Фантастика : Ужасы : Девятый круг The Ninth Circle : Алекс Белл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




«Девятый круг» — дебютный роман Алекс Белл, практически сразу принесший автору признание критики и благодарное внимание читателей. Это действительно изумительное произведение, способное держать в напряжении до самых последних страниц. Мистический триллер, пропитанный тонким психологизмом и полный изысканных реминисценций, в сочетании с безбашенным боевиком — «Идентификация Борна» и «Константин» в одном флаконе.

Герой обнаруживает себя в луже собственной крови на полу будапештской квартиры, без единого отклика прошлого в памяти. Его усилия по поиску своей личности подкрепляются загадочными подсказками, странными видениями, ужасными снами, которые в конечном счете приводят на поле эпической битвы ангелов и демонов…

Роберту

Алекс Белл

«Девятый круг»

Роберту

Иногда наш собственный свет гаснет и зажигается вновь искрой от другой личности. У каждого из нас есть повод с глубокой благодарностью вспомнить тех, кто зажег огонь внутри нас.

Альберт Швейцер

8 августа

Меня зовут Габриель. Так, имя у меня есть. Значит, бояться не надо. Но мне бы хотелось, чтобы я помнил… что-нибудь еще. Семь дней назад я открыл глаза и уставился на протянувшиеся передо мной половицы — старые доски, испачканные чьей-то кровью. А когда попробовал поднять голову, то обнаружил, что лицо мое приклеено к полу. Как раз в том месте кровь высохла и прилипла к коже.

Я пишу это лишь потому, что… э-э-э… не хочу забыть обо всем этом снова. Если человек не знает, кто он такой, то может вообще перестать быть личностью. То есть может вообще как бы… исчезнуть из мира. Вот потому я и начинаю делать записи в этом дневнике. Это весьма прагматичный поступок. Я веду себя разумно: вы же видите, что я воспринимаю все совершенно спокойно. Я не боюсь. Ибо что же хорошее мог бы принести страх?

Когда я наконец сумел подняться на ноги, стены покачнулись и перестало хватать воздуху. Я зашатался и едва опять не свалился на пол. Язык стал шершавым, как наждачная бумага, губы высохли, в голове загудело. Пребывая в каком-то полуоцепенении, я вышел из кухни и, пошатываясь, стал обходить комнаты в попытке установить свое местонахождение.

Квартира была небольшой — кухня, ванная, гостиная, крошечная спальня — и запущенной: потертые и грязноватые ковры, обшарпанные обои, кое-где отставшие от стен. Зато мебель и прочее убранство были явно высокого качества. Дорогое вино, тонкое постельное белье, множество книг, собрание записей классической музыки, отличные произведения искусства…

Я зашел в спальню и присел на кровать. Простыни были смяты, словно на них спали, но в комнате никого не было. И стояла полная тишина. Я сидел там, уставившись в стену, и мне вдруг представилось, что я, возможно, мертв. Это казалось самым разумным объяснением происходящего. Окружающее не могло быть реальностью. Разумеется, я тоже не был реальным. Реальные люди знают свои имена. Но поначалу это меня не тревожило. На самом деле я чувствовал, что могу вот так сидеть здесь на кровати вечно, совершенно не обеспокоенный сюрреалистичностью происходящего, отчасти надеясь, что все это исчезнет как некое смутное, тревожное наваждение.

Однако вскоре в мое сознание начали просачиваться звуки. Что-то похожее на шум от движения транспорта. Я встал и подошел к окну, поднял жалюзи, посмотрел на улицу и невольно отпрянул, заслонив рукой глаза от яркого солнечного света. Я находился примерно на уровне седьмого этажа в большом многоквартирном доме. Неподалеку пролегала автомагистраль, и ясное дело, шум, исходивший от нее, был слышен здесь. Теперь, когда я стал вслушиваться, до меня начали доноситься и голоса людей, находящихся внизу, на тротуаре, а также хлопанье дверей, открываемых и закрываемых время от времени в самом здании. Словом, это была жизнь. А не то, что приходит после нее. Вытянув шею и прищурившись от яркого света, я увидел, что нахожусь на самом верхнем этаже. Из окна виднелись Дунай и Цепной мост. Благодаря этим достопримечательностям мне в голову внезапно пришло название города — Будапешт.

Нахмурившись, я отвернулся от окна. Значит, я венгр? Но на каком языке думал в данную минуту? Я лихорадочно обшаривал свою пустую память в поисках воспоминаний, которых там не было, и ощущал лишь тревогу по поводу последнего обстоятельства.

«Я не знаю», — хрипло произнес кто-то. От испуга я вскрикнул и обернулся, чтобы увидеть того, кто был в комнате вместе со мной.

Я увидел его сразу же, он стоял всего в нескольких шагах от меня в двери, ведущей в соседнюю комнату. Лет тридцати на вид, черноволосый, с безжизненным лицом, глубоко запавшими глазами и как минимум двухдневной щетиной на щеках и подбородке. Но в первую очередь мое внимание привлек темный кровоподтек, тянувшийся от виска до половины щеки. И еще запекшаяся кровь ржаво-коричневого цвета, спускавшаяся застывшими струйками по шее и оставившая пятна на его измятой белой рубашке. Он был явно потрясен тем, что увидел меня.

«Кто вы?» — спросил я дрожащим голосом, стараясь подавить страх.

Но и он заговорил в тот же миг, что и я, и тогда я понял, что это не другой человек и что это не дверь, а большое зеркало. А в нем — мое отражение.

Несколько секунд я недоверчиво всматривался в отражение, недоумевая, почему воспринял его — мое отражение — как чужое и совершенно незнакомое. Словно прежде мне никогда в жизни не доводилось видеть этого человека. Я крадучись подошел ближе к зеркалу, постучал по стеклу кончиками пальцев.

Все еще не теряя надежды на то, что отражение может исчезнуть, я повернул голову в сторону от зеркала, а затем резко возвратил ее в прежнее положение. Но после того как в течение нескольких минут я всматривался в зеркало под разными углами, мне пришлось признать, что незнакомец, смотревший оттуда на меня, вовсе не был незнакомцем. Или, по крайней мере, не должен был им быть.

«Кто вы?» — снова спросил я вкрадчиво, но отражение, пристально вглядывавшееся в меня, выглядело в равной степени озадаченным.

Я сказал это по-английски. Значит, я англичанин? Скорее всего, так. Это было хорошо. Количество информации росло. Наверное, теперь в любую секунду я могу вспомнить все. Мое отражение улыбнулось этой мысли, заставив меня поспешно сделать шаг назад, поскольку в этой улыбке я уловил скрытую угрозу. Я снова посмотрел на кровоподтек на его виске и впервые ощутил болезненную пульсацию крови в голове, эти беспрерывные толчки… Боже мой, это было невыносимо. Как же я не заметил этого до сих пор?

Я прошел в ванную, открыл аптечку и отыскал баночку с аспирином. Мои дрожащие руки не сразу справились с крышкой, но мне все же удалось достать пару таблеток. Глотая их, я поморщился — таблетки сильно оцарапали пересохшее горло. Рефлекторно я открыл поржавевшие краны душа и некоторое время стоял под струями горячей воды. Но после того как я поднял руку, чтобы откинуть свесившиеся на глаза волосы, мои пальцы оказались в крови. Увидев такое, я вскрикнул в испуге и, поскользнувшись, упал в ванну и крепко ударился спиной, которая и до этого у меня болела. И только тогда я осознал, что забыл раздеться, что насквозь промокшая рубашка прилипла к спине и что брюки в столь же плачевном состоянии.

Кое-как я поднялся на ноги, стащил с себя мокрую одежду и швырнул ее в ванну. Выключив душ, я протер полотенцем запотевшее зеркало и внимательно осмотрел свое лицо. Вода смыла корку запекшейся крови с виска, отчего рана опять стала слегка кровоточить, но вскоре это прекратилось.

Я снова открыл аптечку, висевшую над зеркалом, и с радостью схватил лежавшие там расческу и бритву. Чисто выбритый и с зачесанными назад влажными волосами, я почувствовал, что начинаю выглядеть чуть более нормально. По крайней мере теперь я мог смотреть на себя без прежнего чувства смятения и тревоги. Я был высок, и на моем обнаженном теле отчетливо выступали крепкие мускулы. При моем росте, атлетической фигуре и темных волосах, я мог быть симпатичным. Я должен был быть симпатичным. И все же я почему-то чувствовал, что лишен этого качества. Что-то было не так с моим лицом, скорее с выражением глаз. Они не казались привлекательными даже мне самому. От них как будто веяло холодом.

Я вернулся в спальню и осмотрел дорогую одежду, висящую в шкафу на вешалках и лежащую в ящиках. Оказалось, что вся она моего размера, и тут я впервые подумал, что, наверное, я здесь и живу. И должно быть, все эти вещи — мои собственные.

Вымывшийся и надевший все чистое, я направился к письменному столу в гостиной, на который обратил внимание еще раньше. На столешнице я обнаружил сложенный лист бумаги, и когда развернул его, то увидел, что это договор аренды, согласно которому эта квартира сдается внаем господину Габриелю Антеусу. Моей первой мыслью было, что я должен непременно связаться с ним. Он должен знать, кто я такой, ведь, похоже, я нахожусь в его доме. Но в следующее мгновение мне пришло в голову, что, может быть, Габриель Антеус — это я сам. И это моя квартира. Я здесь живу. Я изучил подпись на документе и, взяв лежащую рядом ручку, решил попробовать скопировать ее. И едва ручка коснулась бумаги, мои пальцы воспроизвели подпись со всеми завитушками. Она была точной копией оригинала, будто моя рука, в отличие от моего сознания, инстинктивно помнила ее.

«Габриель Антеус», — пробормотал я. Имя было необычным и звучало незнакомо.

Я положил ручку на стол и пошел на кухню. Там я увидел картонную коробку, аккуратно поставленную на середину небольшого кухонного стола. Внутри коробки, завернутые в пластиковый пакет, лежали венгерские форинты. С минуту я сидел, уставившись на эти деньги и барабаня пальцами по столу. Это была огромная сумма, в переводе на фунты примерно сто тысяч, почему-то оставленные здесь… вот так, на кухонном столе.

Похоже, квартира была моим жилищем, но я не мог вспомнить этого. Я не мог вспомнить себя. Я встал и подошел к тому месту, где очнулся. Рядом на полу лежала полка, один угол ее был испачкан кровью. А около стены стоял стул, над которым высился ряд уже навешенных полок. Значит, я пытался установить полки. Да, должно было происходить именно это. И самая верхняя полка каким-то образом выскользнула у меня из рук и, падая, стукнула меня по голове. Я упал со стула, ударился об пол и потерял сознание. Да! Да, да, да! А затем у меня случилась временная потеря памяти — амнезия. Все было очень просто. Совершенно дурацкий, идиотский случай.

«Габриель Антеус», — снова произнес я. Это определенно звучало на английский лад.

Я подумал, что мне следует куда-нибудь позвонить. В полицию, в британское посольство или в больницу… И хотел уже сделать это. Хотел найти кого-нибудь, кто помог бы мне. Но на моем кухонном столе лежала куча форинтов стоимостью сто тысяч английских фунтов. Поверят ли мне, что я не помню, где их украл? А ведь это представлялось самым правдоподобным объяснением их появления даже мне самому. Но идти в тюрьму мне не хотелось.

Я нашел эту тетрадь в тумбочке около кровати. Все страницы ее были чистыми, но на обложке я обнаружил написанным свое имя. Я не знаю, почему я начал записывать вот так, все подряд. Наверное, потому, что боюсь снова все забыть. И потом, я не знаю, кому еще можно все это доверить.


12 августа

Прошло четыре дня, однако моя память ничуть не восстановилась, хотя я на это очень надеялся. Но гораздо хуже то, что я не смог найти никого, кто мог бы сказать мне, кто я такой. На моем пальце нет обручального кольца, а в квартире нет ни одной чьей-нибудь фотографии. Нет записной книжки с адресами или с телефонами, нет писем от кого бы то ни было. Когда я включил компьютер, там оказался только спам, присланный по электронной почте. Не было никаких сообщений и на телефонном автоответчике. Мой мобильник был, видимо, совершенно новым — в его памяти не хранилось ни одного номера. Где же все? Где мои родные, мои друзья? Где, наконец, просто знакомые? Куда все подевались? Ведь не могут же все они уехать в отпуск, правда? Эти мысли привели меня в состояние, близкое к панике. А что, если происходила некая торжественная встреча всех членов многочисленной семьи или некое празднование в какой-нибудь далекой стране, а я вызвался остаться здесь, чтобы поливать цветы и кормить рыбок? И теперь, может быть, из-за меня десятки рыбок медленно умирают от голода! Что же скажут мои родственники, когда вернутся домой и увидят своих питомцев, плавающих мертвыми в аквариумах, потому что я не позаботился о них, как обещал?

Эти рассуждения вызвали у меня смятение, однако именно оно позволило мне пересилить боязнь выйти из квартиры, да и то не сразу. Несколько попыток оказались неудачными, но в конце концов я заставил себя открыть дверь. Выяснилось, что я живу почти в центральной, хотя и несколько обветшавшей части города, и после усердных поисков я отыскал зоомагазин и купил там столько корма для рыбок, сколько смог унести. И теперь у меня в кармане всегда лежит коробочка с рыбьим кормом, так что как только я вспомню, где живут мои родственники, то в ту же секунду смогу пойти к ним, чтобы покормить рыбок. Ведь я не могу сделать ничего большего, верно? Я уверен, мои родные поймут меня, когда вернутся.

Возвратившись обратно в квартиру, я понял, что, поглощенный мыслями о корме для рыбок, я забыл купить съестных припасов для себя. До сих пор я ел то, что нашел в холодильнике и в буфете, но эта провизия была уже на исходе. Поэтому я заставил себя выйти на улицу снова.

Бродя по улицам Будапешта, я понял, что город мне знаком: поблекшее изящество многочисленных старинных зданий с выветрившимися скульптурами на крышах, с обваливающимися балконами, с величественными ветхими колоннами, протянувшимися от фундаментов до крыш. Должно быть, я жил здесь довольно продолжительное время, поскольку могу свободно говорить по-венгерски.

Вчера мне пришло в голову, что, даже если я поселился в этом доме сравнительно недавно, соседи все равно должны знать, кто я такой. И снова мне пришлось набраться решимости, чтобы выйти из квартиры, ибо только там я чувствовал себя в безопасности. Но в конце концов я переступил порог и постучал в дверь, находящуюся напротив моей, заранее радуясь тому, что сейчас найдется кто-нибудь из тех, кто помнит меня.

Прошло с полминуты, и дверь открыла беременная девушка-подросток. У нее была прелестная кожа кофейного цвета, а в ухе — несколько изящных золотых колец. Одно из ее предплечий украшала татуировка в виде черных кельтских символов, а одну ноздрю пронзал серебряный штифтик. В ее черных прямых волосах хаотично располагались розовые и зеленовато-голубые пряди.

Я ожидал, что она узнает меня, — и чувствовал, как улыбаюсь в предвкушении этого момента, — но спустя несколько секунд, в течение которых я стоял молча, она с заметным с акцентом спросила по-венгерски: «Да? Чем я могу вам помочь?»

Чем я могу вам помочь? Чем я могу вам помочь? Ошеломленный, я уставился на нее, а моя застывшая улыбка стала, наверное, похожа на гримасу. Мне просто не приходило в голову, что она не узнает меня.

— Э-э-э… я живу здесь, — произнес я растерянно, указывая на дверь моей квартиры.

— О, вы новый жилец, — сказала она. — Вы въехали на прошлой неделе, да?

— Э-э-э…

— Я Кейси Марч, — представилась она, протягивая мне руку.

— Меня зовут Габриель, — начал я, взяв ее руку, но потом запнулся. Габриель… Как моя фамилия? Как она звучит? Я пытался вспомнить написание слова в той тетрадке. Это была фамилия, звучавшая скорее все-таки по-французски. — Габриель, э-э-э…

— С вами все в порядке? — спросила Кейси, и ее взгляд скользнул к кровоподтеку у меня на виске, все еще имевшему отвратительный вид.

— Да-да, — быстро ответил я, отпуская ее руку и глядя через плечо на манящую безопасностью дверь моей квартиры. — Да, со мной все нормально. Я вдруг… Я вдруг вспомнил, что должен… что мне надо идти и сделать… кое-что. Прямо сейчас. Извините.

Я выпустил ее руку и устремился назад, в безопасную зону своей квартиры, сознавая, что она продолжает пристально смотреть на меня. Такого я совершенно не ожидал. Она должна была знать меня! Живя в соседней квартире, она должна была быть моей знакомой. Как она посмела оказаться… посторонней? Какова цель всего этого? Какова цель? Я живу здесь всего лишь неделю! Конечно, именно поэтому я, наверное, и навешивал полки. Люди занимаются подобными делами именно тогда, когда они только что въехали, верно?


17 августа

Похоже, я сплю не очень много. Независимо от того, как поздно ложусь, я просыпаюсь ровно в шесть. И как бы мало я ни спал, никогда не чувствую себя уставшим. Но и больших излишков энергии в себе не ощущаю. Я просто функционирую. То же самое и с едой. Я не ощущаю голода. Все это немного тревожит меня. Ведь это ненормально, не так ли? Чтобы проверить себя, я решил не есть до тех пор, пока не проголодаюсь. Оказалось, что со мной все благополучно: после того как я четыре дня ничего не ел, а только пил воду, у меня стала кружиться голова и я все время испытывал недомогание. Теперь я знаю, что мне еда необходима, как и любому другому человеку. Это меня утешило. Я — нормальный. Несмотря ни на что, я нормальный.


19 августа

Я вынужден признать, что если просто стану ждать, когда возвратятся мои родственники, то ни к чему хорошему это не приведет. В конце концов, кто знает, как долго это может затянуться? Я должен выяснить все о себе немедленно. Мне не хочется думать, что во всем происходящем заключено что-то дурное, но… вчера произошел вот такой неприятный случай.

Я пошел в парк, он неподалеку от дома, где я живу. День был солнечным и ясным, горожане целыми семьями устраивали пикники, прогуливались, играли в разные игры.

К скамейке, на которой я сидел, вприпрыжку примчался толстый мальчишка лет шести-семи. Его замызганную футболку покрывали липкие пятна от конфет и мороженого, а маленькие глазки светились каким-то отвратительным, злобным ликованием. Когда он вдруг метнулся в траву, я не сразу понял зачем. Но когда он выпрямился и сел с торжествующим выражением лица, я увидел зажатую у него в пухлых пальцах крупную прелестную бабочку. А потом этот толстяк оторвал у нее оба крыла и несколько лапок.

Сдавленный крик, полный ужаса, сорвался с моих губ и поразил меня не меньше, чем живодера, бросившего умирающую бабочку дергаться и извиваться на траве в агонии. Я не знаю, почему это зрелище вызвало у меня такое отвращение. Ведь в конце концов, это была всего лишь бабочка. Но я мгновенно со всей силы наступил на нее, а потом бросился к ее мучителю и, прежде чем осознал свои действия, сильно ударил его по лицу тыльной стороной ладони — раз и другой…

«Вот что заставило меня поступить так!» — в бешенстве прошипел я, жестом указывая на останки бабочки в траве.

Я смотрел на него, и дикое, непреодолимое желание росло во мне, захлестывало меня целиком. Желание снова ударить его, что-нибудь повредить ему, заставить его почувствовать боль, такую же, какую он только что с наслаждением причинил другому живому существу. Он должен знать, каково это — ощущать подобную муку. У него по губе потекла кровь, но мне этого было мало. Я должен был бы устыдиться этого, да? Должен был бы ужаснуться…

Несколько мгновений спустя малец уже вопил так пронзительно, что его, наверное, услышали все, кто был в парке. А во мне взял верх инстинкт самосохранения, и я ринулся прочь оттуда так стремительно, как только мог.

Чтобы снова оказаться в затемненном убежище квартиры, мне понадобилось некоторое время. Захлопнув за собой дверь, я, преодолевая дрожь в руках, запер ее на все замки, задвинул все засовы и задернул шторы на окнах. Затем втиснулся в узкое, темное пространство между кроватью и стеной, опустил голову и накрыл ее трясущимися руками. «Ну как ты мог, — шептали мне осуждающие голоса, — как ты мог? Что стряслось с тобой?»

Когда шепот наконец прекратился и я поднял голову, оказалось, что комната погружена в непроницаемую тьму, а мои плечи и спина ужасно ноют. Как долго я пробыл там, тихонько бормоча сам себе под нос? Неужели я действительно опасен и обладаю всеми качествами пациента психиатрической лечебницы? Или даже тюремного узника? Это так? Но ведь, в сущности, я не нанес серьезных повреждений тому мальчишке. Парочка швов, и он будет в порядке. Иногда любой человек теряет самообладание, верно? Я имею в виду, что это случается с каждым. Люди будут творить безобразия всегда. И не только я.


24 августа

Мне по-прежнему практически ничего не известно о том, кто я такой. Временами это вызывает у меня панику, я начинаю ощущать себя какой-то тенью. Но я не тень — тени не имеют имен. А у меня имя есть: Габриель Антеус. Габриель, Габриель, Габриель Антеус. И потом, я сплю, я ем, я кровоточу. Это же должно что-нибудь означать? О том, что из меня может вытекать кровь, я узнал, когда очнулся здесь в начале августа, но, чтобы окончательно убедиться в этом, на днях слегка поранил себя ножом. Показалась кровь, и я этому порадовался. Но в то же время вид ее повергает меня в смятение. И это не просто неприятное зрелище — меня охватывает настоящий ужас. Наверное, я принадлежу к категории малодушных, трусливых людей. Возможно, потому, что всю прошедшую жизнь я провел среди книг. Я даже писал книги. Одну как минимум я точно написал. Я даже нашел ее рукопись, когда обследовал письменный стол. Она называлась «Дантов Ад: теологическое исследование». Просматривая написанное, я понял, что это было всестороннее исследование устройства Ада, дополненное сведениями о демонах и о девяти кругах, соответствующих уровням грехопадения.

Углубляясь в текст рукописи, я вспомнил, что стало предметом данного исследования, — описание Преисподней в поэме Данте Алигьери «Божественная комедия». Однако в рукописи, лежавшей в письменном столе, утверждалось, что это была не просто поэма и что Данте действительно спускался в недра Земли сквозь девять концентрических кругов Ада прямо к замороженному ядру, где в обездвиженном состоянии содержался сам дьявол.

Разумеется, такое утверждение представляется совершенно абсурдным, и вкупе с нелепыми и бездоказательными гипотезами оно стало причиной того, что рукопись осталась неопубликованной, даже если попытки издать ее и предпринимались. Но в то же самое время мне приятно сознавать, что я — писатель. Однако какая опасность может таиться в этой ситуации?

В одном из ящиков письменного стола лежали, аккуратно собранные в папку, записи, касающиеся всех моих банковских операций и уплаты налогов. Изучив их, я понял, что действительно являюсь весьма состоятельным человеком. И неудивительно, что комнаты в моей квартире заполнены такими хорошими вещами. Вот только состояние самой квартиры меня озадачивает, ведь при моем достатке я мог бы позволить себе иметь куда более приличные апартаменты, особенно с учетом наличности, которую нашел на кухне. Вместе с тем было приятно узнать, что мне не надо беспокоиться о своем финансовом положении.

Нашел я и свой паспорт, он был засунут в дальний угол нижнего ящика стола. Паспорт подтверждал, что я — подданный Соединенного Королевства. И впервые мне пришло в голову, что, возможно, члены моей семьи живут там. Моя рука автоматически опустилась к коробочке с рыбьим кормом, которая постоянно находилась у меня в кармане. А может, никаких рыбок и не было? И нет никого, кто собирается вернуться из отпуска?

Но, боже мой, что это я говорю? Никаких рыбок? Нет, отпуск должен быть, и рыбки тоже должны быть… иначе какого черта я таскаю с собой этот рыбий корм? Нет, рыбки на самом деле существует — я знаю это.

Координаты хозяйки моей квартиры я тоже обнаружил в письменном столе. Я позвонил ей, но к разговору она не проявила никакого интереса, и он оказался для меня совершенно бесполезным. Да, договор аренды является стандартным и действует с начала августа. Было ясно, что она почти ничего не знает обо мне, — в процессе разговора она не один раз путала мое имя. А впрочем, почему она должна знать меня? Вряд ли я поведал ей свою биографию, когда мы обсуждали условия аренды.

Я оказался в тупике. Никаких людей вокруг… По крайней мере до тех пор, пока не вернутся мои родные. Тем временем я исследовал одну из тех немногих зацепок, которые у меня были, — свое имя. Габриель Антеус. Однажды я ввел его в Гугл, наивно полагая, что на экране появится интернет-сайт, который расскажет все обо мне. Но там не было ничего — не было даже сайта какого-нибудь другого Габриеля Антеуса, с которым я мог бы познакомиться. Наверное, это чересчур редкое имя.

Убедившись в бесполезности Интернета, я обратился к стоявшим на полках книгам. Разумеется, в имени Габриель содержится весьма характерный библейский подтекст, касающийся мира ангелов. На иврите оно означает «божий человек», и всем известен архангел Габриель из Старого и Нового Завета.[1] Все книжки расставлены у меня в алфавитном порядке, и среди них есть такие, где затрагивается тема ангелов. Несомненно, этот аспект моего имени волновал меня и прежде, поскольку в этих книгах, изобилующих примечаниями и комментариями, все, что касается Габриеля, помечено цветным фломастером или подчеркнуто.

Вы подумаете, наверное, что человек, названный в честь ангела, не должен опасаться присутствия в своем имени какого бы то ни было отрицательного или угрожающего скрытого смысла. И вы ошибетесь. Потому что ангелы ужасны. Они присутствовали в моих ночных кошмарах. Я понял, что от Интернета в этом вопросе пользы мало, поскольку на всех сайтах сообщается об ангелах «нового времени», так обожаемых в среде хиппи, а также о самопровозглашенных целителях и медиумах. Эти ангелы были всепрощающими и любвеобильными, они озаряли людей лучами золотистого света, одаривали своим расположением и добротой, пробуждая ощущение благополучия и покоя. О, хотел бы я найти таких ангелов!

Однако подлинные ангелы — библейские — совершенно иные. Габриель объединяет несколько религий: христианство, иудаизм, ислам. Согласно Мухаммеду, Габриель — автор Корана. Мухаммед медитировал в пещере, когда перед ним возникло видение Габриеля. Своей враждебностью и неистовством он поверг Мухаммеда в такой ужас, что даже подумал о самоубийстве. Меня эта история крайне обеспокоила. Она вновь и вновь приходит мне в голову. Ангелы не должны быть жестокими.

С происхождением моей фамилии — Антеус — у меня тоже возникли затруднения. Возможно, она французская? Однако по паспорту я англичанин. И еще мое произношение… Не то чтобы я когда-либо говорил вслух, ибо мне не с кем беседовать, а, пребывая в полном одиночестве, я не разговариваю сам с собой, как это делают некоторые люди в подобных ситуациях. В моей квартире всегда царит молчание, независимо от того, нахожусь я в ней или нет. Может, мне надо начать говорить вслух, когда я делаю записи в этом дневнике?! Мне ненавистно ощущение, что мой голос все еще кажется мне незнакомым, что он все еще заставляет меня вздрагивать, если я начинаю говорить без предварительной мысленной подготовки. Да, наверное, я начну делать это. Только писать — этого мало. Мне нужен кто-то, с кем я мог бы еще и разговаривать.

Словом, так или иначе, я очутился в тупике. Что дальше? Мне слишком страшно идти в больницу. Вся эта боязнь… Неужели я — самый последний трус? Я не могу пойти в больницу или в полицию, потому что они начнут задавать вопросы, а у меня на руках огромная и не имеющая объяснений куча наличных денег, для которой я устроил тайник в полу, под кухонным посудным шкафом. Каким образом я их раздобыл? Я не могу допустить, чтобы они их обнаружили. Мне нельзя попадать в тюрьму. По крайней мере сейчас, когда я должен кормить столько рыбок.

Надеюсь, я просто украл эти деньги. Я мог бы жить, сознавая себя вором. Есть гораздо худшие прегрешения, чем воровство, хотя и такое преступление отвратительно… Я думаю, что, возможно, все произошло под воздействием стресса. Но прошло уже больше двух недель, а я так ничего и не вспомнил, и это совсем скверно! Мне осточертело быть чужим по отношению к самому себе. Но наверняка теперь уже скоро кто-то из тех, кого я знаю, свяжется со мной — какой-либо старый приятель, который захочет чем-нибудь удивить меня, одолжить что-то или попросить моего совета… В общем, что-нибудь в этаком роде. Сам я не могу выйти на них, потому что их не помню. Но вскоре один из них обязательно найдет меня, и тогда вся эта нелепая ситуация разрешится. И найдется разумное объяснение относительно денег, и я вспомню все остальное. А тем временем я не буду выходить из дому, чтобы не обидеть еще кого-нибудь. Бить детей — это неправильно. Несправедливо. Я не должен был делать этого. Я буду заказывать доставку еды прямо в квартиру и не покину своего жилища до тех пор, пока не сочту это безопасным. Ну а сейчас мне должно быть достаточно этого дневника.


29 августа

Пять дней прошло с тех пор, как я сделал предыдущую запись. Сейчас почти час ночи. Я сижу, насквозь промокший, моя одежда забрызгана кровью, а на затылке у меня глубокая кровоточащая рана.

Свое решение не выходить из дому я выполнял четыре дня. Но сегодня утром я подумал, что, наверное, придал слишком большое значение инциденту с тем мальчишкой и бабочкой. А кроме того, мне надоело питаться всухомятку. И еще, я не люблю есть в одиночестве — это меня угнетает. Поэтому я отправился в ближайший ресторан «Pest Buda Vendèglö».

Я заказал там традиционное венгерское блюдо — печенку гуся, поджаренную на его собственном жиру, и бокал сухого «Пино Нуар». Поскольку я не большой сладкоежка, то обычно пренебрегаю десертом, но в «Vendèglö» готовится самая вкусная Gundel Palacsinta, и к тому же мне не хотелось слишком быстро возвращаться домой, так что я заказал ее на десерт, чтобы продлить ужин.

Однако состояние умиротворенности нарушила ссора, которую затеяла пара за соседним столиком. Сначала они спорили тихо, но затем мужчина начал повышать голос, и женщина вскоре заплакала. Лица других посетителей выражали смущение и неловкость, но все делали вид, что ничего особенного не замечают.

В конце концов мужчина поднялся и стремительно покинул ресторан, а женщина, оставшаяся за столиком одна, выглядела растерянной и несчастной. Я должен был бы испытывать к ней сочувствие, как и все остальные. Однако все, что я ощущал, была зависть. По крайней мере, у нее есть с кем поругаться. Счастливая, зараза! Они должны быть далеко не безразличными друг другу, чтобы спорить так яростно. Я готов был возненавидеть их за это.

Аппетит у меня пропал, и я оттолкнул от себя остатки сладких блинчиков. И тут я увидел ее. Она уставилась на меня снаружи, через окно, из темноты улицы. Ее лицо слегка искажала волнистая поверхность стекла, но мне стало ясно, что, увидев меня, она была буквально потрясена. Она меня узнала. Я знаю это точно. Охваченный волнением, я инстинктивно вскочил на ноги. Это была дама средних лет, на мой взгляд в районе сорока. И у нее были красивые каштановые волосы. Она увидела, что я заметил ее, и в ту же секунду отпрянула от окна.

Я окликнул ее, когда она быстрыми шагами стала удаляться, и хотел уже последовать за ней, но, вспомнив об ужине, вернулся, бросил на столик несколько свернутых в рулон купюр — наверное, гораздо больше, чем следовало, — и выбежал из ресторана.

Очутившись на слабо освещенной улице, я стал напряженно вглядываться в темноту, надеясь, что ненамного отстал от нее. Моей единственной мыслью было догнать ее и заставить рассказать то, что она знала. А в том, что она что-то знала обо мне, я был совершенно уверен. Я понял это, когда наши взгляды встретились.

На какой-то момент мне показалось, что я потерял ее из виду. В столь позднее время этот район малолюден, и когда я остановился под аркой на выходе из ресторана, то не увидел вокруг ни единого человека. Но потом заметил ее фигурку, скрывающуюся в боковой улице, и, подавив вызванный нахлынувшим возбуждением возглас, бросился вдогонку. Во время преследования предвкушение того, что должно произойти, вызвало у меня нервную дрожь. Висевший в воздухе туман окутал меня, мои волосы и одежда уже были влажными к тому времени, когда начался дождь, приглушивший своим мягким шорохом все другие звуки.

Теперь одежда промокла насквозь, ноги заскользили по мокрым булыжникам. Я повернул за угол и устремился по узкой улочке вслед за убегающей женщиной. Внезапно меня охватил гнев, и я уловил злобное рычание, исходившее из моего перекошенного рта. Черт ее побери, почему она убегала от меня? Я же не собирался ее обидеть. Мне просто хотелось узнать то, что знает она. Сведения, воспоминания, ответы — вот все, что мне было от нее нужно.

Однако она была проворна и, очевидно, хорошо знала, куда стремится попасть, углубляясь в лабиринт глухих переулков. Я бегаю быстро, но почему-то все время находился в нескольких ярдах позади этой шатенки. Это приводило меня в бешенство. Несколько раз я почти терял ее из виду за пеленой дождя и тумана, поскольку единственными источниками света здесь были скрытая за тучами луна да зарево отраженного освещения центральных районов города.

Она бежала удивительно быстро, как будто была перепугана до потери сознания. Поэтому для меня стало полной неожиданностью, когда она внезапно остановилась посреди темного закоулка. Я тоже остановился, скользя подошвами по камням, задыхаясь и пытаясь восстановить дыхание. В этот момент она обернулась ко мне, тень наполовину скрывала ее лицо. Она вовсе не выглядела запыхавшейся, и в течение некоторого времени мы просто молча смотрели друг на друга, а вокруг лил дождь, образуя лужицы между булыжниками у нас под ногами. Я уже хотел спросить ее, кто она, как ее зовут, откуда она меня знает… но меня остановило выражение ее лица. Его прокрывали резкие, глубокие складки, а в устремленных на меня глазах застыл неподдельный ужас. Потом она заговорила:

— Eltévedtem. Я пропала.

Я уставился на нее. Струйки дождя стекали у меня по лицу и по затылку, капли падали с подбородка и с кончиков ресниц. Мгновение спустя я сделал шаг по направлению к ней. Я должен был помочь ей. Я должен был найти какой-то способ сделать это. Но тут я заметил какое-то движение в темноте и понял, что в этом закоулке мы не одни.

— Tessék vigyàzni! Берегитесь! — крикнул я в тот момент, когда из темноты за ее спиной появился человек.

Я бросился к ним, но внезапно у меня в голове вспыхнула и взорвалась жгучая боль — это меня очень сильно ударили сзади по затылку. Сосредоточив все свое внимание на таинственной женщине, я не заметил, что и у меня за спиной находится кто-то. Когда я упал на землю, острый обломок булыжника глубоко врезался мне в щеку, а зубами я прокусил губу почти насквозь. Теплая кровь заполняла рот и текла по лицу. Кто-то схватил меня за плечи и рывком перевернул на спину, опытные пальцы стали ловко шарить по карманам. Дождь заливал глаза, и казалось, что луна в небе надо мной кружится в каком-то отвратительном танце. До моего сознания дошел ликующий возглас грабителя, когда он вытащил мой туго набитый бумажник.

Наверное, в надежде обнаружить еще что-нибудь стоящее он снова склонился надо мной, и тогда я выплюнул ему в лицо всю кровь, скопившуюся у меня во рту. Инстинктивно он отпрянул, и в ту же секунду моя выброшенная вперед рука ухватила его за щиколотку. Один быстрый рывок, и он рухнул спиной на мокрые булыжники, распластавшись на них рядом со мной. Остальные ринулись к нам.

Впоследствии я насчитал пятерых, лежавших на земле вокруг меня. Они практически не успели даже прикоснуться ко мне, хотя набросились всем скопом. При этом никаких продуманных действий я не предпринимал. У некоторых из них имелись ножи и еще какое-то холодное оружие, но для меня было достаточно простым делом перехватывать их руки и выворачивать их за спину им, так что они сами бросали ножи, а вся их сила оборачивалась против них же самих, их кости хрустели, словно сухие ветки. Я же при этом даже не вспотел. И чем яростнее они нападали, тем легче у меня все получалось. До чего же это было просто! Все равно что глушить в пруду рыбу с помощью базуки. Не нужны бесконечные изнурительные удары кулаками и пинки. Ведь если надавить на шею человека в определенной точке, он упадет без сознания, даже не успев понять, что с ним произошло. Просто надо знать, куда надавить.

Не думаю, что наша стычка длилась очень долго. Я даже пожалел, что они перестали подниматься на ноги. Это оказалось очень легко. Слишком легко! Я еще не был готов к тому, что все уже кончено. Мое сердце учащенно билось от возбуждения, душа жаждала продолжения! Я пнул пару раз одного из них, надеясь, что это заставит его подняться, но он оказался способным лишь на приглушенный стон. Когда я наклонился, чтобы подобрать мой промокший бумажник, то со злорадством отметил, что все они были гораздо здоровее меня с виду.

Прошло еще несколько мгновений, прежде чем я вспомнил, почему вообще оказался в этом закоулке. Я быстро огляделся, но, пока длилась вся эта кутерьма, женщина исчезла. Вокруг снова все было пустынно и тихо, если не считать негромкого шороха падающего дождя. Я спас ее от ограбления, изнасилования, а может, и чего похуже. Она избежала всего этого. Я спас ее от опасности, которую она сама навлекла на себя безрассудным бегством в эти дебри темных, пустынных улочек — навстречу обманчивой тишине здешней алчной, грязной, грабительской ночи.

А то, что я опять остался без ответов, меня в тот момент не беспокоило. И должен признаться, не беспокоит до сих пор. Ведь я был им совсем неровня! Эти пятеро рослых парней, несомненно, воры-профессионалы, грабители, обладали мощной мускулатурой и набором оружия. Я испытал такую эйфорию, словно вернулся к некоему давнему увлечению, от которого когда-то получал большое удовольствие, и обнаружил, что со временем не утратил своего мастерства. Даже сейчас, когда я вернулся в свое убежище, все мои чувства крайне возбуждены, переполнены захватывающим ощущением этого открытия. Я уверен, что это был один из лучших вечеров в моей жизни. И я хотел бы совершать нечто подобное каждую ночь!


1 сентября

То, что я написал в этом дневнике три дня назад… огорчает меня. И по-настоящему пугает. Я хотел бы быть кем-то иным. Я хотел бы стать другой личностью. Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что в голове пульсирует тупая боль, а вся подушка покрыта темными кровавыми пятнами. И все же, принимая душ и одеваясь, я по-прежнему находился в приподнятом настроении. Но через несколько минут это настроение сменилось ощущением страха. И этот страх усиливался до тех пор, пока я не склонился к зеркалу, чтобы рассмотреть в нем себя.

«Ну что же ты за тип, в самом деле?»

Меня напугала не сама драка, а тот факт, что мои действия не ограничились самообороной. Почему-то я пошел дальше. И еще… я не могу вспомнить все происшедшее… достаточно отчетливо. Но ведь я не применял никакого оружия, верно? Только руки. Но насколько тяжелые увечья можно нанести голыми руками? Я ведь никого не убил.

В течение двух следующих дней я прятался в своей квартире и ждал. Ждал каких-нибудь известий. Просматривал новости в Интернете, а местные газеты мне приносил мальчик из магазина снизу. Я чуть-чуть приоткрывал дверь, он просовывал газеты в узкую щель и через нее же получал причитающуюся ему плату. Нигде не было упоминания о каком-либо убийстве в глухом закоулке, которое, несомненно, должно было появиться, если бы кто-то из этих бандитов не выжил. Так что, наверное, я принял слишком близко к сердцу этот инцидент. Раз никто не умер, чего же расстраиваться? Ночные преступления — обычное дело в любом столичном городе. В сущности, все, что я сделал, — это на некоторое время лишил дееспособности пятерых грабителей. К тому же они сами напали на меня. И, помимо кормления рыбок — как только я вспомню, где они находятся, — другого смысла в моей жизни в данный момент нет. Возможно, с моей стороны было бы разумным каждую ночь выходить из дому и отыскивать подобных молодчиков.

Я знаю, такое заявление может вызвать некоторое беспокойство, но разве это не то же самое, что делают все супергерои? Те супергерои, о которых так любят читать дети, — Супермен или Человек-паук. У них есть средства подчинить себе закон и защищать людей, спасать их. Мне такое нравится. Я тоже мог бы делать это. Мне не нужны ни пища, ни сон в той степени, в какой нуждаются в них другие люди. Я мог бы стать супергероем.

Легко могу представить себе такой заголовок: «КОЛИЧЕСТВО НОЧНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ В БУДАПЕШТЕ ЗАГАДОЧНО СНИЗИЛОСЬ НА 80 %!» Я очень бы хотел сделать так. Но я не наивен и знаю, что должно произойти вслед за этим. Полиция и меня сочтет преступником, ведь, в конце концов, я сам стал бы нападать на бандитов. А я не могу подвергнуть себя риску быть обнаруженным полицией. Они же не поймут, что я делал это только для того, чтобы обеспечить людям безопасность. Они увидят лишь безумного человека, выходящего на улицу поздними ночами и ищущего людей, которых он считает нужным побить. Я не могу пойти на это. Печально, но общество пока должно обойтись без меня.

То, что случилось три дня назад, было довольно скверным делом, поскольку я повел себя совершенно неразумно. Как только стало очевидно, что продолжить забаву с напавшими на меня грабителями не удастся, я бросился по улице в сторону ближайшей станции метро. Боже, это было чистое сумасшествие! Ведь меня могла увидеть полиция. И могла арестовать. А если бы в вагоне метро, кроме меня, были другие люди, они пришли бы в ужас, увидев мои безумные глаза, промокшую одежду и кровь, стекавшую по лицу. В общем, кровавая и чертовски дурацкая история.

Но, по крайней мере, я спас эту таинственную женщину, предоставил ей возможность скрыться. Но как найти ее снова? Будапешт большой город, и она может жить в любом его районе. Или вообще не в Будапеште. Самой же большой неудачей стало то, что эти бандиты напали именно в тот момент. Она знала меня. Я уверен в этом. Но, не зная ни ее имени, ни адреса, я не смогу разыскать ее. Мне остается лишь надеяться снова случайно встретиться с ней. Но более чем невероятно рассчитывать на повторение подобного случая.

И я по-прежнему остаюсь в недоумении: кто же она, эта дама? Она не может быть моей родственницей. Родственница непременно поздоровалась бы со мной — независимо от того, насколько все они недовольны тем, что я не кормлю их рыбок. Родственница поприветствовала бы меня хотя бы для того, чтобы потом отругать. Я не знаю, не знаю… Может, это была просто сумасшедшая. Бог ее знает, их же немало вокруг.


2 сентября

Больше нет смысла отрицать это. Уже почти месяц я нахожусь здесь, ожидая появления членов семьи, друзей, или коллег, или хоть кого-нибудь. Но никто не пришел, и я признаюсь, что начинаю страдать от одиночества. И хотя мне неприятно говорить об этом, но я вполне допускаю вероятность того, что… сюда никто не возвратится. Я сам стал жить здесь только недавно. Наверное, въехав в эту квартиру, я собирался сообщить своим родственникам и друзьям адрес, по которому следует посылать мне письма, но потерял память прежде, чем успел сделать это. И как же долго смогу я терпеть такое положение дел?

Сегодня я несколько часов бродил по Будапешту, спрашивая у людей, который час. На самом деле я хотел, чтобы они заметили меня. И хотел поговорить с кем-нибудь. Но обмен фразами не мог продолжаться долго, поскольку собеседнику захотелось бы спросить что-нибудь обо мне, а я не смог бы ответить, наверняка растерялся бы и, скорее всего, поспешил бы сюда, в свою квартиру. А такое поведение людям не понравится. Ведь оно неестественно.

Я хотел бы заполучить откуда-нибудь ребенка. Дети не задают подобных вопросов. Их не интересует, откуда ты тут взялся или чем ты занимался до сих пор. Я люблю ходить в парк и наблюдать, как они играют. В этом нет ничего предосудительного — ничего от извращенности. Мне просто нравится смотреть на них. Они такие… чистые и неиспорченные. Такие доверчивые, наивные и прелестные. Мир еще не успел их испортить.

Но я чувствовал себя неловко, стоя там в одиночестве и глядя на них. И это нервировало их мамаш, несмотря на мою дорогую одежду и безупречный внешний вид. Я думаю, им казалось противоестественным, что мужчина подолгу стоит и смотрит на их детей. Так что если я пойду туда снова, то, наверное, надо будет купить недорогой детский складной стул на колесиках или что-нибудь в этом роде. И если я буду стоять с подобным реквизитом, всякий подумает, что я просто присматриваю за своим собственным чадом. Признаюсь, я очень хотел бы взять к себе кого-нибудь из тех ребят. Но никогда не пойду на это. Я не могу совершить противоправного поступка, и вообще это нехорошо — забирать чужих детей. Я никогда не совершу ничего подобного. Я только надеюсь, что моя собственная семья, мои друзья скоро объявятся. Ну а если здесь действительно никого из них нет, значит, мне необходимо найти кого-то, с кем я мог бы разговаривать.


3 сентября

Прошлой ночью у меня был тревожный сон — про девятилетнюю девочку, которую ее отец пообещал отдать Церкви. Монастырь стал ее домом до самой смерти, наступившей через двадцать лет. Во сне я видел, что она, еще ребенком, получила приказ оставить семью и переселиться в холодное безмолвие монастыря. Боязливая и одинокая — если не считать других молчаливых монашек с бесшумной поступью да каменных изваяний ангелов, — она знала только этот мир всю свою оставшуюся жизнь, такую короткую и аскетичную.

Меня этот сон не беспокоил бы так сильно, если бы он не был правдивым. А девочку звали принцесса Маргарита. Ее отец, король Бела IV, дал обет: если он отразит нашествие монголов, то посвятит свою дочь Богу. К несчастью для девочки, монголов прогнали, и в 1251 году король построил на острове посреди Дуная монастырь, куда и отправил свою дочь. Сейчас остров называется по имени принцессы: Margitsziget — остров Маргариты. Я думаю, что этот сон и мое сочувствие ее участи побудили меня посетить сегодня этот остров.

Я доехал на метро до станции «Мост Маргариты» и, как только оказался на острове, сразу почувствовал себя гораздо лучше. На острове установлена граница, за которой нахождение автомобилей запрещено, так что на большей его части люди ездят на велосипедах или в конных экипажах. Мне это нравится. Это почти то же самое, что перемещение во времени назад.

Накануне ночью прошел дождь, и воздух сделался свежим, насыщенным ароматом заботливо ухоженной растительности. Но наступил день, взошло солнце и озарило теплым светом тихий остров, несмотря на ощутимый холодок, который — не по сезону — все еще присутствовал в воздухе. Хруст гравия на тропинке у меня под ногами действовал умиротворяюще, запах недавнего дождя прибавлял энергии, и я радовался тому, что мой сон про принцессу Маргариту побудил меня прийти сюда.

Когда я шел меж деревьев, то обратил внимание на каменные лица, как будто следящие за мной сквозь низко свисающие ветви. Это оказались скульптурные изображения венгерских художников и музыкантов, поднятые на постаменты и выветрившиеся от времени. Я даже вздрагивал, когда моим глазам открывались все новые и новые изваяния, наполовину скрытые ветвями деревьев.

Внезапно заросли кончились, и прямо перед собой я увидел островерхую церковь, так тесно окруженную деревьями, что можно было легко пройти мимо, даже не подозревая о ее существовании. Солнечный свет, проникавший в заросли в виде отдельных округлых пятен, превратился здесь в яркий поток, озарявший древние каменные стены. Это была церковь Святого Михаила. Я понял это, когда увидел над деревянными дверями знакомый резной рельеф, изображающий архангела с весами в руках, готовящегося взвешивать души в день Страшного суда.

Несмотря на то что Габриель, вероятно, наиболее прославленный из ангелов в связи с предсказанием о рождении Христа, Михаил заменил Богу Сатану[2] в качестве ближайшего и наиболее доверенного ангела, после того как последний впал в немилость. И с точки зрения теологической иерархии Михаил выше Габриеля в небесной табели о рангах.

Очутившись перед церковью, я каким-то образом почувствовал уверенность, что, оставаясь здесь, буду защищен, что никакое зло не коснется меня в этом уединенном зеленом приюте.

— Живописно, не правда ли?

Я вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел молодого, стройного, темноволосого мужчину, прислонившегося к дереву и наблюдавшего за мной. У него были умные глаза, довольно бледная кожа и приятное лицо с четко выраженными чертами. Он был не слишком высок, на несколько дюймов ниже меня, но имел при этом отличную осанку, а его одежда, так же как и моя, была явно из дорогих.

— А почему вы решили, что я говорю по-английски? — насторожившись и сощурив глаза, спросил я незнакомца, ибо он обратился ко мне именно на этом языке.

Он засмеялся, слегка пожав плечами:

— Вас выдала ваша Библия.

Проследив за его взглядом, я взглянул на английское издание Библии, которое держал в руках. Я даже не помнил, как вытащил ее из кармана. Нахмурившись, я засунул ее обратно в карман пиджака.

— Откуда вы? — спросил незнакомец как бы невзначай, по-прежнему непринужденно прислонившись спиной к дереву.

— Из Англии, — ответил я.

— А что же привело вас в Венгрию?

— Я живу здесь. А вы откуда?

— Вообще-то, из Италии, — ответил незнакомец. — Но я странник. Постоянно в дороге, понимаете?

— Так английский не родной ваш язык? — удивившись, спросил я.

Незнакомец улыбнулся.

— Я вырос, разговаривая на итальянском и английском, — пояснил он. — У меня способности к языкам.

Стало быть, у нас есть нечто общее, поскольку из собрания книг в моей квартире следовало, что я свободно владею несколькими языками.

В сущности, нас объединяли две общие особенности: мы оба были иностранцами, оказавшимися в Венгрии. Это мне понравилось. По-моему, у меня было мало общего с теми людьми, которых я обычно встречал здесь на улицах. Фактически этот разговор был наверняка самым длительным из тех, которые у меня возникали с кем-либо, с тех пор как я стал вести дневник. Нельзя сказать, что я не получаю удовольствия оттого, что пишу здесь, — я его действительно получаю. Более того, иногда оказывается, что я провожу большую часть дня, занимаясь именно этим… Но дело в том, что одного этого мне просто недостаточно. От дневника всего только один шаг до разговоров с самим собой. Думаю, что до начала разговора с этим незнакомцем я все-таки не вполне отдавал себе отчет в том, насколько мне одиноко.

Я осознал, что смотрю на него с глуповатой улыбкой. Он дружелюбно рассмеялся и протянул мне руку:

— Я Задкиил Стефоми.

— Габриель Антеус, — сообщил я в ответ, пожимая его руку и радуясь тому, что на этот раз вспомнил свою фамилию без всяких усилий, как любой нормальный человек.

— Антеус? — повторил Стефоми.

— Вам знакома моя фамилия? — быстро спросил я, бессознательно стискивая его ладонь.

— Э-э-э… нет, нет. Пожалуй, она мне незнакома, — ответил Стефоми, высвобождая свою руку и рассеянно потирая ее. — А что, я должен ее знать?

— Нет. Просто вы… вы переспросили это таким тоном…

— Но ведь фамилия-то необычная, вы согласны? — продолжал Стефоми, глядя на меня ясными синими глазами. — Каково, кстати, ее происхождение?

— А-а-а… э-э-э… — Я лихорадочно старался подобрать подходящую страну. — Думаю, это французская фамилия.

— Французская? — переспросил Стефоми. — А вам не кажется, что, скорее, греческая?

— Нет, по-моему, все-таки французская, — повторил я, борясь с охватывающим меня отчаянием. — Но в сущности, я плохо знаю свою родословную.

Я получал удовольствие от разговора, но такие вопросы ставили меня в неловкое положение. Возможно, мне следовало откровенно признаться, что я не знаю ответов на них, что не могу вспомнить. Но поверил бы он мне? Ведь мое состояние нельзя признать нормальным по любым меркам, не так ли? У меня мелькнула мимолетная и горькая мысль, каким легким мог бы стать подобный разговор для других, — им не пришлось бы каждую секунду выдумывать правдоподобную ложь. Я почувствовал, как меня охватывает знакомое паническое состояние, такое же, как при попытке завязать разговор с моей юной соседкой по лестничной площадке. Да и вообще, способен ли я на нормальный диалог? И о чем я мог бы вести разговор? Меня зовут Габриель. По крайней мере это мне известно. Значит, пока я знаю свое имя, все не так уж и плохо.

— А что вы делаете в Будапеште? — спросил я, пытаясь отвести внимание от своей персоны.

— Осматриваю здешние достопримечательности. И изучаю их. Посещаю церкви и соборы. У меня степень доктора по философии религии. Я читал лекции по этому предмету, — ответил он.

— А теперь больше не читаете?

— Нет, похоже, больше не читаю.

— Что же, содержание ваших лекций было слишком спорным? — спросил я, зная, насколько деликатным предметом может быть религия.

— Ха! Проблема заключалась не в содержании, а в том факте, что я мог доказать большинство моих теорий или, по крайней мере, вплотную приблизиться к их доказательству. Людям же это не нравится. Во всяком случае теперь, когда моя карьера лектора, похоже, безвременно закончилась, я продолжаю вести исследования как частное лицо.

— Будапешт весьма подходящее место для этого, — заметил я. — Здесь так много великолепных церквей и соборов.

— Их действительно здесь немало. И я, пожалуй, продолжу свое занятие, чтобы суметь осмотреть их все, — закончил молодой ученый.

«Не уходите, — хотел я сказать. — Пожалуйста… не бросайте меня здесь вот так! Ведь у меня никого нет». Пальцами я нащупал в кармане коробочку с рыбьим кормом. Я устал ждать, что все вернутся домой. И хотя это был всего лишь короткий разговор, собеседник мне безотчетно понравился. Я хотел бы подружиться с этим человеком. Никто другой мне бы не подошел. В какое-то мгновение у меня мелькнула безумная мысль сбить его с ног, унести к себе в квартиру, связать и держать там, чтобы у меня появился кто-то, с кем я смог бы разговаривать и жить под одной крышей. Кто-то способный заменить мне этот дневник. Но ведь люди увидели бы, как я несу его по улицам, возникло бы беспокойство, началось бы полицейское расследование, и я рисковал бы привлечь к себе нежелательное внимание. Да и вообще похищать людей — это не слишком хорошо. Так что я никогда не стал бы совершать чего-либо подобного.

— Простите? — сказал я, осознав, что, погруженный в размышления, не уловил фразы, только что произнесенной Стефоми.

— Я говорю, что мы должны как-нибудь встретиться и выпить по стаканчику, — повторил он с улыбкой. — Я никого не знаю в этом городе, мой венгерский не так хорош, как английский, и я полагаю, нам было бы о чем побеседовать.

— В самом деле? — постарался я сгладить неловкость, с трудом веря тому, что услышал.

— Если, конечно, это вам интересно, — ответил он, пожимая плечами. — Я понимаю, что у вас есть в этом городе друзья, раз вы здесь живете. Но, — он сделал паузу и слегка улыбнулся, — я надеюсь, вы сжалитесь над одиноким странником.

— Буду весьма рад, — ответил я, с удовлетворением отмечая, что в моих словах не прозвучала безысходность.

Стефоми достал из кармана визитку и протянул ее мне:

— Вот здесь номер моего мобильника. Позвоните как-нибудь.

Мы пожали друг другу руки, и он ушел обратно под сень деревьев, оставив меня одного около церкви Святого Михаила. Когда я взглянул наверх, на резное изображение святого, меня охватило чувство глубокой благодарности к нему. Ведь мы со Стефоми встретились именно благодаря нашему общему интересу к религии. И будет славно, если моим собеседником станет реальный человек.

Придя домой, я вынул визитку из кармана и положил ее на стол рядом с телефоном. Потом некоторое время пристально смотрел на нее. Мне не терпелось позвонить Стефоми сразу же. Он сказал: «Позвоните как-нибудь». Но что он подразумевал под этим? Как долго я должен выжидать? Какой период был бы приемлем по правилам этикета? Несколько часов я бился над этой дилеммой и в конце концов предположил, что Стефоми, скорее всего, имел в виду пару дней, может, неделю или что-нибудь около того. Поэтому я решил, что свяжусь с ним через три дня. Думаю, большего срока я просто не выдержу физически.

Если это сработает, то не надо будет никого похищать… Не то чтобы я когда-нибудь всерьез обдумывал такой поступок, нет, я имею вполне ясное представление о различии между правильным и неправильным. Кроме того, у меня все в порядке с самодостаточностью. Я, безусловно, не принадлежу к тем людям, которым постоянно нужен кто-то для поддержания их чувства собственного достоинства. Таким людям всегда требуется окружение из друзей и любимых, которые постоянно рассказывали бы им, какие они замечательные. Нет, мое желание абсолютно здравое: просто время от времени встречаться с другим человеком.


5 сентября

У меня в голове поселились дьяволы. Я начал опасаться этого уже некоторое время назад, но не хотел писать об этих опасениях, чтобы они не сделались слишком реальными. Но теперь я уже не могу отрицать, что это произошло. И они ненавидят меня! Они отняли у меня все своими голыми, покрытыми жесткой кожей руками, крючковатыми пальцами с кривыми когтями. Они владели мною, в то время как я, охваченный греховной манией разрушения, дюйм за дюймом крушил свое жилище, разбивая, разрывая и кромсая все вокруг. Они же и внушили мне, что все насилия и кровопролития в мире не уменьшат моей ярости, не позволят мне избавиться от горечи, которая, словно желчь, подступала к горлу.

Но сейчас они наконец исчезли. Все эти рогатые твари ускакали обратно в свои адские обиталища, а я остался ни с чем… Ни с чем, помимо болезненной пустоты вокруг, которая никогда не будет заполнена, как бы я ни старался, как бы долго ни ждал, сколько бы коробочек с рыбьим кормом ни покупал. Иногда я думаю, что уж лучше бы мне умереть. Почему все это происходит со мной? Что я сотворил такого, за что Бог так сильно ненавидит меня?


8 сентября

Мне трудно описать случившееся. Я не хотел, я избегал этого… но когда-то должен зафиксировать то, что произошло.

В день моей поездки на остров Маргариты я лег спать очень поздно. И когда наконец заснул, мой сон наполнился беспокоящими, устрашающими образами, бормочущими голосами, которые пытались что-то сообщить мне. Но их было слишком много, все они говорили одновременно и чересчур громко, поэтому разобрать отдельные слова было невозможно. И там были люди, пытавшиеся показать мне какие-то картины, но не давали времени, чтобы я толком их рассмотрел, а изображенное на этих картинах было расплывчатым и нестабильным, так что я сумел распознать лишь отдельные детали: церковь Святого Михаила; таинственную женщину с широко раскрытыми от страха глазами, убегавшую от меня в темном закоулке; вырезанного из камня ангела, плачущего кровавыми слезами; смеющегося Стефоми; обнаженных демонов, мечущихся в языках пламени, дерущихся и кусающих друг друга…

А потом внезапно — четкий, кристально ясный образ. Идущий по будапештским улицам высокий человек, окруженный ореолом исходящего из его тела пламени, языки которого как будто стекают с его одежды. Он подходит к моему дому, проходит сквозь двери так, словно они не представляют для него преграды, и входит в квартиру, где я стою и молча наблюдаю за ним и за тем, как огонь перескакивает с него на стены и потолок, распространяя по всей комнате причудливо мерцающий свет и дрожащие мрачные тени. Вот он останавливается и поворачивает голову из стороны в сторону, словно высматривая что-то, охваченный пляшущими языками пламени. Его взгляд замирает на лежащей около телефона визитке Стефоми. Он протягивает пылающую руку, хватает визитку и освещает ее кончиками пальцев, охваченных золотистым пламенем.

Мой вопль ужаса и отчаяния разбудил меня, я выскочил из влажной от пота постели, побежал в гостиную, включил свет и склонился над столом, где визитная карточка Задкиила Стефоми лежала еще несколько часов назад. Как я и ожидал, она исчезла. Я невольно всхлипнул от обрушившегося на меня горя и принялся обшаривать квартиру, пытаясь отыскать визитку. Я искал ее, несмотря на то что чувствовал — эти поиски бесполезны. А потом, когда я уже больше не мог скрывать правду от самого себя, стал дюйм за дюймом громить свою квартиру. И если бы я не нашел такого способа дать выход гневу, то, без сомнения, меня свалил бы инфаркт или инсульт.

Наверное, я не прекратил бы начатого погрома, если бы не проблески голубых огоньков, которые заметил на улице под окнами. Очевидно, грохот, который я устроил, вынудил кого-то из обитателей дома позвонить в полицию. Охваченный ужасом, я огляделся по сторонам. И что же мне теперь делать? Как я объясню все это? Не могу же я просто сообщить полицейским чинам, что иногда у меня случаются приступы ярости, не позволяющие мне контролировать свои действия. Ведь тогда они точно посадят меня за решетку!

Моей первой мыслью было — убежать, но убегать было некуда. А если полицейские начнут обыскивать квартиру, то определенно найдут коробку с деньгами, которую я спрятал. Поэтому, как только они стали стучаться в мою дверь, я бросился в спальню и забрался в платяной шкаф. И как только по звукам мне стало ясно, что полицейские уже находятся в кухне, я пнул ногой дверцу шкафа, надеясь, что на слух это будет воспринято как моя оплошность. Несколько мгновений спустя, когда дверца была распахнута, я, изображая испуг, с криком отпрянул вглубь шкафа. После этого я достаточно легко убедил полицейских, что, когда мою квартиру стали громить, я очень испугался, спрятался в шкаф и сидел там, не шелохнувшись. В конце концов, почему они должны были усомниться в моих словах? Нормальный человек стал бы вытворять такое в своем доме?

Но эта квартира не была моим настоящим домом. Просто арендованное помещение, и все. Насколько я понимаю, у меня нигде нет ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало мой собственный дом. И боже мой, как мне горько сознавать такое! Ведь это совершенно несправедливо, и я не знаю, что мне с этим делать. Я больше не выдержу, если и впредь буду оставаться один на один в такой ситуации. Мне очень хочется узнать, куда, черт побери, подевались все остальные!

Потом я пригласил рабочих, чтобы они вставили в окна стекла взамен выбитых. Приобрел новый компьютер. Мне удалось спасти часть своих книг — я терпеливо вклеивал страницы в переплеты, а затем возвращал их на полки, снова расставляя в алфавитном порядке. Пол в кухне был покрыт лужами и битым стеклом — это я швырял во все стороны бутылки с дорогим вином. Я восстановил винные запасы и опять расставил на полках бутылки по сортам и датам разлива. От большинства произведений искусства, украшавших комнаты, остались только разбросанные по полу обрывки и осколки. Мебель была перевернута или опрокинута, но, когда я поставил ее в нормальное положение, оказалось, что она пригодна для дальнейшего использования.

Я беру назад слова о своей самодостаточности. Мне очень нужны люди. Я даже согласился бы на врагов, не говоря уж о родственниках и друзьях. Разумеется, находиться в полной изоляции, как сейчас, — это ненормально. Мое нынешнее положение даже наводит меня на мысль немедленно пойти в полицию, рассказать там обо всем и показать спрятанные в тайнике под кухонным шкафом деньги. А когда эта история попадет в газеты, могут объявиться знающие меня люди, и тогда я узнаю, кто я такой. Должно же быть хоть несколько человек, которые меня знают. Из данных паспорта следует, что мне тридцать три года. Значит, я существовал в том или ином виде и до прошлого месяца, даже если я сам не могу этого вспомнить.

Но мне не следует реагировать на все это чересчур бурно. Я должен сохранять спокойствие. Исчезновение визитки Стефоми — это еще не конец света. Я сумел прожить несколько недель сам по себе, а теперь попросту продолжу такое бытие. И не надо обижаться и негодовать. Горькие чувства ни к чему хорошему не приведут. Я знаю, что оставил визитку на столе, но, возможно, окна были открыты до того, как я высадил стекла, и, возможно, случайный порыв ветра подхватил ее и унес. Это было единственным разумным объяснением. И уж конечно, просто по странному совпадению я обнаружил на поверхности стола, когда поставил его на место, выжженные пятна. Они наверняка были и прежде, только я не обращал на них внимания.


15 сентября

На прошлой неделе я бродил по городу, часто заходил в церковь Святого Михаила в надежде увидеть там Стефоми. Но не увидел и теперь сомневаюсь, что вообще встречусь с ним.

Я забавлялся мыслью о том, как можно попробовать устроить повторную «случайную» встречу, но с другим человеком. Можно было бы высмотреть кого-нибудь, чья наружность мне бы понравилась, понаблюдать за ним некоторое время, чтобы понять его привычки и распорядок дня, а затем организовать какое-нибудь небольшое происшествие с его участием. И в этот момент я, разумеется, оказался бы «в нужном месте в нужное время», чтобы помочь ему. План выглядел весьма заманчиво. В конце концов, рождаются же некоторые люди счастливчиками, и подобные события могут происходить с ними без всякой специальной подготовки.

Если бы я встретил кого-то и помог ему в критической ситуации, это привело бы к возникновению между нами некоей связи, верно? Я подумал, не разбить ли мне окно в чьем-нибудь автомобиле, а потом, когда он обнаружит акт вандализма, прийти ему на помощь. Или еще лучше: нанять кого-нибудь, чтобы он якобы попытался ограбить человека на улице, а я бросился бы на выручку потерпевшему и обратил грабителя в бегство, как это произошло, когда я спасал таинственную незнакомку.

В этих идеях были свои плюсы, но вряд ли они привели бы к возникновению подлинно дружеских отношений. Ведь самым потрясающим во встрече со Стефоми было то, что у нас оказались общие интересы. У меня сразу же возникли теплые чувства к нему, да и он явно проникся ко мне симпатией, иначе вряд ли дал бы мне визитку с номером своего сотового телефона. Мы оба были в Будапеште одиноки и поэтому при возникновении дружеских отношений смогли бы полагаться друг на друга в гораздо большей степени, чем коренные жители Венгрии. И в довершение всего мы оба питали интерес к проблемам религии… Боже мой, я, кажется, мог бы даже заплакать от этой утраты!

Оказывается, когда я расстроен, мне необходимо что-нибудь прекрасное, способное убедить, что жизнь не является такой уж бессмысленной, уродливой и отвратительной. Как-то раз я заперся в квартире и провел весь день, слушая Моцарта, Баха, Вивальди, Бетховена, Чайковского и других музыкальных гениев. Великие композиторы должны бы в гробу перевернуться от того, как изменилась музыка: на смену симфониям и сонатам пришли гаражный рок и рэп. Это наводит на меня тоску, и я начинаю думать, что мне было бы лучше жить в одно время с теми композиторами, а не теперь…

Я знаю, что и прежде любил классическую музыку, потому что здесь, в моей квартире, так много ее записей. А раз я продолжаю любить эту музыку, значит, я не утратил себя полностью и частично остаюсь тем человеком, каким был прежде.

Больше всего мне нравятся партитуры Моцарта. Я согласен с мыслью, что Бог общается с людьми посредством музыки. Это подходит. Это действует. Для меня это имеет смысл. Потому что я уверен — именно так Бог должен разговаривать с нами, поскольку для нас это единственный способ понять Его: музыка настолько совершенна, что должна исходить от самого Всевышнего.

Но Моцарта преследовали долги, и он умер в возрасте тридцати пяти лет. То есть ему было ровно на два года больше, чем мне сейчас. И что еще хуже, его похоронили как бедняка в безвестной могиле. Вольфганг Амадей Моцарт! Где же во время его смерти были все те правители, для которых он сочинял? Где были тогда великие императоры, королевы и знать, наслаждавшиеся его музыкой? Какой позор! Меня ужасно огорчает, что местом его последнего упокоения стала необозначенная могила на участке кладбища, предназначенном для людей незначительных. Какая вопиющая несправедливость! Она меня возмущает, и, если я размышляю об этом достаточно долго, меня начинает охватывать гнев, и тогда мне приходится заставлять себя отвлечься на что-нибудь другое.

После музыки великих композиторов я переключился на стихи поэтов, обладавших блестящим даром слова, таких как Вордсворт, Байрон, Блейк, Колридж и Шелли… Но мой любимец — это Китс, с его даром саму грусть делать прекрасной. Как это ему удается? Эта его идея, что между красотой, радостью и печалью различие не так уж велико, что они не так уж далеки друг от друга… Это немного меня успокаивает, сглаживает остроту чувства одиночества.

Китс умер совсем молодым — ему было двадцать пять. Это несправедливо. В мире и так достаточно мало прекрасного. Если бы Китс и Моцарт дожили до девяноста, сколько еще они смогли бы создать! Мне хочется читать стихи, которые никогда не были написаны, слушать музыку, которая никогда не была сочинена. Я чувствую себя так, словно меня обманули! Но, несмотря на личные трагедии этих людей, их творения умиротворяют меня так, как ничто другое. Непреходящая природа красоты, сохранившаяся на протяжении двух столетий… В конечном счете я не думаю, что мне нужен кто-то еще. И если бы только у меня была возможность оставаться здесь, в этой квартире, читать эти стихи и слушать Моцарта — я уверен, мне было бы этого достаточно… Чего же еще я мог бы желать?


Какое-то время я подумывал о том, чтобы завести собаку. Если в квартире появится любимое животное, она может показаться более обжитой. Ну и был бы кто-то, кто радостно встречал бы меня, когда я возвращаюсь домой. Даже кошка сгодилась бы. Мысль о ней, мурлыкающей, свернувшейся клубочком у меня на коленях по вечерам, спящей в моей постели, полностью зависящей от меня в своем пропитании и прочих нуждах… Конечно, общение с ними едва ли может заменить отношения с людьми, но, по крайней мере, рядом было бы существо, испытывающее добрые чувства ко мне, любящее меня, полагающееся на меня, нуждающееся во мне…

Однако это тоже не было выходом из положения, поскольку оказалось, что животные меня не любят. Они меня боятся. Я установил это лишь несколько дней назад. Двое детей гуляли в парке со своими собаками — девочка с немецкой овчаркой и мальчик со спаниелем. Девочка оказалась недостаточно сильной, чтобы справиться со своей подопечной, и, когда дети сблизились, овчарка вдруг бросилась на спаниеля и укусила его, тот ответил ей тем же, вскоре обе собаки вырвали из рук детей поводки, и началась страшная свалка. Дети в ужасе смотрели, как их любимцы изо всех сил стараются перегрызть горло друг другу. Громкий лай, визг и рычание привлекли внимание прохожих, но, похоже, никто из них не решался разнять дерущихся собак. И я не могу никого осуждать — обе они превратились в один сплошной клубок тел, челюстей, слюны и крови. И было похоже, что овчарка скоро прикончит меньшего по размерам спаниеля.

Я поднялся со скамейки, на которой сидел, подумав, что мог бы проводить домой мальчика с его мертвой собакой и таким образом познакомился бы с его родителями. Они могли бы пригласить меня в дом, например на чашечку кофе или что-нибудь в этом роде. Но как только я двинулся к месту схватки, мне пришло в голову, что я буду принят более радушно, если появлюсь там с их сыном и со спасенной собакой. И чем больше я думал об этом, тем менее вероятным мне представлялось приглашение выпить чего-нибудь, если собака будет мертва, а внимание всех сосредоточится на рыдающем пареньке. Ведь вряд ли родители дадут ему в руки лопату и предложат самому выполнить все необходимое.

Поэтому я быстро подошел к дерущимся животным, сумел каким-то образом схватить каждого за загривок и растащил в стороны. Овчарка сразу же с рычанием кинулась было на меня, но в следующее мгновение отпрянула, прижалась к земле и жалобно заскулила. Точно так же повел себя и спаниель. Несколько растерянный, я вручил собак их владельцам.

Спаниель, хоть и серьезно покалеченный, остался живым, а через несколько секунд к нам подбежала мама мальчика, оглядела собаку и быстро увела обоих к своему автомобилю, очевидно, чтобы поехать в ветеринарную лечебницу. На меня она даже не взглянула и уж тем более не пригласила к себе на кофе, чтобы отблагодарить за вызволение питомца ее сына. Неблагодарное это дело — спасение. Вот и та загадочная женщина даже не попыталась поблагодарить меня за то, что в глухом закоулке я спас ее от грабителей. Почему все люди такие эгоисты? Наверное, мне лучше оставаться самому по себе.

Вчера вечером, возвращаясь к себе, я увидел около самого дома кошку. Я хотел ее погладить, но, когда она меня увидела, шерсть ее поднялась дыбом, она зашипела, стала плеваться и завыла утробным голосом. Такое отношение ко мне животных, особенно собак, удручает меня. Я уже почти проникся идеей завести у себя домашнее животное. Но в то же время меня беспокоит такое их поведение. Что же они видят, когда смотрят на меня? Что вызывает у них страх? Может, они ощущают мою амнезию? Я где-то читал, что собаки способны чувствовать в людях эпилепсию. Но когда-нибудь я все-таки возьму себе питомца. Просто надо подождать, когда ко мне вернется память, вот и все.


Сегодня в первый раз мне по почте пришла бандероль. Меня очень удивило, что какой-то человек что-то мне послал, и в первый момент я подумал, что это ошибка, что пакет предназначался другому жильцу этого дома. Но на ярлыке, наклеенном поверх упаковки, было четко и ясно написано: «Господину Габриелю Антеусу». Мое сердце забилось от волнения, несколько минут я просто сидел в гостиной, уставившись на аккуратно упакованную коробку, лежащую на столе. Вот наконец то, чего я так ждал, — установленный с кем-то контакт. С человеком, который знал меня до потери мною памяти. И если внутри есть обратный адрес, я смогу связаться с ним. И если там написано только имя, я обязательно найду способ разыскать этого человека.

По этикеткам на упаковке было ясно, что бандероль отправлена из Италии. Кто-то там знал мое имя, мой адрес… Вот здесь, на кофейном столике, лежало связующее звено между моей прошлой жизнью и нынешней. Наконец я подался вперед, схватил пакет и с большой осторожностью высвободил клапаны картонной коробки.

Сильнейшее разочарование охватило меня, когда обнаружилось, что отправителем бандероли был я сам. Несколько месяцев назад я отправил заказ в один из антикварных букинистических магазинов Италии. Тщательно завернутая книга внутри коробки оказалась действительно старой, с потертыми краями. И можно представить себе, сколько она стоила. На богато украшенном переплете из красной кожи, выцветшей от времени, золотыми буквами было вытеснено: «Миры демонов». К моему большому огорчению, это оказалась книжка про демонов, иллюстрированная гравюрами, изображающими извивающихся и корчащихся дьяволов и бесконечные муки в подземном царстве Ада. И почему эта жуткая тема так интересовала меня прежде? Я мог бы просто выкинуть эту книгу — на моих книжных полках уже было более чем достаточно литературы про дьяволов и про Преисподнюю, — но она была слишком уж дорогой, чтобы ее выбрасывать.

Я положил старинный фолиант на стол, взял пиджак и направился к двери. У меня было намерение выйти из дому, позавтракать в ближайшем кафе, а потом отправиться во Внутреннюю приходскую церковь, одну из немногих в Будапеште, где я еще не успел побывать. Я люблю церкви и вообще места, связанные с религией. Они вселяют в меня чувство защищенности. И потом, всегда остается смутная надежда, что при посещении одного из таких мест я столкнусь с Задкиилом Стефоми. Кроме того, я был намерен пойти вечером в бар или в какое-либо подобное заведение. Ведь в барах люди разговаривают друг с другом, верно?

Но, взявшись за ручку двери, я помедлил. Книга, находящаяся в комнате, почему-то будоражила мое сознание, настойчиво тянула к себе, и я понял, что не могу оставить ее просто так и уйти. Я прошел в кухню, бросил там пиджак на стул и вернулся в гостиную. Уставившись на книгу, я пытался понять, зачем мне нужны были все эти хлопоты, связанные с заказом книги в Италии, когда у меня и так полно литературы про Преисподнюю. И вот лежит здесь эта идиотская покупка и словно глумится надо мной.

В конце концов я уселся на диван, снова взял в руки книгу и аккуратно раскрыл ее. По-моему, тогда было около девяти утра. А когда я решил снова взглянуть на часы, оказалось, что уже далеко за полночь. Целый день я ничего не ел, но не чувствую себя голодным даже сейчас. Я читал книгу не потому, что наслаждался ею, а потому, что содержащиеся в ней сведения разжигали во мне некое забытое пламя, побуждали меня читать все дальше и дальше, не замечая наступления ночи, по мере того как пыль времени стиралась с покрытых ею фрагментов памяти, снова запечатлевая их в центре сознания.

Так я провел весь день, заново узнавая как самих дьяволов, так и места, откуда они появляются. Это чтение растревожило меня. В книгах дьяволов называют «падшими ангелами». Мне это не нравится. Правда, мне это совершенно не нравится. Демоны и ангелы должны быть противниками. Мне отвратительна мысль, что демоны когда-то были ангелами, что они когда-либо имели отношение к Царствию Небесному… По-моему, это богохульство. Но может ли быть богохульством то, что признается самой Библией?

В книге упоминается Люцифер, который, прежде чем стал известен как Сатана, был самым любимым и самым доверенным ангелом Господа до того дня, когда он отказался низко поклониться Адаму и вследствие этого был низвергнут с Небес в адскую бездну, в глубины земной коры. Уязвленная гордость и злоба целиком завладели Люцифером и постепенно уничтожили в нем все доброе и ангельское.

После того как Люцифер впал в немилость, другие ангелы также восстали против Бога и переметнулись на сторону Сатаны. Битва между Божьими ангелами и дьяволами Сатаны продолжается до сих пор, хотя в основном столкновения происходят у границ Преисподней. В книге говорится, что ангелов по-прежнему заманивают в ряды приспешников Сатаны, а самыми вероятными кандидатами на предательство являются ангелы, охраняющие подступы к границам Ада и тем самым вступающие в тесные контакты с демонами.

Однако похоже, что ситуация работает в обе стороны и что ангелам также иногда удается переманить дьяволов из-за границы на свою сторону. На мой взгляд, это весьма отвратительная идея. Подобное общение должно быть категорически пресечено. Одна и та же личность не должна иметь возможности превращаться то в ангела, то в демона, беспрестанно пересекая границы, представая то в одной, то в другой ипостаси, а потом перевоплощаясь снова. Сама эта ситуация неприемлема в принципе.

Но еще гаже представление о том, что некоторые дьяволы, подобно Сатане из библейской Книги Иова, обладают специальными «пропусками», позволяющими им эпизодически посещать Царствие Небесное для участия в поединках умов с ангелами. Поединки умов! Какое кощунственное, нечестивое легкомыслие!

В книге также содержался рассказ о демоне по имени Мефистофель, который вызывает у меня особое беспокойство. Этот Мефистофель, или Мефисто, был вторым после Люцифера ангелом, впавшим в немилость. Он сделался правой рукой Сатаны и стал одним из семи Князей Тьмы. Происхождение его имени неясно, но наиболее распространено такое толкование: «тот, кто уничтожает посредством лжи». Если Люцифер отверг Всевышнего из-за зависти и уязвленной гордости, то Мефистофель отвернулся от Бога по причине саркастического склада своего ума и присущего ему цинизма. Эти свойства натуры привели к тому, что быть ангелом ему стало скучно. О Мефистофеле говорится как о блестящем специалисте по совращению человеческих душ с пути почитания Бога и вовлечению их в греховную жизнь, грозящую осуждением на вечные муки. Умнейший и коварнейший из дьяволов, он искушает людей самыми тонкими и хитроумными способами.

В рассказе говорится о том, как Мефистофель заключил с Господом пари, касающееся ученого по имени Фауст. Демон заявил, что, если только ему будет предоставлен случай, он сумеет направить ученого на путь греха. Господь принял вызов и предоставил Мефистофелю право вмешиваться в жизнь Фауста, высказав при этом уверенность, что даже в самые тяжелые и мрачные минуты Фауст не собьется с пути добродетели. Однако в конце концов ученый поддался уловкам Мефистофеля и, как тот и предсказывал, ушел из жизни с обагренными кровью руками.

Существует мнение, что Фауст никогда не хотел и не предполагал тех бед, которые обрушились на него и на близких ему людей, и что они вообще никогда бы не случились, если бы не хитроумные и тонкие манипуляции Мефистофеля, изображавшего из себя друга ученого.

Прочитанное о Мефистофеле, о его порочности и обольщении Фауста вызвало у меня сильное отвращение, и я решил было отложить книгу и выйти из квартиры, ибо у меня внезапно возникло чувство страха от пребывания в замкнутом пространстве. Но затем мой взгляд привлекло имя. Это было мое собственное имя, имя архангела Габриеля, а увидев его на странице в окружении имен дьяволов, демонов и Князей Тьмы, я вдруг занервничал, мне стало не по себе.

Продолжая читать, я вспомнил о существовании особой категории падших ангелов. Известные как Стражники, посланные на Землю наблюдать за развитием человеческой расы, они попытались передать людям такие знания, к восприятию которых люди еще не были готовы. Но хуже всего было то, что они стали влюбляться в дочерей сынов человеческих и те рожали от них. Так появилась раса гигантов, которые истощили все земные ресурсы, что вызвало среди людей разорение, нищету и голод. Поэтому Господь решил уничтожить свое творение, наслав на Землю Великий Потоп, а потом начать все сначала…

Но в этом присутствует некая несправедливость, не так ли? Ведь люди молились Богу, потому что хотели есть, они умирали от голода… А Он ответил на эти молитвы тем, что всех их утопил. Я уверен, что не на такую помощь надеялся каждый страждущий, преклоняя колени для молитвы… Убежден, наши предки восприняли это событие как проявление крайней жестокости…

Посланные на Землю ангелы схватили Стражников и заточили их в третьем круге Ада. Там им сообщили, что Бог решил уничтожить все то, что они помогали создавать на Земле, но прежде их заставят наблюдать за тем, как их дети истребляют друг друга. Архангелу Габриелю было поручено спровоцировать войну между гигантами, чтобы их постигла ужасная смерть от рук друг друга, после чего на сушу обрушится гигантский потоп и уничтожит оставшихся. Стражники взывали к Богу о милосердии от имени своих детей, но их мольбы были отвергнуты. Габриель поступил так, как ему было приказано: пробудил в гигантах такую неукротимую ярость, что в случившейся скоротечной и кровавой войне они буквально рвали друг друга на куски. И с тех пор Стражники ненавидят Габриеля. Но разумеется, я не верю ни единому слову из всего этого, ведь ангелы не вступают в интимные отношения с людьми. И даже если бы такое случилось, у Господа должны были быть чертовски веские причины для столь яростной реакции. Он не стал бы убивать людей за любовные связи. Но даже если эта книга всего лишь нагромождение лжи, она пугает меня, поэтому я упрятал ее под шкаф, рядом с деньгами. Я намерен делать вид, что ее нет. И что я вообще никогда ее не видел.

Чтобы перестраховаться, я открыл одну из моих старых книг об ангелах — одну из тех, которые представляют их в гораздо более привлекательном свете, описывая доброту, сострадание и милосердие их ко всему роду человеческому, равно как и их стремление спасти как можно больше человеческих душ. Именно тогда я и сделал два открытия.

Подобно многим моим книгам, эта также изобиловала пометками, подчеркиваниями и карандашными пояснительными надписями, сделанными моим косым почерком. Особенно много карандашных пометок относилось к двум ангелам. Одним из них, естественно, был архангел Габриель. Рядом с его изображением на полях крошечными буковками было написано: «Будапешт, площадь Героев, памятник Тысячелетия — Габриель». Я никогда не был на площади Героев, но решил пойти туда завтра, чтобы увидеть этот памятник.

Вторым открытием стал другой архангел — Задкиил, также удостоившийся многочисленных примечаний и комментариев. Он ангел памяти, милосердия и человеколюбия, а также один из двух знаменосцев, пребывающих рядом с архангелом Михаилом во время сражений. Меня пронзила острая боль, когда я осознал, что это уже четвертый пункт в перечне нашего общего с Задкиилом Стефоми, — мы оба носим имена ангелов. И мы оба как-то связаны с Михаилом, величайшим из архангелов и наиболее доверенным слугой Господа. И это была церковь его имени, та, возле которой мы встретились. Я думаю, должна существовать некая особая связь между мной и ангелами. Меня зовут Габриель, и это имя принадлежит ангелу. Я спас женщину, которая по глупости убежала ночью в глухой переулок… Да, и еще я спас принадлежащую мальчику собаку. В каком-то смысле я подобен ангелу. Я охраняю и спасаю.


16 сентября

Бог со мной. Это правда. И Он, должно быть, благоволит ко мне. Сейчас уже очень поздно, но я совсем не устал. Сегодня я снова встретился с Задкиилом Стефоми. Каковы были шансы? В самом деле, какова вероятность случайной встречи, происходящей вот так, дважды?

Ранее я писал о своем намерении посетить площадь Героев и памятник Тысячелетия, с которыми, согласно моим заметкам на полях одной из книг, как-то связан Габриель. Когда этим утром я проснулся, погода была такой ужасной, что у меня возникла мысль вообще не выходить из дому. Все небо заволокли тяжелые, мрачные грозовые тучи, в окна хлестал дождь. Стекла в рамах подрагивали, а из-под половиц и из щелей в дверях тянуло холодом. Я уже подумывал, а не включить ли отопление и не забраться ли снова под одеяло, поскольку никому и ничем не был обязан — ни коллегам по работе, ни работодателям, ни друзьям или родственникам. И ничто не могло заставить меня выйти из теплого, сухого жилища в это ревущее ненастье.

Но тишина в этой маленькой квартирке, запущенной и неприглядной, угнетает меня. Так что я сел в метро, идущее к площади Героев, втиснувшись в вагон вместе с другими промокшими и раздраженными пассажирами, теснившими и толкавшими друг друга. Однако, добравшись до нужной станции и подойдя к лестнице, ведущей наружу, я заколебался, сообразив, что не взял с собой зонта.

У меня даже мелькнула мысль о возвращении домой. Но книга о демонах все еще беспокоила меня. Особенно описание того, что совершил Габриель… Конечно, не потому, что я хотя бы на минуту поверил этому. И все же я никак не мог избавиться от ощущения смутной тревоги, охватившей меня в ту ночь. Я чувствовал, что, если бы мне только удалось увидеть ангела Габриеля в связи с чем-то хорошим и добрым, все мои страхи немедленно рассеялись бы. Церемония празднования тысячелетия Венгрии состоялась на площади Героев в 1896 году. Мне хотелось увидеть изваяние Габриеля, связанное с этой эпохой развития и надежд, чтобы избавиться от горечи, которая не оставляла меня после прочтения этой книги.

Я стал медленно подниматься по лестнице, чтобы выйти на улицу, под дождь, не очень представляя, сколько придется идти до площади. Оказавшись на последней ступеньке, я остановился и огляделся. Оказалось, что станция метро «Hösök Tere» находится возле площади, и с того места, где я стоял, открывался прекрасный вид на величественный памятник Тысячелетия. Увертываясь от автомобилей, я пересек улицу и подошел к монументу. Вокруг было пусто — это неудивительно, ибо дождь достиг такой силы, что уровень воды на мостовой в некоторых местах был по щиколотку. Пока я шел к памятнику, где-то вдалеке глухо пророкотал гром. И пока я стоял там и разглядывал грандиозное сооружение, ледяные струи стекали у меня по шее, капали с волос и с кончиков пальцев. Но я был доволен собой, ибо в конце концов, несмотря на ужасную погоду, решился покинуть квартиру.

Памятник состоит из высокой центральной колонны и двух дугообразных колоннад по обе стороны от нее. Я едва обратил внимание на скульптуры Войны и Мира в их тяжеловесных каменных колесницах и на венгерских героев, вождей, государственных деятелей и королей внизу, в просветах между колоннами, потому что венец величия ансамбля — установленная в центре грандиозная 120-футовая колонна коринфского ордера. На ее вершине стоит Габриель, в одной руке он держит корону святого Иштвана, в другой — апостольский крест, а за его спиной распростерты огромные крылья. Я смотрел на него и чувствовал, как улетучиваются все мои тревоги и мрачные чувства прошлой ночи, уступая место спокойствию и умиротворению, несмотря на то что хлещет проливной дождь, а надо мной нависли грозовые тучи. Ощущение было таким, словно ангел говорил со мной. Я был уверен: он как-то понял, что я нахожусь здесь. И он узнал меня, даже если никто другой не сделал этого.

Каменный ангел был окружен венгерскими национальными героями, а вовсе не дьяволами. Он предводительствовал в эпоху развития и процветания, а вовсе не во времена жестоких и кровавых войн. Он был таким огромным — его наверняка можно было увидеть с расстояния в несколько миль. Дождь стекал с мощных копыт громадных каменных коней на постаменте колонны, а их круглые глаза, как и глаза героев, смотрели вниз, на меня, с выражением мрачного величия и почти уязвленной гордости…

— Эта компания неплохо смотрится, не так ли? — произнес у меня за спиной знакомый голос, почему-то отчетливо слышимый, несмотря на шум усиливающегося ненастья. — Геройствовать — это занятие серьезное.

Я обернулся так резко, что даже заломило шею, и увидел человека, стоящего в нескольких шагах позади меня. От неверия в неожиданную удачу у меня отвисла челюсть.

— Стефоми?

— Привет, Габриель, — ответил он. — Пришел кое-кого навестить? — Он кивнул в направлении статуи ангела. — Должен заметить, ты выбрал для этого прекрасный день.

— Я… — На мгновение я замолк, отвернулся от монумента и шагнул по направлению к нему. Мне пришлось побороть горячее желание схватить его, чтобы он снова не проскользнул у меня между пальцами. — Я потерял номер твоего телефона, — сказал я наконец. — Вот почему я не…

— Это не важно, — перебил меня Стефоми, махнув рукой. — Вижу, не я один настолько глуп, что вышел в такую погоду на улицу без зонта. Мне тоже захотелось увидеть этот памятник, но… Ладно, черт с ней, с культурой, когда так льет сверху. Давай лучше пойдем и выпьем чего-нибудь.

Вот так я встретился с ним снова. Кто бы поверил в это? Мы оставили героев мокнуть под дождем и отыскали неподалеку от площади небольшое кафе. В нем царило необычное оживление, было полно посетителей, нашедших здесь убежище от непогоды. К счастью, оставалось еще несколько свободных столиков в глубине зала возле потрескивающих каминов. А еще там были лампы, светившие теплым оранжевым светом. Вокруг сидели люди, потягивающие пиво и оживленно беседующие, между столиками сновали официантки с подносами, балансирующими у них на ладонях.

Мы оба заказали по пинте barna и, поскольку пропустили ленч, блюдо копченых свиных ножек, а так же порцию pogása, особенно вкусной со шкварками, сыром и красным перцем. А потом мы беседовали, слава богу, на нейтральные темы, так что лгать мне не пришлось. Стефоми на этот раз не задавал вопросов личного характера, за что я был ему благодарен. Вместо этого он, похоже, вполне довольствовался тем, что говорил о себе, и я был весьма рад его слушать.

Время пролетело быстро, и я удивился, как незаметно кончился день, — когда я в одиночестве пребываю в своей квартире, оно течет гораздо медленнее. Наконец Стефоми взглянул на свои часы, а потом показал их мне.

— Я виноват, Габриель, — сказал он. — Мы пробыли здесь несколько часов, а я почти ничего не спросил у тебя про тебя самого. Понимаешь, это проявление одного из неписаных требований к преподавателю: тебе должно нравиться, как звучит твой собственный голос. Почему бы нам не перебраться в ресторан, где на сей раз говорить стал бы уже ты?

Я заколебался, пытаясь подавить привычное смятение. У меня не было желания говорить. Я мало что знаю о себе, чтобы быть в состоянии вести достаточно длительный разговор на такую тему. «Меня зовут Габриель…» Сколько же времени понадобится, чтобы произнести эту фразу? К тому же он это уже знает. И я подумал, что, наверное, самым разумным сейчас с моей стороны было бы уйти.

— Э-э-э… Я не уверен, что мне… — начал я.

— Пожалуйста, я прошу. Я угощаю.

Меня охватила паника. Что, если он спросит о чем-нибудь, а я не смогу ответить? Например, где я вырос, или сколько у меня братьев и сестер, или что-нибудь в этом роде? Что, если я совсем потеряю голову и убегу? «Возьми себя в руки… Держись…»

— Рыбки! — нашелся я.

— Прости, не понял? — спросил Стефоми с выражением растерянности.

— Э-э-э… Мне нужно присматривать за рыбками одного человека, — пробормотал я, при этом моя рука автоматически потянулась к карману, где лежала коробочка с кормом. — Но вообще-то, я не против, — поспешно добавил я. «Что я делаю? Брр… Зачем я говорю ему это?»

— Чьих-то рыбок? — спросил Стефоми, удивленно глядя на меня.

— Да! Они не мои. Я только… Это просто любезность… пока они не вернутся из отпуска…

— Габриель, — сказал Стефоми, к счастью прервавший меня на полуслове, прежде чем я успел окончательно запутаться, — не пойми меня неправильно, но плюнь ты на этих чертовых рыбок. Ты сможешь проведать их завтра, за ночь они с голоду не помрут. И уверяю тебя, беседа со мной окажется гораздо более оживленной, чем с любой из этих рыбок… — Он сделал паузу. — Впрочем, это будет зависеть от того, сколько я выпью. Так что гарантировать ничего не могу.

Я рассмеялся. Сразу исчезли все тревоги. Конечно, рыбки были важным делом, но в данный момент более важным был Стефоми. И если он станет задавать какие-нибудь неподходящие вопросы, я прямо скажу, что в разговоре предпочел бы не касаться моего прошлого. Проблема решена.

Выйдя на улицу, мы обнаружили, что дождь прекратился, а солнце уже садится. Мы прошли мимо памятника Тысячелетия, свернули на улицу Állatkerti и вскоре оказались перед «Gundels» — самым знаменитым в Венгрии рестораном. Стефоми был крайне удивлен, узнав, что я здесь не бывал, хотя, конечно же, слышал об этом шикарном заведении. Оно помещалось в величественном старинном здании с филенчатыми белыми потолками, старинными картинами на стенах и колоннами из полированного орехового дерева, установленными по всему просторному залу. В дальнем углу негромко играл пианист, отблески рассеянного света переливались на колоннах и элегантной старинной посуде.

Как только нас усадили за стол, я задал Стефоми вопрос относительно его имени, чтобы отвлечь его от возможного намерения задать какой-либо вопрос личного характера мне. Едва я при этом упомянул архангела Задкиила, Стефоми удивленно поднял брови.

— Ты, видимо, хорошо знаешь всех этих своих ангелов, — сказал он. — Кажется, Задкиил считается ангелом… этого… памяти?

От явного акцента на последнем слове я буквально подскочил и опрокинул бокал с вином.

— Боже мой, как ты неосторожен, — слегка пожурил меня Стефоми и попросил официанта прибрать на столике.

«Он не может знать… Он не может знать о моей проблеме…»

— Ты в порядке? — спросил он, когда официант отправился за новым бокалом для меня.

— Да, конечно! Я прекрасно себя чувствую, а в чем дело? Почему ты спрашиваешь? — испуганно выпалил я.

Стефоми как-то странно посмотрел на меня:

— Ты выглядишь несколько обеспокоенным, вот и все.

— Нет, — сказал я, нервно проводя рукой по волосам. — Нет, нет. Я только…

— А ты случайно не диабетик?

— Надеюсь, что нет, — ответил я, тщетно пытаясь подавить нервный смешок.

— Ну и хорошо. Во всяком случае, нам сейчас принесут поесть.

Огромным усилием воли мне удалось восстановить душевное равновесие. Наша трапеза продолжалась, и через некоторое время я переключился на безалкогольные напитки. Грустно вздохнув, Стефоми согласился, что спиртного было уже достаточно, и с кривой улыбкой выразил готовность последовать моему примеру.

Я вовсе не имел что-либо против выпивки. Мне только хотелось оставаться настороже в случае, если Стефоми задаст такой вопрос, в ответ на который придется быстренько что-нибудь придумать. Я не мог рисковать… Ведь, слегка перепив, я мог выдать ему всю правду или сообщить что-нибудь не менее ужасное. Хотя, скорее всего, он воспринял бы все это лишь как пьяную болтовню.

В какой-то момент в нашем разговоре всплыла тема музыки, и Стефоми сообщил, что у него есть великолепная, бесценная старинная скрипка работы несравненного итальянского мастера Амати, который был учителем великого Антонио Страдивари.

— Скрипка? — быстро переспросил я.

— Да, а ты играешь?

— Э-э-э… нет, не думаю.

— Не думаешь? — удивился Стефоми. — Я полагаю, ты должен был бы помнить о чем-либо подобном.

Я поспешно рассмеялся, стараясь загладить возникшую неловкость.

— Ведь, кажется, есть мнение, что на скрипке умеет играть сам дьявол? — спросил я, вспомнив одну из картинок в моей книге.

Стефоми удивленно поднял бровь:

— Да, существуют легенды, рисующие дьявола как совершенного скрипача. Кажется, об этом даже есть песня или что-то в этом роде. Будто бы дьявол и мальчик-скрипач заключили пари о том, кто из них сыграет лучше. В песне выигрывает мальчик, игравший для своей души. Но если верить легендам, то мастерство Сатаны в игре на скрипке является непревзойденным как в этом мире, так и в любом другом.

Игривый тон Стефоми ясно говорил о том, что он не верит ничему из сказанного, и все же это вызвало во мне некоторое беспокойство.

— И потом, ведь существует же соната Джузеппе Тартини «Трель дьявола», — продолжал Стефоми, откинувшись на спинку стула. — На ее создание композитора вдохновил сон, в котором он отдал дьяволу свою скрипку и услышал, как тот играет на ней с таким мастерством, какое представилось Тартини просто невозможным. И хотя «Трель дьявола» считается далеко превосходящей все прочие сочинения композитора, сам Тартини утверждал, что она всего лишь бледная тень той музыки, которую он слышал в исполнении Сатаны в своем сне. — Стефоми слегка склонил голову в мою сторону и улыбнулся. — Может, мне следует бросить все это и отправиться играть на небесной арфе? — добавил он.

Наконец наступило время закрытия ресторана. И когда мы больше не могли игнорировать направленные в нашу сторону взгляды обслуживающего персонала, нам пришлось взять пальто и выйти на холодную ночную улицу. Я намеревался пойти к станции метро, а Стефоми собирался сесть в автобус в нескольких кварталах отсюда. У дверей ресторана мы остановились, чтобы застегнуть пальто.

— На этот раз ты сохранишь мою визитку? — спросил Стефоми, повернувшись ко мне.

— Конечно. А у тебя есть моя, — ответил я.

Я точно ее не потеряю — вот она лежит на столе передо мной, в то время как я пишу эти строки. А еще, возвращаясь домой, я все время мысленно повторял номер его телефона. На этот раз ни одно живое существо не сможет заставить меня забыть его. И никакой приступ амнезии не вырвет из моей памяти этих цифр.


19 сентября

В течение нескольких дней я с удовольствием предавался воспоминаниям о времени, проведенном со Стефоми, почти не покидая своей квартиры. В благодушном состоянии я часами просто сидел, глядя на стены. Однако одновременно меня тревожило предчувствие, что произойдет нечто и мое хорошее настроение будет испорчено.

А причиной этому была старинная книга, полученная из Италии. Та, в которой столь досконально исследуется мир демонов и которую я с отвращением запрятал под шкаф. Эта книга прямо-таки взывала ко мне. Почти так, как если бы омерзительный фолиант обладал голосом. Мысль о том, что она находится здесь, обжигала мое сознание пламенем, я видел ее даже тогда, когда закрывал глаза. Я решил не держать такую вещь в своем доме. У меня и без нее достаточно книг, в которых дьяволы перескакивают с одной страницы на другую, поэтому я вознамерился отослать ее обратно в букинистический магазин для перепродажи.

Я вышел на улицу и направился в магазин, где купил оберточную бумагу и скотч, и вернулся домой, испытывая некоторое облегчение. Дома я извлек книгу из тайника под шкафом и положил ее лицевой стороной на лист оберточной бумаги, разостланный на столе. Я начал было заворачивать книгу в бумагу, а потом помедлил. Я вдруг почувствовал, что это опасно. Я не должен отсылать книгу подобным образом. Это ее как-то разозлит.

Раздосадованно покачав головой, я перелистал ее обветшалые страницы, перелистал с той же неприязнью, что и прежде. Я заметил, что заплатка из желтоватого пергамента отстает от кожи переплета и отгибается кверху. Нахмурившись, я прижал ее большим пальцем, но, как только я убрал палец, она снова отогнулась. Тогда, осмотрев это место более тщательно, я обнаружил следы ее реставрации — ряды аккуратных черных стежков, скреплявших желтый пергамент с кожаным переплетом.

То, что произошло дальше, трудно объяснить, если не счесть меня за безумца, коим, вне всяких сомнений, я не являюсь. Меня самого потрясло, когда, вскрикнув от ужаса, я вскочил и сделал несколько неверных шагов назад, опрокинув при этом стул. Что-то относящееся к этой книге вызывало у меня беспокойство с самого начала. Я связывал это с естественным чувством отвращения к ее содержанию. Но теперь я знаю, что это было нечто большее. Эта книга излучала невидимые, но вполне ощутимые волны зла. И они погубили бы меня. Я уверен в этом. На этих невинных страничках обитали реальные дьяволы, они ненавидели меня и были бы несказанно рады погубить при малейшей возможности. Ну, так у них не будет этой возможности! Я им ее не предоставлю!

Я рывком выдвинул ящик кухонного стола и схватил разделочный нож. Издав дикий звериный крик, нечто среднее между рычанием и всхлипом, я вонзил нож в книгу по самую рукоятку. Моя сила меня удивила — лезвие ножа проткнуло книгу и вошло в столешницу так легко, словно в масло.

А мгновение спустя, к моему ужасу, я услышал, как кто-то окликает меня: «Габриель, привет!»

Я узнал этот голос, а когда глянул в сторону двери, то понял, что, возвратившись в квартиру, не запер ее. Когда пришедший постучал в дверь, она распахнулась перед ним. Стефоми огляделся, и его глаза последовательно останавливались на лежащей на кухонном столе красной книге с воткнутым в нее большим ножом, на опрокинутом стуле, а затем на мне, прислонившемся к кухонному шкафу и усиленно пытавшемся выглядеть спокойной и разумной личностью, а не полоумным и опасным субъектом.

— Я не сумасшедший! — выпалил я, стремясь разубедить его.

Мне не следовало говорить этого. Большинству людей нет надобности доказывать свое здравомыслие. Нужно было просто обратить все в шутку. Рассмеяться и отшутиться. Но мой ум не сработал достаточно быстро.

— Сумасшедший? Ты что, Габриель? — спросил Стефоми с улыбкой. — Разве кто-нибудь сказал что-нибудь о сумасшествии?

— Я… — начал я, совершенно не представляя, что буду говорить дальше, но чувствуя настоятельную необходимость что-то сказать, как-то объяснить ситуацию.

— Не объясняй ничего, — перебил меня Стефоми, предостерегающе подняв вверх ладонь. — Автор оказался тенденциозным ублюдком, да? Должен признаться, что иногда и у меня появляется сильное желание искромсать какую-нибудь книгу, — продолжал он с улыбкой. — Правда, я не делал этого ни разу.

Я рассмеялся — надеюсь, не очень истерическим смехом, — почувствовав облегчение оттого, что Стефоми не посчитал меня безумцем и не намеревается поспешно покинуть мой дом.

— Я сожалею, если пришел… не вовремя, — сказал Стефоми, снова бросив взгляд на книгу. — Я только хотел вернуть тебе вот это. — Он протянул мне бумажную карточку, и я увидел, что это мой недельный билет для поездок на метро. Я не обнаружил его у себя, когда вошел в метро после нашего застолья, и мне пришлось тогда купить разовый билет. — Он действителен еще несколько дней, и я подумал, что лучше вернуть его тебе. Наверное, ты оставил его на столе, когда доставал бумажник, а я случайно прихватил его вместе со счетом.

— Спасибо, — сказал я, забирая билет. — Не желаешь ли выпить стаканчик?

— Нет, спасибо, не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Взглянув в последний раз с насмешливой улыбкой на пришпиленную к столу книгу, Стефоми плотно прикрыл за собой дверь.


Этот инцидент, который мог закончиться и гораздо хуже, убедил меня, что от проклятой книги надо немедленно избавляться. Нельзя держать ее дома ни секунды. Как только Стефоми ушел, я схватился за рукоятку ножа и рванул ее кверху, но проклятый нож так крепко засел в столешнице, что вытащить его не удалось. Мне не верилось, что я смог всадить его с такой силой. Я ухватился за рукоятку обеими руками и потянул нож изо всех сил. Но этим я только поднял над полом чертов стол вместе с книгой, а лезвие освободить все равно не смог. Книга… издевалась надо мной!

В конце концов я в порыве отчаяния протащил книгу через лезвие и рукоять ножа, в результате чего старинный том оказался разрезанным пополам. Когда я взял его в руки, из переплета что-то выпало. Я подумал, что это части страницы, разрезанной ножом, и нагнулся, чтобы поднять их. Но нет, то, что выпало, вовсе не намеревалось оказаться всего лишь безобидной, ничего не значащей страницей. Это было бы слишком легко и просто.

В действительности это были две половинки фотографии. А когда я увидел, что изображено на снимке, сердце у меня сжалось. Я медленно опустился на пол, приложил половинки фото друг к другу и какое-то время в смятении рассматривал изображение. Позже, при более внимательном осмотре книги, я понял, что фотография была спрятана в переплете под заплаткой из желтого пергамента. Я уже видел эти аккуратные, ровные черные стежки, вызвавшие во мне внезапный взрыв ярости.

На фото была изображена женщина. Она шла по какой-то улице, но по какой и где — определить невозможно. Объектив камеры настроили так, чтобы снять крупным планом ее голову и плечи, и располагался чуть выше ее. Этой женщине с умным лицом и длинными каштановыми волосами было чуть за сорок. Ошибки в том, кто она такая, быть не могло — это та убегавшая от меня женщина, с которой мы случайно встретились около трех недель назад. Женщина, пытавшаяся скрыться от меня в глухих закоулках Будапешта, а потом незаметно исчезнувшая, пока я разбирался с пятью громилами.


Я аккуратно склеил половинки разрезанной фотографии скотчем, а потом сидел и смотрел на нее в надежде, что если буду делать это достаточно долго, то, возможно, сумею понять смысл случившегося. Снимок был слегка поцарапан, вероятно в процессе его вкладывания внутрь переплета. В целом же он пребывал в хорошем состоянии и наверняка сделан был недавно. Когда я его перевернул, то увидел на обороте надпись, сделанную красными чернилами по-английски аккуратными заглавными буквами печатного шрифта:

«ПЛАКУЧАЯ ИВА НЕВИЛЛА ЧЕМБЕРЛЕНА ПЛАЧЕТ ДО СИХ ПОР».

Кроме того, на обратной стороне было напечатано название английской фирмы, производившей обработку фотопленки. Итак, снимок был напечатан в Великобритании, упрятан в переплет старинной книги в Италии, а теперь лежал на столе передо мной в центре Будапешта. Я был в полной растерянности и даже не мог попытаться как-то объяснить все это. Я видел эту женщину три недели назад. Она убежала так, словно очень испугалась меня, но я уверен, что это было какое-то недоразумение. Я не знаю о ней ничего. Ни имени, ни национальности, ни рода занятий, ни адреса… Но она говорила по-венгерски, и я увидел ее в Будапеште. Значит, можно предположить, что она венгерка.

Что же касается упоминания Невилла Чемберлена и плакучей ивы в тексте на обратной стороне снимка, то мне трудно даже предположить, какое отношение они могут иметь к изображенной на нем женщине. Эта фраза выглядит настолько бессмысленной, что, по-моему, в ней может отсутствовать какая-либо связь между словами и написаны они на фотографии случайно.

Предназначалось ли это фото для меня? Если нет, тогда тот факт, что я видел эту женщину всего три недели назад, является самым невероятным совпадением. Она знала меня когда-то. Я думаю, у нее могут быть проблемы. Я хочу ей помочь. И я сделаю это, если смогу. Но у меня нет ни малейшего представления, с чего начать ее поиски.


21 сентября

Я снова и снова изучал фотографию сосредоточенно, но безуспешно. Часами сидел и всматривался в нее. Наконец обнаружил карточку с адресом и номером телефона итальянского антикварного магазина, находившуюся внутри бандероли. Когда я позвонил туда, трубку взял владелец магазина, судя по голосу человек в летах. Он тепло поприветствовал меня — верный признак того, что книга действительно была дорогой. Несколько минут мы с ним поговорили по-итальянски о книге, и я понял, что про фотографию он ничего не знает. Интересная деталь: когда в ходе разговора я предположил, что переплет был поврежден и потребовал ремонта, он очень разволновался и заверил меня в отсутствии какой бы то ни было реставрации. Узнав о существовании в его магазине молодого помощника, я предположил, что, возможно, тот мог по какой-то странной причине вмонтировать фотографию внутрь переплета, но причина должна была быть действительно очень странной. На вопрос, откуда книга попала в магазин, владелец ответил, что приобрел ее у частного коллекционера более десяти лет назад. Книга долго не находила покупателя.

Снимок, без сомнения, был сделан не десять лет назад — прежде всего потому, что женщина на нем выглядела точно так, как в тот вечер, когда я увидел ее. Значит, фотографию спрятали в книгу тогда, когда та находилась в магазине.

Ни о какой плакучей иве я ничего не знал, но кто такой Невилл Чемберлен, мне, разумеется, было известно. Я не могу не сочувствовать этому человеку. Вряд ли можно поставить ему в вину то, что Гитлер оказался психом, которого оказалось невозможно урезонить. И в холокосте Чемберлен виноват не больше, чем Черчилль, Рузвельт или любой другой мировой лидер тех времен.

Читая в Интернете материалы о Второй мировой войне, я наткнулся на информацию о памятнике жертвам холокоста в Будапеште и вчера отправился взглянуть на него. Некоторое время я стоял и в растерянности смотрел на памятник, потому что он выполнен в виде плакучей ивы. Он воздвигнут в память о шестистах тысячах венгерских евреев, убитых нацистами во время войны, так что непонятно, почему кто-то считает возможным назвать его деревом Невилла Чемберлена. Уж если это дерево связано с каким-либо человеком, то этот человек, несомненно, Адольф Гитлер.

Есть что-то трогательное и печальное в этих узких удлиненных листьях так удачно названного дерева, обессмертившего память о тех, кто пал жертвой дьявольских прегрешений Гитлера. Я постоял еще немного возле этой плакучей ивы, испытывая чувство раскаяния и стыда от лица всего человечества. Но как связана со всем этим та загадочная женщина?

Образ плакучей ивы и память о событиях, вызвавших ее слезы, подействовали на меня угнетающе. У меня пропал аппетит, мне не хотелось выходить из дому, и поэтому я решил нарушить свой обычный распорядок и пораньше лечь спать.

Но это не сработало. Все надежды на то, что мой мятущийся ум сможет наконец успокоиться, разрушили ночные кошмары. Мне привиделось, что я нахожусь в базилике Святого Стефана и вижу, как ее заполняют нацистские солдаты. Мерцающие отблески пламени, полыхающего где-то в городе, отражаются в окнах храма, а ночной воздух доносит отдаленные крики и вопли. Мимо пробегают рыдающие монахи… Мефистофель играет на огромном органе, а трое нацистов с восторженными восклицаниями оценивают размеры и стоимость громадного колокола, который только что спустили с колокольни. Монах просит, умоляет солдат не забирать колокол. Один из них оборачивается, стреляет монаху в голову и снова поворачивается к колоколу. Я отскакиваю, когда монах падает на каменные плиты пола, с ужасом смотрю, как кровь покрывает пятнами его сутану. Что же это за безумство? Боже мой, это же всего лишь клятый колокол!

После этого в церковь, минуя занятых колоколом немецких солдат, вошел высокий человек, с которого спадали языки пламени. Он посмотрел на лежащего монаха, затем поднял голову и уставился прямо на меня. Я инстинктивно вздрогнул от его взгляда, полного ненависти. Потом он ушел, а вместо него появилась таинственная женщина из темного закоулка. Я крикнул ей, чтобы она убиралась из церкви, пока немцы не заметили ее, но, похоже, она не услышала меня из-за резкой, оглушительной музыки Мефистофеля. К моему ужасу, она подошла к солдатам и попросила их помочь ей найти дорогу домой. Я весь сжался в ожидании грома выстрела и глухого звука падения ее тела рядом с мертвым монахом, но этого не произошло. Немцы отнеслись к женщине доброжелательно и сказали, что помогут ей. Я кричал, чтобы она им не верила, но сам не мог сдвинуться с места и вынужден был безропотно созерцать, как солдаты превратились в дьяволов и увели ее в охваченный огнем город.

Проснувшись этим утром, я почувствовал себя еще более неуверенным и обеспокоенным, чем накануне. Умывшись и одевшись, я взял одну из книг о Будапеште и прочел описание базилики Святого Стефана. Я узнал, что этот храм в 1944 году был действительно разграблен немцами, и в памяти сразу же возникли кошмарные видения минувшей ночи. Я решил поехать и осмотреть базилику, попытавшись тем самым избавиться от предчувствия чего-то ужасного, не покидающего меня с того самого времени, когда я проткнул кухонным ножом книгу, переплетенную в красную кожу.

Было ясно, солнечно и тепло, и белоснежный собор являл собой великолепное зрелище. Его архитектура необычна: по сторонам главного фасада возвышаются две башни, а главный купол в стиле неоренессанса, высотой триста футов, виден из любой точки Будапешта.

Когда я поднялся по белым ступеням, полукругом примыкающим к главному входу, и оказался в храме, меня поразило богатство его внутреннего убранства. Помещение имеет в плане форму греческого креста,[3] его стены, пол и потолок, облицованные голубым мрамором, отделаны бронзой и золотом, украшены мозаикой, картинами и фресками. В золоченых подсвечниках, прикрепленных к квадратным колоннам из красного мрамора, стоят высокие белые свечи. В верхней части отделанных золотом арок и над кафедрами из розового мрамора, предназначенными для проповедников, расположились белые ангелы, а над ними — пухлые и такие же белые херувимы, и взоры их устремлены вниз, на прихожан. Заключительный аккорд великолепия — многочисленные окна с витражами. Проходящий через них свет покрывает все внутри храма узорами самой причудливой формы и расцветки.

Все это было настолько прекрасно, что при мысли об осквернении фашистами этого места одним лишь своим присутствием у меня заныло сердце. А ведь они с жадностью разворовывали его сокровища, чтобы набить свои бездонные карманы. И для чего? Чем был для них тот колокол, если не кучей рейхсмарок, которые можно потратить на девок и шнапс.

В верхней части колокольни имеется смотровая площадка, и некоторое время я наслаждался открывающимся оттуда видом на здание венгерского парламента, на старинную королевскую резиденцию и на Дунай, несущий свои воды через все это великолепие. Как бы вознесясь над городом, я стоял, прислонившись к стене башни, легкий ветерок шевелил мои волосы, и меня охватило ощущение покоя и умиротворения, какого я ни разу не испытывал с тех пор, как потерял память. Какое значение имело то, что я не мог вспомнить, кто я такой? Бог знает…

Колокол, висящий теперь на колокольне, купили немецкие католики взамен того, который похитили фашисты. Меня восхищает, что они восстановили справедливость, к нарушению которой сами были совершенно непричастны.

От смотровой площадки вниз ведут две лестницы: одна — до самой земли, а другая, короткая — к лифту. Когда я начал спускаться по длинной лестнице, мне вдруг показалось, что на соседней лестнице, ведущей к лифту, мелькнула та самая загадочная женщина. Но когда я внимательно посмотрел, то увидел там лишь двоих спускающихся к лифту пожилых мужчин. Это мое воображение подшучивает надо мной. Меня расстраивает эта фотография. Я думаю, что лучше всего — это спрятать ее в тайник под кухонным шкафом. Я не помню эту женщину. Я ничего не могу сделать. Если ей нужна помощь, она должна прийти сама и попросить меня об этом.


3 октября

Я начинаю бояться, что со мной что-то не так. Этим вечером я пошел поужинать в новый ресторан, и официантка спросила, не хочу ли я, чтобы мой бифштекс был angolosan — недожаренным, с кровью. Я ответил, что это было бы неплохо, и минут через двадцать мне подали его. Я собирался поесть, а потом пройтись пешком домой, чтобы перед сном подышать прохладным вечерним воздухом.

Однако бифштекс оказался слишком недожаренным, он был светло-розового цвета, и, когда я начал резать ножом нежный ломоть мяса, из него стала сочиться кровь, образуя пятна на тарелке и смешиваясь с соком овощей, скапливаясь в виде сгустков и завитков. При виде этих розовых капелек, забрызгавших тарелку и падающих с кончика ножа, я моментально испытал приступ тошноты.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочил на ноги и с пронзительным криком опрокинул столик со всем, что на нем было. Боже мой! Я сейчас со стыдом вспоминаю о представлении, которое устроил для окружающих. Посуда и столовые приборы с грохотом попадали на пол, в зале наступила тишина, а посетители, сидевшие поблизости, в испуге отпрянули, когда персонал бросился ко мне и стал меня успокаивать. Но в моей памяти все всплывала и всплывала картинка с погружающимся в розовую плоть ножом и алой кровью, сочащейся из нее.

Я понял, что меня вот-вот вытошнит. Я растолкал официантов и едва успел выбраться наружу, как мое тело сложилось пополам и содержимое желудка оказалось на тротуаре, вызвав переполох среди оказавшихся рядом прохожих. А пожилая пара, изучавшая меню в витрине, поспешно удалилась. Я полагаю, что вид человека, выскакивающего из ресторана и блюющего у входа, — не лучшая реклама для заведения.

Мне хочется думать, что дело было не в самом бифштексе. Возможно, причиной столь бурной реакции стало что-то съеденное мной в тот день ранее. Но приступ тошноты случился так внезапно. Без всякого предупреждения. В противном случае я, конечно же, не стал бы блевать прямо на улице. Похоже, тут вырисовывается некая закономерность. Кажется… иногда я почти теряю голову…

Мне все это представляется так: или я действительно сошел с ума, или же эти происшествия инициирует мое подсознание как отклик на некоторые события, случившиеся до того, как я потерял память. Но я знаю, знаю, что я — не сумасшедший. Поэтому меня пугает происходящее. И я хочу, чтобы все это прекратилось.

Прошлым вечером я быстро пошел домой, на случай если администрация ресторана вызовет полицию или сделает что-нибудь столь же чреватое неприятностями для меня. Я продолжал идти с опущенной головой, с горящими от стыда щеками.

Подойдя к своему дому, я остановился и достал из кармана помятую коробочку с рыбьим кормом. С минуту я с ненавистью смотрел на нее в слабом свете уличного фонаря, а потом швырнул в стоявшую рядом урну, поднялся в квартиру и лег спать.


4 октября

Пару дней назад позвонил Стефоми, предложил встретиться и выпить вместе в баре отеля, где он остановился. Тогда мне эта идея очень понравилась, но в это утро я чувствовал себя так, что мне никого не хотелось видеть. Мне не хватало ощущения, что коробочка с кормом для рыбок лежит в кармане. Я понимал, в какое жалкое состояние впал, поэтому не позволил себе начать рыться в урне, чтобы отыскать ее в мусоре. Но и доставать новую коробочку из буфета, где они были сложены, я тоже не стал. Однако теперь я уверен, что мои родственники не вернутся, — ведь я нахожусь здесь уже два месяца. Никакой отпуск не бывает столь долгим. И на самом деле никаких рыбок не существует. Должно быть, я приехал в Будапешт самостоятельно. Моя прежняя жизнь могла протекать где угодно, и я совершенно не представляю, какой она была. Возможно, мне придется, в конце концов, обратиться за помощью в полицию… Утром я почти решил, что так и сделаю, но сейчас уже не столь уверен в этом.

Я попытался отменить встречу со Стефоми — сегодня мне хотелось остаться дома и побыть одному. Однако его телефон не отвечал, так что в итоге я был вынужден пойти на нашу встречу, хотя теперь этому даже рад. Когда я увидел «Хилтон» — отель, в котором остановился Стефоми, — он произвел на меня сильное впечатление. Отель принадлежит к числу самых роскошных гостиниц Будапешта и находится на другом берегу Дуная, в районе Замка, — мне пришлось идти к нему по Цепному мосту. В ансамбль отеля входят готическа


Содержание:
 0  вы читаете: Девятый круг The Ninth Circle : Алекс Белл  1  Использовалась литература : Девятый круг The Ninth Circle



 




sitemap