Фантастика : Ужасы : Последнее предложение : Мария Барышева

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу




Главный герой по имени Роман, житель провинциального российского города, закован в броню иронии, жестко огрызается и выставляет иглы навстречу любому общению. По типу: «не троньте меня, вам же лучше будет». Он становится свидетелем нескольких необъяснимых смертей совершенно рядовых граждан своего города. Его, уволенного архитектора, нанимает водителем катера для экскурсий и пикников друг детства, бизнесмен, вернувшийся в родной город. Через какое-то время его катер фрахтует на неделю странная девушка. За ним пристально наблюдает инспектор уголовного розыска, подозревая, что неспроста Роман становится свидетелем загадочных и трагических проишествий. Сам Роман в каждом из этих проишествий видит странного светловолосого мальчика…

Тем, кто на все закрывает глаза при жизни, бывает некому их закрыть после смерти. Э. Севрус

Мария Барышева

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Тем, кто на все закрывает глаза при жизни,

бывает некому их закрыть после смерти.

Э. Севрус

ПРОЛОГ

Ночь всегда приходила в город неожиданно. Сумеречных прелюдий почти не было — солнце величаво опускалось за горизонт, и пылающий алый край его долго виднелся над верхушками деревьев, словно солнце никак не могло решиться покинуть город. А потом алое сияние гасло, и в городе вдруг мгновенно становилось темно. Казалось, что ночь, как огромный голодный зверь, тишком бродит неподалеку, дожидаясь, пока уйдет бдительное солнце, — и вот он, нужный момент! — и зверь выпрыгивает и проглатывает все без остатка — и припорошенный золой от древесного угля город, и огромные старые ели вокруг него, и озера, и протоки, и горбатые мостики над ними, и сонную реку, лениво ворочающуюся в своем ложе. Все исчезало в густой тьме, и лишь сияли фонари и неспящие окна домов, и бледные стволы берез на улицах белели, словно призраки. Поток фар на дорогах быстро истончался, и к двенадцати часам вовсе сходил на нет. Город рано ложился спать, и мало кто в глухой ночной час бродил по улицам. Все замирало, все видело сны.

Последний трамвай, громыхая, суетливо катил по рельсам, и немногочисленных пассажиров в нем то и дело подбрасывало и раскачивало. Кто-то зевал, кто-то пытался читать при тусклом свете салонных ламп, но большинство рассеянно смотрели в окна, за которыми плыл привычный темный пейзаж, — смотрели, почти не видя его, погруженные в свои усталые мысли. И только один из них, поглядывая в запылившееся стекло, видел узкие улицы и думал о том, что тьма, растекающаяся по ним в свой час, настолько густа, что ее можно резать ножом. Ему доводилось бывать в других городах, но ни в одном из них ночь не казалась ему настолько темной. Может, тому виной густые еловые леса вокруг города, а может то, что он родился в этом городе и прожил здесь всю жизнь, и знает об этой ночи гораздо больше тех, кто сейчас едет с ним в старом дребезжащем трамвае. Иногда ему казалось странным, что здесь бывают рассветы. Он считал, что рассветы не шли городу, как не шли ему дневное солнце и вечерние фонари. Здесь была к месту ночь, прячущая в себе все изъяны и огрехи — прячущая все, что так откровенно при солнечных лучах. Темный город, и люди, населяющие его, так же бледны, как стволы берез, проносящиеся сейчас перед его глазами. Он подумал о том, что, возможно, есть города, где живешь так, будто ежесекундно чувствуешь на своем плече дружескую руку. Но он в такие города не верил. А здесь ему всюду чудились лишь равнодушный холод и завистливо-лживый шепоток. Когда через полгода ему исполнится двадцать пять, он уедет отсюда — это он решил совершенно точно.

Но с каждой секундой он все меньше был уверен в том, что ему исполнится двадцать пять.

Потому что боль под ладонью, которую он прижимал к своей куртке, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, росла. И не только вширь, но и вглубь. И если вначале ощущение было таким, будто нож так и остался торчать у него в животе, хотя он его выдернул почти сразу же, то теперь ему казалось, будто внутри него ворочается раскаленное ядро, проникая все глубже, прожигая себе дорогу сквозь его внутренности. На мгновение он почувствовал панический страх, который тут же сменился недоумением. Он хорошо изучил, как умирают другие. Но ему никогда не приходило в голову, что он тоже может умереть.

Впрочем, почти сразу же человек подумал, что это будет довольно неожиданным поворотом сюжета. Ему нравились гибкие сюжеты, непредсказуемые, живые, а не те, которые видны от начала и до конца и похожи на железные стержни, и тебе только и остается, что нанизать на этот стержень детали, как кольца детской пирамидки. Получается добротно, но не больно-то интересно. На него нахлынуло нетерпение. Нужно было поймать машину — зачем он поехал на трамвае?! Он сделал это совершенно бездумно — просто шел мимо остановки, собираясь перейти на другую сторону улицы и нырнуть в темные дворы, но тут подкатил трамвай, его двери открылись, и он сразу же вошел в них, как будто красно-белые створки поманили его, и это сиденье у окна в конце салона будто ждало именно его. А ведь пассажиры могут его запомнить… хотя вряд ли. Никто за все время поездки ни разу не посмотрел на него. Он доедет до нужной остановки и тихо выйдет, и им никогда не узнать, что в этот ночной час вместе с ними ехал тот, кто десять минут назад убил человека. И, возможно, тот, кого этот человек убил тоже.

Мысль показалась ему забавной, и он улыбнулся своему размытому отражению в стекле, и почти сразу же почувствовал, как по его подбородку потекло что-то теплое. Человек потер подбородок ладонью и увидел на пальцах кровь. Она влажно блестела в тусклом свете и казалась очень яркой. Какой-то уж слишком яркой, и глядя на нее, человек ощутил какую-то нелепость. Он постарался запомнить это ощущение, бросил вороватый взгляд на женщину, которая сидела напротив и зевала, прикрывая рот растопыренными пальцами, нашарил в кармане платок и торопливо вытер пальцы и подбородок, сгорбившись и снова отвернувшись к окну. Потом осторожно положил ладонь на живот. Повязка на ране сильно намокла, стала тяжелой и горячей, и человек порадовался, что на нем черные брюки. Если кровь протечет, не будет видно пятен.

Украдкой он наблюдал за остальными пассажирами, изучал их, запоминал, и боль вовсе не мешала этому, — умение, выработанное еще с детства. Когда он наблюдал за людьми, все прочее отсекалось, отодвигалось куда-то в глубь его существа, и возвращалось лишь тогда, когда он отводил глаза. Человек называл это «визуальным препарированием» и гордился этим личным термином, хотя временами он казался ему довольно глупым. Лицо он запоминал мгновенно и откладывал его в уголок памяти, как фотографию, которая может пригодиться в будущем… хотя, как правило, внешность не имела значения. Если изучаемый что-то говорил, он анализировал и запоминал тембр его голоса, характерные словечки, манеру говорить, предполагаемый объем словарного запаса. Он изучал, как человек дышит, как он двигается, выражение его глаз и лица в той или иной ситуации, и его забавляло, насколько часто глаза и лицо расходятся друг с другом.

Углядеть ему удалось немногое — почти все пассажиры сидели к нему спиной, но он смотрел и подмечал небрежно повязанный шарф, прическу, конец нитки, торчащий из шва одежды. Одна из пассажирок то и дело теребила сережку в мочке уха. Пальцы другой женщины нервно подрагивали на ручке сумочки. Мужчина, читавший газету, изредка потирал подбородок. Молодая парочка, сидевшая почти в начале салона, громко болтала, и девушка иногда смешно оттопыривала губы, а ее приятель сильно жестикулировал, и у него был тонкий неприятный смех. Молодой мужчина, единственный из всех ехавший стоя, хотя вокруг было полно свободных мест, смотрел в окно, чуть прищурившись, будто там светило яркое солнце, и в изгибе его плотно сжатых губ угадывались жесткость и скверный характер. Женщина, говорящая по сотовому, с которого свисала игрушечная пушистая собачка, чуть склоняла голову набок, когда произносила длинные фразы, и поглядывала на стоящего мужчину с легким интересом. На ее ногтях были стразы, которые то и дело вспыхивали в свете ламп, и человек отвел глаза — смотреть на эти вспышки было неприятно.

Трамвай притормозил возле пустой остановки, двери открылись, но почти сразу же захлопнулись с громким шипением, словно оскорбившись, что никто не пожелал в них войти. Трамвай, качнувшись, тронулся, и человек начал вставать — следующая остановка была его. Но встать ему не удалось — раскаленное ядро внутри крутанулось, боль всплеснулась к сердцу, выше, тупо стукнула в затылок, и человек мешком свалился с сиденья. Он лежал, подтянув ноги к животу, и смотрел перед собой полузакрытыми глазами. Под щекой подрагивал холодный пол.

В салоне ничего не изменилось. Несколько голов повернулось в его сторону, человек ощутил на себе полузаинтересованные-полуосуждающие взгляды, но почти сразу же пассажиры вновь отвернулись, и его охватила некая насмешливая ярость. «Вы думаете, что пьяный! — свирепо подумал он, пытаясь приподняться, но голова утягивала обратно, точно весила тонну, и скрюченные пальцы безуспешно царапали грязный пол, громыхание колес из-под которого оглушительно било в ухо. — Пьяный или обколовшийся наркоман. Вы думаете так обо всех, кто падает! Так удобней, не правда ли? Можно спокойно пройти мимо или отвернуться. Я был прав! Всегда был прав!»

Он закрыл глаза, пытаясь собраться с силами и морщась от боли, и в этот момент на его руке сжались чьи-то пальцы. Потом его перевернули на спину, приподняли под подмышки, и чей-то голос спросил:

— Эй, парень, ты живой?

Он машинально утвердительно кивнул и тут же испугался, что тот, кто приподнимает его, нащупает повязку, увидит кровь и… Но его усадили на сиденье и сразу же отпустили. Человек открыл глаза и увидел того самого мрачного мужчину, который ехал стоя. Его лицо было раздраженным, а глаза смотрели с неким досадливым сочувствием.

— Спасибо, — хрипло прошептал человек, — но мне…

— Градусом не тянет… а все прочее… — мужчина вытащил сотовый. — «Скорую»…

— Не надо, — прошептал он — почти умоляюще. — Мне лучше, лучше…

— Бесплатно, — мрачно ободрили его.

— Нет… моя остановка… сейчас остановка… мне обязательно надо… только помогите выйти… и все. Пожалуйста.

Он заметил, что теперь все в салоне смотрят на них. Мужчина скривился, словно от зубной боли, потом помог ему подняться и подвел к дверям, крепко и надежно придерживая под локоть. Человек уцепился за поручень и облегченно вздохнул, почувствовав, как трамвай начинает притормаживать.

— Работать — ни-ни, а вот нажраться… — доверительно сказал кому-то неподалеку женский голос. — Хорошо хоть не наблевал!..

— Заглохни-ка, дамочка! — с неожиданной злостью отрезал мужчина — как плетью хлестнул. Женский голос захлебнулся, потом что-то сварливо ответил, но поддерживаемый уже не слушал — двери открылись, и он, дернувшись вперед, вывалился бы в них, если бы мужчина не успел его подхватить.

— Слушай, мужик, давай «скорую» вызову — ты ж на ногах не стоишь!

— Нет, — человек вывернулся из его рук и попятился. — Спасибо… спасибо вам… но… я сам… сам… мне уже лучше… Спасибо!..

Двери захлопнулись, и трамвай неторопливо покатил прочь. Мужчина проводил его сожалеющим взглядом, сплюнул и удивленно посмотрел на человека, который, пошатываясь, брел к темнеющему неподалеку жилому массиву.

— Придурок, загнешься ведь или пришибут!.. — он пожал плечами и сунул в рот сигарету. — Из-за тебя, дурака, теперь придется пешком идти!..

Раненый вдруг остановился. У него в голове возникли два вопроса, которые показались ему очень важными — сейчас они были даже важнее боли, важнее того, что он может не успеть…

— Вы не местный, да?

— Местный, — озадаченно бросил уходящий мужчина через плечо. И почти сразу же почему-то добавил: — Слишком.

Мужчина перебежал через рельсы и исчез, проглоченный теснящимся среди старых лип мраком, прежде чем он успел задать ему второй вопрос. Он хотел знать его имя. И сказать ему свое. Просто… просто хотелось остаться для помогшего не безликой фигурой, а кем-то, у кого есть имя.

Человек отвернулся и побрел домой, прижимая ладонь к животу и чувствуя, как по его ногам начинают стекать просочившиеся-таки сквозь повязку струйки крови. Ощущение было щекотным и очень неприятным. По дороге он дважды споткнулся и чуть не упал. Подбородок снова стал влажным, бредущий вытер его, опять споткнулся и налетел на березу, оставив на бледном стволе смазанный кровавый отпечаток ладони. Ему казалось, что он идет целую жизнь, и когда, наконец, захлопнул за собой дверь квартиры и повалился на пуфик в прихожей, то не поверил в это. Наверное, он все еще сидит в трамвае и видит сон. Но рот вновь наполнился горячим, медным, с подбородка на линолеум зашлепали тяжелые капли, добавляя к бледно-коричневому красную гамму, и он сообразил, что это не сон.

На кухне он выпил воды — не столько для того, чтобы утолить иссушающую жажду, сколько чтобы изгнать этот отвратительный медный вкус. Но вода, приятно охладившая небо и язык, прокатилась внутрь жидким огнем, ядро в животе завращалось с бешеной скоростью, и человека стошнило в раковину. Он едва не упал, еле-еле успев ухватиться за край раковины, и несколько секунд стоял, согнувшись, тяжело дыша и опустив голову, и бессмысленно смотрел на раскачивающиеся розовые нити слюны, тянущиеся от подбородка к потрескавшейся эмали, усыпанной пятнышками ржавчины. Было очень больно. Он не знал, что это будет так больно.

Наконец он заставил себя разжать пальцы. Повернулся, цепляясь за стены, вышел из кухни, стукнувшись плечом о дверной косяк, и побрел в комнату. По дороге он все-таки упал и встать уже не смог — ноги дрожали и разъезжались. В животе все горело, и перед глазами мелькало что-то серое, похожее на скопище мыльных пузырей, подбрасываемых ветром. Тогда он пополз, цепляясь за пол скрюченными пальцами. В комнате его рука дрогнула, пальцы сорвались, и он содрал с указательного заусеницу. Крошечная ранка сразу же защипала, и это человека насмешило. Как на фоне той боли он способен чувствовать такую мелочь?!

Он добрался до кровати, оставив за собой след из размазанных темно-красных пятен, привалился к ней спиной и только сейчас осознал, что кровь течет по его подбородку с пугающей интенсивностью. Расстегнул куртку — рубашка, разорванная и обмотанная вокруг талии и удерживаемый ею легкий женский свитерок, когда-то бывший голубым, пропитались темной кровью и набухли. Он развязал узел, скомкал повязку и уронил на пол. Та упала с сочным чавкающим звуком. Человек взглянул на рану. Нож, после того как воткнули, провернули, и рана почти зияла, но все равно казалась очень маленькой. Небольшой «Grand way» с крестом на лезвии. Женщины не носят с собой большие ножи.

Обычно, женщины вообще не носят с собой ножи.

Человек взглянул на телефон в коридоре. Нужно вызвать «скорую»… конечно, он вызовет, но вначале нужно еще многое успеть. Ведь он практически только начал. А время уходит… странно, что теперь у времени и у его крови равная скорость. Он много раз слышал, что от ранения в живот умирают долго. Умирают в мучениях… но долго.

Он действительно умирал долго. И успел многое сделать, удивляясь тому, что еще никогда в жизни ему не работалось так хорошо, как сейчас. А боль росла, и это уже было не раскаленное ядро, а чья-то когтистая лапа, терзавшая его внутренности, раздиравшая их в клочья, и иногда ему чудилось, что он слышит влажный звук рвущихся тканей.

Под конец он начал кричать, и сквозь собственный крик слышал, как разбуженные, раздраженные соседи стучат в стены.

Он кричал долго.

Часть 1

ЗАМЕНА

Если бы человеку, который этим теплым прозрачным утром вел по сонной Шае ослепительно белый катерок, сказали бы, что он, к счастью своему, находится в одном из красивейших уголков русской природы, он бы равнодушно ответил: «Да неужели?!» — или вовсе бы насмешливо фыркнул. Человек прожил здесь всю свою жизнь, красота примелькалась, и он ее попросту не замечал, зная слишком хорошо — и лабиринты речек и речушек, и озера, в гладь которых с невысоких берегов смотрелись березы, и бесчисленные островки, и огромные еловые леса, от которых рассветы казались зелеными, и тишина в них по утрам была древней. Он знал удобные заводи и закоряженные участки, он знал все окрестные ручьи и родники, он знал, где в мае расцветают дикие ирисы, но это ни в коей мере не делало его счастливее. На свой лад он, возможно, любил и Аркудинск, и его окрестности, но ему никогда бы не пришло в голову ими восхищаться. Тем более вслух. Он здесь жил — и все. Поэтому не понимал, почему Толька, друг детства, сам проживший в Аркудинске черт знает сколько лет, то и дело хлопает его по плечу и восклицает:

— Нет, Ромка, ну ты погляди — какая же все-таки тут красота!

— Да, — сдержанно отвечал Роман каждый раз, сосредотачивая свое внимание на реке, и в его глазах не было никакого восхищения. Шая на этом участке была мелководна и таила на своем неровном дне группы старого коряжника, к тому же недавние весенние разливы могли принести немало толстых сучьев, а то и рухнувших деревьев, часть которых будет кочевать от берега к берегу, но большинство осядет ниже по течению, очень далеко отсюда, где Шая, когда-то бывшая сплавной рекой, была забита затопленными стволами, похожими на трупы поверженных великанов. Гонять здесь на приличной скорости мог только сумасшедший или тот, кто отменно знает эти места. Роман, в сущности, был и тем, и другим, чего никогда и не скрывал. В самом начале их поездки Анатолий испуганно ойкал и хватался за все, что придется, но теперь уже пообвык и вовсю смотрел по сторонам. В конце концов, он сказал.

— Почему-то твое «да» звучит как «отцепись».

— Смысл верен, — заметил Роман, — просто говорить «да» гораздо проще. Толька, ты словно из другого мира явился! Тут все те же елки, что и раньше.

— Нет, ну все-таки, как красиво же!

— Да, — Роман сунул в рот сигарету, и Анатолий рассмеялся, почесав намечающуюся на макушке плешь.

— Характер у тебя не изменился. А в этой строительной фирме, из которой тебя турнули, девчонки работали?

— Если всю ту ерунду, которой они занимались ежедневно, можно назвать работой, то да, работали, — с легким раздражением произнес Роман, явно не желая развивать эту тему.

— Готов поспорить, что когда ты уходил, они аплодировали стоя!

— Ты позвал меня на эту прогулку, чтоб поговорить о дурах, с которыми я работал? — поинтересовался Роман, и катер заложил такой вираж, что Анатолия едва не вынесло за правый борт. Он испуганно ругнулся и пихнул водителя в бок.

— Обалдел?!

— Ты мне сказал: «Ромка, я хочу поглядеть, не разучился ли ты управлять. И по-прежнему ли хорошо ты знаешь эти места». Я показал тебе и то и другое, и, думаю, теперь имею полное право знать, на кой черт я тебе понадобился?!

Круглое, добродушное лицо Анатолия выразило озабоченность, после чего он проникновенно сказал:

— Я тебе говорил — у меня бизнес.

— Да, — покладисто согласился собеседник, — у тебя бизнес. Экскурсии, водные прогулки и все такое… но если ты хочешь каким-то краем меня к этому привлечь, то у тебя, кроме бизнеса, еще и тяжелая форма умственного расстро…

— Ты можешь меня выслушать, ничего при этом не говоря?

— Ладно, — Роман бросил недокуренную сигарету в темно-зеленую воду, и она тотчас унеслась прочь и исчезла за кормой в хвосте пены и брызг. Удерживая руль одной рукой, он раздраженно потер согнутым пальцем старый косой шрам на правой щеке, заросшей темной щетиной, и взглянул на приятеля с видом, исполненным бесконечного, хотя и очень мрачного терпения. В этот момент Роману Савицкому, уже три дня экс-сотруднику ремонтно-строительной фирмы «Феникс» исполнилось тридцать два года, но он напрочь об этом забыл. Сейчас он хорошо помнил только одно — что стараниями Лехи Минаева, давнего друга и коллеги, «Фениксу», только-только перешедшему от квартирного ремонта к переделке офисов, грозила долговая ловушка, что Леха приполз к нему на коленях, умоляя помочь и во всех красках расписывая страдания больной жены, а потом самый крупный и выгодный заказ, когда-либо достававшийся «Фениксу» и уже частично выполненный, достался его конкурентам, им же достался и Минаев, на деле все это подстроивший и виртуозно соскочивший, а Роман достался самому себе, вылетев с работы в рекордно короткий срок.

Он не стал ничего доказывать ни генеральному, ни самому себе. Он свалял дурака и хорошо это понимал. Расписался, где нужно, и вышел из офиса, и женская часть коллектива действительно, хоть и не аплодировала, но смотрела ему вслед радостно и облегченно. Он не стал ничего доказывать и Лехе, а просто от души набил ему морду, после чего так же от души напился, а на следующее утро, неся из магазина позвякивающий пакет, встретил Тольку Чернова, который, как оказалось, уже два года как вернулся в Аркудинск — и вернулся отнюдь не бедным человеком.

— Так вот — ты сейчас без работы, — сказал Анатолий, восторженно поглядывая на березы на левом берегу, незаметно сменившие ельник. Многие из них росли косо и сильно наклонялись к воде, и ветер поигрывал их изумрудной листвой.

— Я без работы не останусь! — буркнул Роман, и катер вильнул в сторону, уворачиваясь от задумчиво плывущего топляка, за которым тянулись зацепившиеся веточки роголистника, словно оборванные швартовы. — А то, что я расчувствовался перед чьими-то соплями, отнюдь не значит, что я еще когда-либо сделаю то же самое!

— Аркудинск — не маленький город, — вкрадчиво заметил Чернов. — Но, с другой стороны, это не такой уж большой город. Мой тебе совет — сделай перерыв, не лезь опять в то же болото. Отдохни несколько месяцев. В людях сейчас проснулся патриотизм, их тянет не к пирамидам, а к березкам, у забугорного народа это тоже сейчас модно, а здесь и места шикарные, и условия теперь не те, что раньше… туристическая инфраструктура…

— Если ты о гостиницах, пансионатах и всем прочем, что в последние годы понастроили, то я в курсе, — перебил его Роман, и его взгляд снова стал скучающим. — «Волшебный бор» через несколько домов от моего, и грохот ночных увеселений в нем не дает мне спать. А по Светлому теперь вовсю гоняют на моторках, что раньше было запрещено!.. Ты мне собрался читать лекцию о прогрессивности туризма или что?

— Короче говоря, я уже объяснял тебе, что у нас развита целая сеть водных эколого-исторических маршрутов, для которых мы используем и более вместительные катера-такси, и вот такие… — Анатолий любовно похлопал ладонью по белому корпусу, потом чуть передвинулся на сиденье и поскреб ногтем пятнышко на ветровом стекле. — И я тебе скажу, что не все наши пассажиры любят ездить медленно и печально. Иногда им хочется лихости… — катер дернулся в сторону и разошелся со встречной моторкой чуть ли не впритирку, и с моторки вслед злобно закричали, но крики уже остались далеко позади, — но не мне!.. не мне! Больше так не делай, понял?!

— Да ничего не случится с твоей игрушкой, — Савицкий сбавил скорость и чуть повернул руль, придерживаясь правого берега. — Что же касается твоего…

— Брось, Ромка! Ты же хорошо знаешь озера, реки и водишь прекрасно. Будешь катать экскурсии или арендаторов. С документами я все устрою и с деньгами не обижу. Дальше, конечно, посмотрим, а пока… Соглашайся. Хорошая работа на свежем воздухе…

— Какой из меня, к черту, экскурсовод?! — удивился Роман.

— Экскурсовод?! — лицо Анатолия выразило неподдельный ужас. — Да упаси боже, я тебя к людям и близко не подпущу, а том ты мне весь бизнес порушишь! Экскурсоводы у меня свои, а ты будешь лишь сидеть себе в креслице, да рулить, вот и все. Ну и, там, насчет безопасности.

— Я не таксист, Толя, — с холодком произнес Роман.

— А кто ты сейчас? — вкрадчиво осведомился приятель. Роман почесал затылок и переложил руль на левый борт, обходя длинный песчаный мыс, на котором темнела резиновая лодка и возле костерка сидели двое рыбаков.

— А архитектор тебе точно не нужен?

— Нет. В этом качестве ты, увы, меня не интересуешь.

— Ладно… не знаю. Мне надо подумать.

— Думай, пока не пришвартуемся.

— Мне хватит, — пробормотал Роман, рассеянно глянув на тянущийся по левому берегу березняк, и тут же удивленно приподнял брови.

На невысоком обрыве боком к реке стояла молочно-белая лошадь и, опустив голову, пощипывала зеленые стрелки травы. Верхом же на лошади, держа приспущенные поводья, сидела молодая женщина в черных брюках и черной водолазке, и смотрела на него в упор, и даже с такого расстояния ее лицо показалось Роману отчаянно знакомым, хотя отчего-то это узнавание ассоциировалось с чем-то неприятным. Пшеничные волосы женщины были взбиты, зачесаны набок и подобраны, и из начеса на правое ухо спускалось несколько прядей, отчего прическа напомнила ему старые дворянские портреты. К такой прическе полагалось пышное платье с глубоким декольте, и от этого простая облегающая водолазка на женщине казалась совершенно нелепой. В правой руке женщина держала сигарету, и это добавляло ее облику еще больше нелепости, но, тем не менее, нелепость эта была очень привлекательна.

Роман обернулся к другу, желая узнать, как он истолкует это явление, но, ткнув Анатолия пальцем в плечо и повернув голову, он увидел, что обрыв пуст. Лошадь и всадница словно растворились в прозрачном утреннем воздухе, и на него взирали только бледные безмолвные стволы берез.

— Чего? — Анатолий обмахнул взглядом пустынный берег. Роман покачал головой и нахмурился — отчего-то его вдруг охватило странное чувство предрешенности — как будто кто-то только что одним махом распланировал всю его дальнейшую жизнь — и сделал это далеко не самым лучшим образом. Но чувство сразу же исчезло, оставив после себя пустоту, которая моментально начала наполняться раздражением.

— Да ничего… привиделось.

— Я же говорю — тебе нужна перемена обстановки. Это ж будет не работа, а отдых!

— Да неужто?! — Роман фыркнул. — Может, мне тебе еще и приплачивать тогда?

— Да-а, с тех пор, как я видел тебя в последний раз, твое душевное состояние резко ухудшилось, — скорбно констатировал Чернов. — Ей-богу, ты так скоро совсем пропадешь. Так что встреча наша — это, воистину, перст судьбы!

— После хорошей поддачи ее же коленом. Что ж, сам виноват — ответственность несут исключительно те, кто ставят свои подписи… Сделай одолжение — при следующей нашей встрече не ори на весь город: «Ба-а! и чья же это свежепохмельная рожа?!»

— Не давай повода, — Анатолий снова принялся счищать с ветрового стекла одному ему видимое пятнышко. — Ты думай лучше. Эх, и давно же я не выбирался! Парадокс — у меня полно катеров, а я на них не езжу.

Роман раздраженно пожал плечами, размышляя о том, привиделась ли ему всадница на обрыве или нет? В сущности, в этом не было ничего странного — в окрестностях Аркудинска не одна конная школа и все такое прочее… но почему ее лицо, даже размытое расстоянием, показалось ему таким знакомым — настолько же знакомым, насколько он, в противовес этому, был уверен, что никогда прежде эту женщину не встречал.

Это привело его в еще большее раздражение.

Может, поэтому он и согласился на предложение Чернова намного раньше, чем на горизонте показался город.

* * *

Аркудинск, расположившийся между двумя озерами, соединенными между собой двумя широкими извилистыми протоками, по форме напоминает сильно скошенные вправо песочные часы, и если смотреть сверху, то кажется, будто дома и домишки сгребли в кучу и кое-как втиснули в пространство между слабоизрезанными озерными берегами и лесом. Но на самом деле это пространство не так уж мало, и если прогуляться по городу, он кажется более изящным, чем с высоты птичьего полета. Это неспешный город, задумчивый город церквей и старых горбатых мостиков, в нем сохранилось множество почтенных домов образца русского провинциального классицизма, за которыми в последнее время ухаживали вовсю, и пряничных бревенчатых домишек с резными ставнями, многие из которых выглядели сильно запущенными. Конечно, в нем несравненно больше безликих высоток и современных построек с панорамными окнами и витринами, но все же в городе чувствуются старые времена, он пронизан простотой и безыскусностью, по улицам то и дело бродят коровы и козы, ощипывая листья с зеленых изгородей, в палисадниках многих домов роются куры, а когда над Аркудинском плывет праздничный многоголосый колокольный звон, заполняющий город от края до края, то современность кажется чем-то нереальным.

Аркудинск стоит на небольшой возвышенности, и весеннее половодье почти не затрагивает город. Шая, огибающая его с юго-востока, река спокойного нрава, и с ней нет никаких хлопот, озеро Аркудово, по которому днем оживленно снуют катерки и лодки, с середины пятидесятых прошлого века сильно обмелело, хотя все еще довольно велико, а озеро Тишь, на берегу которого нарядные зеленые купола Спасского собора соседствуют с мрачным приземистым зданием химзавода, меньше Аркудово в полтора раза и во столько же раз грязнее. Хотя и в Тиши до сих пор водится рыба, и при наличии терпения и свободного времени ее иногда можно даже поймать. Но если вам хочется порыбачить именно на озере, то лучше отправляться на Светлое. Оно не примыкает к городу, но к нему уже тянется растущее с каждым годом щупальце элитного Лесного района, застроенного преимущественно особняками и минимаркетами западного типа, в которых на каждый товар приходится не менее двух охранников. В этом районе не слышно биения сердца дневного города, до него не доходят трамвайные линии, не долетают сюда рабочие звуки лесозавода «Аркудинсктрейд», на котором трудится значительная часть аркудинцев, здесь нет угольной пыли, а старые ели, оставленные специально для того, чтобы украсить новые улицы, растут поодиночке и похожи на военнопленных. У района есть своя церковь, ее закончили в прошлом году, и она кажется какой-то ненастоящей, будто ее только что привезли из магазина игрушек.

Роману этот район не нравился с тех самых пор, как его построили, поэтому на предложение Анатолия, занимавшего один из особняков в Лесном, зайти к нему в гости и выпить пива или чего-нибудь еще, он ответил относительно вежливым отказом. Потому сейчас они попивали пиво в одном из барчиков на берегу Аркудово и смотрели на озеро. Анатолий с увлечением повествовал о маршрутах и своих сотруднических связях, пока не заметил, что Роман слушает его вполуха, рассеянно стряхивая сигаретный пепел на громоздящуюся перед ним в пепельнице груду окурков.

— Ты чего притих? — наконец спросил он. — Как с катера сошли, ты и двух слов не сказал.

— Да я не… просто чего еще говорить-то? — Роман воткнул сигарету в пепельницу и тут же закурил новую. — Насчет твоего предложения я уже все сказал. Я даже сказал «спасибо». Ты ждал большего проявления эмоций? Или медаль?

— Я сделал это вовсе не из благотворительности! — слегка обиделся Чернов, по-своему истолковав его тон. — Мне действительно нужен хороший водитель. Что ты все злобствуешь, Ромка? Я-то при чем?

— И ты не при чем, и я не злобствую, — Савицкий глотнул пива. — Просто по твоей физиономии видно, что ты собрался нырнуть в ностальгические воспоминания и меня следом утянуть, а я туда не хочу. Мне и тут хорошо.

— Знаешь, из-за чего все твои жизненные проблемы? — авторитетно сказал Анатолий. — Из-за твоего характера. Я тебя знаю давно и знаю, что человек ты неплохой, но характер у тебя омерзительный! И если бы…

— Уж не хочешь ли ты сказать, — Роман насмешливо вздернул бровь, — что если бы я был мил и кроток, аки овечка, то все еще сидел бы в «Фениксе» на своем законном месте? Знаешь, Толян, а и правда — ударяйся лучше в ностальгию!..

— Жениться тебе надо, вот что! — заявил Анатолий, и приятель посмотрел на него с изумлением учителя физики, которому вместо изложения закона Максвелла начали цитировать пособие для желающих научиться вязать спицами.

— Толь, я тебя, что ли, вез слишком быстро? Видно тебе голову продуло…

— Ты ведь уже не мальчик, и…

— Да ну?! И чего ж я вечно обо всем последним узнаю?! — Роман чуть перегнулся через стол, насмешливо глядя на Анатолия, но насмешка была холодной. — Толь, ты мне предложил работу. Я согласился. А нравоучения мне без надобности, понял?.. Значит, послезавтра к девяти?

— Да, — Анатолий большим огорченным глотком допил свое пиво и покосился на Романа, который уже выглядел совершенно спокойным. — Только ты… это… побрейся — ладно? А то рожа у тебя сейчас совершенно бандитская — даже мне страшно.

— Рожа как рожа, — Роман пожал плечами и рассеянно потер кожу на щеке, стянутую шрамом. — Да я и не брился всего два дня.

— А зарос недели на две вперед. Ладно, пошли. А то еще пару минут с тобой поговорю и сам захочу тебя убить.

— Да бога ради. Только постарайся сделать это изящно.

Чернов в ответ только головой покачал.

Когда они вышли, небо было затянуто облаками, и на улице ощутимо похолодало. Роман поежился и застегнул «молнию» куртки, а Анатолий уткнул подбородок в поднятый воротник полупальто. Почти не разговаривая, они перешли вымощенную брусчаткой площадь и остановились возле автостоянки под развесистыми липами. Неподалеку на тротуаре, подтянув ноги к груди, лежал мужчина в джинсовом костюме, далеко откинув на асфальт правую руку с обращенной к небу ладонью, точно прося милостыню, и прохожие обходили его, старательно отворачиваясь. Какая-то девчушка лет пяти присела на корточки рядом с лежащим, но подоспевшая мать тотчас же вздернула ее за руку и утащила прочь, через плечо бросая на мужчину огненные взгляды.

— А мужик-то вроде на пьяного не похож, — заметил Анатолий, закуривая. — Может, сердце прихватило?

— Без нас разберутся, — Роман, прищурившись, взглянул на пасмурное небо, потом на приятеля. — А впрочем, поди, да проверь, раз такой добропорядочный.

— А ты?

— А я не претендую.

Анатолий помял сигарету в пальцах, но с места не двинулся. Его добродушное лицо неожиданно приняло жалобное выражение.

— Знаешь, я никогда раньше об этом не думал, но, с тех пор как вернулся, неожиданно понял одну вещь. В этом городе живут самые равнодушные люди, каких я только видел.

— Ты в этом смысле? — Роман кивнул на лежащего. — Удивил! Везде так.

— Но здесь в особенности. Сколько я уже… и сам видел, и от знакомых слышал… вот так лежит кто-нибудь, или бьют кого-то или еще что-то — никто не ввяжется, да что там — никто даже не позвонит никуда… большей частью, во всяком случае. У меня знакомый один пошел недавно в магазинчик… а у него — бац! — микроинсульт. Упал, головой стукнулся и потерял сознание. Причем днем дело было… Лежал у всех на виду, голова в крови… долго лежал, и никто не остановился — все думали, что по пьяни башку рассадил. Только через два часа его увезли.

— Умер?

— Да, — Анатолий хмуро посмотрел на летящий по озеру катер. Роман пожал плечами.

— Не в равнодушии тут дело, Толь. Я тебе вот что скажу — они все замечают, все понимают, они даже могут и посочувствовать, но никто из них не сомневается в том, что внимание может принести с собой только неприятности. Поэтому проще сказать самому себе, что видишь очередное пьяное тело, и пойти тихонько дальше. Главнейший девиз нашего распрекрасного города: «Не мое дело».

— И не твое тоже?

— А как же? — Роман усмехнулся уголком рта. Анатолий покосился на лежащего мужчину и отвернулся.

— Это-то меня и пугает. Аркудинск как трясина… и я тут… Ты прав — это не мое дело.

— Что-то тебя, Толя, в какие-то дебри понесло. Глянь-ка лучше туда, — Роман вытянул руку, указывая на озеро, и Чернов послушно повернул голову.

Если Тишь усыпана крохотными островками, как крупой, то на Аркудово был всего один остров, но довольно большой, и у него даже было свое название — Лозовой. Расположенный ближе к западной оконечности озера, он имел вытянутую форму, и на этом острове среди ивняка расположился белый трехэтажный особняк с тремя островерхими темно-коричневыми крышами, похожий на миниатюрный замок, отчего-то сразу же наводящий на мысли о сказках братьев Гримм. Но к фасаду этого замка был зачем-то пристроен портик с легкими колоннами, что совершенно портило всю картину. На острове была своя пристань, и возле нее чуть покачивались на легких волночках два пришвартованных катера.

Это сооружение некогда было выстроено по велению одного из местных крупных бизнесменов, вознамерившегося устроить в нем нечто среднее между пансионатом и элитным клубом. Но по окончании строительства то ли мысли бизнесмена приняли другое направление, то ли случилось что-то еще, но только особняк почти круглый год стоял пустой, и жили в нем только сторожа. Бизнесмен вскорости уехал из города, но особняк оставил за собой, и каждый раз, когда он навещал Аркудинск по каким-то делам, в особняке громко играла музыка, слышался женский визг, вечером и ночью все окна сияли огнями, а над островерхими крышами с грохотом расцветал фейерверк, не угасая почти до утра.

Но сейчас особняк не выглядел пустым. Несколько окон на третьем этаже было открыто, и ветер колыхал в них тяжелые шторы, а ведь прежде Роман вообще никогда не видел, чтобы на окнах особняка были шторы. Недалеко от причала виднелись двигающиеся людские фигурки, и пока Роман смотрел на особняк, к острову подлетел еще один катер, и с него на причал начали выгружать какие-то ящики.

— Похоже горчаковский алькасар опять не пустует, — удивленно сказал он. — Неужто этот козел вновь собирается устроить празднество с дискотекой и салютом до утра?

— Что-то не пойму я, кто из нас уезжал из города? — Анатолий насмешливо фыркнул. — Горчаков ничего устроить не может, потому как уже почти год пребывает на одном из местных кладбищ. У него там собственный склеп.

— Небось, такой же уродливый, как и этот дом, — Савицкий прищелкнул языком — новость и вправду его удивила. — А кто же здесь теперь?

— Теперь особняк принадлежит его жене… то есть, вдове. И, похоже, она решила в нем надолго поселиться.

— Но она его не ремонтировала — вот об этом я бы знал… Странно, что она его сразу же не продала. Это была с самого начала дикая идея — построить дом на этом острове. Почва плохая, в половодье заливает. Рано или поздно он либо в воду сползет, либо развалится сам собой.

— Ну, так съезди к ней, попроси аудиенции и объясни, что к чему, просвети бедняжку, — Анатолий хихикнул. — Может, ей-то как раз нужен архитектор.

— Я к бабе работать не пойду! — буркнул Роман, мгновенно теряя к особняку всякий интерес и отворачиваясь, но Анатолий продолжал смотреть на остров.

— А ты ее когда-нибудь видел?

— Кого?

— Супружницу горчаковскую.

— Не знаю, он их каждый год менял. Парочку видел на городских мероприятиях, если то, конечно, жены были, — обычные бляди, ничего особенного. А тебе зачем?

— Любопытно просто. Говорят, она, вроде как, вообще с острова никогда не выезжает, живет затворницей. Хотелось бы посмотреть, что он напоследок себе нашел.

— А от чего умер-то? — Роман сопроводил вопрос зевком.

— Кто-то неаккуратно в него ножом ткнул — как раз во время дня рождения. Вот Горчаков взял да и умер.

— Так может это веселая вдова? — без всякого энтузиазма предположил Роман. Чернов покачал головой.

— Насколько мне известно, нет. В момент убийства она хлестала коньяк в присутствии кучи свидетелей… хотя подробностей я не знаю. Вроде там кого-то посадили…

Анатолий бросил на остров последний взгляд, подошел к своей машине, отключил сигнализацию картинным движением и сделал Роману приглашающий жест.

— Подбросить?

— Не, — отозвался тот, оценивающе оглядывая темно-синий «Гран вояджер» приятеля. — Я свою продал и теперь отвыкаю от роскоши. Думал, ты приедешь на чем-нибудь более внушительном.

— Надоели джипы, хочется изящества, — Анатолий открыл дверцу, потом любовно похлопал «крайслер» по крылу. — Австрийская сборка, салон удобный, а главное — очень вместительный багажник.

— Да, если что — много конкурентов поместится.

— Меня изумляет, что ты в своем «Фениксе» ухитрился продержаться так долго! — чуть сердито заметил Анатолий. — Мне кажется, что весь коллектив во главе с генеральным должен был выкинуть тебя в окно сразу же, как ты в первый раз открыл рот!

— Не принимай на свой счет — я всего лишь сделал рациональное замечание, — Роман опустил на глаза солнечные очки и постучал ногтем указательного пальца по стеклу. — Взгляни — разве эти глаза лгут?

— А, иди ты! — буркнул Анатолий, плюхаясь на сиденье. — До послезавтра — и не вздумай опоздать! И постарайся иметь человеческий вид, а то тобой сейчас только детей пугать!

— Яволь, герр комендант!

Чернов сплюнул в открывающееся окно, запустил двигатель, и «вояджер» величаво вырулил с площадки, мягко шурша шинами. Роман закурил, глядя ему вслед, усмехнулся, окинул рассеянным взглядом площадь, после чего развернулся и неторопливо зашагал по тротуару к тому месту, где все так же лежал человек в джинсовом костюме. Остановившись возле него, Савицкий хмыкнул, после чего несильно пихнул лежащего носком ботинка в бок.

— Эй, Желудь! Вставайте, граф, пора на расстрел!

Пальцы откинутой руки дрогнули, сжались, лежащий перекатился на спину, явив круглое мясистое лицо, испещренное красными прожилками, и припухшие мутные глаза, которые, моргая, уставились на Романа.

— Наше вам, — сердечно сказал лежащий, источая густую волну перегара. — А че — уже утро?

— Для тебя — да. Что, Желудь, опять с женой не поладил? Другого места для спанья не мог найти? Как ты по ночам не мерзнешь — не понимаю. Ночью-то и заморозки бывают. Не думаешь ты о других, Желудь. А то представь — идут люди утром бодрой массой, полной надежд на будущее, а тут твой заиндевевший труп. Очень неприятно.

— Грех так говорить, сосед, — просипели с асфальта, задумчиво глядя на дымящуюся сигарету в пальцах Романа. — Дай-ка ты мне лучше на стекляшечку… для поправиться…

— На стекляшечку не дам, но могу дать по морде — причем совершенно безвозмездно, — Роман наклонился и сунул недокуренную сигарету в рот лежащему. — Вали досыпать куда-нибудь в кусты, а то из-за тебя некоторые хорошие люди думают, что они нехорошие.

— Это как? — удивился человек, жадно затягиваясь сигаретой.

— Да так… Давай, сгребайся! А в следующий раз можешь улечься спать на трассе — одним махом решишь проблемы многих, и мои в том числе. А то вечно куда не пойду — везде твое тело поперек дороги!

— Грех так говорить, — повторил собеседник, с трудом поднялся и, пошатываясь, вломился в зеленую изгородь. Роман хмыкнул, закурил новую сигарету и неторопливо пошел дальше. По дороге он купил пива в первом же попавшемся ларьке. Пиво он попросил похолоднее. Продавщица опрометчиво ответила, что пиво и так не горячее. Говорить такое Роману Савицкому было бы нежелательно, но говорить такое Роману Савицкому уволенному было совершенно недопустимо, и он, открыв пиво открывалкой, лежавшей тут же на прилавке, несколькими фразами довел молоденькую продавщицу до полуистерического состояния, после чего с чувством выполненного долга приветливым голосом пожелал ей приятного дня и, попивая пиво, удалился.

До дома можно было доехать на трамвае или автобусе, но Роман пошел пешком, чтобы убить время, которого вдруг оказалось слишком много. Непривычно было в самый разгар рабочего дня ощущать себя свободным, никуда не торопящимся, не строящим планы. Проработав в «Фениксе» почти шесть лет без отпуска, он теперь чувствовал себя нелепо, и в его неторопливой походке была некая растерянность человека, отставшего от поезда, лишившегося всех вещей, но еще этого не осознавшего. Он разучился ходить по городу просто так, нежеланная свобода сбивала с толку, и Роман не совсем понимал, что с ней делать.

Он допил пиво, остановившись на горбатом мостике, облокотившись о холодные камни парапета и глядя вниз на ленивую воду, — высокий, поджарый мужчина с резкими чертами лица и темными, коротко подстриженными волосами. Раздражение, казалось, навечно поселилось в изгибе его плотно сжатых губ и в глубине темно-серых глаз, а косой шрам на щеке только добавлял мрачности его облику, и, глядя на этого человека, трудно было поверить, что при желании он может быть необыкновенно обаятельным, но такое желание у Савицкого возникало лишь в тех случаях, когда это было необходимо для работы или приятного времяпрепровождения с особами противоположного пола. Абсолютно самодостаточный, он не нуждался в чьем-то постоянном присутствии. Его родители давно умерли, друзей у него было мало, да и тех он растерял с годами, а женщины проходили через его жизнь быстро и незаметно, как через проходную комнату, и ничего не оставляли после себя, а если и пытались, то все это сразу же сгребалось и выбрасывалось вон. Ему нравился его образ жизни, и в одиночестве он находил не тоску, а покой и комфорт.

Поставив пустую бутылку на асфальт и спустившись с моста, Роман снова закурил. Еще с тех пор, как вернулся из армии, он курил очень много — в день уходило почти три пачки, и в последние годы его это начало беспокоить. Он даже начал пытаться сократить количество сигарет, но сегодня ему было на это наплевать. Чем дальше уходило за полдень время, тем больше на Романа вновь накатывала странное чувство предрешенности, охватившее его еще тогда, на реке, когда он увидел ту женщину. Дело было, разумеется, не в женщине — ха! баб он на лошади не видел, что ли?! — дело было в другом… непонятное и неприятное чувство, что как только он повернулся и взглянул туда, на обрыв, где-то что-то щелкнуло, запустив давно отлаженный и ждущий своего часа механизм, и он, Роман Савицкий, некое маленькое колесико в этом механизме.

И лицо — где он мог видеть это лицо?

Мимо него продефилировали две длинноногие девчушки в сапожках на высоченных каблуках толщиной с младенческий мизинец, и Роман, оторвавшись от неприятных размышлений и подняв очки на лоб, с интересом досмотрел, как они дошли до угла дома, завлекательно вихляя бедрами. Он ухмыльнулся и пошел дальше, по дороге от души пнув облезлую козу, которая, перегородив тротуар, общипывала листья с молоденькой березки. Оскорбленно мемекнув, коза затрусила прочь, щедро сея на асфальт черные орешки и дергая хвостом. Проигнорировав возмущенный вопль сидевшей неподалеку хозяйки козы, Роман перебежал через рельсы, предварительно подождав, пока проедет трамвай, прошел между обсаженными березами девятиэтажками и свернул во двор. На проездной дороге между футбольной площадкой и домом стояли три женщины средних лет — все, как на подбор, в брюках с заниженной талией и, несмотря на прохладу, расстегнутой верхней одежде — и разговаривали, оживленно жестикулируя. Роман притормозил перед ними, рассеянно взглянув на пухлый сливочный живот одной из женщин, и раздраженно спросил:

— И как прикажете вас обходить? Еще б разлеглись тут! Нельзя в сторону сдвинуться, что ли?

Две дамы испуганно качнулись к обочине, третья же, возмущенно вздернув подбородок и подавшись к Роману, взвизгнула:

— Да пошел ты, козел!..

— Люда, не связывайся, — потянула ее за руку подруга, — это из пятого подъезда — такое хамло, что ужас!.. рожу его видела?! — он и ударить может!..

— Не боись, тетки, — бодро сказал Савицкий, проходя мимо, — я не бью пожилых женщин.

Как он и ожидал, вслед ему возмущенно и нецензурно закричали уже в три горла, но Роман на это никак не отреагировал, считая, что сказал уже достаточно. Дойдя до своего подъезда, он опустился на скамейку и вытащил сигареты. Идти домой не хотелось. Роман закурил, праздно глядя в глубь двора, где прогуливались молодые мамаши с чадами, одетые по-весеннему легко, хотя настоящая весна еще только-только подбиралась к Аркудинску. Иногда Роману казалось, что местное женское население специально рано меняет зимнюю утепленность на весеннюю легкость, чтобы у весны не было другого выбора, как сжалиться и прийти, чтобы согреть нарядных, постукивающих зубами от холода аркудинок. Он отрешенно улыбнулся, щурясь сквозь дым, и внезапно обнаружил в голове одну мысль, которая его сильно озадачила.

Он опять думал об Ивалди.

Это было странно, потому что он не думал о нем почти месяц — с тех пор, как не получив ответа на свой очередной комментарий, больше ни разу не заглядывал на авторскую страницу этого сумасшедшего. Роман вообще не знал, зачем пишет эти комментарии — по отсутствию новых творений Ивалди никак нельзя было соскучиться. Можно было только порадоваться, что в последнее время он не выдал ничего нового.

Роман наткнулся на это имя на одном из местных сайтов несколько лет назад, в разделе самиздата, где аркудинские авторы выкладывали свои творения — как поэзию, так и прозу, и его удивило, что так много жителей Аркудинска увлекаются литературным творчеством. Хотя, с другой стороны, просматривая другие самиздаты в Интернете, он уже давно сделал вывод, что в России пишет каждый третий, не говоря уже о каждом втором. Впрочем, нельзя было ручаться, что все авторы местожительствовали именно в Аркудинске — большинство из них не указывали о себе никаких данных — только имя или псевдоним.

Роман, в основном, читал лишь то, что относилось к фантастике или фэнтези, иногда заглядывал в раздел детективов, приключений и истории, мистику и хоррор же он не открывал вообще никогда, походя отметив, что в местном самиздате это был самый малопосещаемый раздел, и авторов в нем было меньше всего. Он заглянул туда лишь потому, что увидел в новинках имя «Ивалди». Это имя почему-то показалось ему знакомым, и в то же время сильно озадачило. Кажется, это было что-то из германской мифологии. Из любопытства Роман посмотрел, что же означает имя «Ивалди». Ивалди оказался гномом смерти из германо-скандинавской мифологии, прятавшим жизнь в недрах большого океана и посылавшим ее в мир в нужное время. Также Ивалди был одним из тех мастеров-кузнецов, кто изготовил заколдованный обоюдоострый меч для бога войны Черу — меч, который уничтожает своего обладателя, если тот недостоин им владеть.

«Будем знать», — рассеянно тогда сказал Роман сам себе и заглянул на страницу автора — что же пишет олицетворяющий себя с гномом, управляющим доставкой жизни?

На странице оказались два небольших романа и с десяток мелких повестушек — все без исключения помесь легкой мистики с ужасами, и Савицкий сам не заметил, как прочитал один из романов до конца, хотя этот жанр терпеть не мог, а, прочитав, выкурил несколько сигарет подряд, глядя в рассветное окно невидящими глазами и спрашивая себя, зачем он вообще читал эту мерзость? Но ответа так и не нашел, а в течение последующих нескольких дней прочитал все остальное, пытаясь понять человека, который все это написал, но так и не понял. Он даже не понял, мужчина это или женщина. Возможно даже под псевдонимом «Ивалди» скрывались соавторы — довольно часто изложение действия было сумбурным, словно книгу писали несколько человек, азартно отпихивая друг друга от клавиатуры.

А вероятней всего, Ивалди просто был сумасшедшим, и Романа удивляло, что среди многих комментариев, в которых было откровенное отвращение и пожелание «бросить засорять самиздат всякой фигней» попадалось и немало лестных, а некоторые даже выражали беспредельное восхищение, особенно некие Блэки, Самец, Валесса и Vova. Савицкий не понимал, чем тут можно восхищаться.

Книги были темными, мрачными и в то же время удивительно яркими и живыми, может, именно поэтому от них было так трудно оторваться. Сюжет изобиловал банальностями, кровь лилась широким потоком, а главные герои, все без исключения, были бездушными мерзавцами, к концу произведения становившимися чуть ли не демонами в человеческом облике. Второстепенные персонажи были не лучше. Ивалди мало внимания уделял описанию внешности своих героев, четко обозначая лишь пол и возраст, зато в подробностях описывал их внутренний мир, эмоции и переживания, сцены же убийств были настолько точно детализированы, словно автор наблюдал их в реальности, стоя рядом с блокнотиком и время от времени расспрашивая убийцу и хрипящую жертву, что те в данный момент чувствуют. Любовных линий практически не было, и все творения Ивалди заканчивались всеобщим хаосом, грудой трупов и совершенной безысходностью. В общем и целом, от прочтения этих книг оставалось ощущение, что кого-то стошнило желчью и кровью на компьютерные страницы. Именно это Роман и написал в своем комментарии, иронично подписавшись «Черу». И получил ответ.

«Если мои книги так вам отвратительны, зачем вы прочитали их все?»

Савицкий неожиданно разозлился, как мальчишка, который на глазах у друзей попал в глупую, унижающую ситуацию, — разозлился, потому что сам по-прежнему задавал себе этот вопрос. Может потому, что ему хотелось знать, что же за человек сидел где-то там, за клавиатурой, отчего в его голове появляются такие мысли? Может, потому, что, несмотря на слабый сюжет, изложение было слишком хорошо?

А может, потому, что ему казалось, этот человек очень хорошо знает, о чем пишет. И это уже слегка пугало.

Возможно, я хочу знать не только, кто ты и где, но и что нужно сделать, чтоб никто больше не смог прочитать твоих мерзких книг. Потому что они слишком запоминаются. Потому что их хочется дочитать до конца, хотя я уже знаю, что в твоих книгах никогда не бывает счастливого конца. В них вообще никогда не бывает ничего счастливого.

После этого между ним и Ивалди на авторской странице началась бурная переписка, состоящая в основном из злобной полемики и обоюдных язвительных замечаний и оскорблений. Роман не оставлял без ответа ни один комментарий, увлеченно ругался с теми, кто оставлял хвалебные замечания, поддерживал тех, кто называл «гнома» «шизофреником», а его творчество «помоями», и каждое новое произведение Ивалди сопровождал фразой: «Поздравляю вас, глубоконеуважаемый любитель кровавого месива, с тем, что вас стошнило очередным творением!»

Это продолжалось довольно долго, но как-то, прочитав очередной выложенный романчик Ивалди, Савицкий задумался. В книге по-прежнему хватало крови, ее даже стало больше, как больше стало и злости, но она заметно отличалась от остальных. Сюжет был все так же вяловат, но на этот раз появилась четкая и довольно красивая любовная линия, а главный герой оказался очень даже симпатичен и благороден, хотя к концу книги все равно погиб, причем довольно глупым образом. Роману казалось, что действие произведения уже закончилось, и автор приготовился поставить точку, но обнаружил главного героя в живых и спешно изничтожил, чтобы не отступать от своих правил. Сцены убийств утратили яркость и детализированность, зато в других сценах теперь было больше жизни, и в целом можно было сказать, что на этот раз Ивалди отошел от хоррора, изваяв практически чистую мистику.

Савицкий в тот вечер был в хорошем настроении, а потому написал:

«Это уже немного лучше, чем было, но вы по-прежнему очень мало работаете над сюжетом. И у меня складывается впечатление, что единственная ключевая идея всех ваших книг — отправить на тот свет как можно больше народу. У произведения должна быть какая-то цель, но у вас ее нет — у вас есть только желание размазать повсюду кровь. И это удручает, поскольку вы, все-таки, обладаете некоторым талантом. Но, похоже, он достался не тому человеку. Смотрите, чтобы ваши книги не уничтожили вас, как меч Черу уничтожил своего обладателя».

И вот уже несколько месяцев Ивалди не выкладывал на своей странице даже крохотного рассказика. Несколько раз Роман, злясь на самого себя, спрашивал его — уж не бросил ли он свое творчество и не занялся ли чем-нибудь общественнополезным? Но, не получив ответа, наказал себе впредь больше не заглядывать на эту страницу и вообще забыть о существовании Ивалди. и у него это успешно получалось — до сегодняшнего дня.

Роман раздраженно отщелкнул окурок в куст боярышника, встал и вошел в подъезд. Неторопливо поднимаясь к себе на третий этаж, он размышлял о том, что будет послезавтра, и так увлекся этим, что заметил сидящего на площадке мальчишку только тогда, когда чуть не наступил на него.

— А ты еще чего тут расселся? — удивленно спросил Савицкий, останавливаясь перед своей дверью.

Мальчишка вскинул светловолосую голову и внимательно посмотрел на него блестящими сине-зелеными глазами. На вид ему было от силы года четыре, одет он был неряшливо и очень легко для такого холодного дня. Тонкие бледные руки жалостно торчали из рукавов синей футболки, которая была ему велика. Одежда казалась довольно грязной, а на правой щеке малыша темнело черное пятно — то ли от сажи, то ли чего-то еще. Волосы, в которых застрял сухой стебелек травы, были всклокочены, а в углу рта подживала болячка. Он сидел на черном вязаном коврике перед дверью Романа, поджав ноги и прижимая к груди толстую тетрадь, и вид у него был такой, словно он имел полное право здесь находиться. На вопрос Романа он ничего не ответил, только крепче прижал к себе тетрадь и застенчиво улыбнулся полубеззубой улыбкой. От него исходил вполне уловимый запах немытого тела.

— Что ты тут делаешь, спрашиваю?! — произнес Роман, повысив голос, в котором было естественное раздражение человека, который идет домой отдыхать, а не обнаруживать перед своей дверью на коврике чьих-то там детей.

— Я тут давно, — ответил мальчишка и принялся задумчиво грызть ноготь большого пальца. Роман посмотрел на него озадаченно. Пацан вел себя как-то странно — да полно, уж не развеселая ли это шутка какой-нибудь из его бывших подружек?

Я не хотела тебе говорить, но так сложились обстоятельства… В общем, у тебя есть сын.

Савицкий даже поймал себя на том, что ищет соответствующую записку, приколотую к одежде ребенка, и разозлился еще больше.

— И чего тебе надо?

Мальчишка извлек палец изо рта и протянул Роману свою тетрадь.

— Почитаешь мне?

— Нет, — Роман вытащил ключи и начал отпирать дверь, пытаясь сообразить, видел ли он мальчишку прежде. Наверное, все-таки, ребенок какого-нибудь из соседей, только вот чей? Он никогда не обращал внимания на детей, и все они для него были на одно лицо. — Иди домой, понял?! Брысь отсюда!

— Дома скучно, — сообщил мальчишка и снова принялся обрабатывать зубами ноготь. — Ну, почитай!

— Не буду я тебе ничего читать! — вскипел Савицкий, толкая дверь. — Пусть тебе дома читают! Или иди во двор, там полно теток — может, они тебе почитают, а от меня отцепись! И уйди от моей двери!

Лицо малыша сморщилось, и он быстро-быстро заморгал, явно намереваясь разреветься. Роман скривился, шагнул в квартиру и громко хлопнул за собой дверью. С минуту постоял в коридоре, глядя на безмолвный экран телевизора в гостиной, потом выругался, сунул в рот сигарету, повернулся и открыл входную дверь. Мальчишка все так же сиротливо сидел на коврике, но теперь повернулся к двери боком, и Роман увидел, что один локоть у него ободран, и на свежей ссадине только-только начала подсыхать кровь вперемешку с грязью.

— Ну, и почему ты все еще здесь?!

— А у тебя есть собака? — спросил мальчишка и шмыгнул носом.

— Нет у меня никакой собаки! Катись отсюда, я сказал, а то спущу с лестницы! — Роман снова захлопнул дверь и зажег сигарету. Бросил ключи на тумбочку с такой силой, что от удара стоявший на ней флакон туалетной воды опрокинулся и покатился к краю. Роман поймал его и водворил на место, после чего распахнул дверь и наткнулся на выжидающий сине-зеленый взгляд.

— Сидишь? — мрачно осведомился он. Мальчишка не ответил, с любопытством глядя на дымящуюся сигарету, подпрыгнувшую в губах Романа вместе с вопросом. Савицкий огляделся — почти беспомощно. Он не привык иметь дело с детьми. Позвонить в дверь кого-нибудь из соседей — может, подскажут, чье это чадо? Да вот только он давным-давно разругался со всеми соседями — большинство из них были женщинами более чем среднего возраста, которые занимались исключительно тем, что совали нос не в свое дело.

— Ты чей, пацан?

— Мамин, — логично ответили ему. — А ты чей?

— С какого этажа, спрашиваю? Где ты живешь?

— Там, — мальчишка махнул рукой в угол, на толстую вентиляционную трубу, и Роман, правильно истолковав направление, уточнил:

— В соседнем доме?

Малыш кивнул и снова принялся за ноготь, и без того уже сгрызенный почти до мяса.

— А квартиру помнишь?

— Четыре.

— Замечательно! Вот и иди к себе в квартиру четыре!

— Там закрыто.

— Ну, а я-то тут при чем? — буркнул Роман, стряхивая пепел на площадку. — Черт возьми, перестань грызть ногти, когда с тобой говорят!

— Ты злой, — сказал мальчишка, не сделав попытки вынуть палец изо рта.

— Наконец-то до тебя дошло! — удовлетворенно произнес Роман и захлопнул дверь. Снял куртку, разулся, докурил сигарету в несколько затяжек и воткнул ее в пепельницу, полную вчерашних окурков. Открыл холодильник и критическим взором окинул его содержимое, пробормотав: «М-да, грустно», — после чего вернулся в коридор и остановился возле входной двери, прислушиваясь к стуку каблуков на лестнице. Он подождал, но, вопреки его надеждам, звуки шагов не замедлились на его площадке, и он не услышал ничьих голосов. С полминуты спустя сверху раздался хлопок закрывшейся двери. Роман раздраженно потер шрам на щеке и повернул ручку замка.

— Ты тут решил навеки поселиться, что ли?

Мальчишка вытянул губы трубочкой, словно собрался кого-то от души поцеловать, и отвернулся, глядя на пустую лестницу. Роман немного постоял молча, потом сказал:

— Если уж тебе охота тут сидеть — на здоровье! Но уйди с тряпки — она мокрая. И вообще лучше не сиди на полу — простудишься, ясно? — он почесал затылок. — Что у тебя с рукой? Упал?

— Валька меня толкнул, — радостно ответил мальчишка, — а потом я его толкнул, а потом пришел Русик, и я убежал. У Русика есть лазерный пистолет. А у тебя есть?

— Нет, — в этот момент Роман почему-то подумал о Лехе Минаеве и невольно усмехнулся. — И, может, оно и к лучшему… Вот что, вставай-ка. Ты знаешь, что нельзя ходить с такой дырой в руке — можно занести инфекцию, да так, что тебе потом могут запросто оттяпать руку. Вот так — бац! — и все.

«Господи, я говорю точь в точь, как моя мать! — мысленно изумленно сказал он себе. — И на кой черт мне это надо?»

— Да? — лицо мальчишки выразило недоверие, смешанное с легким испугом, и он встал, уцепившись за повисшую руку Романа, прежде чем тот успел ее отдернуть. Пальцы у него были прохладные и липкие, и с их прикосновением Роман вдруг ощутил накрывшую его с головой волну странного восторга, непередаваемого чувства уверенности, что все будет совершенно замечательно и… Но тут малыш отпустил его руку, и ощущение кончилось. Очевидно, это было всего лишь неизвестно откуда-то взявшееся умиление — и с чего бы вдруг, спрашивается?

— Ладно, — неохотно пробормотал Савицкий, — давай, мы промоем тебе руку, замажем… но ты сразу же пойдешь домой, понял?

— Ага, — малыш шмыгнул носом и шагнул в открытую дверь так простецки, что Роман невольно изумленно застыл на пороге. В нынешние времена доверчивость не была присуща даже детям.

— Слушай, малый, а тебе мать не говорила, чтобы ты не подходил к незнакомым людям? И уж тем более, не заходил к ним домой?

Мальчишка обернулся. Казалось, он искренне удивлен.

— Но я же тебя знаю. Ты — Рома, так тебя называет дядя Миша, который часто спит за площадкой. А еще тебя называют Хамло. А еще называют Му…

— Ограничимся «Ромой», — поспешно сказал Савицкий, закрывая дверь. — Клади свою тетрадь здесь и пойдем в ванную. Тебя-то как зовут?

— Денис, — сообщил мальчишка и положил тетрадь на тумбочку, еле-еле дотянувшись до края. — Лозинский.

Роман пожал плечами — фамилия ничего не могла ему сказать, поскольку он не знал ни одной фамилии здешних обитателей, кроме Мишки Желудя, и понятия не имел, кто живет в соседнем доме, да еще и в четвертой квартире. Он отвел Дениса в ванную и промыл ему ссадину, после чего отыскал в аптечке заживляющий бальзам и сделал мальчишке повязку, израсходовав весь свой более чем скудный запас бинтов. Денис, устроившийся на бортике ванны, стоически перенес процедуру и даже не поморщился, лишь то и дело принимался грызть ногти.

— Ну, вот, — сказал Роман, — потом твоя мамаша сделает лучше. Господи, ну и воняет же от тебя… Ты хоть моешься?

Мальчишка не ответил, с интересом разглядывая свою руку и болтая ногами, потом ткнул указательным пальцем в направлении правой щеки Савицкого.

— Ты был на войне?

— Нет, — Роман ссадил его с бортика ванны и вывел в коридор. — Так когда вернется твоя мамаша? Или отец?

— Только мама, — Денис подтянул грязные джинсы. — Ее зовут Оля. Это очень важно.

— Мне это совершенно неважно, — Роман вытащил из пачки сигарету, недовольно посмотрел на нее и спрятал обратно. — Так когда она придет?

— А она и не уходила, — Денис прошмыгнул в кухню и уселся на стул задом наперед, жадно оглядываясь по сторонам.

— Как не уходила? — Роман остановился перед ним, сунув руки в карманы брюк. — Ты же сказал, что у тебя закрыто.

— Ну да, — Денис потянулся к маленькому музыкальному центру, стоявшему в нише шкафа. — Можно включить?

— Нет, нельзя! — Роман перехватил его руку за запястье и легко хлопнул грязную ладошку о столешницу. — Так значит, твоя мать дома? Так чего ж ты мне голову морочишь?! Иди домой!

— Там закрыто. Дома было скучно, я вышел, а дверь захлопнулась.

— Елки, так постучи в нее! — сказал Савицкий, раздраженный бестолковостью ребенка. — Раз твоя мать дома, то она тебе откроет! Она же тебя не выгнала?

Мальчишка покрутил головой.

— Ну, так в чем дело? Или я еще и должен тебя за ручку отвести?! — вскипел Роман и все-таки закурил.

— Она и тебе не откроет, — сообщил Денис, разглядывая прозрачные дверцы посудных шкафов. — Она занята.

— И чем же таким она занята, что дверь открыть не может? — уже почти зло спросил Роман, открывая кран и подставляя стакан под струю воды.

— Она висит.

Роман вздрогнул, стукнув стаканом о край раковины, и обернулся, недоуменно глядя на мальчишку. По затылку отчего-то пробежал неприятный щекочущий холодок, и Роман невольно провел там кончиками пальцев, будто на затылке примостилось назойливое насекомое. Денис смотрел на него с откровенным интересом, точно ожидал занимательной реакции, и Роману захотелось как следует его выпороть.

— В смысле? На телефоне, что ли? Или она у тебя спортсменка? — кто-то у него в голове облегченно вздохнул — конечно, спортсменка, вот тебе и разумное объяснение — подтягивается на турнике… а ты чего подумал, Савицкий? Вот чего ты подумал? — Висит на турнике, правильно?

Денис замотал головой, и в сине-зеленых глазах Роману почудилась хитринка.

— Нет. На люстре.

Савицкий с грохотом поставил стакан на стол, выплюнул сигарету в раковину, схватил мальчишку за плечи и встряхнул так, что тот лязгнул зубами.

— Малый, тебя кто надоумил меня разыгрывать?! — он встряхнул его еще раз. — Говори, или я тебя так выдеру — неделю сидеть не сможешь! Чьи это шуточки?!

Малыш вытаращился на него во все глаза, сморщился и его рот расползся во все стороны. Он вздохнул, набирая воздух для грандиозного рева, и Роман поспешно отпустил его. Ребенок — это уже было плохо, но плачущий ребенок — это во много раз хуже.

— Извини, ну, извини… — он неумело огладил плечи мальчишки, прижал пальцы к его мокрым губам и тут же убрал, машинально вытерев их о штанину. — Я больше не буду, но и ты не шути, понял? А теперь говори правду — где твоя мать?

— На лю…

— Мальчик, — Роман приложил кончик указательного пальца к его носу, — дядя Рома терпеливый до поры, до времени, но если ты будешь с дядей Ромой шутить, то дядя Рома сильно разозлится. Давай еще раз.

— Только теперь она на полу-у-у, — проныл Денис, скосив глаза на палец Савицкого.

— Кто на полу? Мать?

— Лю-у-устра! А в потолке крючок… и там провода… много проводов… и она висит… и на лице волосы… — мальчишка начал размеренно икать, и Роман опустил руку, ошеломленно глядя на него. — Я хотел на улицу… но она ничего не говорит… и я ушел. С ней скучно. Зачем она туда залезла, а?

Роман встал, схватил стакан со стола и протянул ему.

— На, выпей-ка, — он отвернулся, и его взгляд уткнулся в трубку радиотелефона, лежащую на столе.

Врет пацан, конечно же врет. Кто-то его подучил… сам бы вряд ли такое измыслил — слишком мал… Черт, ну и ситуация!

— Ей, наверное, там холодно, — сказал за его спиной детский голос, потом послышалось продолжительное бульканье. — Она совсем голая.

Роман протянул руку к телефону, выругался вполголоса и отдернул ее. Посмотрел в окно.

Даже, если это и правда, что ты сделаешь, что?

Я тут давно…

Савицкий, это не твое дело!

— Вот что… — неуверенно произнес он, — ты знаешь свой телефон?

Ответ мальчишки был именно таким, какого он и ожидал.

— Нет.

— Хре… ладно, сейчас, — Роман нервно провел ладонью по лицу, — сейчас я позво… нет, сейчас мы пойдем и проверим, и если ты мне наврал…

— Пойдем! — Денис поставил стакан и обрадовано спрыгнул со стула. — А ты мне потом почитаешь?

— Еще как, — хмуро ответил Савицкий, быстрыми шагами идя в прихожую. Пока он завязывал шнурки ботинок, мальчишка стянул с тумбочки свою тетрадь и теперь вовсю крутил ручку нижнего замка, то открывая его, то закрывая. Роман схватил ключи и, не надевая куртку, распахнул дверь и выскочил на площадку. Денис замешкался в прихожей, разглядывая календарь с мчащимся по пустынной трассе роскошным «феррари», и Роман выдернул его из квартиры за плечо. На почти неуловимое мгновение ему захотелось юркнуть обратно в квартиру, оставив пацана на площадке вместе с его проблемами, тетрадкой и придуманной голой мамашей, висящей на люстре, после чего он зло хлопнул дверью.

На улице Денис сразу же начал ныть:

— Дядя Рома, я не могу так быстро!..

Роман чертыхнулся, подхватил его и сунул под подмышку, после чего почти побежал через двор к соседнему дому, хотя не имел ни малейшего намерения не только бежать, а и вообще туда идти. Но что-то заставляло его, может, те холодные лапки, щекотнувшие недавно его затылок. Пацан, конечно же, все выдумал, но все равно Роману было сильно не по себе. Не каждый день к тебе приходят маленькие мальчики и сообщают, что их мама висит на люстре. Он перехватил Дениса чуть пониже, чтоб его свисающие ноги не колотили его по бедру, и спросил на ходу:

— Почему ты пришел именно к моей квартире?

— Не знаю, — почти весело ответил малыш, явно довольный тем, что его несут. — А ты можешь бегом?

«Ремнем! — с наслаждением подумал Роман, снова перехватывая сползающего мальчишку — тот оказался очень легким, но ноша была непривычной и неудобной. — Со всего размаха! Чушь это все, что детей нельзя пороть!»

— Туда, — сообщил Денис, вытягивая руку в направлении первого подъезда. — Только она тебе все равно не откроет.

Роман ничего не ответил и влетел в подъезд, чуть не столкнувшись с выходящей полной женщиной, которая испуганно ахнула и воскликнула:

— Да смотреть же!.. чуть не убил!.. господи!..

Роман, не слушая ее, взбежал по лестнице, поставил мальчишку перед красно-коричневой дверью с золотистой цифрой «4» и вонзил палец в пуговку звонка, огласив гулкий подъезд громким пронзительным дребезгом, напомнившем ему старый будильник школьных годов, который сметал с постели не хуже урагана. Он звонил почти десять секунд, потом опустил руку, слушая, как последняя трель звонка затихает где-то в недрах квартиры. Трель угасла — и все, тишина — ни звука, ни движения за дверью. Роман наклонился к двери, напряженно прислушиваясь, потом, прищурившись, посмотрел в дверной глазок, мутный, словно бельмо слепца. Мальчишка рядом с ним монотонно шмыгал носом.

— Ну, я же сказал! — победно заявил он, когда Роман отодвинулся и грохнул в дверь кулаком, а потом подергал ее туда-сюда. — Она не откроет.

— Просто никого нет дома, — раздраженно сказал Роман — не столько ему, сколько самому себе. — Вот и все.

Собственно, это действительно было все. Пусть изобретательный мальчишка сидит тут и ждет, а он, Роман, пойдет домой. Вообще не нужно было сюда приходить. Пацан бы и сам дошел спокойно — пройти от одного дома до другого — дело нехитрое и для четырехлетнего.

— Она дома, — Денис посмотрел на него каким-то удивительно взрослым взглядом, и по затылку Романа отчего-то вновь заелозили холодные щекочущие лапки. У четырехлетних мальчишек не бывает, не должно быть таких взглядов. Словно ребенок, выйдя из квартиры, что-то вынес из нее в своих глазах, и это что-то…

— Я тебе покажу, — Денис схватил его за рукав рубашки и потянул к выходу из подъезда. — Ты можешь залезть на окно. Я тебе покажу, какое. Скажешь ей, чтобы она спустилась и открыла дверь.

Роман, мысленно ругаясь на чем свет стоит, позволил маленькой руке вывести себя из подъезда. Денис остановился и показал на второе от подъездной двери окно, забранное узорчатой облезлой решеткой и почти полностью спрятавшееся за большим кустом шиповника. Роман неуверенно оглянулся на многолюдный двор и почесал затылок.

— Только этого не хватало!.. Ладно, подожди в подъезде.

— Я буду тут, — Денис плюхнулся на скамейку и тут же заболтал ногами. Савицкий огляделся еще раз и перебрался через низкий заборчик. Прошел между кустиками фиалок, вспугнул кошку, блаженствовавшую под кустом шиповника, ухватился за прут решетки и подтянулся, поставив ногу на выступ. Перехватил прут повыше и забрался на железный подоконник, который тут же предательски грохотнул под его тяжестью.

Бледно-синие шторы на окне были задернуты наполовину, оставляя для обзора пространство шириной чуть больше полуметра, и Роман, держась одной рукой за решетку, а ладонь другой ребром прижав к виску, наклонился, заглядывая в окно, для чего ему пришлось прижаться к решетке лицом. Та была очень холодной и шершавой.

Даже блеклого пасмурного света улицы хватило, чтобы контраст в сочетании с полузакрытыми шторами сделал комнату за стеклом довольно темной, но все же Роман разглядел достаточно.

Женщина, которую звали Оля, не была абсолютно голой. На ней были ярко-красные кружевные трусики, сползшие и лишь наполовину прикрывавшие бледные ягодицы, а на правой ноге — розовый тапочек с пушистым помпоном, который болтался, зацепившись за большой палец. Второй тапочек лежал на полу среди осколков разбитой люстры, место которой теперь занимало человеческое тело, неподвижно висевшее спиной к окну на фоне книжного шкафа. Голова женщины склонилась вперед и влево, и белый толстый провод выныривал из темно-рыжих прядей волос на затылке и тянулся к потолку, захлестнутый за удерживавший люстру крюк. Руки с полусогнутыми пальцами ровно и как-то удивительно безмятежно свисали вдоль бедер, и на правом запястье нарядно блестел золотистый браслет часов.

Он смотрел на нее почти две секунды, которые, казалось, растянулись на годы. Взгляд не охватывал всей открывшейся ему картины, выдергивая из нее отдельные рваные моменты, как дрожащие пальцы вырывают клочки со словами из скомканного газетного листа, и, как Роман ни был ошеломлен, он успел осознать две вещи, прежде чем спрыгнуть с подоконника. Во-первых, женщина под потолком была мертва, причем случилось это не пять и не десять минут назад, и даже не полчаса.

…Я тут давно…

Во-вторых, расстояние от пола до ног со скрюченными, сведенными судорогой пальцами было больше полуметра, и на этом полу не было ничего, похожего на отброшенный стул или еще что-то, с помощью чего женщина могла бы дотянуться до крюка, привязать петлю и надеть ее себе на шею. Вокруг было пустое пространство, и ближайшая мебель — пухлое пестрое кресло, стояла слишком далеко — не вскочила же она с него в петлю прицельным прыжком?!

Тело вдруг легко качнулось, словно кто-то невидимый подтолкнул его, и начало медленно поворачиваться, продолжая слабо раскачиваться из стороны в сторону, — жуткий маятник в виде человека. Нога женщины дернулась, тапочек свалился с нее и беззвучно шлепнулся на пол, и в тот же момент Роман развернулся и спрыгнул в палисадник, еще в полете услышав женский крик.

— Эй, ты что это там делаешь?! Ворюга! Сейчас милицию вызову!

— Вызывай! — заорал Роман, приземлившись чуть ли не в колючий шиповник и мгновенно вскакивая на ноги. Он вылетел из палисадника — туда, где возле двери в подъезд стояла та самая женщина, с которой он недавно столкнулся. — И «скорую»! Да живее, что ты стоишь, дура! — он зло впихнул ее в подъезд. Женщина хотела было снова закричать — на этот раз от испуга, но увидев выражение лица Савицкого, развернулась и проворно засеменила по лестнице. Роман хлопнул себя по бокам — ну, конечно, куртку он оставил дома, а вместе с ней и сотовый. Он глянул на скамейку, где оставался сидеть Денис. Скамейка была пуста. Роман суматошно огляделся — нет, нигде не видать мальчишки. Ну и черт с ним, потом найдет! Он с грохотом влетел в подъезд, в два прыжка взлетел по лестнице и на третьем прыжке въехал в дверь плечом. Дверь дрогнула, но выдержала. Роман ударил еще раз. Женщина позади него скрежетала ключом в замке и испуганно-жадно спрашивала:

— Что-то с Ольгой Матвеевной, да? Что-то с Ольгой Матвеевной?

В тот момент, когда Савицкий примеривался к третьему нападению на упрямую дверь, из соседней квартиры выглянул сонный мужичок в тренировочных штанах и раздраженно осведомился:

— Ты какого… здесь на… творишь?!

— Помоги с дверью… там баба в петле… вроде жива еще…

Мужичок изумленно вытаращил глаза, и из-за его плеча тотчас выглянуло худое женское лицо с прилипшим к нижней губе листиком петрушки и угрожающе сказало:

— Вася, не суйся не в свое дело! Потом не оберешься…

— Уйди! — рявкнул мужичок и подскочил к Роману. Женщина осталась стоять на пороге, глядя на них с настороженным любопытством и что-то жуя. — Давай… раз, два… три!

Они слаженно ударили в дверь, и на этот раз замок не выдержал. Что-то кракнуло, дверь просела, и Савицкий с мужичком по инерции влетели в квартиру, сметя по дороге тумбочку, с которой с дребезгом посыпалось какое-то барахло, и в воздухе тотчас разлился густой запах жасмина. Роман, не останавливаясь, перепрыгнул через упавшую тумбочку и бегом кинулся в комнату. Он слышал, как мужичок, ругаясь, топает следом. Кто-то взвизгнул за его спиной, да так громко, что у Романа зазвенело в ушах. Мотнув головой, он подскочил к висящему телу, которое все еще чуть покачивалось, обхватил за лодыжки, чтоб приподнять, но тотчас отдернул руки и отпрянул назад, и потревоженное тело медленно закружилось, отчего свисавшие рыжие волосы мотнулись туда-сюда, и тусклый сеявшийся из окна свет заиграл на часах и золотых кольцах. Мужичок рядом с Романом шумно вздохнул, потрогал женщину за щиколотку двумя пальцами и тотчас, скривившись, вытер руку о штаны.

— Да она уж остыла, бедная, — он перекрестился и снова вздохнул. — Жаль, хорошая была женщина… Что ж она… да еще в таком виде…

— Кошмар какой! — дрожащим голосом осуждающе сказала худая женщина, стоявшая позади него. Ее глаза бегали вверх-вниз, жадно впитывая все подробности. — Оделась бы хоть…

Савицкий, все еще стоявший с протянутыми руками и ошеломленно смотревший на голый живот повешенной, кожа на котором приобрела бледно-серый оттенок, краем сознания уловил в женском голосе странные нотки недоумения и вздрогнул, опуская руки, и в этот момент нежданный помощник зло, с нажимом сказал:

— Иди домой, Катька! Иди и Райку сюда не пускай — точно ведь сейчас прискачет поглазеть!..

Женщина что-то недовольно ответила, сзади послышалась возня, потом звук пощечины, но Роман не обернулся, сжимая и разжимая пальцы, которые все еще хранили неприятное ощущение от прикосновения к холодной, неживой плоти. Он думал о мальчишке, который сейчас возится где-то во дворе или пристает к кому-нибудь, чтоб ему почитали.

… ей, наверное, там холодно… зачем она туда залезла?..

Да только, похоже, залезла она туда не сама.

Безвольно свисающая рыжеволосая голова вдруг дернулась и начала медленно подниматься, тусклые пряди волос поползли вверх, открывая небольшую, чуть обвисшую грудь, казавшуюся очень холодной — словно кожу натянули на отполированные куски льда, — и шею, на которой был затянут провод. Белый штепсель, торчавший из узла, врезался в горло под подбородком, словно какой-то безумный шутник пытался включить его в женщину, словно в розетку.

Роман, не отрывая взгляда от поднимающейся головы, качнулся назад, не в силах поверить в то, что видит. Ведь он дотрагивался до нее, она была мертва — это совершенно точно, ошибиться было невозможно… ведь не держали же женщину в морозильнике, прежде чем подвесить к потолку?!..

Голова, поднимавшаяся медленно и плавно, вдруг снова дернулась, и Савицкий задохнулся, глядя на страшное, распухшее, синюшное лицо. вывалившийся язык казался почти черным, выпученные глаза, испещренные сеткой лопнувших сосудов, смотрели точно на Романа, и чей-то мерзкий голосишко в глубине его потрясенного сознания издевательски пропищал:

— А ведь она тебе видит, Ромка. Что ты на это скажешь? Ивалди бы это понравилось, а?

Язык женщины лениво, с сырым хлюпающим звуком втянулся в рот, оставив на подбородке розовую влажную полосу, она растянула губы и произнесла неожиданно нежным, почти волшебным голосом:

— И про тебя там тоже есть.

Не выдержав, Роман хрипло выдохнул, дернулся в сторону, налетел на Васю, и они вместе растянулись на паласе, неподалеку от кучки скомканной одежды. Савицкий тотчас вскочил, дикими глазами глядя на женщину, которая мирно висела в такой же позе, как они ее и нашли, опустив голову на грудь — и совершенно непохоже было, чтобы эта голова только что поднималась. Он моргнул, провел ладонью по лицу, с силой надавливая, точно пытался содрать с него кожу, и хрипло выругался. Тягучий назойливый запах жасмина полз из коридора, сплетаясь с запахом мочи, исходившем от темного пятна на паласе под мертвыми ногами, — тошнотворная смесь.

— Ты чего? — удивленно спросил мужичок, поднимаясь с паласа и глядя на Романа с опаской.

— Ты сейчас… да нет, ничего, нервы шалят, — Роман на всякий случай отступил на шаг назад. — Я не каждый день на висельников смотрю, понял?!

— Да чего уж там, — Вася покрутил головой и подошел ближе к трупу, внимательно приглядываясь и что-то недоуменно бормоча.

— Ты чего — решил в подробностях рассмотреть?

— Да просто… что-то… да Ольга ли это? — он наклонился, и Роману отчаянно захотелось оттащить его назад. Он почувствовал смятение — какого черта?! Ему просто привиделось, ему весь день что-то чудится. Мертвецы есть мертвецы — и нечего от них ждать каких-то фокусов! Повесили бедную женщину — да грустно, да неприятно, но бедная женщина уже ничего не может сделать, кроме как висеть и остывать, как полагается. Так что хватит дергаться, Савицкий, у тебя теперь и без того проблем хватает. Удрать уже не получится, тебя видели, о тебе расскажут — только хуже сделаешь. Как ни крути, а с органами общаться придется, хоть этого и хочется меньше всего. Ох, пацан, и чего ж ты не сел на чей-нибудь другой коврик?!

Да ты и сам хорош — какого черта ты его впустил?!

— Смотри, ничего нигде не трогай, — сказал он вместо этого, и Вася посмотрел на него озадаченно.

— Да я и не… а че такое?

— Стул видишь на полу?

— Нет.

— Вот то-то и оно. Думаешь, она туда взлетела?

— Е!.. — воскликнул мужичок и одним прыжком оказался возле Романа. — Так ее… уй, е!.. вот это я попал… — он замысловато выругался, яростно почесал голый живот и прищурился. — не, вроде Ольга… не, точно Ольга… видать, чего-то сделала с собой… Вот, что значит, внимания на людей не обращать — потом и не признаешь их.

— Давай-ка выйдем отсюда… — сказал Роман, почти пропустив его слова мимо ушей и разворачиваясь в сторону прихожей, но в самый последний момент ухватил смысл и осведомился: — Ты о чем?

— Ну так… Ольге-то уже за полтинник… Он хоть и молодилась, но все равно… годы-то берут свое, — Вася бросил на покойницу последний недоуменный взгляд. — И в теле была… а теперь — прямо тростиночка. Не старше тридцати выглядит.

Роман обернулся — не без опаски, но мертвая женщина по-прежнему вела себя именно так, как ведут себя все мертвые женщины. И если выбросить из памяти ту кошмарную распухшую маску, она действительно казалась не старше тридцати. Ну тридцать пять максимум.

— Так почем ты знаешь, что это она — ты же ей в лицо не смотрел?

— Да она, она, — Вася удрученно махнул рукой. — Я ж ее больше двадцати лет знаю, мне и в лицо смотреть не надо. Вон, у нее на правой руке ожог выше локтя — это, она говорила, с детства еще… можешь глянуть.

— Раз ты ее так хорошо знаешь, так может пацан ее у тебя посидит, пока тут не разберутся и не решат, чего дальше, родственникам позвонят, — предложил Роман. — Не на улице же ему торчать? Тем более…

Вася, обходивший опрокинутую тумбочку, обернулся.

— Какой пацан?

— Ну как какой — сын ее, — Роман снова начал раздражаться и, почувствовав это, мысленно облегченно вздохнул — раздражение смывало прочь неприятное и постыдное ощущение от того, что он только что в усмерть перепугался. — Денис. Это же он меня сюда и притащил — мол…

— Мужик, ты или путаешь чего, или тебя кто-то наколол, — озадаченно сказал Вася, в то же время глядя на Романа не без подозрения. — Ольга одна тут жила, и никаких детей у нее нет.

* * *

Кухня была аккуратной, нарядной, чисто прибранной, на окне — кружевные занавесочки, на стенах бесчисленные полочки со специями, крючочки, с которых свисали кухонные принадлежности и яркие полотенчики. На подоконнике, застеленном клеенкой, выстроились горшки с цветами, стояли они и на холодильнике. Над столом мерно тикали часы, расписанные резвящимися щенками, на самом же столе, покрытом ярко-желтой скатертью, стоял овальный поднос с чайником и сахарницей, и иногда поглядывая на него, Роман почему-то отчетливо представлял, как сидела за этим столом рыжеволосая женщина и пила чай — сидела в одиночестве в своем аккуратном кухонном царстве, глядя на часы и на глуповатые щенячьи морды. Ему подумалось, что женщине этой очень не понравилось бы, что сейчас ее желтая скатерть усыпана чешуйками пепла, а рядом с подносом пристроилась маленькая салатница, заполненная окурками. Присутствие же на кухне троих мужчин в верхней одежде и обуви, которые курили вовсю, ей не понравилось бы еще больше.

— Значит, вы утверждаете, что пришли сюда по просьбе мальчика, который представился сыном Ольги Аберман?

— Он сказал, что его фамилия Лозинский, — Роман потер ноющий висок и рассеянно посмотрел на сидящего перед ним человека с тонкими черными усами и острой бородкой, придававшими ему вид испанского корсара, для конспирации переодевшегося черную куртку и темные джинсы. Корсар, носивший фамилию Панов, казался беспредельно добродушным, и только цепкие взглядики внимательных глаз показывали, что это далеко не так. Примостившийся же возле подоконника молодой светловолосый крепыш, неохотно представившийся старшим лейтенантом Нечаевым, был небрит и недоволен, а его глаза смотрели с таким выражением, что Роману то и дело чудились пронизывающий ветер и холодная стена за спиной. Крепыш не скрывал, что Савицкому нисколько не верит, но ограничивался лишь короткими скептическими репликами и большую часть времени занимался тем, что смотрел в окно, да постукивал пальцем по округлому пестрому листу маранты, предоставив корсару все делать самому.

— После того, как Аберман не открыла, вы влезли на подоконник, правильно?

— Вы случайно не из тех, кто в детстве неоднократно смотрел «Чапаева», надеясь, что уж в этот-то раз он не утонет?! — Роман вкрутил окурок в белый фаянс салатницы, прислушиваясь к доносящимся из комнаты звукам. — Я рассказываю вам это уже в десятый раз и ничего нового я вам не скажу!

— Вы были знакомы с Аберман?

— Нет.

— А мальчика, которого, якобы, нашли перед своей дверью, видели раньше? — неожиданно злобно поинтересовался Нечаев, и Роман посмотрел на него холодно, потом ответил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

— Может и видел. Для меня все дети на одно лицо, я уже сказал.

— Значит, увидь вы его сейчас, то и не узнали бы?

— Теперь уж узнал бы — я этого паршивца на всю жизнь запомнил! — Роман откинулся на табуретке, прижавшись спиной к стене. — И давайте без «якобы»! я его не выдумывал. Уж если б я хотел обставиться, то, во-первых, придумал бы что-нибудь более правдоподобное, а, во-вторых, вовсе сюда бы не пошел.

— Погодите, никто же не утверждает, что вы лжете, — ласково сказал Панов и покосился на коллегу — почему-то насмешливо.

— Да? Ну, значит, мне мерещится, — буркнул Роман и принялся было разглядывать лампу под потолком, но его взгляд тут же скользнул на корсара. — У этой… действительно не было детей?

— Действительно. Одинокая женщина, вела бухгалтерию парфюмерно-косметического магазина, по отзывам соседей — хороший, безобидный человек, которого подвесили к потолку на шнуре питания от монитора собственного компьютера, — спокойным тоном произнес Нечаев, и его ярко-голубые глаза недобро блеснули. — Может, хочешь посмотреть еще раз?!

— Погодите, Валерий Петрович, — корсар сложил пальцы домиком. — Просто, вы понимаете, Роман Андреевич, что рассказали очень странную историю? Какой-то мифический мальчик, растворившийся в воздухе. Никто его не видел. Женщина, с которой вы столкнулись у подъезда, например, никакого мальчика с вами не видела.

— Не видела или не заметила? — Роман снова вернулся к созерцанию лампы. — Пацан был совсем мелким. Я его сам заметил не сразу, чуть не наступил на него.

— И почему же, вы думаете, он пришел именно к вам?

— Не знаю. Думать — это ваша забота, я рассказал все, что знаю.

— А может, не все? Может, Роман Андреевич, — снова встрял Нечаев, — вам стоит сказать то, что вы действительно знаете — что убили вы эту Аберман, а потом вернулись сюда, потому что что-то забыли. Ключа у вас не было, поэтому вы выломали дверь, а потом придумали всю эту сказку с мальчиком!

— Гениально! — буркнул Савицкий. — А перед этим залез на подоконник, чтобы все на меня полюбовались. Очевидно, у меня мания величия. Или может, я пытался просочиться сквозь решетку, да, елки, не вышло?! Поэтому да, придумал сказку про мальчика. И фамилия моя вовсе не Савицкий, а Оле-Лукойе!

— Успокойтесь, Роман Андреевич, — сказал Панов психиатрическим тоном. — Может, чего-нибудь хотите? Водички? Или сигарету?

— Я бы сейчас выкурил изысканную сигару, скрученную на голом бедре смуглой кубинки, только вряд ли у вас завалялась такая в кармане, — Роман снова потер висок, слушая приглушенные голоса за стеной, и Нечаев взглянул на него с интересом.

— А что — сигары так делают?

— Возможно. Хотя большинство утверждает, что это вранье.

Нечаев удивленно дернул головой, после чего на его лице появилась досада, и он отвернулся.

— Семченко, который помогал вам высадить дверь, сказал, что в комнате вы вели себя… странно.

— Там труп висел. Естественно я вел себя странно, — Роман чуть прищурился, изгоняя из памяти медленно поднимающееся распухшее мертвое лицо. — У меня слабые нервы… Кстати, мужик этот тоже вел себя… немного странно. Он сказал, что женщина… вроде как и не Ольга, а потом все-таки признал. Он утверждал, что она слишком молодо выглядит, хотя на деле ей было за пятьдесят. Мне показалось, он очень удивился.

Панов и Нечаев переглянулись, после чего корсар задумчиво постучал пальцами по столешнице.

— По словам соседей, вы — отнюдь не добродушный человек, Роман Андреевич. Они неоднократно отмечали вашу грубость и жестокость. Поэтому опять же странно, что вы, с вашим характером, вдруг проявляете такое участие.

— У меня было хорошее настроение, — Роман подтянул к себе пачку и вытащил сигарету. — Долго вы меня еще мариновать будете? Чтоб я еще когда-нибудь связался с чьими-то проблемами!.. елки, вот уж правду говорят о благих намерениях!.. Почему бы вам не поискать этого паршивца и не узнать, кто его ко мне послал?! Вы будете составлять какой-нибудь фоторобот?! Или мне вам изваять его из мрамора?!

Валерий оторвался от подоконника и открыл было рот, но тут в кухню заглянул плешивый толстячок в светлом плаще, который был ему явно мал, и поманил Панова согнутым указательным пальцем. Тот, в свою очередь, кивнул Нечаеву, Валерий бросил на Роман взгляд, похожий на шлепок грязи, и вышел, слыша, как позади Панов дружелюбно спрашивает, чем Роман занимался в течение дня. Он остановился на пороге комнаты и хмуро посмотрел на лежащее на полу тело.

— Надеюсь, Сергеич, ты позвал меня, чтобы сообщить радостную новость — это самоубийство.

— Ну, если предположить возможность того, что она завязала у себя на шее провод, а потом подпрыгнула и прицепила его к потолку, то да, — толстячок подмигнул ему. — Но вряд ли эта дама была настолько проворна, так что увы, Валера… Сначала в два оборота затянули на шее, потом подняли туда, — он кивнул на потолок. — Даже видимость самоубийства не пытались создать, а ведь шнур достаточно длинный, чтобы соорудить из него такую петлю, чтоб голова пролезла.

— Что еще приятного скажешь? Когда ее?…

— Ну, — Сергеич поерошил остатки волос на затылке и ухмыльнулся, — между десятью пятнадцатью и десять двадцатью.

— Смешно. А если серьезно?

— А если серьезно, то пока могу сказать, что часа три-семь назад, где-то так. Диагноз — механическая асфиксия, подробности потом.

— В общем, тетеньку удавили, — подытожил Валерий и поджал губы. — Во не повезло!

— Ей или тебе?

— Обоим, — Валерий оглянулся в сторону кухни, нахмурился и спросил: — Как думаешь, Сергеич, сколько ей лет?

Толстячок удивился.

— Вы разве не…

— Нет, ну вот на твой взгляд.

— Ты ж знаешь, что бывают всякие… Ну, лет тридцать, может, немного старше.

— Пятьдесят четыре.

— А вы уверены, что это именно она? — тут же усомнился Сергеич. — Телосложение не спортивное, мышцы вялые… Разве что какая-то особая диета или операция… но при операции… А вообще, чего только не бывает. У одних тело стареет быстрее, чем лицо, у других наоборот. Если бы… да вот только по ее лицу ничего теперь не поймешь. Ну что, можно забирать?

Валерий кивнул и подошел к высокому человеку, который задумчиво разглядывал примыкавшую к окну стену, оклеенную бледно голубыми обоями. Прямо посередине на обоях зеленым была нарисована большая римская III с жирной смазанной точкой, похожей на раздавленную муху.

— Надеюсь, это просто такой дизайн? — поинтересовался он. — Может, она сама это нарисовала, для красоты?

Человек пожал плечами.

— И я надеюсь. Меня вот другое удивляет. Я осмотрел дверь, которую вынесли эти два клоуна. Она не была захлопнута. Она была заперта, и замок стоял на фиксаторе. Снаружи этого не сделать.

— Он мог перескочить от удара.

— Не в замке такого типа. И цепочка выдрана — значит, она была наброшена.

— Может, это сделал кто-то из них, когда они вошли. Чтобы…

— Нет. Свидетели говорят, что они сразу же кинулись в комнату, без задержек. А когда вышли, никто из них возле двери не останавливался и никаких манипуляций не проделывал.

— Может, свидетели врут.

— Там к тому времени весь подъезд столпился, — человек хмыкнул. — Что это, по-твоему, соседский заговор какой-то?! И цепочка выдрана, Валера. Понял?

— А решетки…

— Я проверил.

— Ты хочешь сказать, что отсюда никто не выходил?

— Нет, кто-то отсюда, разумеется, вышел, но я пока не знаю, как. Покойная хозяйка ведь не могла запереть дверь, а потом залезть обратно в петлю, правда?

— А жаль, — искренне сказал Нечаев, пристально глядя на зеленую цифру.

Роман, привалившийся спиной к стене, слышал практически все.

Услышанное нисколько не улучшило его настроения.

* * *

В конце концов, его отпустили, пообещав, однако, скорую встречу для «уточнения и дополнения». Выяснилось, что в восемь утра Аберман, еще живая и здоровая, общалась по телефону со своей подругой, и этот разговор никоим образом не походил на заранее записанный на пленку. Роман же с восьми часов уже пребывал в обществе Анатолия Чернова, что тот и подтвердил — вначале по телефону, а потом почти сразу же явившись лично и устроив на лестничной площадке грандиозный скандал. В результате Савицкому пришлось самому утихомиривать разбушевавшегося приятеля, и, когда они уже покидали подъезд, оба отечественных детектива, казалось, были только рады от них избавиться, хотя на лице Нечаева читалось явное огорчение. В принципе, Роман его понимал, хоть и испытывал большое желание многократно выбросить крепыша в закрытое окно.

— Угораздило же тебя! — сказал Анатолий уже на улице. — Но знаешь, я беру назад свои слова насчет твоего характера. Сегодня тебе с ним крупно повезло. С того момента, как мы расстались, проследить твой маршрут не составляет никакого труда — вплоть до того, во сколько, детально в минутах, ты проходил там или там. Ума не приложу, как ты ухитряешься за один день разругаться с таким количеством человек!

Роман не ответил. Сжимая в пальцах позабытую сигарету, дотлевшую почти до фильтра, он неотрывно смотрел на дом. Зарешеченное окно на первом этаже притягивало его взгляд, словно магнит. Убитую давно увезли, но ему все чудилось, что она по-прежнему там, и все так же висит на ее ноге розовый тапочек, зацепившись за окоченевший большой палец, а мутные с кровавой сеткой глаза внимательно смотрят сквозь шторы — смотрят прямо на него, словно пытаясь что-то объяснить.

— Ромка?..

Он вздрогнул и уронил сигарету, ожегшую ему пальцы. Перевел взгляд на подъезд, перед которым по-прежнему толпились чуть ли не все обитатели двора, многие из которых то и дело поглядывали в его сторону, потом повернулся и как-то сонно направился в сторону площадки.

— Может, пойдем куда-нибудь, посидим? — предложил Анатолий, хмуро плетясь в кильватере. Роман остановился возле пустых качелей и снова оглянулся на дом. — Ромк, ты меня слышишь? Пошли, а? Такое увидеть — это ж…

— Толь, перестань ты квохтать, я ж не истеричная гимназистка! — буркнул Савицкий, закуривая новую сигарету. — Мне и раньше доводилось покойников видеть. К тому же, я ее и не знал вовсе.

— Тогда чего ты…

— Что-то не так было в этой бабе, — Роман толкнул качели, и они заколыхались вперед-назад с громким скрипом. — Что-то в ней было не то, только я еще не понял.

Толь, как ты думаешь, если покойники шевелятся и говорят с тобой — это нормально, или стоит озаботиться своим душевным здоровьем?

Я ничего не видел! Ничего не было!

…Там и про тебя тоже есть…

И все же, если с разумным негодованием вымести из памяти медленно поднимающееся жуткое лицо, с женщиной действительно было что-то не так. И когда он думал об этом, перед его глазами отчего-то вставали вначале аккуратная нарядная кухня, а следом — ярко-красные кружевные трусики, будто что-то связывало эти две вещи. Но что?

— Да там все было не так, насколько я успел понять, — рассудительно заметил Чернов. — Но вот чего ты туда полез, так и не понял. Чего ментов не дождался?

— Она дернула ногой, — сказал Роман, наблюдая, как из подъезда вышла группа мужчин и остановилась между служебным «газиком» и красной «восьмеркой». — Я решил, что она живая.

— Наверное, посмертные мышечные сокращения. Я про такое слышал.

— Я тоже, — Роман мрачно посмотрел на него. — Но это сейчас здорово рассуждать, а тогда мне что надо было делать? Постучать в окошко и спросить: «Скажите, пожалуйста, это у вас посмертные мышечные сокращения или агония?» Я тебе единственное, что могу сказать, — вот теперь пусть хоть с десяток теток развесят на березе перед моим окном — я даже форточку не открою!

— Пошли! — решительно сказал Анатолий, подталкивая его к выходу из двора, где на углу стоял его «Крайслер». — Менты с тебя прямо глаз не сводят. Лучше не нервируй их своим присутствием.

— Чую я, что они на меня еще насмотрятся, — пробормотал Савицкий, неохотно подчиняясь. — Ну, ничего, найду этого щенка — шкуру с него спущу! Так подставить!

— Ты сам подставился, — Анатолий зазвенел ключами и оглянулся на милицейскую машину. — И, все-таки, странно, что никто, кроме тебя, этого пацана не видел.

Роман резко остановился.

— Уж не хочешь ли и ты спросить: «А был ли мальчик?» Думаешь, из-за твоего предложения у меня на радостях начались видения?!

— Я просто сказал, что это странно. Что ты сразу…

— Его видел я — этого вполне достаточно. Черт, я этому паршивцу даже руку перевязал!.. Хотел бы я знать, кто его ко мне подослал. Сам бы он до этого не додумался. Денис Лозинский… фальшивка, конечно же!..

— Садись, — Анатолий открыл дверцу машины. Роман плюхнулся на сиденье, подождал, пока приятель заведет двигатель, и с неожиданной усталостью сказал:

— Если ты собираешься все отменить насчет послезавтра, то я, в принципе, пойму. Во всяком случае, попытаюсь.

— Хорошо. Не приходи послезавтра… в девять. В десять приходи, а то у меня кой-какие дела нарисовались, — Анатолий подмигнул ему. Роман усмехнулся и откинулся на спинку кресла, прикрыв веки, но под ними тотчас, как назло, возникло видение распухшего языка, медленно втягивающегося в рот мертвеца, и, вздрогнув, он выпрямился и уставился в окно. Вид проплывающего мимо красно-коричневого торца дома немного успокоил, но все равно то и дело чудился в голове чей-то издевательский хохоток.

Испугался? Испугался?

А ведь ему всегда казалось, что у него крепкие нервы. Уж не будет ли следствием сегодняшнего то, что он начнет подскакивать по ночам с воплями и жалобно лепетать: «Мама»?! Будь мать жива, она бы, наверное, его высмеяла. Мать Романа была женщиной жесткой и язвительной, а травмы признавала только физического характера, считая все нервные потрясения и страхи сплошным притворством, которые нужно безжалостно искоренять и ни в коем случае не потакать им. «В этих случаях ремень практичней, чем сюсюканье!» — то и дело говорила мать, и Роман не раз удивлялся тому, что она не родилась мужчиной. Его отец тоже не раз этому удивлялся, а через шесть лет совместной жизни удивился настолько, что ушел к другой женщине, с которой и жил в мире и согласии, пока в девяносто девятом инсульт не свел его в могилу. Мать пережила его на шесть месяцев, погибнув в одной из самых страшных аварий за историю Аркудинска, когда в пассажирский автобус врезался грузовик с лесоматериалами, и Роман до сих пор бессознательно обходил улицу, где это произошло.

Уже на выезде из «рукава» Анатолий притормозил возле ларька, в приоткрытой двери которого курила скучающая продавщица, разглядывая прохожих и отпихивая ногой толстого кота, пытавшегося прошмыгнуть внутрь.

— Сигареты забыл, — сказал он, открывая дверцу. — Сейчас.

Роман рассеянно кивнул, глядя на дорогу сквозь ветровое стекло. И вдруг подобрался, словно пес, учуявший потерянный след.

«Рукав», огибавший ларек, выходил на сквозную дорогу, которая, в свою очередь, протянувшись метров на двадцать пять, вливалась в трассу, где катил поток машин. Старые березы, росшие вдоль тротуара, закрывали ее, но в просвет между двумя деревьями Савицкому хорошо был виден пешеходный переход, у которого, дожидаясь разрешающего сигнала светофора, стояли несколько человек. И одним из них был мужчина в короткой темно-зеленой куртке и спортивных штанах. Его голова была повернута в профиль — обычный, ничем не примечательный человек лет сорока, которого Роман никогда не видел прежде. Он и сейчас не обратил бы на него внимания, если бы мужчина не держал за руку ребенка — светловолосого малыша в потертых джинсах и синей футболке, которая была ему слишком велика. Малыш неотрывно смотрел на человека, и даже с такого расстояния Роману было видно, что он улыбается во весь рот. На его руке, чуть выше локтя, белела свежая повязка.

— Ах ты, черт! — зло и вместе с тем обрадовано воскликнул Роман, распахнул дверцу, выскочил из «вояджера» и кинулся к трассе, слыша за спиной шум едущей машины. Чей-то голос выкрикнул его фамилию, но он не обратил на это внимания.

Он не стал окликать мужчину и уж тем более мальчишку — ни к чему, еще спугнет. Вот догонит — и тогда…

На светофоре вспыхнул разрешающий сигнал, и мужчина в зеленой куртке двинулся вперед. Роману показалось, что он идет как-то сонно, и не столько он ведет мальчишку, сколько тот ведет его — почти тащит за собой. И едва он подумал об этом, уже вылетая на тротуар, как малыш обернулся и посмотрел точно на него.

Конечно же, это был Денис — Савицкий не ошибся.

Мальчишка улыбался — улыбался ему, и в его улыбке не было ни страха перед грядущей расправой, ни издевки — ничего — теплая, дружеская полубеззубая улыбка, которая при других обстоятельствах могла бы и умилить. Роман невольно притормозил, ошеломленно глядя на негодника, и тот на ходу помахал ему рукой — приветливый жест, как будто они знали друг друга давным-давно. Потом он отвернулся и вдруг остановился, и его спутник в зеленой куртке остановился тоже, так ни разу и не обернувшись.

Роман смотрел на них секунду. Может быть, немного меньше — позже ему казалось, что с того момента, как мальчик и мужчина застыли на дороге, времени вообще не было. Может, какой-то клочок, который нельзя уловить ни взглядом, ни сознанием. Только что они стояли на дороге, а теперь вместо них был серебристый «опель-караван», вылетевший из потока машин и смахнувший две человеческие фигуры небрежно, как рука смахивает крошки со стола. Где-то над крышей «каравана» мелькнуло, кувыркаясь, зеленое пятно, и только потом Роман услышал грохот, дребезг бьющегося стекла и отчаянный визг тормозов. С тротуара всколыхнулся крик ужаса, в который вплелся вой клаксона, похожий на чей-то предсмертный вопль… а может, это и был вопль — Роман так и не успел этого понять. «Опель» развернуло и боком вынесло на встречную, где он с лязгом впечатался багажником в левое крыло потрепанной «тойоты» и застыл, методично мигая габаритными огнями.

Роман сделал шаг вперед и остановился, глядя на дорогу, где лежал мужчина в зеленой куртке, сейчас похожий на изломанную окровавленную куклу, брошенную на асфальт каким-то малолетним озорником. Он шагнул не потому, что хотел подойти поближе, — ему просто потребовалось сделать какое-то движение. Ему казалось, что если он останется стоять на месте, что-то внутри него, дрожащее и натянутое до предела, порвется, и он тоже закричит — но не от ужаса, и это было намного хуже. Кто-то пробежал мимо него, еще кто-то, несколько человек, среди которых он узнал Нечаева, склонились над телом, загораживая его, но Савицкий и без того увидел уже достаточно. Человек на дороге был мертв — вероятней всего с того самого момента, как в него врезался бампер «каравана», и о крышу ударялось уже мертвое тело. Он лежал, немыслимо перекрутившись в талии, так что его верхняя часть с раскинутыми руками прижималась спиной к асфальту, а нижняя почти упиралась в него коленями. В пыли медленно и сонно расползались темные ручейки, затекая в выбоины асфальта и изгибаясь между выступами.

Кто-то кричал — страшный вибрирующий вопль, перемежавшийся судорожными всхлипываниями. Роман взгляну на «опель» — вопль доносился оттуда, и за покрытым густой паутиной трещин и красными разводами ветровым стеклом металась и корчилась темная фигура. Он отвернулся и снова посмотрел на дорогу, потом огляделся по сторонам, пытаясь осознать случившееся. Мысли тяжело ворочались в мозгу, словно в густой трясине.

Взбесившийся «караван» на его глазах сбил двоих человек, но на дороге лежал только один. Это было невозможно.

Роман подошел к бордюру, глядя туда, где возле погибшего толпились люди, потом посмотрел наверх, на провода, словно мальчишку ударом могло зашвырнуть туда. Разумеется, там ничего не было. И нигде ничего не было — ни малейших следов того, кто назвал себя Денисом Лозинским. Ни тела, ни обрывка, ни лоскутка — ничего.

Но машина сбила двоих.

Где же второй?

Роман поймал себя на том, что ищет мальчишку среди толпящихся людей. Это было нелепо. После такого удара ребенок просто не мог…

Тогда где же он?!

Внезапно он понял, что видел, как «опель» сбил Дениса, но с того самого момента, как бампер смел его с дороги, он его больше не видел, словно удар был настолько силен, что мальчишка превратился в пыль.

Роман в несколько прыжков оказался возле искалеченного «каравана» присел на корточки и заглянул под днище, почти уверенный, что увидит зацепившееся за ось тело ребенка. Но там было пусто.

— Какого хрена ты делаешь?! — раздался над ним злой окрик. Роман выпрямился и молча холодно взглянул в искаженное бешенством лицо Нечаева. Женщина в «караване» продолжала кричать, но уже тише, и рыдания теперь раздавались все чаще и чаще. Он повернулся и увидел, как какой-то человек открывает дверцу и помогает ей выйти. Женщину шатало, из глубокого пореза на лбу текла кровь, заливая лицо и кокетливую белую курточку. Цепляясь за плечо человека скрюченными пальцами, она что-то пробормотала про тормоза, потом снова начала кричать. Роман, отвернувшись, шагнул было в сторону тротуара, но Валерий схватил его за плечо.

— Я тебе вопрос задал, Савицкий! Что ты сейчас делал?! И почему ты выскочил из машины и рванул сюда?! Я видел! Мы прямо за вами ехали… Знал, что это произойдет, а?! знал?!

— Поумерь фантазию, детектив! — Роман сжал пальцы на запястье Валерия и резко сдернул его руку со своего плеча, отчего где-то в шве рубашки жалобно вздохнули нитки. — Я не господь бог! Откуда мне было знать?! Может, еще скажешь, что и этого беднягу я укокошил?!

— Почему ты побежал?! — упрямо повторил Нечаев, дергая желваками и свирепо раздувая ноздри.

— Мне показалось, что я увидел того пацана. Но я ошибся.

— Пацана, как же! Сказки мне не рассказывай! Ты…

— Что я?!

Нечаев, сжав зубы, чуть прикрыл веки, после чего произнес — уже спокойным тоном:

— Мы еще с тобой поговорим. И ты… — он замолчал, раздраженно глядя на подошедшего Панова, который покачал головой, потом, приподняв брови, сказал:

— Роман Андреевич, здесь и без вас народу хватает, так что шли бы вы отсюда. Вы сегодня, прямо, вестник смерти, просто.

— А, идите вы оба! — зло бросил Савицкий, развернулся и пошел прочь. Уже идя по тротуару, он развернулся и в последний раз взглянул на серебристый «опель», габаритные огни которого все так же ритмично мигали. Отчего-то в голову пришла неуместная, казалось бы, сейчас мысль — как женщина может ездить на такой грязной машине? Серебристый бок «каравана» был настолько пыльным, что на нем можно было рисовать, и какой-то шутник уже изобразил пальцем на водительской дверце большую римскую «IV». А могли бы нарисовать и кое-что похуже. Или написать.

Впрочем, сейчас это не имело абсолютно никакого значения.

* * *

Он вышел из дома только поздним вечером. Он не вышел бы вовсе, но за час до того проснулся и понял, что уже не заснет — ни в ближайшее время, ни этой ночью. Удивительно, что ему вообще удалось хоть немного поспать. Еще более удивительным было то, что ему ничего не снилось. Совершенно ничего — сплошная серость, вплоть до того момента, когда она открыл глаза и уставился на большой матовый встроенный в потолок светильник, призрачно белеющий в темноте. «Хорошо, хоть ремонт успел сделать» — отчего-то подумал Роман, и следом тут же выпрыгнула сердитая мысль: «Нашел, о чем сейчас думать!»

Он пошарил по стене в поисках выключателя, но не нашел, и встал впотьмах, угодив одной ногой в тапочек, а другой — в оставленную на полу пепельницу, и та с грохотом откатилась в сторону. Роман чертыхнулся, отряхнул босую ногу от прилипших к ней окурков, повалился обратно на кровать, и его ладонь снова заелозила по стене. На то, чтобы его пальцы наткнулись, наконец, на кнопку, ему понадобилась почти минута. Раньше такого не было никогда. Свет плеснулся с потолка безжалостной волной, и Роман прищурился, потом прикрыл глаза еще и рукой. Он специально сделал так, чтобы верхний свет включался непосредственно возле кровати — это помогало быстрее просыпаться в экстренных случаях, а ночника не держал вовсе. Но сейчас Савицкий даже пожалел об этом. Свет был слишком ярок и резал глаза так, будто он целые сутки провел в густом мраке.

Он хмуро посмотрел на груду окурков на паркете, выругался, перекатился на другую сторону кровати, встал и пошел в ванную хромающей походкой, упирая черно-серую от пепла ногу в пол лишь большим пальцем, чтобы не испачкать. В ванной Роман открыл кран и перекинул было ногу через бортик, но, передумав, переключил воду на душ и, сбросив одежду, забрался под теплые тугие струи. Провел ладонями по намокающим волосам, с силой надавливая, и некоторое время стоял, свесив руки вдоль бедер и невидящими глазами глядя в стену, выложенную новеньким светло-серым кафелем. Вода хлестала его по лицу. Со стороны могло показаться, что человек под душем уснул, забыв лечь и закрыть глаза.

Выключив воду, Роман докрасна растерся полотенцем, вылез из ванны и задумчиво пошевелил пальцами босых ног. Почесал старый шрам на боку, потом подошел к зеркалу, уже затянутому густой дымкой, резко провел по нему рукой, и зеркало скрипнуло под ладонью — тонкий противный звук. Из-под ладони в неровной серебристой полосе выглянуло на мгновение мокрое лицо, заросшее темной щетиной, и тут же вновь заволоклось дымкой, но этого мгновения было достаточно, чтобы Роман успел увидеть свои глаза. Их выражение ему крайне не понравилось. Ему почудилось в них нечто жалобное и даже слегка беспомощное. Он не припоминал, чтобы зеркала, в которые он смотрелся, когда-нибудь отражали что-то подобное.

Может, он действительно болен?

Ладно, черт с ним, с мертвецом — ему действительно могло что-то померещиться. Два последних дня до этого он пил со страшной силой и почти не спал — вот вам и последствия. К тому же, Роман действительно не каждый день видел мертвецов, да еще и в таком неприглядном виде. Последний раз он видел покойника почти год назад — это был студент, утонувший в Аркудово по пьяни и проведший в воде несколько дней, пока какой-то лодочник не зацепил его случайно якорной лапой. Зрелище было не ахти, но, по сравнению с бедной Ольгой, студентик выглядел чуть ли не херувимчиком. Могло привидеться… стыдно это признавать, но могло.

А вот мальчишка ему никак не мерещился. Он был на самом деле. Он был настолько реален, что Савицкий до сих пор ощущал прикосновение к своей ладони его прохладных липких пальцев, чувствовал его теплую тяжесть на своих руках и отлично помнил звук его голоса. Мальчишка был — и в его квартире, и на бортике его ванны, и на скамейке под окном Аберман. И он был на дороге — именно он улыбался Роману и махал ему, именно он так доверчиво держал за руку мужчину в зеленой куртке за доли секунды до того, как их обоих сбил «караван».

Вот только куда он делся потом?

Роман пошарил на полке под зеркалом, вытащил пачку сигарет и зажигалку, которые были разбросаны по всему дому, и закурил, глядя на мутное зеркало и удрученно качая головой. Он думал о том, что все, что случилось сегодня, было неспроста. Это не было импровизацией судьбы, которая, большая шутница, частенько тяготела к черному юмору. Это не было случайным стечением обстоятельств. Роман не верил ни в то, ни в другое, в ходе жизни не раз убеждаясь, что все происходящее имеет свою подоплеку, свои движущие силы и свои последствия, которые, в свою очередь, тоже становятся причиной какого-то события. И отнюдь неспроста он сегодня оказался на месте одной смерти и спустя несколько часов стал свидетелем другой.

Его туда привели.

Не будь мальчишки на его придверном коврике, Роман не пошел бы в соседний дом и уж точно не стал бы заглядывать в окно. А не увидь он того же мальчишку на переходе, не кинулся бы за ним следом… Но если в первом случае было убийство, то вторая смерть вряд ли была запланирована. Либо женщина, сидевшая за рулем «опеля», была сумасшедшей.

В сущности, они все сумасшедшие.

Но не настолько ведь, чтобы намеренно давить кого-то средь бела дня на одной из трасс, с которой не удерешь просто так. Да она и не пыталась удрать.

И мальчишка — почему в обоих случаях этот мальчишка?

Роман вышел из ванной, даже не обматываясь полотенцем — чего стесняться в собственной квартире? — вернулся в спальню и уже там надел легкий халат в мелкую изящную клетку. Савицкий любил клетчатые вещи, и в его шкафу была целая коллекция рубашек самых разнообразных расцветок, украшенных непременными перпендикулярно пересекающимися полосками. Он не знал, чем вызвана эта привязанность. Многие привязанности не имеют совершенно никакой причины.

В отличие от событий, у которых причины есть всегда.

Роман собрал окурки и выбросил их в мусорное ведро. После чего тщательно вытер пол. Если большинство вещей в его квартире лежали в уютном беспорядке, и горизонтальные поверхности мебели частенько укрывались слоем пыли, то паркет Роман держал в чистоте. А иногда, когда в голову приходила какая-нибудь идея, он использовал пол вместо письменного стола, ложась на живот, раскладывая вокруг бумаги и ставя поблизости бутылку пива. Письменный стол был хорош для технических отработок и тщательных продумываний, но для творческого полета мысли он никуда не годился.

Перейдя в другую комнату, Роман включил компьютер и отошел к окну. Осторожно отвел ладонью штору, выглядывая во двор, и тут же осознал, что ведет себя так, будто сидит в укрытии, а там, где-то в ночи, бродят выслеживающие его охотники. Он зло дернул штору, открывая ее полностью, наверху что-то жалобно щелкнуло, и штора повисла косо, слетев с двух клипс. Роман ругнулся, но поправлять ее не стал и прижался лбом к прохладному стеклу.

Он увидел все тот же двор, что и много лет назад — с тех пор, как выглядывал в окно совсем еще мальчишкой. Только березы сильно разрослись, их стволы стали толще, а крона — гуще, и даже в темноте виделась весенняя нежность и беззащитность молодых листьев. Все теми же были красно-коричневые дома, побитые временем, все так же стояли возле площадки машины, и все так же на скамейках и на широком парапете между площадкой и группкой гаражей собирались стайки молодежи, и оттуда раздавались крики, взрывы хохота и грохот музыки. Изменились марки машин, и у людей, которые ходили внизу, были уже другие лица, и других собак выводили на прогулку — да, это все стало иным, но в общем и целом не изменилось ничего. До сегодняшнего дня. Теперь соседний дом стал другим, и в особенности другим казалось темное мертвое окно на первом этаже. Двор часто посещала смерть — она приходила к старикам вместе с болезнями, она приходила к алкоголикам под звон бутылок, пьяные крики, а порой и во взблеске кухонного ножа, как-то она заглянула к одному из соседей Савицкого вместе с хрустом сломавшихся балконных перил, а в одну из семей пришла вместе с руганью и замахом молотка. Однажды таким же прохладным весенним вечером она под плеск воды присела на бортик ванны, в которой тринадцатилетняя девчушка на почве несчастной любви и беспредельного максимализма вскрыла себе вены, а в девяностых ее приход в один из соседних домов был самым громким — под звук взрыва взлетевшего на воздух «вольво», и на стволе ближайшей к углу дома берез до сих пор виден темный след от ожога и кривые рубцы от осколков. Роман знал обо всем этом, но до сих пор был лишь далеким сторонним наблюдателем. Теперь все было иначе, и может быть, поэтому, чем дольше он смотрел в темное окно, тем темнее оно ему казалось.

Роман отошел от окна, сел за компьютер и некоторое время, уперев щеки в ладони, бездумно смотрел на заставку рабочего стола — фотографию вырезанного в толще песчаника храма Хазнет Фируан, где когда-то хранилась казна легендарно пещерного города Петры. Фотография была сделана так, что храм казался нежного оранжево-розоватого, рассветного цвета, он казался входом в сказку, в легенду, во что-то неземное и бесконечно прекрасное. Савицкий считал его одним из крас


Содержание:
 0  вы читаете: Последнее предложение : Мария Барышева  1  ПРОЛОГ : Мария Барышева
 2  Часть 1 ЗАМЕНА : Мария Барышева  3  Часть 2 НИТИ : Мария Барышева
 4  Часть 3 ГОСПОДА СОАВТОРЫ : Мария Барышева    



 




sitemap