кто-то ударил ее в живот, и ее вырвало на свеже-зеленую траву. Несколько человек отошли чуть в сторону, чтобы снова увидеть картину, заслоненную Наташиной спиной, и другая женщина средних лет, едва ее взгляд снова упал на полотно, растянула губы в безумной улыбке и громко, хрипло захохотала.

— Серега, снимай рубаху! — крикнул сзади Славин голос испуганно и нетерпеливо. — Быстрей давай!!!

Стоявший рядом с хохочущей женщиной подросток повернулся и, улыбаясь, со всей силы ударил ее по лицу. Женщина, на мгновение захлебнувшись смехом, отлетела назад и рухнула на траву. Наташа взвыла и прижала к виску онемевшие пальцы правой руки, чувствуя, как что-то назойливо копошится у нее в мозгу, пытаясь прорваться в самую глубь.

…жалкие, ничтожные людишки, они не понимают, что я могу…

И вдруг все кончилось, наваждение исчезло, и остались только люди, недоуменно глядящие друг на друга. Потом кто-то испуганно и смачно выругался. Ударивший женщину подросток сделал несколько шагов вперед, потом круто развернулся и умчался прочь. Дравшиеся, моргая, точно только что очнулись от долгого сна, поднимались с земли, отряхивая брюки. Женщина, недавно заходившаяся хохотом, сидела на земле и тихо плакала, вытирая кровь с разбитой губы.

— Господи, простите, — прошептала Наташа, опуская руку. — Простите меня.

— Где ключи! — чья-то рука сильно встряхнула ее за плечо. — Наташка, где твои ключи! А, черт! Они же у меня! Серега, присмотри за ней, я сейчас! И разгони эту массовку, ради бога!

Наташа услышала быстрый топот бегущих ног, и тотчас последние агонизирующие подергивания чужой воли у нее в мозгу исчезли. Она закрыла глаза ладонью, тяжело дыша.

— Ну, давайте! Что — у вас дел никаких нету что ли?!! — кричал рядом невидимый Серега. — Все, граждане, шоу финишнулось! Давайте, разбредайтесь! Никогда не видели, как картинки малюют! Все, расходимся! Дорожные работы! Тебе, мужик, что — особое приглашение нужно?!

— Я щас в милицию позвоню! — сказал кто-то.

— Маме своей позвони! Я милиция, дальше что?! Ты лучше б женщине помог, активист, блин! Чего ты с этим-то сцепился?! Обзор застил?!

— Да я же…

Она перестала слушать и повернулась. Перед ней стоял пустой мольберт. Наташа протянула к нему руку, потом резко отдернула, обошла мольберт и направилась к дороге. Ноги слушались плохо и почти не чувствовались, словно она простояла целую вечность, но Наташа упрямо шла вперед. Идти было недалеко. Она должна была убедиться.

Наташа приподняла веревку с красными лоскутками, преградившую путь, нагнулась, перешагнула через бордюр и оказалась на дороге. Посмотрела вдаль, куда убегала пыльная серая лента, сделала несколько неуверенных шагов, а потом ее ноги подкосились, и она рухнула на колени, пачкая подол выходного сарафана. Теперь это было уже все равно — все было все равно. Ни звука, ни движения, и в горячем асфальте под ее коленями не было ничего, кроме тепла осеннего солнца. Бал окончился. Она была дома. А дорога была просто дорогой, не знающей ни чувств, ни голода. Пустой вольер, покинутый хищниками. Голый асфальт в выбоинах и трещинах. Все.

С легким шелестом на дорогу упал съежившийся от жары платановый лист. Наташа протянула руку и прижала лист к асфальту, и лист тихо хрустнул.

— Это было? — шепнула она кому-то. — Что же было?

— Эй, тебе плохо что ли? — спросили у нее над ухом. Наташа подняла голову, потом лениво качнула ею.

— Нет, — сказала она. — Мне хорошо. Мне очень хорошо. А я вас знаю — вы из милиции. Вы приезжали тогда сюда — на аварию, помните?

— Да, — мужчина, облаченный в одни брюки, присел на корточки рядом с ней, — было дело. Слушай, так тебе точно нормально?

— Да, спасибо.

— Удивительно, — он покачал головой и рассеянно почесал голую вспотевшую грудь. — Тогда слушай, я конечно, ну… Славка конечно… Может, ты объяснишь мне, что это сейчас было? Что вообще тут было — что-то не понял я ни хрена. Я никогда не видел, чтобы так картины рисовали… и чтобы такие картины! И чего народ друг на друга набросился? Я из Славки, конечно, вытрясу… Но, может, ты сама мне скажешь?

Наташа снова покачала головой и, прищурившись, посмотрела на небо, перечеркнутое ветвями платанов.

— Это было приобщение к искусству, — пробормотала она и засмеялась.

— Ага! — произнес мужчина, очевидно сделав для себя какой-то вывод — вряд ли в пользу Наташиного психического здоровья. Ей же было все равно.

— Слушай, Серега, отстань ты от нее! — резко произнес над ней Славин голос. — Я ж тебе сказал — приглядывай! Почему она на дороге сидит?! Иди, разберись с народом.

— Да ей в больницу надо — ты посмотри на нее!

— Разберемся!

— Ты лучше объясни…

— Разберемся! — голос Славы зазвучал резче. — Потом, Серега, все потом. Иди!

Он опустился рядом с Наташей.

— Ну? — спросил тихо, потом тронул за плечо. — Ну, ты как?

— Где картина?

— У тебя дома — как договаривались. Наташ, все… закончилось? Оно уже все там?

— Да. Что у тебя с лицом?

Слава сморщился и осторожно дотронулся до четырех подсохших царапин на левой щеке.

— Да ерунда. Пока ты работала, тут несколько студентов взбесились… Одна девчонка прямо как кошка — вот, полоснула… Ну, я примерно понял, из-за чего это — ребята проглядели, пустили их на дорогу, — он тихо засмеялся. — Елки, как эти студенты потом извинялись, я даже засмущался… Пива принесли. Они-то, бедняги, так ничего и не поняли — говорят, какое-то помутнение рассудка — от жары наверное. Ну ничего, хотя, конечно, неприятно — и девчонка эта когтистая, да и парнишка один чуть разбитую бутылку мне в шею не… Да, ладно, чего теперь-то. Но ты… Я никогда такого не видел!

— А сколько времени-то сейчас? — Наташа снова посмотрела на небо, на высоко стоящее солнце. — Часа два, да? Быстро я управилась.

— А?! — вырвалось у Славы, потом он отвернулся и пробормотал: — Да, дела!

— Ты что? — с тревогой спросила она, разминая затекшие от работы пальцы, и Слава искоса взглянул на нее.

— Да, заработалась ты на славу, лапа! Сколько времени!.. Ты и вправду не знаешь?! Четыре дня прошло!

— Не может быть?! — воскликнула Наташа, побледнев. — Мне казалось, час, не больше! Мне сейчас даже кажется, что ничего и не было… что вообще времени не было.

— Зато я тут время хорошо ощущал! — в его голосе появилось легкое ехидство, потом он снова повторил изумленно: — Я никогда такого не видел. Ты стояла, рисовала, как одержимая, ни на что не реагировала, словно в трансе… Как ты ночью-то видела, я не понимаю?! Народ тут в две смены стоял, у меня уже круги перед глазами, не соображаю ничего… месяц теперь отсыпаться буду… Но ты-то как?! Как это вообще возможно?! Ленка, знакомая моя, медсестра, тебе несколько уколов вкатила… что-то там — глюкоза, хлористый… и ты ничего не почувствовала, ничего, ты просто вот так стояла и рисовала, рисовала… ты даже, — он вдруг густо покраснел, — ну, это… в общем, не хотелось тебе никуда! Как это возможно?! Тебя словно и не было здесь!

— Меня и не было, — подтвердила она глухо, глядя на асфальт и вспоминая лица, далекого предка, вселенные цвета… Было все это на самом деле… или все — лишь ярчайшая галлюцинация длиной в четыре дня? Ответа на этот вопрос она не получит никогда… возможно только, если взглянет на свою картину. Но делать этого нельзя.

— Ладно, — резко сказал Слава, — все это потом. Давай, я отведу тебя домой. Пашки еще нет… Ленка тебя осмотрит, скажет, что нам с тобой дальше делать. Давай уйдем, Наташ. И тебе здесь незачем сидеть… и люди, понимаешь? Люди-то задают вопросы… Я не знаю, что теперь делать, я не знаю пока, что им сказать. Сможешь встать?

Наташа медленно поднялась, опираясь на Славину руку. На глаза ей упала прядь волос, она недовольно тряхнула головой, чтобы отбросить волосы назад, но тут же, вздрогнув, перекинула волосы обратно, растерянно глядя на пепельно-серебристую, словно припорошенную инеем прядь.

— Мои волосы, — прошептала она и пропустила прядь сквозь сжатые пальцы, словно это могло стереть чужой цвет и вернуть прежний, каштаново-рыжеватый. — Слава, мои волосы!

Слава молча обнял ее, прижимая лицо к своему плечу и заставляя замолчать, и она наконец-то дала волю слезам, чувствуя ужас и какое-то омертвелое равнодушие одновременно. Дорога вырвала из ее жизни четыре дня и состарила на много лет — и дело тут было не только в поседевших волосах.

— Я не хотел тебе сейчас говорить, — сказал он. — Ну, не расстраивайся — это всего лишь волосы, да и то треть головы. Перестань, хуже ты от этого не стала. Ну, подумаешь, покрасишь — большое дело! Ты же такое сотворила, а о волосах печалишься! Ерунда это все, Натаха!

— Вот именно — сотворила! — она вырвалась и замотала головой. — Боже мой, Слава, я не знаю… Может нам еще только предстоит понять, что я сотворила на самом деле!

— Но дорога-то в картине? — осторожно спросил Слава. — Ты же сама сказала.

— Вот именно, в картине, — Наташа вздрогнула, вспомнив что-то, и внимательно посмотрела на Славу. — Послушай, помнишь, та компания на тебя накинулась? Помнишь, ты тогда подошел ко мне и вдруг обернулся. Почему? Что тогда случилось?

— Я увидел твое лицо на картине… увидел тебя, — Слава замялся. — Ну, не знаю… но почему-то мне показалось, что ты… словно что-то сейчас случится… словно ты предупреждаешь о чем-то. Так и вышло.

— А потом?

— Потом ты себя стерла, что-то другое нарисовала. А что?

— Тогда понятно, — пробормотала она. — Тогда понятно. Отведи меня домой, Слава. Здесь все закончено. Отведи меня домой и как можно быстрее. Теперь я и в самом деле чувствую, что прошло четыре дня. У-ух! Отведи меня домой!

— А где теперь твой дом?

— Не знаю, — Наташа вздохнула и обернулась, посмотрела на исчезавшую вдали дорогу, потом повторила: — Не знаю.

* * *

Погода на День города была солнечной, мягко теплой, прозрачной, праздничной — словно природа сама расщедрилась городу на подарок, заперев где-то ветер, тучи и холод и слегка приглушив жар солнца. И город принял подарок с благодарностью и пользовался им вовсю — город праздновал от души, веселясь на много дней вперед. Гладкое море сверкало огромным искрящимся бриллиантом, и отовсюду летела музыка — и магнитофонная, и живая — строгая духовая и простецки-народная, и всюду гуляли люди, разговаривая и смеясь — тоже по-праздничному.

Наташа облюбовала себе одну из множества скамеек под высокими акациями и блаженствовала, то разглядывая нарядных прохожих, то наблюдая, как на небольшой площадке неподалеку мальчишки и девчонки, не старше тринадцати лет — красивые, изящные, в танцевальных костюмах — лихо отплясывают латиноамериканский танец. Стремительно мелькали голые ноги и улыбающиеся, захваченные танцем лица, стучали каблуки, и рассыпалась горохом солнечная, экзотическая музыка. Зрелище было чудесным и удивительно ярким, резко контрастируя с тем, что Наташе до сих пор доводилось видеть, и она невольно улыбалась, раздумывая над тем, что ей делать дальше.

Прошло четыре дня. Она снова работала в своем павильоне, но знала, что это уже ненадолго. И не из-за того, что Виктор Николаевич теперь косился на нее с подозрением, ожидая либо нового грабежа, либо новых травм, которые бы в самый неподходящий момент помешали ее работоспособности, — прежняя жизнь теперь казалась ей чужой одеждой, которая уже не по размеру. Следовало понять, какой ее одежда должна быть теперь.

После разговора с Пашей — сложного и достаточно мучительного для обоих, потому что один из них никак не мог понять, почему его бросают, а другой — почему его никак не могут отпустить — она отвезла все свои вещи на старую квартиру — до тех пор, пока не сможет снять где-нибудь комнату. Место для нее было только в комнате Дмитрия Алексеевича, но жить в опустевшем логове деда было жутко и больно. Большой сундук-идол стоял запертым на ключ, и так должно было быть всегда. И теперь, всю жизнь Наташе предстояло, сменив на этом посту деда, охранять старые и зловещие неволинские сокровища.

Картину с заключенной в ней Дорогой Слава забрал во, как он выразился, «временно надежное место». Но это было ненадолго.

После того, как в тот день Слава отвез Наташу домой, к матери, он больше не появлялся, не звонил, и это было больней всего — теперь, кроме матери, он оставался единственным родным человеком — помимо всего человеком, которого она уважала и которому теперь доверяла безраздельно. Но Наташа понимала, что обвинять Славу в этом не только бессмысленно, но даже несправедливо. Он сделал очень много, и она была глубоко благодарна ему. Но теперь… что теперь? — у Славы была своя жизнь, да и после того, что узнал о Наташе и обо всем, что было с ней связано, — более того, непосредственно с этим соприкоснулся — глупо было бы рассчитывать на какие-то дружеские отношения. Наташа была опасна и знала это. А оттого ей было особенно горько.

Сегодня был ее рабочий день, но на праздник отчаянно и жалобно напрашивалась отработать сменщица Таня, дабы осчастливить подарками «зайчика-Колюнчика», и Наташа, для виду поломавшись, уступила с радостью. Даже если бы и не Таня, она бы сегодня все равно ушла. Она должна была оказаться на бульваре. Этот день был обещан, и она не имела права нарушить обещание, пусть даже и того, кому оно было дано, уже нет. И теперь Наташа сидела и думала.

Она понимала, что может сделать многое и может не сделать ничего. Прошлая жизнь временами вспоминалась как странный мучительный сон, и Надя, дед, Лактионов не умерли — они словно просто исчезли, как исчезают все сновидения — исчезли, как только она открыла глаза на этой скамейке, среди музыки и людского говора, среди ранней осени — времени, исполненном удивительной философской мудрости и мягкой печали, времени-границе, когда за спиной беззаботное солнце, а впереди короткие белые холодные дни. И это было символично — сейчас она тоже находилась на границе — нужно делать выбор. Да, она может сделать много хорошего, но может и натворить много бед, как прадед, как дед, как даже Надя, поддавшись очарованию собственной власти над чьими-то жизнями и посчитав себя богом. И, если она будет постоянно погружаться в чужое зло, в чужую грязь, где гарантия, что она не растворится в этом? И время — так мало времени, а жизнь хрупка — не сегодня-завтра она может оборваться или оказаться у кого-нибудь в подчинении, как это уже было с Пашей. Нет гарантий. Гарантий вообще не существует — это какое-то смешное, искусственное понятие, которым прикрывают нечто зыбкое и опасное.

Наташа поежилась, неожиданно почувствовав чей-то пристальный тяжелый взгляд, и чуть повернула голову. На соседней скамейке сидел невысокий полный мужчина и смотрел на нее изучающе, мрачно и слегка встревоженно, словно на опасное животное, хотя, возможно, ей это только казалось — теперь она с подозрением относилась ко всем людям, зная, что может таиться в глубине их душ. Раньше она видела вокруг покупателей, теперь она видела келет.

Поддавшись неожиданному озорному порыву, она по-детски скорчила щуплому рожу, и мужчина, чопорно поджав губы, отвернулся, перенеся свой тяжелый взгляд на танцующих. Ей это показалось очень смешным, хотя легкая тревога осталась — на ярком цветном полотне праздника человек странным образом походил на пусть и маленькое, но уродливое пятно грязи. Ну, что ж, не всем в праздник удается оставить дома плохое настроение или скверную натуру.

— Сидим?

Вздрогнув, она обернулась и улыбнулась удивленно и радостно.

— Привет!

— И тебе привет! Скамейкой поделишься? — не дожидаясь ответа, Слава сел рядом, снял солнечные очки и, закинув руки за голову, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами. — Э-эх, хорошо-то как, душевно! Ишь, как выплясывают-то, а?! Пойти, что ли, присоединиться, вспомнить молодость?! Да нет, еще напугаю детей, пожалуй!

— Как ты тут оказался? — спросила Наташа, и Слава, продолжая смотреть на небо, лениво улыбнулся.

— На троллейбусе приехал. Так и знал, что найду тебя здесь. Думаю: сидит она сейчас посреди праздника и решает: что же ей делать дальше, как жить, в какую сторону склониться — ведь она может принести много пользы, но может принести и много вреда.

Он посмотрел на Наташу и, увидев, как изменилось ее лицо, засмеялся.

— Да, подруга, похоже, ты так сильно обожглась на Пашке, что настроилась теперь всех мужиков считать козлами и сволочами, а также абсолютными кретинами. Это неправильно, лапа. Ты и сама это поймешь…позже. Крайностей не бывает, и, как художник, ты знаешь, что истинные цвета — это смешанные цвета. Все проходит… Все пройдет. А ты, я смотрю, покрасилась?

— Да, — Наташа провела рукой по волосам. — Как тебе — ничего?

Слава прищурился с видом знатока.

— Я бы сказал, что этот цвет хорошего темного пива на ярком солнце очень тебе к лицу. Как, а?! Нет, серьезно, Наташ, очень хорошо, и сама ты выглядишь уже получше, — он задумчиво потер щеку, с которой еще не сошли длинные царапины. — Я попрощаться пришел.

— Попрощаться? — переспросила Наташа упавшим голосом, и Слава, взглянув на нее, недоуменно приподнял брови.

— Ну да. Я же завтра в Красноярск уезжаю — забыла? Повезу на сохранение твое творение. Будет оно, Натаха, лежать в серьезном музее — называется атомное убежище. Все уже обговорено, договорено — все. И поэтому, меня долго не будет. Вот и все. А ты что подумала? Что я собираюсь сбежать как можно дальше?

— Это было бы разумно, — глухо ответила она.

— Возможно. Даже скорее всего. Ну, так уж сложилось, что я — человек неразумный, хоть и называюсь гомо сапиенс, как и прочие. Кроме того, разумное не всегда правильно с другой точки зрения, которая к разуму не имеет никакого отношения, — Слава помолчал, разглядывая танцующих, потом добавил. — Я вернусь, лапа, ну что ты. Нельзя же тебя одну оставлять.

— Потому что я такая? — спросила Наташа, отвернувшись. Слава наклонился и звонко шлепнул ее по колену.

— Какая такая? С такими классными ногами?!

— Не дури! — она отдернула ногу и сердито одернула юбку.

— Ну, — Слава пожал плечами, — если не дурить… Да, я думал об этом, много думал. Это, конечно, соблазнительно — использовать то, чем ты владеешь… но… нельзя избавить людей от них самих. Это утопия. Ничто не берется ниоткуда и не исчезает в никуда. По сути дела, ты ведь дар человечеству, Наташка, но и одновременно проклятие. И тебе будет очень сложно теперь жить в этом мире, где не живут, а выживают, причем очень часто за счет других, и герои не те, кто поступает правильно, а те, кто поступает выгодно. Я тебе скажу одну вещь, только ты не обижайся ладно? Ты ведь очень слабовольная, тобой нетрудно управлять — даже сейчас тобой нетрудно управлять. И если ты попадешь в умелые, но злые руки — ты представляешь, что будет? Ты ведь можешь стать идеальным убийцей. Ведь доказать твою вину, равно как и вину того, кто тебя наймет, совершенно невозможно. И кончится это может катастрофой, как случилось с твоим прадедом. Тебе опасно рисовать и, кстати, в городе тоже оставаться опасно — ведь то, что мы сделали, вряд ли прошло незаметно. Так что, когда я вернусь, придется нам что-то решать. Но рисовать тебе…

— Но не могу не рисовать, Слава, понимаешь! Ведь это для меня как воздух, а как жить, не дыша?

Слава посмотрел на танцующих и кивнул.

— Красиво, правда? Почему бы тебе не рисовать что-то вроде этого? Что-то хорошее?

Наташа хотела ответить, что это невозможно, что картины о хорошем получатся пустыми и бездарными, что это не для нее, но вместо этого спросила:

— Слава, помнишь, я показывала тебе ту старую картину? Когда ты еще стекло разбил? Ты можешь мне сказать, что ты тогда почувствовал?

Слава напрягся, и его лицо помрачнело.

— Что почувствовал?.. — он задумался. — Не знаю… помню, словно какой-то страшный сон… словно я задыхался. Помню чье-то лицо… А потом я… Нет, не помню!

— Ты хотел убить меня?

Слава медленно повернул к ней побледневшее лицо, а потом так же медленно надел солнечные очки, словно спрятавшись за ними.

— Что?

— Пожалуйста, Слава.

Он задумался, потом протянул руку, спустил очки на нос, и взглянул на нее поверх темных стекол.

— Да, — ответил он. — Ты боишься?

Наташа покачала головой и улыбнулась.

— Теперь нет. Спасибо, что признался, — она потянулась и сняла с него очки, потом тепло сказала. — Как хорошо, Славка, что ты есть!

— Я тоже так думаю, — серьезно произнес он. — Ну, что ж, раз с недомолвками покончено, давай начнем праздновать. Все-таки на праздник пришли — нужно соответствовать. Ага?

Слава протянул ей раскрытую ладонь, и Наташа с чувством ее пожала, смеясь и теперь и в самом деле чувствуя, что находится среди праздника.

— Итак, стороны заключили мирный договор, но любой договор для крепости следует полить проклятым алкоголем, — заметил Слава и поднялся. — Э-эх, русская душа! Без этого дела нет дела, и уж ты, как подневольный распространитель этого дела, понимаешь, да? Будешь пиво?

Она кивнула, незаметно потирая друг о друга зудящие пальцы правой руки. Им хотелось работы. Им отчаянно, до боли хотелось работы. А тут столько натур вокруг, столько… Повелевать, повелевать — это ведь так приятно… В сумке есть блокнот, есть карандаш… нужно вытащить… нужно работать… Наташа крепко сжала кулак, словно поймав кого-то, и сказала:

— Только холодного.

— Ладно, жди!

Слава повернулся, но едва он отошел от скамейки на несколько шагов, как Наташа окликнула его:

— Слава!

Он остановился и взглянул на нее.

— Что?

— Да нет, ничего.

— Просто «Слава»?

— Да.

— Хорошо, — сказал он, словно что-то понял и согласился с этим. — Очень хорошо.

Наташа молча проводила его взглядом, потом огляделась. Щуплый человек, сидевший по соседству, исчез бесследно, словно его никогда и не было, и теперь уже ничто не портило картину праздника. Завтра придется думать о другом, завтра придется что-то решать, а сегодня пусть будет праздник. Хорошая погода, вокруг веселье, улыбки и музыка, рядом друг, мертвые отпущены на свободу…

Наташа почувствовала чье-то мягкое прикосновение и опустила глаза. Рядом, внизу, сидела лохматая остроухая дворняжка, положив ей на колено бородатую морду, расплывшуюся в умильно-просящем выражении. Большие темные глаза, мастерски переполненные присущими только собакам вселенской печалью и молчаливым укором, смотрели пристально и со знанием дела. Собака была удивительно похожа на Дика, и на мгновение Наташе даже показалось, что это был он.

— Тебе чего, собака? — деловито спросила она. Дворняжка хлопнула хвостом по земле и высунула розовый язык, отчего приобрела нахально-насмешливый вид. Потом вдруг вспрыгнула на скамейку и устроилась на ней, продолжая внимательно разглядывать Наташу. Та протянула руку и погладила жесткую свалявшуюся шерсть.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказала она, неизвестно к кому обращаясь.

Собака и человек внимательно смотрели друг от друга, а над ними неслышно шелестели акации, кружилась музыка, и солнце медленно и незаметно пробиралось по извечному пути к вечеру, и кругом бродили люди — беззаботно и неторопливо, и шумные дороги были далеко отсюда.


Содержание:
 0  Искусство рисовать с натуры : Мария Барышева  1  Часть I ПРОБУЖДЕНИЕ : Мария Барышева
 2  Часть II ПАДЕНИЕ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ : Мария Барышева  3  Часть III ТРОПОЮ ТЕНЕЙ : Мария Барышева
 4  вы читаете: Часть IV НА РИСТАЛИЩЕ ВЫЗЫВАЮТСЯ… : Мария Барышева    



 




sitemap