Фантастика : Ужасы : Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса John Silence, Physician Extraordinary : Элджернон Блэквуд

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35

вы читаете книгу

«Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса» — роман Элджернона Блэквуда, состоящий из пяти новелл. Заглавный герой романа, Джон Сайленс — своего рода мистический детектив-одиночка и оккультист-профессионал, берётся расследовать дела так или иначе связанные со всяческими сверхъестественными событиями.

Есть в характере этого человека нечто особое, определяющее своеобразие его медицинской практики: он предпочитает случаи сложные, неординарные, не поддающиеся тривиальному объяснению и… и какие-то неуловимые. Их принято считать психическими расстройствами, и, хотя Джон Сайленс первым не согласится с подобным определением, многие за глаза именуют его психиатром.

При этом он еще и тонкий психолог, готовый помочь людям, которым не могут помочь другие врачи, ибо некоторые дела могут выходить за рамки их компетенций…

СЛУЧАЙ I

Психическая атака

I

— Итак, вы решили, что я могу быть полезен. Почему? — спросил Джон Сайленс и смерил скептическим взглядом сидевшую напротив шведку. — Что навело вас на эту мысль?

— Ваше доброе отзывчивое сердце и знание оккультизма…

— Прошу вас, не употребляйте это ужасное слово, — перебил он ее и нетерпеливо погрозил пальцем.

— Ну, в таком случае ваш замечательный дар ясновидения, — улыбнулась она. — Жизнь души для вас — открытая книга, вам известны такие процессы, когда человек после сильного душевного кризиса перестает быть самим собой, то есть вам понятны причины такого распада…

— Если вы имеете в виду раздвоение или расслоение личности на много Я, то вынужден вас разочаровать. Боюсь, что вы обратились не по адресу, — поспешно проговорил доктор, и его глаза подернулись поволокой усталости.

— Нет, я совсем о другом, пожалуйста, не сердитесь на меня. Речь идет о серьезном деле, и я хочу, чтобы вы мне помогли, — смущенно начала она. — Если я сейчас неточно выражусь, не раздражайтесь и будьте снисходительны к моему невежеству. Сверена, вас заинтересует этот случай. Кроме вас, в нем никто не разберется. Скажу больше, никто из обычных врачей и не подумает в нем разбираться. Насколько я знаю, в природе нет лекарств, восстанавливающих чувство юмора.

— Вы меня заинтриговали, — откликнулся Джон Сайленс и приготовился слушать.

Миссис Сибендсон с облегчением вздохнула, глядя на то, как он взял телефонную трубку и попросил слугу не беспокоить его в ближайшее время.

— Не сомневаюсь, вы успели прочитать мои мысли, — заметила она. — У вас блестящая интуиция, и вы мгновенно улавливаете ход рассуждений других людей. Это просто поразительно.

Доктор покачал головой, с улыбкой придвинул кресло и сел поудобнее. Он сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова, и по обыкновению закрыл глаза. Так до него легче доходил смысл сказанного, и он угадывал живое чувство, освобождая его из-под спуда неточных определений и корявых фраз.

Друзья считали Джона Сайленса эксцентриком. Он вырос в богатой семье и по воле судьбы унаследовал немалое состояние, но предпочел работать и по собственному выбору стал врачом. Они никак не могли уразуметь, отчего обеспеченный и независимый человек посвящает свое время лечению людей малоимущих, не способных за себя заплатить. Их изумляло его врожденное душевное благородство и желание помогать тем, кто не мог помочь себе сам. В конце концов это стало их раздражать, и он испытал искреннее удовлетворение, когда приятели оставили его в покое.

Доктор Сайленс был свободно практикующим врачом, но в отличие от коллег так и не обзавелся ни служебным кабинетом, ни медсестрой, ни профессиональными привычками. Он не получал жалованья, полагая, что поступает как настоящий филантроп и не причиняет ущерба другим врачам. Конкуренция заведомо исключалась, ибо он принимал только бедняков и занимался теми болезнями, за исцеление от которых платить не полагалось. Мог позволить себе взяться за лечение особо интересовавших его случаев. «Богатые и так заплатят, — утверждал он, — нищие вправе рассчитывать на благотворительные организации, а вот целый класс скудно оплачиваемых, честных тружеников, зачастую людей искусства, не в состоянии выложить из кармана сумму недельного заработка ради душеспасительных разговоров о пользе путешествий». Именно этим несчастным он и пытался помочь. Порой они страдали странными недугами, которые нуждались в кропотливом исследовании. Никто из «нормальных» врачей ни за какие деньги не взялся бы их лечить, впрочем, эти предоставленные самим себе люди на это и не рассчитывали.

Было в характере этого человека нечто особое, определяющее своеобразие его медицинской практики: он предпочитал случаи сложные, неординарные, не поддающиеся тривиальному объяснению и… и какие-то неуловимые. Их принято было считать психическими расстройствами, и, хотя Джон Сайленс первым не согласился бы с подобным определением, многие за глаза именовали его психиатром.

Стремясь овладеть специальными методами врачевания душевных болезней, он прошел суровую школу, долго и усердно готовился: обстоятельно изучил и психику, и проблемы сознания, и спиритуальную сферу. Каким было это обучение и где оно проходило, никто в точности не знал, а сам он об этом не распространялся. Ясно одно — Джон Сайленс стал настоящим врачом, так что ни у кого, даже у недоброжелателей, язык бы не повернулся назвать его шарлатаном. И все же имя этого человека было окутано завесой тайны: ведь, прежде чем заняться своей особой практикой, он скрылся на целых пять лет, и никто не знал, где он все это время находился. Уже самые первые его шаги в медицине были начисто лишены какого-либо дилетантизма — своими смелыми экспериментами и достигнутыми результатами он быстро снискал себе уважение среди специалистов.

Сам же он спокойно, с терпимостью умудренного опытом человека взирал на современных психиатров, а когда говорил о способах их лечения, то в голосе его хоть и звучало горькое сожаление, но презрения и насмешки в нем не было.

«Их диагностика и классификация болезней — в лучшем случае рутинная работа, начисто лишенная даже намека на какое-либо вдохновение, — заявил он мне однажды (я помогал ему уже несколько лет, и со мной он бывал достаточно откровенен). — Этот путь никуда не ведет и не приведет даже через сто лет. Они ухватили проблему не с того конца и не ведают о том, что творят. Лучше бы добросовестно анализировали причины и оценивали результаты. Неужели до них все еще не дошло, что источники душевных заболеваний давным-давно открыты и успешное их лечение — дело вполне реальное? Людям нужно просто быть смелее, вести другой образ жизни — и здоровье гарантировано».

О ясновидении он судил столь же здраво и знал, что дар этот очень редок, если не уникален, а мы, привыкшие путать причины и следствия, наивно принимаем за него способность к визуализации явлений. «Речь идет о повышенной чувствительности, и не более того, — говорил он. — Настоящий ясновидящий скрывает свою силу и нередко проклинает ее, ибо очень хорошо понимает, как страшна ее суть и к каким жутким последствиям способна приводить в повседневной жизни…»

Поэтому Джон Сайленс, доктор, превзошедший современный уровень медицины, придирчиво отбирал больных, четко проводя границу между истерическим расстройством и тяжелой психической депрессией, для лечения которой требовались его особые силы. Обходясь без дешевых таинственных прорицаний, он как-то, справившись с очередной запутанной проблемой, пояснил мне: «Знаете, чему служат все системы прорицаний и откровений, начиная со сложной магической комбинаторики чисел и кончая примитивным гаданием на чаинках? Это просто различные способы затемнить внешнее видение и открыть внутреннее. А если вы нашли собственный метод, то никакие искусственные системы вам уже не нужны».

Я хорошо запомнил эти слова Джона Сайленса, они позволили мне понять особый характер его силы. Он нисколько не сомневался, что мысли способны передаваться на расстоянии и приводить к ощутимым результатам. «Учитесь правильно думать, — повторял он, — и тогда источники духовной энергии станут вам подвластны».

Ему перевалило за сорок, он был худощав и хорошо сложен, а в его темных, выразительных глазах часто вспыхивали яркие искры. Со стороны он казался уверенным в себе и в то же время немного наивным человеком. Окружающих смущал его открытый, доверчивый взгляд, чаще встречающийся у животных, чем у наделенных сознанием и душой их двуногих собратьев. Аккуратная бородка не скрывала твердую линию рта и волевой подбородок. Создавалось впечатление, будто тонкие черты этого лица озарены внутренним светом, а прекрасно вылепленный лоб свидетельствовал об умиротворенности рассудка, облагороженного тонкой чувствительной душой и без колебаний отбросившего все суетное и преходящее.

Джон Сайленс держался очень приветливо, но неизменно сохранял дистанцию, и лишь близкие друзья догадывались о пламенной целеустремленности его натуры.

— Полагаю, что речь идет о каком-то психическом расстройстве, — продолжала дама, стараясь изложить историю болезни как можно точнее. — Мне известно, вас интересуют подобные случаи. Я хочу сказать, что причины расстройства таятся в глубинах духа и…

— Прошу вас, любезнейшая, сначала опишите симптомы, — прервал ее доктор, — а уж потом делайте выводы.

Его голос прозвучал строго и внушительно. Миссис Сибендсон вздрогнула и, сдвинувшись на краешек кресла, прошептала, опасаясь ненароком выдать свое волнение:

— По-моему, там только один симптом — страх, обычный страх.

— Страх психической болезни?

— Думаю, что нет, но как я могу утверждать? Наверное, страх коренится в области психики. У него нет ни стресса, ни помешательства. Этот человек совершенно нормален, но его преследует смертельный ужас.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, говоря про «область психики», — усмехнулся Джон Сайленс, — а потому могу лишь строить предположения. Очевидно, вы хотите сказать, что у вашего знакомого нарушено душевное равновесие, но разум от этого дисбаланса не пострадал. Расскажите мне о вашем знакомом все, что сочтете необходимым, — кто он, каковы симптомы его душевного расстройства, в какой помощи он нуждается и чем я смогу ему помочь. Я вас слушаю и обещаю не перебивать.

— Ну что же, попробую, — неуверенно пробормотала шведская дама. — Но, пожалуйста, будьте снисходительны к моему рассказу. Я вам полностью доверяю и уверена, что вы сумеете добраться до сути этой странной истории. Итак, он молодой писатель и живет в маленьком особняке, где-то на Патни-Хилл. Пишет юмористические рассказы — это его излюбленный жанр. Да вы, наверное, слышали о нем. Его зовут Пендер, Феликс Пендер. Он очень талантлив и до недавнего времени пользовался шумным успехом. В ту пору он женился и был счастлив. Короче, его будущее казалось совершенно безоблачным. Я говорю «казалось», потому что внезапно ему изменил талант. Да если бы просто изменил! Все гораздо хуже — его дар вдруг преобразился: юмор этого человека, прежде такой яркий и жизнерадостный, сделался мрачным и зловещим. В итоге Феликс Пендер больше не способен писать в прежнем стиле. Для него это настоящая трагедия.

Джон Сайленс на миг приоткрыл глаза.

— Значит, он до сих пор пишет и силы его не иссякли? — быстро спросил он и вновь закрыл глаза.

— Он работает как одержимый, — воскликнула миссис Сибендсон, — но у него ничего не получается… и… — Она сделала паузу, пытаясь подыскать подходящее слово. — Он ничего не может предложить издателям и, лишившись своего постоянного дохода, пробавляется случайными заработками: рецензирует книги, берется за всякие странные дела, даже очень странные… Однако я убеждена, талант его окончательно не покинул, просто… просто…

Миссис Сибендсон опять осеклась, не зная, как сформулировать свою мысль.

— Наступил кризис, — подсказал врач, не открывая глаз.

— Такое впечатление, будто он попал в плен и поглощен… — продолжала она неуверенно, — поглощен чем-то иным…

— Может быть, кем-то иным?

— Если бы я знала… Могу только сказать, что он издерган, запуган и начисто лишился чувства юмора. В нем как будто поселился кто-то другой, угрюмый и страшный, пытающийся к тому же еще и писать за него. Если не принять срочные меры, Феликс Пендер просто умрет от голода. Но он не желает идти к врачам — боится, что его признают сумасшедшим. Да и кто из них отнесется к его рассказу всерьез и вернет ему пропавшее чувство юмора? Нелепо, не правда ли?

— А он к кому-нибудь уже обращался?

— Обращался, но не к врачам — пытался говорить с несколькими священниками и верующими, но эти люди так невежественны, что не могут понять его боль. Многие из них просто хотят удержаться на своих крохотных пьедесталах…

Джон Сайленс жестом прервал ее повествование.

— И как вам удалось выяснить столько подробностей?

— Я хорошо знакома с миссис Пендер и знала ее еще до замужества.

— Может быть, причина в ней?

— Ни в коей мере. Она верная и преданная жена, образованная женщина, хотя и не слишком умная. Вот уж у кого чувства юмора ни на пенс. Вечно смеется, и всегда невпопад. Но к нервному расстройству своего мужа она совершенно непричастна. Заметив, что он сам не свой, эта достойная женщина стала следить за ним. Ведь он, стыдясь происшедшей с ним перемены, почти ничего ей не рассказывал. Знаете, он милейший человек, труженик каких мало и, безусловно, достоин лучшей участи.

Доктор Сайленс открыл глаза, встал и, удивляясь, что его все еще не зовут к чаю, направился к колокольчику. Из сбивчивого рассказа шведской дамы, конечно же, трудно было судить о причинах странного недуга бедного сатирика, да доктор и не надеялся, что миссис Сибендсон сумеет точно описать случившееся. Необходимо было самому встречаться с писателем…

— Все писатели, а сатирики тем более, заслуживают лучшей участи, — с улыбкой произнес он, пока его гостья пила чай. — Так что время терять нельзя. Ни единого дня. Я при первой же возможности загляну к вашему другу.

Миссис Сибендсон принялась горячо благодарить доктора и разразилась пространным монологом о любви к ближнему, христианском долге и сочувствии к попавшему в беду человеку. Он не без труда переменил тему…

После этого визита Джон Сайленс несколько дней собирался с силами и не пускал к себе никого, кроме секретаря. В полдень он завел мотор своей машины и выехал в Патни-Хилл для знакомства с Феликсом Пендером, ставшим жертвой таинственной болезни в «области психики». Доктору Сайленсу искренне хотелось помочь писателю, утратившему свой незаурядный талант, однако ему также не терпелось удовлетворить свое профессиональное любопытство и доискаться до причин недуга.

Машина притормозила и остановилась, издав низкий, рокочущий звук, похожий на рычание свернувшейся в клубок пантеры. Закрыв за собой дверцу, Джон Сайленс миновал небольшой палисадник с черневшими в тумане елями и кустами лавра и подошел к дому. Особняк казался совсем крохотным, и доктор удивился, что на звонок не сразу откликнулись.

Но вот в холле зажегся свет, и он увидел миниатюрную женщину, поспешно спускавшуюся по лестнице. На ней было серое платье, а ее тщательно причесанные волосы озарял свет от газовой лампы. Она любезно поздоровалась и пригласила его войти. Джон Сайленс обратил внимание на пыльные птичьи чучела и притупившиеся африканские стрелы на стенах холла, потом перевел взгляд на полочку для шляп с бронзовым блюдом, полным визитных карточек. Миссис Пендер, по-детски округлив глаза, с трудом скрывала волнение, однако старалась держаться как можно приветливее. Очевидно, она не ждала гостей и отпустила служанку.

— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать? Как хорошо, что вы пришли… Я… я очень рада, — начала было миссис Пендер, но тут же оборвала себя, увидев его лицо, освещенное газовой лампой. Что-то насторожило ее во взгляде гостя, и она поняла, что светский разговор сейчас неуместен.

— Добрый вечер, миссис Пендер, — сказал доктор Сайленс и сдержанно улыбнулся, дав понять, что лучше сейчас обойтись без лишних слов. — Из-за тумана я немного опоздал. Рад с вами познакомиться.

Они проследовали в гостиную в дальнем конце дома. Маленькая, уютно обставленная комната, от интерьера которой веяло каким-то безнадежным унынием. Судя по всему, огонь в камине был зажжен совсем недавно: угли еще не разгорелись, и дым синеватыми слоями стелился под потолком.

— Миссис Сибендсон предупреждала, что вы можете к нам зайти, — вновь рискнула обратиться к нему миссис Пендер. Во всех ее жестах угадывалась тревога и растерянность. — Но я была не в силах ей поверить. Это так любезно с вашей стороны. У моего мужа особый случай, и, знаете, я совершенно убеждена, что обычный врач немедленно отправил бы его в психиатрическую лечебницу.

— А он у себя? — осторожно осведомился доктор Сайленс.

— Где? В психиатрической лечебнице? — с ужасом переспросила она. — О нет, пока, слава богу, нет.

— Я имел в виду, он у себя в кабинете? — засмеялся он.

Миссис Пендер с облегчением вздохнула.

— Вот-вот должен вернуться, — пояснила она, явно ободренная его непринужденным смехом. — Дело в том, что мы не ждали вас так рано. А муж вообще не верил, что вы решитесь навестить нас.

— Я всегда с удовольствием прихожу к тем, кто меня хочет видеть или нуждается в моей помощи, — небрежно проговорил он. — Впрочем, это и к лучшему, что вашего мужа пока нет. Мы одни, и вы без помех сможете мне рассказать о его проблемах. Пока что я о них слишком мало знаю.

Миссис Пендер с дрожью в голосе поблагодарила его и, когда он расположился в кресле рядом с ней, несколько минут молчала, мучительно подыскивая слова.

— Прежде всего хочу сказать, — запинаясь, пробормотала она наконец, — что муж просто придет в восторг от вашего визита. Он сказал, что вы единственный, с кем он может быть откровенным. То есть единственный медик. Но ему неизвестно, как я испугана тем, что мне удалось за последнее время заметить. Он пытается убедить меня, что это обычный нервный срыв, и не более того. Однако я уверена — все гораздо серьезнее и страшнее. Он перестал себя контролировать и не всегда отдает себе отчет в том, что делает. А я вижу, вижу, как он странно поступает, и полагаю, что главное…

— Ну что же, поговорим о главном, миссис Пендер, — подбодрил ее доктор, чувствуя замешательство сидящей напротив женщины.

— Он думает, что мы не одни в доме. Вот это и есть главное.

— Мне нужны факты, только факты.

— Все началось прошлым летом, когда я вернулась из Ирландии. Мой муж прожил здесь в одиночестве шесть недель, и я сразу увидела, как он устал. Вид у него был болезненный, измученный, лицо побледнело и осунулось. С дрожью в голосе он принялся рассказывать, как упорно, изо дня в день, пытался работать, но вдохновение не приходило, все, что рождаюсь из-под его пера, было каким-то пресным, скучным, вымученным и нисколько не смешным… Чувство юмора внезапно оставило его, сменившись чем-то иным. «В доме завелась какая-то сила, — заявил он наконец, — и она мешает мне радоваться и шутить, как прежде». — Миссис Пендер подчеркнула последние слова.

— «Какая-то сила мешает мне радоваться и шутить, как прежде»… — задумчиво повторил доктор. — Ну вот, мы, похоже, и добрались до сути.

— Да, — неуверенно откликнулась отчаявшаяся женщина. — Именно так он и сказал.

— В чем же, по-вашему, проявлялись его странности? — поинтересовался Джон Сайленс. — Но, прошу вас, покороче, а не то он вернется домой еще до конца рассказа.

— Возможно, это мелочи, но, на мой взгляд, весьма существенные. Раньше его кабинет находился в библиотеке — обычная комната, просто мы ее так называем, — и вдруг он решил перебраться в гостиную. Сказал, что в библиотеке ему плохо пишется, герои, вопреки его воле, прямо на глазах обретают новые черты, становясь какими-то мрачными, злобными и коварными… Это уже не веселые юморески, а настоящие трагедии — трагедии преступных и порочных душ. Однако смена обстановки ему не помогла. Теперь ему что-то не понравилось в гостиной, и он вернулся назад в библиотеку.

— А…

— Понимаете, я могу сообщить вам совсем немного, — продолжала она, говоря все быстрее и сопровождая рассказ нервной жестикуляцией. — Его странности не слишком заметны. Повторяю, они, наверное, покажутся просто пустяками. Меня пугает другое. Он убежден, будто в доме кто-то есть, а я не вижу этого человека, да и не способна увидеть. Хотя прямо мне он о нем ничего не говорил, однажды я все же заметила, как он посторонился на лестнице, словно кого-то пропуская. Видела, как он открывал перед кем-то невидимым дверь, а потом, закрыв ее, ставил посреди нашей спальни стул, будто приглашая своего призрачного гостя сесть. Да, чуть не забыла… — Она повысила голос, но тут же оборвала себя и робко огляделась по сторонам.

— Я вас слушаю.

— Раз или два, — торопливо закончила фразу миссис Пендер, тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора, — я видела, как он вбегал в комнаты и пытался скрыться, словно за ним кто-то гнался…

В этот момент дверь распахнулась, и застигнутая врасплох женщина осеклась на полуслове.

В гостиную вошел гладко выбритый, темноволосый и довольно смуглый мужчина с живыми карими глазами. Его твидовый костюм был изрядно поношен, а воротник фланелевой рубашки явно нуждался в стирке. Феликс Пендер — а это был, несомненно, он — держался настороженно, и страх, застывший в его глазах, мог в любую минуту прорваться сквозь ненадежную преграду самоконтроля.

Заметив гостя, Пендер радостно улыбнулся, бросился ему навстречу и крепко пожал руку.

— Я надеялся, что вы придете. Миссис Сибендсон говорила, что вы сможете выкроить время, — простодушно признался он. Его тонкий голос нервно дрожал. — Очень рад вас видеть, доктор Сайленс. Я не ошибся, вы ведь доктор, не так ли?

— Да. Я вполне соответствую данному определению, — рассмеялся Сайленс, — хотя и пользуюсь им не часто. Видите ли, у меня нет постоянной практики, я берусь за дело лишь тогда, когда мне интересен тот или иной случай, и… — Он не стал продолжать, увидев, с каким пониманием взглянул на него Пендер. В дальнейших объяснениях не было нужды.

— Я слышал о вашей необычайной доброте.

— Это мое хобби, — мгновенно парировал Джон Сайленс, — и моя привилегия.

— Полагаю, вы не передумаете, когда услышите то, что я вам расскажу, — устало произнес писатель и провел гостя через холл в курительную, где они могли свободно разговаривать.

Плотно прикрыв за собой дверь, Пендер повернулся к доктору, который ждал, когда он начнет свою исповедь. Казалось, настроение хозяина дома внезапно изменилось, и он заметно помрачнел.

— По-моему, у меня тяжелый нервный срыв, — с трудом выдавил из себя Пендер, словно преодолевая незримый барьер, и посмотрел доктору прямо в глаза.

— Я это сразу заметил, — кивнул Сайленс.

— Конечно, это не ускользнуло от ваших глаз; впрочем, любой умный, проницательный человек с первого взгляда догадался бы о том, что со мной творится. Но вы чувствуете тоньше и глубже других. Мне говорили, вы настоящий кудесник и лечите прежде всего душу, а уж потом тело.

— Вы обо мне слишком высокого мнения, — возразил доктор, — но я и правда в первую очередь пытаюсь восстановить нарушенное душевное равновесие и только после этого перехожу к телесным недомоганиям.

— Да, я вас понял. Знаете, у меня весьма странное расстройство, и любопытно оно тем, что совсем не затронуло психику. Я хочу сказать, что нервы у меня в полном порядке, да и на здоровье мне нет нужды жаловаться. У меня нет никаких приступов, однако мой дух истерзан страхом, и муки не прекращаются с тех пор, как я впервые ощутил этот таинственный сдвиг…

Джон Сайленс наклонился, взял руку говорившего и несколько секунд держал ее в своей, по обыкновению закрыв глаза. Нет, в отличие от других врачей он не щупал пульс — просто входил в душевное состояние пациента, мысленно ставя себя на его место. Только так он мог вылечить больного. Пристальный наблюдатель, вероятно, заметил бы трепет его чутких пальцев, сжимавших запястье Пендера.

— Будьте со мной откровенны, — мягко обратился он к писателю, отпуская его руку. — Расскажите обо всем, что предшествовало срыву. Как проникла в вас эта сила, я имею в виду то особое наркотическое зелье, к которому вы прибегли. Итак, зачем вы его приняли, и как оно на вас подействовало?

— Выходит, вы знали, что все началось с наркотика! — изумленно воскликнул Пендер.

— Я узнал только сейчас, понаблюдав за вами. Через вас это зелье повлияло и на меня самого. Видите ли, у вас необычное состояние — некоторые сегменты вашей ауры вибрируют сильнее других. Такое бывает лишь от наркотиков, да и то не всех, а особых, редких. Прошу вас, позвольте мне закончить. Когда вибрация усиливается и охватывает все участки ауры, вы, разумеется, переноситесь в иной, большой и незнакомый мир. А если дозы недостаточно, то ваше восприятие нормализуется, и чувствительность притупляется. То же случается, когда наркотик действует недолго.

— Вы меня поражаете! — воскликнул изумленный Пендер. — Какая точность описания! Вы как будто побывали в моей шкуре, уловив самые тайные мои ощущения.

— Я упомянул о них мимоходом, чтобы вы мне поверили. Полагаю, так вам будет легче рассказывать о пережитом, — продолжат доктор. — Как вам, наверное, известно, восприятие возникает в результате вибрации ауры, собственно, пресловутое ясновидение — это просто особая чувствительность, которая появляется при высокой частоте колебаний магнетического поля человека. Вот это и есть пробуждение внутренних чувств, о котором мы столько слышали. Так что ваше спорадическое ясновидение легко объяснимо. Меня интересует другое — как вам удалось достать этот наркотик? В чистом виде его получить практически невозможно, а никакие добавки не дадут такого страшного потрясения, которое пришлось испытать вам. Но я отвлекся и теперь готов слушать ваш рассказ с начата и до конца.

— Это — сказал Пендер. — Наркотик попал ко мне прошлой осенью, когда жена была в отъезде. Не стану говорить, как я его приобрел, да это и неважно. Но у меня был жидкий экстракт, и я не смог устоять перед искушением — мне захотелось поэкспериментировать. Вы, конечно, знаете, что этот наркотик вызывает безудержный хохот.

— Да, порой.

— Ну, вот мне, автору комических рассказов, и захотелось подстегнуть свое чувство юмора, да заодно и повеселиться вволю — увидеть все нелепости нашей жизни в ином, необычном свете. Я попробовал немного и…

— Расскажите подробнее, как все происходило?

— Я отмерил первую дозу (до этого шесть часов ничего не ел — надеялся ускорить воздействие), заперся в этой комнате и попросил меня не беспокоить, а потом выпил экстракт и принялся ждать.

— И каков результат?

— Я прождал час, два, три, четыре, пять. Ни малейшей реакции. Ровным счетом ничего. Буквально раздавленный навалившейся на меня страшной усталостью, я не испытывал никакого желания смеяться — ничто не настраивало меня на юмористический лад.

— Да, гашиш непредсказуем, — утвердительно кивнул доктор Сайленс. — Мы, врачи, считаем его бесполезным.

— К двум часам ночи я проголодался, измучился и решил прекратить эксперимент. Ждать было больше нечего. Я выпил немного молока, поднялся к себе и лег в постель. Сразу уснул и проспал, должно быть, около часа, но внезапно проснулся от сильного шума в ушах. Это были раскаты моего смеха. Меня прямо-таки трясло и раздирало от хохота. Впав поначалу в оторопь, я было подумал, что смеялся во сне, но потом вспомнил про наркотик и обрадовался. Наконец-то он подействовал! Я, наверное, просто ошибся, неправильно отсчитав время. Так что все разъяснилось. Вот только я никак не мог избавиться от неприятного ощущения, будто проснулся не сам, а по чьей-то воле. Осознав это, я расстроился, но продолжал громко смеяться.

— Кто же мог вас разбудить? — спросил доктор, внимательно слушавший Пендера. Тот лишь растерянно улыбнулся и откинул со лба прядь волос. — Поделитесь вашими впечатлениями, даже домыслами и фантазиями. Иногда они бывают важнее фактов.

— Меня не покидало смутное ощущение, будто этот человек как-то связан с моим забытым сном. Невидимый, он проник в меня, когда я спал. Понимаете, во сне я вошел в контакт с кем-то необычайно сильным и умным. Меня не оставляет уверенность, что это была женщина…

— Добрая женщина? — осторожно осведомился Джон Сайленс.

Пендер вздохнул, изжелта-бледное лицо побагровело от обуревавших писателя противоречивых чувств. Казалось, вопрос доктора застал его врасплох. Однако он тут же собрался с духом, покачал головой, и в его глазах вновь мелькнул страх.

— Злая, — коротко бросил он. — В этом нет никаких сомнений. Злая и порочная до мозга костей. Она, несомненно, умна, но у нее извращенный, коварный и очень жестокий ум.

Писатель смутился и с подозрением взглянул на собеседника.

— Не бойтесь, — подбодрил его доктор. — Я вовсе не собираюсь над вами смеяться и не считаю сумасшедшим. Скажу больше, меня чрезвычайно заинтересовала ваша история, и вы, сами не сознавая этого, дали мне ключ к разгадке. Видите ли, я успел немало узнать о психических отклонениях…

— Меня сотрясал неудержимый хохот, — продолжал успокоившийся рассказчик, — но я по-прежнему не понимал, над чем смеюсь. Потом с трудом поднялся и отправился за спичками. Я боялся, что слуги проснулись от громоподобных раскатов моего смеха, но, когда зажег лампу, обнаружил, что в комнате никого нет, а дверь заперта. Я наспех оделся и стал спускаться, стараясь сдержать новый приступ смеха. По пути я фиксировал каждое свое движение и даже закрыл рот платком, чтобы неистовствовавший во мне смех ненароком не прорвался наружу и не разнесся по всему дому.

— И вы ощущали присутствие этой… этой…

— Она все время была со мной, нависала, словно черная туча, — пробормотал Пендер. — Правда, на мгновение мне почудилось, будто я освободился, но, возможно, смех заглушил все остальные мои эмоции.

— Долго ли вы спускались?

— Я как раз собирался об этом сказать. Понимаю, вам известны мои «симптомы». Так вот, я, конечно, думал, что не справлюсь с проклятой лестницей — переход с одной ступеньки на другую занимал минут пять, не меньше, а на преодоление коридора, могу поклясться, у меня ушло не менее получаса. Время не летело, а ползло. Я догадался посмотреть на часы и убедился, что проделал путь, как обычно, за несколько секунд. Однако все равно заторопился и попробовал прибавить шаг. Увы, безрезультатно. Восприятие осталось прежним, и я решил, что осилю дорогу вниз по Патни-Хилл лишь за неделю.

— Иногда совсем незначительная доза гашиша кардинально меняет ощущение времени и пространства.

— Когда я наконец вошел в кабинет и зажег газовую лампу, то невольно остолбенел — давно знакомые предметы вдруг предстали в ином свете. Меня как будто окатили ледяной водой и… и…

— Да, и что же? — спросил доктор — подавшись вперед, он не спускал глаз с взволнованного рассказчика.

— Продолжая содрогаться в конвульсиях гомерического хохота, я внезапно почувствовал, что меня охватывает ужас, — признался Пендер, понизив свой и без того негромкий голос при воспоминании о пережитом.

Нахмурив лоб, он немного помолчал; затравленный взгляд писателя, казалось, вобрал в себя всю душевную боль, однако на его губах блуждала легкая усмешка — тень давно отзвучавшего смеха. Парадоксальное сочетание страха и этой призрачной улыбки само по себе убеждало в правдивости странной истории, а судорожные жесты лишь усиливали болезненное впечатление.

— Так вы говорите, ужас? — повторил доктор.

— Да, настоящий ужас, и хотя потусторонняя креатура, разбудившая меня, по всей видимости, исчезла, я никак не мог прийти в себя и без сил опустился на стул. Потом запер дверь и постарался прогнать наваждение. Но от наркотика мои движения так замедлились, что я дотащился до двери минут за пять и еще пять возвращался назад. Смех клокотал в глубинах моего существа — дикий, душераздирающий… Я дрожал как осиновый лист, а щекочущий холодок страха только провоцировал мой смех, заставляя меня корчиться от истерического хохота, и, должен вам сказать, доктор Сайленс, в этой гремучей смеси ужаса и веселья было что-то зловещее, поистине инфернальное… Вскоре все предметы в комнате, обернувшись какой-то новой, нелепой стороной, принялись меня смешить, и я захохотал пуще прежнего. Книжный шкаф казался неуклюжим, несуразным увальнем, кресло — настоящим клоуном, часы на каминной полке — потешно тикающей игрушкой. А эти разбросанные по столу бумаги и подставка для чернильницы — да от одного только их вида можно было живот надорвать! Задыхаясь от смеха, я раскачивался из стороны в сторону. Слезы градом катились у меня по щекам. А эта табуретка, какая дурацкая табуретка!

Феликс Пендер откинулся в кресле, улыбнулся и вытянул руки.

Доктор Сайленс посмотрел на него и тоже усмехнулся:

— Продолжайте, пожалуйста. Я вас понимаю, мне тоже доводилось хохотать после дозы гашиша.

Писатель вздохнул, сосредоточился, но, когда заговорил вновь, его лицо мгновенно помрачнело.

— Итак, мой беспричинный смех был неразрывно связан со столь же беспричинным страхом. Но если природа моего смеха не вызывала никаких сомнений — смеялся я, очевидно, под воздействием наркотика, — то, сколько я ни ломал себе голову, пытаясь уяснить источник этого невесть откуда взявшегося ужаса, все было напрасно: он прятался под шутовским колпаком, таился в тени неудержимого смеха, а временами словно пронизывал его. Я стал площадкой для борьбы двух противоположных чувств, сошедшихся в схватке не на жизнь, а на смерть. Постепенно у меня создалось впечатление, что страх поселился в моей душе по воле разбудившей меня потусторонней креатуры. Эта женщина излучала какую-то противоестественную злобу, чуждую моей натуре, по крайней мере всему светлому и доброму в ней. Я стоял и, обливаясь холодным потом, смеялся над убранством комнаты, а страх все глубже вгрызался в мое сердце. И эта жуткая женщина… Она внушала мне… внушала…

— Что же она вам внушала?

— Она внушала мне мысли, — пояснил Пендер, нервно оглядев комнату, — направляла их ход, меняя прежнее русло и прокладывая свое, собственное. Как это, должно быть, безумно звучит! Но я знаю твердо — так оно и было, поверьте мне. Я не могу сказать иначе. Более того, хотя наваждение откровенно пугало меня, тем не менее мастерские проделки злобного призрака невольно восхищали и заставляли хохотать без умолку. В сравнении с ним мы, люди, выглядели столь жалкими и неуклюжими, что я невольно подумал о нашем невежестве, о примитивных, убогих методах обучения, о том, что мы не умеем воздействовать на других, и так далее. Когда же я осознал, что стал объектом дьявольского внушения, то вновь зашелся от громкого смеха. Однако теперь он стал каким-то глухим и угрюмым, и я ощутил, как в глубине души прорастают корни трагического начала, — подобно ненасытным змеям, они всасывали живительную влагу моего существа, норовя иссушить источник, питавший мое комическое начало. Повторяю, доктор, я был на грани нервного срыва.

Джон Сайленс придвинулся к своему собеседнику, который говорил все тише и тише, и, склонив голову, старался не пропустить ни слова из его сумбурного рассказа.

— И вы все это время никого не видели?

— Нет, глазами не видел. Это не было зрительной галлюцинацией. Но в моем сознании возникла отчетливая картина, и я мог во всех деталях описать эту женщину — смуглую, крепко сбитую, белозубую, с крупными, почти мужскими чертами лица. Ее левый глаз был прищурен. О, такое лицо нельзя забыть!

— Вы могли бы его снова узнать?

Пендер криво усмехнулся.

— Если бы вычеркнуть его из памяти, — прошептал он, — но об этом мне остается только мечтать.

Немного помолчав, писатель внезапно выпрямился и в порыве чувств схватил доктора за руку.

— Я так благодарен вам за терпение и участие! — воскликнул он с дрожью в голосе. — За то, что вы не считаете меня сумасшедшим. Поймите, я ни с кем не мог поговорить откровенно, а вот сейчас наконец выговорился и уже ощутил облегчение, словно поделился с другом своей болью. Я не в силах выразить, как мне это помогло!..

Доктор Сайленс сжал его руку и, пристально поглядев в испуганные глаза, мягко сказал:

— Знаете, у вас особый, неординарный случай, но мне он крайне интересен. Скажу сразу, он угрожает не здоровью, а сути вашей внутренней жизни: ваш рассудок постепенно придет в норму, здесь, в этом мире, но ваш дух вне пределов телесной оболочки искажен и надломлен. Вы, мой друг, можете стать духовным безумцем, а это куда страшнее любой психической болезни…

В комнате воцарилось напряженное молчание. Двое мужчин продолжат смотреть друг другу в глаза.

— Вы имеете в виду… О боже правый! — пробормотал писатель, как только к нему вернулся дар речи.

— Я подробно поясню вам, что имел в виду. Только чуть позже. Сейчас же скажу одно: я не стал бы утверждать все это без уверенности в собственных силах, без полной уверенности в том, что смогу вам помочь. Прошу вас, не сомневайтесь и положитесь на меня. Я отнюдь не понаслышке знаком с воздействием вашего наркотика. Он и правда необычен и способен расширять восприятие, впуская в наш мир и сознание силы из иных сфер. Кроме того, я твердо убежден в реальности сверхчувственных явлений — как-никак долгие годы изучат психические процессы. Так вот, большинство наркотиков — просто обычные лекарства. В этом качестве их, как правило, и используют. Гашиш в какой-то мере открывает иной мир, усиливает вибрацию ауры, и чувствительность человека резко возрастает. Но на вас обрушились другие древние силы, некогда обитавшие в этом доме. Они и теперь живут в нем, только притаились на десятилетия и века. Меня не перестает удивлять их природа — будь они обычны, я бы и сам их ощутил. Однако пока ничего не чувствую. Ну что же, прошу вас, продолжайте, мистер Пендер, я хочу дослушать до конца вашу замечательную историю, а когда завершите рассказ, поговорим о лечении.

Привстав, Пендер подвинул свое кресло ближе к дружелюбному врачу и заговорил все тем же нервным, срывающимся голосом:

— Записав вкратце свои впечатления, я снова поднялся наверх и лег спать. Было четыре утра. Надо сказать, по пути меня снова разобрал смех — я хохотал, глядя на гротескные перила, уморительное слуховое окно на лестничной площадке, карикатурную мебель в комнате и вспоминал о дурацкой табуретке в кабинете. Однако ничто больше не тревожило и не изумляло меня. Я проспал несколько часов без сновидений и поздно проснулся. Можно сказать, я легко отделался: опасный опыт не повлек за собой никаких неприятных последствий, кроме головной боли, да и то слабой, и озноба от замедленного кровообращения.

— А страх? — поинтересовался доктор.

— Я даже думать о нем забыл, сочтя его сопутствующим явлением нервного возбуждения. Как бы то ни было, он исчез. Исчезла и его причина, во всяком случае, на время. Я работал целый день без устали — писал, писал и писал. Чувство юмора не только вернулось, а заметно усилилось. Герои без труда, словно по наитию, возникали перед моим мысленным взором. Я придумывал забавнейшие ситуации и был в восторге от результатов эксперимента. Стенографистка кончила работу и, попрощавшись со мной, ушла, я, вспомнив ее недоуменный взгляд во время диктовки, решил просмотреть рукопись. Прочитанное ошеломило меня, я не мог поверить, что совсем недавно произносил эти кажущиеся какими-то чужими слова.

— Почему же?

— Содержание того, что я диктовал, как-то странно исказилось — конечно, это был мой текст, но я вкладывал в него иной, совсем иной смысл. Я не на шутку испугался: изменились сами чувства — когда мои герои дурачились и разыгрывали друг друга, отчего-то возникаю какое-то тягостное ощущение. Чуть ли не в каждой фразе сквозил жутковатый подтекст. Ума не приложу, откуда он взялся. Да, рассказы были смешны, но в то же время причудливы и ужасны. В них появилось что-то гнетущее и зловещее. Когда же я попробовал проанализировать причины, то вновь задрожал от ужаса — он нарастал с каждой минутой. Поймите меня правильно: юмористическая оболочка сохранилась — кошмар маскировался под веселье, и простодушные герои сразу превратились в коварных интриганов, а их смех стал каким-то злобным и мстительным.

— Вам не трудно показать мне текст?

Писатель покачал головой.

— Я уничтожил рукописи, — прошептал он. — Однако в конце концов убедил себя в побочных эффектах принятого накануне наркотика: видимо, мое сознание все еще находилось под остаточным воздействием гашиша, и в незамысловатых историях мне мерещились всякие жуткие тайны, коварные угрозы и происки темных сил. Тогда мне казалось, что дело просто в неверной интерпретации.

— И вы по-прежнему чувствовали незримое присутствие этой страшной потусторонней особы?

— Нет, лишь время от времени. Она то исчезала, то возникала вновь. Стоило мне собраться с силами и погрузиться в работу, и я забывал о ней, но, когда расслаблялся и отдыхал, мечтая о чем-нибудь, она тут же появлялась вновь и начинала свою дьявольскую инспирацию.

— Что вы имеете в виду? — перебил его доктор.

— Внушала мне черные, гнусные мысли: я организовывал предательские заговоры, принимал участие в кровавых преступлениях, перед моими глазами возникали сцены изуверских убийств, бесстыдных извращении, сатанинских шабашей и прочий макабрический бред. Да, да, поверьте, в нормальном состоянии эти мрачные фантасмагории показались бы мне не чем иным, как бредом, и вдобавок чужеродным, ни в коей мере не свойственным мне…

— Эманации темных сил, — задумчиво пробормотал доктор и наскоро записал что-то в блокноте.

— Что? Извините, не уловил…

— Умоляю вас, продолжайте, я просто сделал кое-какие заметки. Позднее я введу вас в курс дела.

— И когда вернулась моя жена, я не сомневался, что злобная сила осталась здесь, в доме. Она завладела моей душой, проникла во все поры моего существа, но, как ни странно, я с этим смирился, даже старался ей угодить — пытаясь быть подчеркнуто любезным с мерзкой нечистью, открывал двери, предлагал сесть, предупреждал любое ее желание, а она пользовалась моей слабостью и наглела с каждым днем. Когда же терпение мое истощалось и я отказывался служить, она преследовала меня, подстерегала то в одной комнате, то в другой, ей хотелось держать меня в плену. Заметив мое странное поведение, жена сразу поняла, что со мной стряслась беда… Но позвольте мне сначала досказать об опытах с гашишем. Через пару дней я принял еще одну дозу. Ощущения были сходные — биоритмы опять замедлились, и я едва не надорвался от приступов жуткого, душераздирающего смеха. Однако на сей раз заторможенность прошла быстро, сменившись прямо-таки бешеной скоростью, — время не растягивалось, а сокращалось, на то, чтобы одеться и спуститься вниз, мне потребовалось не более двадцати секунд. Ночью я работал в кабинете, и два часа пролетели, словно десять минут.

— Такое случается при передозировке, — кивнул доктор. — Вы способны за считанные минуты одолеть целую милю или несколько ярдов за четверть часа. Никто из «нормальных людей» вас не поймет — такое нужно испытать на собственной шкуре. Видите ли, время и пространство — не более чем формы сознания, и ваш случай лишнее тому подтверждение.

— На сей раз наркотик повлиял на меня иначе, но столь же необычно, — продолжал Пендер, от волнения комкая и не договаривая фразы. — Мои ощущения претерпели странную метаморфозу, казалось, я стал воспринимать мир посредством какого-то одного из пяти органов чувств — попеременно во мне преобладало то зрение, то слух, то обоняние… Знаю, вы поймете, если скажу, что слышал явления и видел звуки. Разумеется, ни в одном языке нет адекватного определения подобного феномена, но я утверждаю, что видел бой часов, как реальный предмет. Видел звуки звенящих секунд и столь же отчетливо слышал краски в комнате. Особенно цвета этих книг на полке за вашей спиной. Мне чудилось, что красные переплеты глухо рокотали, желтые тома французских книг щебетали, как птицы, коричневые корешки утробно бурчали, а зеленые шторы то тревожно шелестели, то жужжали, как майские жуки. Но я улавливал эти звуки, лишь когда отвлекался, смотрел на другие предметы и думал о них. Хор красок пел совсем негромко, и к нему нужно было прислушиваться. Только тогда звуки обретали свои цвета.

— Известно, что приводит к подобному результату, но это бывает редко, крайне редко, — заметил доктор. — И вы, наверное, вновь начали хохотать?

— Я засмеялся только раз, когда до меня донеслось ворчливое бормотание комода. Он пытался привлечь мое внимание и походил на огромного зверя. Я сразу вспомнил о медведях на ярмарках. В их неуклюжих повадках всегда присутствовало что-то смешное, наивное и вместе с тем возвышенное, даже патетическое. Особенно когда они разгуливают на задних лапах. Надо сказать, все это смятение чувств никак не повлияло на мой рассудок. Голова у меня была ясной, а сознание даже обострилось. Мне захотелось сделать несколько набросков, и я удивился, ибо никогда прежде не рисовал, да меня к этому и не тянуло. Взяв карандаш, я вскоре понял, что рисую портрет той смуглой женщины с крупными и страшными чертами лица и прищуренным левым глазом. Я так хорошо ее нарисовал, что невольно поразился, как мне это удалось. Полагаю, вы меня поняли.

— А выражение ее лица?

Подыскивая подходящее слово, Пендер задумался и, ссутулившись, с отсутствующим видом принялся чертить какие-то фигуры в воздухе. Наконец его осенило, он вздрогнул и, понизив голос до шепота, сказал:

— Я могу описать эту женщину лишь одним словом — чернота. Ее лицо — зеркало непроницаемо черной и злобной души.

— Портрет вы, очевидно, уничтожили?

— Сохранились эскизы, — улыбнулся Пендер и, подойдя к письменному столу, достал их из ящика. — Вот и все, что остаюсь от моих зарисовок, — добавил он, передав врачу несколько набросков на пожелтевшей бумаге. — Видите, одни каракули. Я нашел их на следующее утро. Никакого портрета я не рисовал — только пятна, зигзаги и штрихи. Портрет существовал лишь в моем сознании, и я его ясно видел, но, кроме нелепых ломаных линий, у меня ничего не получилось. Очередной мираж или иллюзия, вроде смены временных ритмов и деформации пространства. Конечно, это прошло, когда наркотик перестал действовать. Но она оставалась со мной, я имею в виду эту жуткую женщину. Она до сих пор здесь. Она реальна, и я не знаю, как от нее избавиться, да и можно ли…

— Она в доме, а не только в вашей душе. Вам нужно отсюда уехать.

— Да, конечно, но как это сделать? Где взять средства на переезд? Моя работа была единственным источником дохода, а после случившихся со мной метаморфоз я не в силах писать. То есть я, конечно, работаю, но мои новые рассказы мрачны и безжизненны, от них веет мертвенным холодом. Вместо веселого светлого юмора в них желчная ирония и гнусные, кощунственные намеки. Чудовищно! Если это будет продолжаться, я и правда сойду с ума.

Пендер отвернулся и обвел настороженным взглядом комнату, словно ожидая новой встречи со страшным призраком.

— Этот дом давит на меня и не дает ни минуты покоя. После эксперимента с гашишем я чувствую себя загнанным в угол. Темная сила завладела мной и одним своим присутствием отравила бившие во мне живительные источники юмора. И хотя я по-прежнему пишу забавные истории, вдохновение мое иссякло, и большую часть рукописей мне пришлось сжечь. Да, доктор, я их сжег, чтобы никто не читал этих кошмаров.

— Абсолютно чуждых вашей натуре и складу ума?

— Абсолютно. Как будто их создал кто-то другой. Они способны вызвать шок, — на минуту писатель прикрыл глаза рукой и негромко вздохнул. — Должно быть, вы чертовски умны, если сразу догадались, что черный подтекст прокрался в мои рассказы извне и был замаскирован под веселую мистификацию. Машинистка, конечно, не выдержала и рассталась со мной. И я боюсь приглашать другую.

Джон Сайленс встал и начал неторопливо расхаживать по комнате. Он внимательно осмотрел картины на стенах, снял с полки несколько книг, рассеянно полистал их, потом прошелся по ковру и, остановившись у камина, повернулся, пронзив Пендера испытующим взглядом. Лицо писателя было серым и осунувшимся, он так и не смог оправиться от испуга, а долгий рассказ его явно утомил.

— Благодарю вас, мистер Пендер, — произнес доктор, и его спокойное лицо озарилось внутренним светом, а в глазах заиграли веселые огоньки. — Спасибо за ваш искренний и точный отчет. Думаю, мне больше не о чем вас расспрашивать. — Не сводя с измученного писателя сочувственного взора, полного доверия и тепла, он попытался его успокоить: — Скажу сразу, вам нечего бояться. Вы совершенно здоровы. У вас нет ни нервного расстройства, ни галлюцинаций, вы столь же нормальны, как ваш покорный слуга. — Пендер глубоко вздохнул и вновь попробовал улыбнуться. — Это просто случай очень мощной психической атаки со стороны враждебной, агрессивно настроенной потусторонней сущности. По крайней мере, мне так кажется.

— Да, я понял ваш диагноз и очень благодарен вам за то, что вы не признали меня душевнобольным, — устало отозвался писатель, до глубины души тронутый участием доктора.

— Гашиш, конечно, тоже сделал свое черное дело, — продолжал Джон Сайленс. — Однако и в древности, и в наше время свобода действий порой проявлялась в патогенных условиях контакта между этим и другим миром.

— И вы считаете, — перебил его Пендер, — что все зависело от гашиша? То есть речь не идет о чем-то непоправимом и меня можно вылечить?

— Причина только в чрезмерной дозировке, — загадочно усмехнулся доктор, — и в непосредственном воздействии наркотика на вашу психику. Гашиш способен сделать человека сверхчувствительным, предельно увеличив вибрацию ауры. Видите ли, мистер Пендер, вы решились на опасный эксперимент, и вам еще очень повезло, что вы хоть и столкнулись с какой-то невидимой потусторонней креатурой, но, по крайней мере, она была одна и, судя по вашим словам, явилась вам в человеческом образе. А могли бы стать жертвой целого сонмища инфернальных сил, и тогда никто, в том числе и я, не мог бы предсказать, чем все это кончится. У меня нет ни малейшего желания вас травмировать и описывать операцию экзорцизма, к которой мне пришлось бы прибегнуть. И в этом случае, смею вас уверить, вы бы не сидели здесь и не излагали мне вашу историю. Я не запугиваю вас, а лишь предупреждаю. Поймите меня правильно и не преуменьшайте значения пережитого. Вижу, вы изумлены. Очевидно, вы еще не догадались, куда я клоню, так как ждали от меня совсем другого. Ничего удивительного, вы, надо думать, христианин, хотя бы номинально, и усвоили христианскую этику с ее хвастливостью и полным невежеством в сфере духовидения. Кроме того, вам, наверное, вбили в голову вздорные проповеди о слабости духа на горних высотах, так что вы даже не способны представить себе те чудесные феномены, свидетелем которых вам надлежит стать, если вы разорвете тончайший покров, отделяющий вас от другого мира. Я вовремя сумел сойти с проторенной тропы и с помощью различных опытов и исследований продвинулся гораздо дальше ортодоксальной науки. Я провел эксперименты, о которых не смогу рассказать на привычном вам языке — слишком долго пришлось бы разъяснять!

Джон Сайленс сделал паузу, отметив, что Пендер слушает его с неослабевающим вниманием. Доктор тщательно продумывал каждое слово, понимая, как бережно следует обходиться с человеком, измученным навязчивыми видениями. Ему просто хотелось внести хоть какой-то покой в истерзанную противоречивыми эмоциями душу бедного писателя.

— И в ходе этих экспериментов мне удалось узнать немало любопытного, — доверительно продолжал он. — Я могу поставить вам диагноз. Да, как я уже неоднократно говорил, речь идет о психической атаке…

— А какова природа этой атаки? — растерянно пробормотал автор юмористических рассказов.

— Не вижу оснований скрывать от вас правду. Скажу прямо, пока мне это неизвестно. Сначала придется провести пару опытов.

— На мне? — с ужасом спросил Пендер.

— Не совсем, — успокоил его доктор, грустно улыбнувшись. — Но, возможно, мне придется прибегнуть к вашей помощи, чтобы проверить состояние этого дома. Я хочу, если удастся, убедиться в реальности обосновавшихся в этих стенах темных сил и преследующей вас потусторонней креатуры.

— Итак, сейчас вы не можете сказать, что это за сущность и почему она преследует меня? — подытожил Пендер, стараясь говорить бесстрастно, однако в его интонациях угадывались и любопытство, и страх, и удивление.

— Есть одна идея, но у меня, увы, отсутствуют доказательства, — вздохнул Джон Сайленс. — Наркотик повлиял на вас, изменив ощущение времени и пространства, и вызвал страшное смятение чувств, но к атаке он прямого отношения не имел. Последствия передозировки одинаковы для всех, а вот в вашем случае присутствуют иные, необычные признаки. Помните, что вы сейчас во власти жестоких, разрушительных сил, желаний и намерений. Они до сих пор активно действуют в доме. В прошлом их вызвала к жизни некая сильная и злобная личность. Очевидно, она жила здесь, но как давно это было и почему ее магнетическое поле так хорошо сохранилось, мне пока неизвестно. Одно ясно: силы эти слепы, отлажены, как автоматы, и, скорее всего, подпитываются из того же страшного источника, что и породившая их сущность.

— Выходит, их никто не направляет — никакая злая воля или сознание?

— Возможно, и не направляет, но от этого их опасность не уменьшается, да и справиться с такими действующими сами по себе фантомами труднее. Я не сумею за несколько минут объяснить вам природу этих явлений, да вы при всем желании не сможете проверить их на опыте и последовать моему примеру. У меня есть основания полагать, что при разложении трупа его силы сохраняются и какое-то время функционируют на бессознательном уровне. Обычно они быстро иссякают, но, когда речь идет о волевом и властном человеке, их воздействие ощущается довольно долго. Нередко случается и так — боюсь, мы имеем дело с одним из подобных случаев, — что эти силы соединяются с потусторонними сущностями. Тогда они могут жить бесконечно и увеличивать свою мощь до невообразимых пределов. Если призвавший их к жизни человек был зол, то и силы его привлекают к себе таких же злобных сущностей. Судя по тому, что вы рассказали, в этом доме произошло необычайное разрастание темных сил. Необычайное и оттого путающее. Силы эти оставлены какой-то давно умершей женщиной, по-видимому очень жестокой, обладавшей волевым характером да к тому же незаурядным умом. Ну, теперь вам хоть немного понятен ход моих рассуждений?

Пендер не сводил глаз со своего собеседника — он как будто оцепенел и ничего не ответил.

Доктор продолжал:

— Что касается вас, то под воздействием наркотика вы ощутили на себе эти силы в их первозданной мощи. Они полностью лишили вас чувства юмора, выдумки, воображения — словом, всего того, что необходимо человеку для радости жизни и надежды на лучшее. Они стремились, быть может лишь бессознательно, завладеть вашими мыслями. Вы — жертва психической атаки, и в то же время, благодаря атаковавшим вас силам, вы стали ясновидящим в истинном смысле слова. То есть вы — ясновидящая жертва.

Пендер опустил голову и тяжко вздохнул, потом встал и, подойдя к камину, зябко протянул к огню руки.

— Наверное, вы решили, что я шарлатан или безумец, если могу так говорить, — засмеялся доктор Сайленс. — Ничего, это я как-нибудь переживу. Я пришел, чтобы вам помочь, и непременно помогу, если вы прислушаетесь к моим советам. Они очень просты. Прежде всего, вам надо уехать из этого дома, и, пожалуйста, не думайте ни о каких осложнениях.

Мы будем действовать сообща. Я на время предоставлю вам другое жилье или найму его без вашего участия, а после расторгну контракт. Так что не беспокойтесь и с легким сердцем принимайтесь с утра за работу. Наркотик позволил нам обоим пережить немало любопытного, и я вам благодарен.

Писатель энергично ворошил угли в камине. Эмоции захлестывали его, словно волны. Он с опаской поглядел на дверь. Доктор Сайленс понял его без слов.

— Вам незачем тревожить жену и подробно пересказывать нашу беседу. Дайте ей знать, что вы уже выздоравливаете, что к вам возвращается чувство юмора и силы ваши постепенно восстанавливаются. Объясните ей также, что на полгода вы переедете в другой дом, снятый для вас лечащим врачом, то бишь мной. А я воспользуюсь представившейся возможностью и проведу здесь пару ночей. Мне бы хотелось поставить один эксперимент. Надеюсь, мы друг друга поняли.

— Я вам так признателен. Поверьте, я говорю от чистого сердца, — пробормотал растроганный Пендер. Волнение помешало ему продолжать речь. Видно было, что ему хотелось что-то еще спросить, — немного помявшись, он озабоченно посмотрел на доктора и робко осведомился: — А что это за эксперимент?

— Так, ничего особенного, дорогой мистер Пендер. Знаете, у меня немалый опыт и, смею заверить, весьма восприимчивая психика. Как правило, я сразу ощущаю присутствие инородных сил, но за время нашего разговора так ничего и не почувствовал. Думаю, темные силы, обитающие в этом доме, временно затаились, дабы осложнить нам работу: ведь трудно бороться с сущностью, природа которой тебе неизвестна. Вот я и собираюсь провести эксперимент, чтобы раздразнить зло и выманить его из логова. Образно говоря, я хочу вобрать его в себя и буду это делать до тех пор, пока энергия потусторонних сил не иссякнет. Тогда зло, разъедающее вам душу, исчезнет навеки, а обо мне не беспокойтесь: я всегда был неуязвим, — добавил Джон Сайленс. — Думаю, у меня уже давно выработался иммунитет к инфернальной порче.

— Силы небесные! — воскликнул писатель и без сил откинулся на спинку кресла.

— На мой взгляд, сейчас было бы куда уместнее взывать к адским безднам, — усмехнулся врач. — Ну а если серьезно, мистер Пендер, я рассчитываю сделать это с вашего согласия.

— Конечно, конечно, — горячо заверил его тот. — Я вам разрешаю и от души желаю удачи. Не вижу никаких препятствий, вот только…

— Что «вот только»?

— Вот только мне бы не хотелось, чтобы вы проводили этот ваш эксперимент в одиночку.

— Пусть вас это не волнует, я буду не один.

— Вот и отлично. Всегда хорошо иметь при себе помощника с крепкими нервами, на которого можно положиться в случае чего.

— Со мной будут целых два помощника.

— Еще лучше, у меня сразу отлегло от сердца. Не сомневаюсь, что среди ваших знакомых есть мужчины, которые…

— Я и не думаю прибегать к помощи мужчин, мистер Пендер… — И, отвечая на недоуменный взгляд писателя, пояснил: — Ни мужчин, ни женщин, ни детей…

— Простите, но кого в таком случае вы намерены избрать в качестве своих помощников?

— Животных, — невозмутимо заявил доктор и невольно улыбнулся при виде изумленно вытянувшегося лица Пендера. — Кота и собаку.

Глаза писателя, казалось, готовы были вылезти из орбит. Смущенно откашлявшись, он почел за лучшее удалиться в соседнюю комнату, где его жена уже ждала их к чаю.

II

Через несколько дней писатель с женой перебрался в маленький меблированный особняк в другой части Лондона. Он был предоставлен в их полное распоряжение, и воодушевленные супруги почувствовали, что избавились наконец от тяжкого бремени. А Джон Сайленс уже предвкушал, как проведет ночь в опустевшем доме на вершине Патни-Хилл. Он попросил подготовить всего две комнаты — кабинет на первом этаже и спальню прямо над ним. По его распоряжению все остальные двери заперли на ключ, а прислугу отпустили по домам.

Машина должна была заехать за ним в девять вечера. Тем временем секретарь доктора получил указание досконально выяснить историю особняка и ближайших окрестностей, обратив особое внимание на прежних его жильцов, как недавних, так и обитавших в нем в минувшие века. Джон Сайленс уже давно имел возможность убедиться в исключительной чуткости животных и теперь намеревался воспользоваться ею для проверки магнетического поля дома. Своих четвероногих помощников доктор отбирал заботливо и тщательно. Он считал — и целый ряд экспериментов подтвердил его правоту, — что животным в гораздо большей степени, чем людям, свойственно ясновидение, кроме того, в отличие от своих двуногих собратьев, они не прибегали к мошенническим уловкам. На собственном опыте он успел убедиться, что в этом отношении с ними не могут сравниться даже туземцы. Эту почти сверхъестественную тонкость чувств он называл животным ясновидением и извлек из опытов с лошадьми, собаками, кошками и даже птицами немало полезного.

Например, он заметил, что кошачий глаз при своей необычайно большой широте обзора фиксирует такие мельчайшие подробности, которые недоступны даже фотокамере, не говоря уже о человеческом органе зрения. В дальнейшем он установил, что собаки обычно пугаются потусторонних явлений, тогда как кошкам явно по нутру незримое присутствие призраков — видимо, есть между ними что-то родственное…

Выбранный доктором Сайленсом кот вырос у него в доме. Он попал туда очаровательным, неистощимым на выдумки котенком. Кот обладал независимым, весьма замкнутым нравом и вечно играл в свои таинственные игры в темных углах комнаты. Он то вздрагивал без видимых причин и, стремительно взобравшись по шторе, раскачивался из стороны в сторону, то бесшумно приземлялся и крадучись, осторожно ступая по ковру мягкими лапами, подбирался к незримой добыче. Во время своих бесконечных проделок кот сохранял абсолютную серьезность, как будто пытаясь внушить, что этот спектакль нужен ему самому и он вовсе не стремится произвести впечатление на глуповатых двуногих зрителей. Старательно умываясь, он мог внезапно прерваться и застыть на месте, словно ему что-то почудилось. Склонив вихрастую голову, он вытягивал бархатную лапу, осторожно проверяя, уж не ошибся ли, потом впадал в задумчивость, долго смотрел в одну точку и вдруг, словно проснувшись, вздрагивал, переходил в другой угол комнаты и вновь принимался за свой туалет. Кот был угольно-черным с белым пятнышком на груди, и звали его Смоки.[2]

Имя оказалось на редкость точным — оно определяло и окраску, и темперамент кота. Грациозные движения, непредсказуемый нрав и весь облик этого маленького мехового шара, неуловимого, как сказочный эльф, оправдывали шуточное прозвище. Художник с хорошим вкусом и фантазией мог бы изобразить его в виде плотного облака дыма с двумя яркими точками — горящими зелеными глазами.

Как и все кошачье племя, Смоки в своем поведении руководствовался не столько умом, сколько интуицией. Так что с первым кандидатом доктор определился быстро.

Отбор собаки был не так прост, ибо Джон Сайленс держал у себя в доме целую свору. После долгих размышлений он рении взять колли, прозванного из-за своей светло-рыжей шерсти Флеймом.[3] Говоря откровенно, пес был уже стар, не слишком проворен и к тому же туг на ухо. Однако, с другой стороны, он был близким приятелем Смоки и по-отцовски опекал его, помня еще маленьким котенком. Они прекрасно уживались друг с другом. Именно это обстоятельство и стало решающим, склонив чашу весов в пользу Флейма. Впрочем, на выбор доктора в немалой степени повлияло также не раз испытанное мужество этой собаки — добродушный по натуре пес был отважным и неукротимым бойцом. Стоило его раззадорить, и он превращался в настоящее яростное пламя, бесстрашно бросаясь в схватку.

Флейма подарил доктору знакомый пастух. В ту пору это был тощий, измученный голодом щенок, кожа да кости, впрочем, зубы у этого заморыша были крепкие, и от него веяло свежим дыханием гор. Через год он вырос и превратился в крупного, ширококостного пса (что, заметим сразу, нетипично для колли), с жесткой, отнюдь не шелковой шерстью и большими глазами, совсем не похожими на узкие щелочки, характерные для пастушьих собак. Флейм не подпускал к себе посторонних, грозно рычал на приблизившихся смельчаков, и лишь хозяин имел право гладить его густую золотистую шерсть. В старом колли было что-то патриархальное — держался он просто, подчеркнуто серьезно, не разменивался по мелочам, всю энергию тратя на масштабные цели, как будто считал своим долгом отстаивать честь породы. Особенно ярко это его свойство проявлялось в схватках с другими собаками — вид Флейма в такие минуты внушал страх самым свирепым противникам.

Однако со Смоки грозный воин был всегда обходителен и трогательно ласков — заботясь о коте, как родной отец, он в то же время не скрывал своего почтения к хитроумному зверьку, а случалось, и робел перед ним. Ловкие проделки кота его явно удивляли, и хотя лукавое коварство, к которому нередко прибегал тот, очевидно, претило его открытой простодушной натуре, Флейм никогда не осуждал Смоки и не показывал виду, что ему не по душе тайные кошачьи козни. Он преданно охранял черного пушистого друга, сознавая превосходство этого одаренного зверька со всеми его странностями и капризами, а Смоки в свою очередь в знак особого доверия демонстрировал ему свои излюбленные приемы, выкидывая фортель за фортелем.

Когда вечером 15 ноября Джон Сайленс вышел из дома и направился к машине, Смоки спал, свернувшись клубочком на заднем сиденье, а колли лежал рядом.

Город был окутан туманом, и доктор вел автомобиль чуть ли не в четверть обычной скорости.

В начале одиннадцатого он остановился у дома Пендера. Открыв ключом входную дверь, Джон Сайленс вошел в освещенный тусклой газовой лампой холл. В кабинете горел камин. Слуга выполнил и другие распоряжения нового хозяина — подал ужин и положил рядом со столом необходимые доктору книги. Сайленс запер Смоки в кабинете, поставив перед камином блюдце с молоком, а сам вместе с Флеймом отправился осматривать сырой и неуютный дом. Пес весело трусил за ним, преданно поглядывая на хозяина, который ходил от одной двери к другой и пробовал на ощупь, надежно ли они закрыты. Деловито обнюхав каждый угол, Флейм продолжил осмотр на свой страх и риск.

Похоже, он чего-то ждал: ведь недаром же хозяин привез его сюда, заставив изменить давно сложившимся привычкам, — как правило, в это время пес уже мирно дремал на ковре перед камином. В его взгляде, неотрывно направленном на доктора, по-прежнему проверявшего двери, угадывались и сочувствие, и недовольство — конечно, хозяину он доверял и заранее оправдывал любой его поступок, но, когда они шли по коридору, с трудом скрывал нетерпение.

После безрезультатных поисков они вернулись в кабинет. Доктор Сайленс внимательно взглянул на Смоки: тот как ни в чем не бывало умывался перед камином. Блюдце с молоком было дочиста вылизано. Обычно кошки быстро привыкают к новой обстановке, и Смоки всем своим видом подтверждал эту истину. Подбросив в камин дров, доктор придвинул кресло поближе к огню и, переставив лампу — видимо, решил, что так ему будет удобнее читать, — принялся следить за животными. Он старался держаться как можно незаметнее, чтобы ненароком не спугнуть своих питомцев.

Несмотря на почтенный возраст, кот и пес любили поиграть на сон грядущий. Заводилой всегда был Смоки, он осторожно теребил хвост Флейма, а тот нехотя откликался, давая понять, что лишь по доброте душевной снисходит к кошачьим слабостям. Для колли это был скорее долг, чем удовольствие, и, когда игра кончалась, он радовался, а иногда, набравшись храбрости, даже отказывался от развлечения.

Вот и сегодня вечером Флейм был настроен твердо и решительно. Не закрывая книгу, доктор с любопытством наблюдал за спектаклем Смоки. Немного полежав уткнувшись носом в скрещенные лапы, кот встал и, смерив пса невинным взглядом, притворился, будто хочет подойти к двери. Флейм наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Он расслабился и не заметил маневра Смоки, который мгновенно повернулся, бесшумно подкрался сзади и азартно вцепился в рыжий хвост. Пес отодвинулся, высвободил хвост и, вильнув им, замер на месте. Смоки попытался расшевелить приятеля, но Флейм остался невозмутим. Раздосадованный кот вновь принялся преследовать рыжий хвост, но так ничего и не добился.

Озадаченный таким равнодушием, он обошел лежавшего колли и поглядел ему в глаза, надеясь выяснить причину. Возможно, пес передал ему какой-то сигнал, и Смоки понял своим маленьким мозгом, что вечернюю программу придется отменить. Впрочем, скорее всего, до него дошло лишь одно — Флейм не желал двигаться. Как бы то ни было, настойчивость изменила коту, и он не стал беспокоить друга. Видимо, ему передалось настроение колли — он вернулся на прежнее место и стал умываться.

Однако доктор сразу догадался, что это очередная кошачья уловка. У Смоки была еще какая-то цель, которую он тщательно маскировал. Интуиция не подвела Джона Сайленса: кот прервал свой туалет и осмотрел комнату. Мысли его блуждали, словно путники в тумане. Сначала он нелепо уставился на шторы, потом перевал взгляд на затененные углы и белевший над ними потолок и на минуту застыл в неудобной позе. Наконец Смоки повернулся и посмотрел на Флейма, как будто собирался обменяться с ним новыми сигналами. Пес нехотя поднялся и, размяв окостеневшие лапы, начал беспокойно расхаживать взад-вперед. Кот последовал за ним, осторожно ступая на цыпочках. Похоже, что-то насторожило их, и они занялись поисками. Доктор пристально наблюдал за ними, внимательно фиксируя каждую мелочь, но даже не пробовал вмешаться. Похоже, колли первым ощутил витавшую в воздухе тревогу, а Смоки она, судя по всему, особого беспокойства не внушила.

Не теряя своих помощников из виду, доктор огляделся: туман, частично проникший в комнату, сделался еще плотнее от дыма его трубки, в этой пелене смутно вырисовывались очертания стоявших вдалеке предметов. Лампа освещала окутанное тусклой мглой помещение лишь на пять футов от пола, стены и потолок застилала полутьма, отчего кабинет казался чуть ли не вдвое больше. Хорошо был виден только ковер, на который падали отблески огня в камине и свет лампы.

Притихшие животные ходили кругами. Иногда впереди шел пес, иногда кот. То и дело переглядываясь, они продолжали обмениваться сигналами. Несмотря на скромные размеры кабинета, доктор раз или два не смог различить их за туманной завесой. Наверное, Смоки и Флейма встревожила не столько смена обстановки, сколько что-то еще, подумал он, но проверить предположение в данный момент не представлялось возможным.

Доктор Сайленс предпочел ограничиться ролью наблюдателя. Он знал, что малейшие проявления его беспокойства тотчас скажутся на животных, и тогда вряд ли можно будет рассчитывать на независимость четвероногих экспертов.

Кот и пес тщательно исследовали комнату — не оставили без внимания ни одного предмета, обнюхали все углы. Флейм ходил, пригнув голову к полу, он был явно начеку, следовавший за ним Смоки с притворной ленцой оглядывался по сторонам, всем своим видом показывая, что прогулка ему неинтересна, и все же в его поведении чувствовалось необычное возбуждение. Наконец они вернулись на место и тихо улеглись на ковре у огня.

Флейм прильнул к коленям хозяина — ласково приговаривая его имя, Сайленс с улыбкой гладил золотистую голову пса; Смоки присоединился к ним чуть позже, притворяясь, будто приблизился по чистой случайности. Грустно оглядев пустое блюдце, он многозначительно воззрился на доктора, а налитое молоко вылакал до последней капли. После этого он с сознанием исполненного долга прыгнул хозяину на колени и, уютно свернувшись клубочком, вскоре уснул.

В кабинете воцарилась глубокая тишина, которую нарушало лишь чуть слышное потрескивание углей в камине да ровное дыхание растянувшегося на ковре пса. Оно напоминало пульс времени, отмеривающего минуты, туман конденсировался каплями влаги на оконных стеклах и, казалось, оплакивал наступление ночи. Огонь постепенно догорал, и его быстро идущий на убыль жар уже не мог бороться со сквозившими из всех углов сыростью и холодом.

Когда доктор Сайленс снова погрузился в чтение, на часах уже пробило одиннадцать. Хотя вряд ли это можно было назвать чтением — он просто водил глазами по страницам, не вникая в смысл текста. Внимание доктора было целиком поглощено наблюдением и тревожным ожиданием грядущих событий. Он не пытался придать себе бодрости, но и не хотел, чтобы его застали врасплох. Впрочем, причин для беспокойства как будто не было: и Смоки, и Флейм — его чувствительные барометры — спокойно дремали…

Джон Сайленс просмотрел еще несколько страниц, когда наконец понял, что необычайная история Пендера не выходит у него из головы. Отложив книгу, он попробовал сосредоточиться на рассказе писателя. Доктор не строил ни на чем не основанных версий случившегося с Пендером, более того, беспощадно пресекал малейшие поползновения к этому бессмысленному занятию, ибо очень хорошо знал, что праздные домыслы подействуют на его воображение, как порыв ветра на тлеющие в камине угли.

Ночь вступила в свои права, и безмолвие становилось все глубже и глубже. Лишь изредка до него доносился с находившейся примерно в ста ярдах от дома улицы приглушенный стук колес, сопровождаемый неспешным цокотом копыт, — лошади из-за густого тумана плелись, едва переставляя ноги. Эхо шагов уличных торговцев давно смолкло, а в соседнем переулке больше не слышались голоса случайных прохожих. Окутанный туманом особняк был скрыт от мира непроницаемым покровом тайны — казалось, над ним нависло тяжкое проклятье. Плотное одеяло тишины накрыло верхний этаж. Время от времени доктор Сайленс поеживался от холода, из всех углов тянуло промозглой сыростью.

Крепко спавший колли вдруг вздрогнул и заскулил, суча во сне лапами. Смоки лежал у доктора на коленях и походил на теплый черный комок, но, лишь присмотревшись, можно было заметить его нервно подрагивающие бока. Голова и туловище кота сливались в тускло отсвечивающий шерстяной шар, и только черный замшевый нос да розовый кончик языка выдавали его тайну.

Доктор Сайленс почувствовал себя увереннее: Флейм так и не проснулся, а его дыхание вновь стало ровным, огонь разгорелся и будет пылать еще часа два, не требуя к себе внимания. Никакого нервного напряжения не ощущалось, и кто знает, быть может, эта безмятежность сохранится до самого утра. Даже если он уснет, это и к лучшему, ведь сырой холод в комнате с догоревшим камином все равно рано или поздно разбудит его, тогда и мирно почивающих экспертов можно будет отнести в постель. По опыту доктор знал, что ночь сулит немало приключений, но пока ничего экстраординарного не происходило, и он совершенно не желал торопить события. Сам он спокоен и уравновешен, животные спят и, когда что-то случится, не поддадутся панике и не утратят бдительности. Прежние эксперименты многому его научили и сделали по-настоящему мудрым. К тому же Джон Сайленс ничего не боялся.

Некоторое время доктор наблюдал за колли — пес вытянул лапы и, громко вздохнув во сне, перевернулся на другой бок. Потом дремота смежила глаза Сайленса…

Разбудило Сайленса ощущение какой-то тяжести, которая давила на грудь, в полусне он долго не мог понять, откуда взялся этот мягкий, тихонько урчащий груз. Потом шершавый язык лизнул его губы, и что-то мохнатое стало ласково тереться о щеку. Тут только доктор проснулся окончательно и, выпрямившись в кресле, увидел сверкающие глаза — не то зеленые, не то черные. Это был, конечно же, Смоки, который ластился к нему, — кошачья морда находилась на уровне его лица, а задние лапы царапали грудь.

Лампа светила очень тускло, огонь в камине почти потух, но доктор сразу заметил волнение кота. Смоки попытался вскарабкаться хозяину на плечи. Черная шерсть встала дыбом, уши прижались к макушке, а хвост выгнулся вопросительным знаком. Разумеется, кот разбудил его неспроста. Опершись о ручку кресла, Сайленс встал и, инстинктивно выставив вперед руки, чтобы в случае опасности немедленно отразить нападение, обвел настороженным взглядом кабинет. Комната была пуста, лишь клубы тумана медленно перемещались из стороны в сторону.

Сонливости как не бывало. Джон Сайленс поднял лампу и снова огляделся вокруг. Смоки был явно возбужден, однако страха в его поведении не чувствовалось — скорее, какая-то странная радость. Колли, покинув ковер, отполз в дальний угол, поближе к окну, и оттуда смотрел на хозяина широко открытыми изумленными глазами. Видимо, волнение кота передалось и ему.

Пес вел себя столь непривычно, что доктор Сайленс, окликнув его, подошел, чтобы погладить. Флейм нервно дернул хвостом и побрел назад, на ковер, издав по пути низкий рокочущий звук — нечто среднее между рычанием и воем. Доктору хотелось подбодрить собаку, но его внимание внезапно привлек Смоки.

Поведение кота озадачило его больше, чем тревога добродушного Флейма. Спрыгнув со спинки кресла, Смоки весь напружинился, задрал хвост, а его лапы сделались твердыми, словно отлитыми из металла. Теперь он, тихонько повизгивая от удовольствия, сновал взад-вперед вдоль какой-то невидимой линии в центре ковра. Из-за выгнутой спины и жестких лап он казался крупнее обычного и буквально лучился от удовольствия. Восторженна сверкая глазами, кот делал несколько шагов, потом круто разворачивался и шел в обратном направлении. Он двигался бесшумно и урчал, точно отбивал негромкую глухую дробь на маленьких барабанах. Такое впечатление, будто он терся о колени кого-то невидимого. По спине остолбеневшего доктора Сайленса побежали мурашки: итак, кажется, началось…

Он попробовал привлечь внимание пса к спектаклю его приятеля и выяснить, не заметил ли и тот что-либо странное, находящееся в центре ковра. Флейм подтвердил его предположение: направившись было к хозяину, он вдруг застыл на месте, наотрез отказываясь идти дальше. Доктор сделал ему знак приблизиться — увы, безрезультатно. Колли виновато вильнул хвостом, жалобно заскулил и снова замер на полусогнутых лапах, глядя то на кота, то на доктора. Он был в равной мере удивлен и раздосадован, а его унылое подвывание почти не прорывалось наружу — глухо и утробно перекатывалось в горле, время от времени сменяясь угрюмым рычанием.

Джон Сайленс позвал собаку — обычно таким тоном он отдавал команды, и пес безропотно повиновался, — но Флейм и на сей раз не прореагировал. Неуверенно сдвинувшись с места, он повел ушами, словно решил ступить в воду, залаял и обежал ковер стороной. Очевидно, он не испытывал страха, но был насторожен и готов к отпору. Ничто не могло заставить его присоединиться к урчащему от удовольствия коту и хоть на дюйм сократить дистанцию между ними. Стараясь не выходить из полутьмы, он описал полный круг и, приблизившись к хозяину, энергично потерся о его ноги. Кошачье поведение ему явно не понравилось, в этом не было никаких сомнений.

Некоторое время Джон Сайленс с неослабевающим интересом следил за пантомимой Смоки, потом решил все же окликнуть его:

— Смоки, ну что ты там обнаружил?

Кот быстро взглянул на него, довольно зажмурился и вновь стал тереться о невидимую ногу. Доктор снова позвал его, даже сделал вид, что собирается налить ему молока, однако Смоки лишь сверкал глазами и, урча от удовольствия, продолжал ходить как заведенный вокруг призрачного объекта.

Доктор успел изучить его маршрут: пройдя шесть или семь шагов, кот поворачивался и возвращался к исходной точке. Траектория его движения совпадала с узором из роз на ковре, шла в одном направлении, и он от нее не отклонялся ни на дюйм. Казалось, Смоки терся о что-то твердое и массивное. Да, да, на ковре, несомненно, стоял некто, недоступный взору доктора, — это он взбудоражил собаку и вскружил голову коту.

— Смоки, — в который уже раз окликнул Сайленс своего любимца, — Смоки, черная твоя душа, что на тебя нашло?

Кот опять скользнул по нему рассеянным взглядом, ни на миг не прерывая своего хождения. Он блаженствовал и не желал отвлекаться на всякие глупости. В душе доктора зародилось смутное беспокойство. Он сосредоточился и постарался передать свой мысленный сигнал сновавшему из стороны в сторону зверьку.

«Как непостижимо и таинственно кошачье племя, — невольно подумал доктор. — Взять хотя бы Смоки — обычный домашний кот, но сколь причудлива его скрытная жизнь, сколь совершенна тонкость его ощущений. Нам, людям, не понять, что движет Смоки и его собратьями. Человеческий разум бессилен проникнуть в тайну того, что ими движет, чем вызвана их активность, сменяемая периодами отрешенной пассивности. Почему, спрашивается, черный пушистый зверек, подобно челноку, снует взад-вперед вдоль вытканного на ковре узора — то ли заигрывает с силами тьмы, то ли приветствует невидимого гостя? Но разве и он сам, человек бывалый и опытный, не встрепенулся сейчас от прихода неизвестного? Коты реагируют иначе — они равнодушны к людям и упиваются своим превосходством над ними. Мы не знаем, к чему они стремятся и отчего их не тяготит одиночество, нам понятно одно: у кошек нет ничего общего с другими животными — доверчивыми и слепо преданными своим хозяевам». Он вспомнил слова одного опиомана: «Любое благородство несовершенно, если оно не связано с какой-либо тайной» — и вдруг почувствовал, что в этом туманном, наполненном призраками кабинете на вершине Патни-Хилл его успокаивает присутствие старого доброго Флейма. Да, что и говорить, общаться с собаками куда проще и приятнее. Он был рад, что у его ног лежит простодушный, зависящий от него пес, нравилось даже его глухое, угрожающее рычание. А вот находившийся на вершине блаженства кот внушат опасения…

Обнаружив, что Смоки не реагирует на оклики, доктор решил приступить к делу. Не начнет ли он тереться и о его ноги? Сейчас он незаметно приблизится к нему и посмотрит, что из этого выйдет.

Поднявшись с кресла, Джон Сайленс перешел на ковер, стараясь встать точно на злополучный узор.

Но кошек голыми руками не возьмешь и врасплох не застигнешь! Уж кто-кто, а они никогда не теряются. Стоило только доктору заступить место незримого пришельца, и Смоки как подменили — он сразу остановился, сел и с самым невинным видом взглянул на хозяина своими блестящими глазами. Можно было поклясться, что он смеется! В мгновение ока Смоки сделался простым и понятным — он так преданно, так простодушно смотрел на доктора, что тот невольно устыдился. Перед ним сидело добродушное, бесхитростное существо, а он сам оказался в дураках — зря только потревожил своего питомца. И кот в долгу не остался, воздав ему по заслугам.

— Какой блестящий актер! — заискивающе улыбнулся доктор Сайленс и нагнулся, чтобы погладить Смоки но черной спине. Но когда он дотронулся до пушистого меха, кот злобно зашипел и, оцарапав ему руку, словно тень, метнулся к окну; устроившись за занавесками, грозный мститель как ни в чем не бывало занялся своим туалетом, наглядно демонстрируя, что, кроме чистой шерстки и лихо торчащих усов, ничто в мире ему не интересно.

Джон Сайленс выпрямился и тяжело вздохнул: ему дали понять, что спектакль окончен. Флейм, с нескрываемым раздражением следивший за последним актом, вновь растянулся на ковре перед горящим камином и больше не рычал. Итак, некто, появившийся в кабинете, опять исчез, и все вернулось на круги своя. Как бы то ни было, а атмосфера разрядилась, и доктор испытал облегчение.

Очевидно, Смоки тоже успокоился. Он выбрался из укрытия, вернулся к хозяину и прыгнул ему на колени. Теперь можно было взять отложенную в сторону книгу, отвлечься от размышлений и углубиться в чтение. Животные быстро уснули, огонь весело потрескивал в камине, а туман по-прежнему проникал в комнату из всех щелей и трещин.

Долгое время ничто не нарушало тишину и покой. Доктор Сайленс смог без помех проанализировать случившееся и набросать ряд заметок для будущих экспериментов. Самым важным он считал воздействие обстановки на животных — разумеется, особое внимание было сосредоточено на несхожих реакциях кота и собаки. Вряд ли имеет смысл подробно излагать его выводы и вторгаться в сферу, доступную лишь специалистам, ибо неподготовленный читатель все равно не сумеет должным образом оценить наблюдения доктора. Достаточно сказать, что в мистической истории Феликса Пендера многое прояснилось. Теперь Сайленс нисколько не сомневался, что остальные, еще нерешенные вопросы со временем сами собой обретут надлежащие ответы. Нужно только запастись терпением и подождать. Итак, когда он задремал, в кабинет вторглась некая активная сила, и в дальнейшем ему предстояло понять, является ли она слепой, а если нет, то кто ее направляет.

Пока она обходила его стороной, и ее энергия направлялась на простейшие организмы животных. Эта сила, бесспорно, стимулировала нервные центры кота, вызывая у него самые приятные ощущения. (Возможно, она повлияла на него, как наркотик, раздвигающий границы сознания у человека.) Ну, а на не столь чувствительного пса она подействовала угнетающе и вылилась в предчувствие смутной угрозы.

Доктор не сомневался — чужеродная сила по-прежнему здесь, рядом, просто притаилась и, пока он записывал свои наблюдения, готовилась к очередной атаке. Он подметил, что животные после пережитого изменили свое отношение друг к другу: Смоки стал еще более высокомерным и замкнутым, всеми силами оберегая свой особый мир, тогда как Флейм явно сдал и, растерянный, не знал, сумеет ли ответить на новый удар. Он не был напуган, но, несомненно, чувствовал подступающий страх и всеми силами пытался его побороть. Ничего отцовского, покровительственного в нем уже не ощущалось. Флейм не опекал кота, да и не мог его опекать, ибо хозяином положения отныне был Смоки, и оба они это прекрасно понимали.

Прошло еще несколько минут. Джон Сайленс сидел и ждал повторной атаки. Скорее всего, животных на сей раз оставят в покое, так что отражать нападение придется ему одному.

Книга лежала перед ним на полу, блокнот он тоже отложил — записывать было уже нечего. Доктор погладил кота по спине. Флейм распластался на ковре, а его передние лапы касались хозяйских ног. Все трое уютно расположились у горящего камина и затаили дыхание.

В час ночи доктор Сайленс погасил лампу и зажег свечу, собираясь лечь в постель. В эту минуту Смоки внезапно открыл глаза и громко заурчал. Против обыкновения он не стал потягиваться, выгибая спину, забыл даже об умывании — просто сел, настороженно вслушиваясь в то, что было слышно только ему одному. Доктор понял, что в комнате произошли какие-то неуловимые перемены. Тайные силы вышли из укрытия и словно раздвинули стены, увеличив размеры кабинета. Равновесие нарушилось, былая гармония исчезла. Смоки, как чуткий барометр, первым уловил эту аномалию, однако на сей раз и Флейм решил не отставать от приятеля — наклонившись, доктор увидел, что колли проснулся и, затравленно оглядевшись по сторонам, глухо зарычал.

Джон Сайленс потянулся за спичками, чтобы снова зажечь погашенную лампу, но громкий шорох вынудил его остановиться. Смоки спрыгнул на пол, ступил на ковер, сделал несколько шагов и замер на месте.

Звук повторился, и доктор понял, что его источник находился не в кабинете, как можно было предположить, а где-то снаружи — он все время перемещался по дому и то напоминал о себе вкрадчивым шелестом из спальни, то переносился в холл, и там как будто обрушивались какие-то шуршащие водопады. Кот снова, задрав хвост трубой, с довольным видом разгуливал по ковру. Примерно в футе от двери он замер в выжидательной позе. Это был сигнал — передышка закончилась. Противник долго готовился к очередному раунду — сначала он лишил комнату прежнего уюта, а потом осмелел и перешел в наступление. Удар мог последовать в любую минуту.

Джону Сайленсу впервые стаю не по себе. Возможно, стоило открыть дверь, но при одной только мысли об узком, темном холле, пропитанном промозглой туманной сыростью, он невольно поежился. Однако доктор прекрасно сознавал, что темным силам никакие двери не преграда — они проникнут через окна или щели, сметут на своем пути любые препятствия и ворвутся в комнату. Так что отворение двери было бы жестом скорее символичным, демонстрирующим его бесстрашие и готовность вступить в бой с любым противником.

В отличие от хозяина Смоки сомнений не испытывал: нетерпеливо обернувшись на доктора, он уперся лапами в дверь и настежь распахнул ее…

Все дальнейшие события разворачивались в полутьме, при слабом мерцающем огоньке той одной-единственной свечи, которая теплилась на каминной полке.

В подернутом плотной пеленой тумана холле можно было разглядеть лишь полочку для шляп, смутные тени африканских стрел на стене да нескладный стул с высокой спинкой. Облака тумана, казалось, съежились от звука его шагов, сгустившись в белесую тучу, однако доктор приписал это игре собственного воображения. Его четвероногие помощники явно чуяли нечто, недоступное зрению и слуху хозяина. Колли угрюмо зарычал, а кот при всей его самоуверенности не рискнул выйти в холл, тем не менее в предвкушении приятной встречи довольно выгибал спину, урча от удовольствия. Он словно приветствовал невидимого гостя, полагая, что хозяин и пес тоже рады его появлению.

Доктор Сайленс занял прежнее место на ковре и постарался сосредоточиться.

Флейм подошел к нему и начал осматривать комнату, изумленно мотая головой. Его глаза были широко раскрыты, спина и шея напряжены, зубы ощерены, а крепко упертые в пол лапы свидетельствовали о его готовности к прыжку. В нем пробудился дух диких предков. Пес ждал нападения и сумел бы защититься, однако не скрывал сомнений и некоторой доли испуга и потому замер, не двигаясь. Шерсть на его спине стояла дыбом. В полутьме он напоминал огромного рыжего волка, а его глаза горели яростным огнем. Да, это был прежний, грозный Флейм.

Тем временем Смоки перебрался от двери в самый центр комнаты и неторопливо расхаживал, приноравливаясь к поступи незримого спутника. В его повадках улавливалось что-то нарочитое, неестественное. Видимо, он собирался познакомить гостя с Флеймом, своим давним другом и союзником, поэтому старался держаться в высшей степени дипломатично, понимая, что сначала должен сам завоевать доверие вошедшего. Кот мяукал, урчал, поглядывал то на хозяина, то на Флейма, то куда-то вбок, отступал и снова возвращался, наверное полагая, что пес угадает его намерения и станет более любезным.

Но старый колли остался равнодушен к призывам Смоки. Он оскалил зубы, обнажив розовые десны, и замер, пристально всматриваясь в пустоту. Наблюдая за телодвижениями кота, доктор Сайленс наконец понял, что Смоки заигрывал не с одним гостем, а сразу с несколькими. Как же я раньше-то не сообразил, упрекнул он себя, ведь Смоки не случайно суетился и, бросаясь из стороны в сторону, то подкрадывался к пришельцам, то приглашал пса последовать его примеру. Итак, первый гость, судя по всему, вернулся с изрядным подкреплением. Теперь доктору стало понятно и другое: в кабинет проникла не слепо действующая сила, а личность — более того, личность яркая и незаурядная. Она привела с собой целый сонм исполнителей своей воли, тоже активных и властных, но, конечно, не столь могучих. Забившись в угол напротив камина, он стал ждать, зная, что на этот раз удар обрушится и на животных, и на него, поэтому нужно сохранять бдительность.

Сайленс вглядывался в туман и тщетно пытался различить то, что уже увидели кот и собака. Узкая мерцающая полоса света от свечи никак не могла ему помочь. Смоки бесшумно вышагивал перед ним, как черная тень, и его зеленые глаза лукаво сверкали. Он продолжал урчать, словно давая понять своему рыжему другу, что ночные пришельцы не причинят ему никакого вреда.

Но все было напрасно — Флейм застыл, уставясь в одну точку, и казался высеченным из камня.

После нескольких минут томительного ожидания все вдруг стало меняться на глазах. Флейм начал пятиться к стене — отступая, он склонял голову то вправо, то влево, словно принюхивался к кому-то, стоявшему сзади. Казалось, незримые силы окружали его. Доктор заметил, что пса охватил неподдельный ужас. Угрюмое рычание все чаще напоминало жалобное поскуливание, колли жался к ногам хозяина, как будто пытаясь скрыться от преследования.

Этот нескрываемый страх прежде такой отважной собаки произвел на доктора гнетущее впечатление, и все же, зная, что Флейм так легко не сдается, он решил не спешить с оценками. Должно быть, колли увидел что-то из ряда вон выходящее, иначе его трусость была бы необъяснима. Кстати, испугался он, похоже, не только за себя. Хозяин ободряюще потрепал собаку по взъерошенной шерсти, однако без особого успеха. Флейм не успокоился, и вскоре доктору пришлось стать свидетелем его капитуляции. Смоки с важным видом сидел поодаль и, явно удовлетворенный ролью стороннего наблюдателя, давал понять, что все идет как надо. Своими передними лапами он медленно и тщательно месил ковер, с наслаждением запуская острые когти в мягкий ворс. Со стороны могло бы показаться, что Смоки не то пытается выбраться из вязкой трясины, не то разматывает запутавшиеся нитки. Он по-прежнему жмурил свои мерцающие глаза и довольно урчал.

Внезапно колли пронзительно залаял и резко отскочил назад. Его белые зубы ярко блеснули в полутьме. Секунду спустя он пронырнул под ногами хозяина и, едва не потеряв равновесие, опрометью помчался по комнате. Он натыкался на мебель, его то и дело заносило в сторону, однако это был уже прежний Флейм, старый пес вновь обрел свое мужество. Возможно, это было лишь мужество отчаяния, и все же Джон Сайленс сразу понял, что схватка ожидается жестокая и что сейчас лучше Флейму не мешать.

Услышал лай собаки, кот мгновенно насторожился. Тусклые тени, скользившие по стенам и полу кабинета, затрудняли общение, но животным, видимо, удалось обменяться тревожными сигналами. Смоки встал, торопливо огляделся по сторонам и с жалобным мяуканьем направился к окну, где тьма была самой густой и черной. Ни доктор, ни пес не ведали, что его там привлекало. Ответить на этот вопрос могли только коты с их особой интуицией, однако главное сейчас состояло в том, что Смоки вновь выступал на стороне своего друга и задумал какой-то очередной трюк…

Добравшись до двери, колли бросился в холл, подобно золотистому языку пламени, промчался по натертому паркету, а потом кубарем скатился по ступенькам, жалобно скуля и ежась от страха. Через минуту-другую Флейм вернулся в кабинет — крадучись прополз вдоль стены и улегся рядом с котом. Неужели пришельцы уже заполонили весь дом?

От этой мысли доктор, наблюдавший за судорожными метаниями пса, не на шутку встревожился: дело принимало скверный оборот, кроме того, он устал, и его энергия иссякала прямо на глазах. Противник успел основательно потрудиться и теперь бил прямой наводкой. Его основной мишенью стал именно он, Джон Сайленс, а не напуганный, признавший свое поражение пес или хитроумный кот.

Затем все словно закружилось в бешеном вихре, и доктор не мог опомниться от калейдоскопической смены событий. Маленький кабинет в доме на вершине Патни-Хилл превратился в арену борьбы, которая не прекращалась до самого рассвета. У Сайленса захватывало дух от той скорости, с которой ему приходилось принимать решения, а тут еще царящий в комнате полумрак — порой доктор сомневался, уж не померещились ли ему все эти ужасы: тени, шорохи, завывание ветра, раздвигающиеся стены… Черный кот часто терялся во мгле, сливаясь с темным ковром. От усталости рябило в глазах, и Сайленс не знал, что и думать, когда кот сначала раздвоился, а потом в комнате появилось множество его двойников. Они безмолвно сновали по ковру, прыгали на столы и стулья и, словно тени, то возникали в открытых дверях, то забивались в углы. Черные, как смертный грех, они сверкали зелеными угольями глаз, их зловеще тлеющие огоньки возникали то там, то сям и напоминали отражения в десятках зеркал, окружавших комнату и повернутых под разными углами. Доктор так и не смог определить, когда именно кабинет претерпел ту странную и пугающую своей необъяснимостью метаморфозу, которую он сейчас наблюдал: размеры его увеличились чуть ли не втрое, стены раздались в стороны и казались теперь жалкой декорацией, прикрывающей зияющую бездну. Рычание разъяренного и запутанного колли доносилось откуда-то издали. Потолок ушел вверх и был неразличим во тьме, с мебелью тоже что-то произошло — она выглядела как-то не так и явно сдвинулась с места.

Перемены вызывали недоумение и сбивали с толку — эти сместившиеся стены, теряющийся в темноте потолок и шныряющие повсюду коты с фосфоресцирующими глазами невольно заставляли доктора задаваться вопросом: уж не грезит ли он наяву? Но все это дошло до него потом, а в тот момент, когда он пристально следил за Смоки и псом, многое или не останавливало его внимания, или фиксировалось бессознательно, мимоходом. Ему мешали и волнение, и жалость к собаке, и мерцающий свет свечи, тоже в немалой степени искажавший привычные пропорции кабинета.

Флейм продолжал лаять — время от времени он вставал на задние лапы и, грозно рыча, скалил зубы. Потом из его глотки вырвался такой ужасный вой, который был под стать целой стае волков. Вскоре пес смолк, но отдых его был недолог — он снова зарычал и, описав несколько кругов вокруг ковра, приготовился к прыжку. Стоявший у окна Смоки пронзительно шипел и, очевидно, пытался отразить нападение потусторонних сил.

Шум в кабинете внезапно стих — незваные гости, видимо, оставили животных в покое и направили свой удар на доктора. Флейм в очередной раз прыгнул на кого-то невидимого и с грохотом бессильно рухнул в угол. Его душераздирающий вой мог бы пробудить мертвеца, однако, быстро ослабев, он сменился унылым визгом. Немного проскулив, колли наконец затих. Зато доктор не находил себе места от невыносимой тоски. Густая пелена накрыла комнату, стены, животных и огонь каким-то непроницаемо темным облаком и заволокла сознание Джона Сайленса. Из сырой мглы проступали страшные формы, известные ему по предыдущим экспериментам. Встреча с ними его отнюдь не обрадовала. Разум доктора больше не сопротивлялся, нечестивые помыслы и соблазны роились в его сознании. Сердце его, казалось, сковал лед, а мозг от напряжения стал давать сбои. Сайленс утратил память, забыв о самом себе, о том, где находится и что должен делать. Его силы иссякли, их источник был подорван, а воля парализована.

Где-то вдали скулил пес, а перед глазами проносились полчища черных, как ночь, котов, игравших в свои таинственные игры. Они магнетически притягивали зло и вышивали на ковре умопомрачительные узоры своих темных и смутных устремлений. Доктор пытался очнуться и стряхнуть наваждение. Он мучительно припоминал заговоры против дьявольских чар, которыми прежде пользовался в сходных ситуациях, но знакомые слова не приходили на ум — туманная завеса словно стерла все, что он успел познать за долгие годы. Джон Сайленс чувствовал себя оглушенным потусторонним ударом, и порча, обесточившая его жизненную энергию, не поддавалась исцелению.

Разумеется, его околдовали — впоследствии он понял, что это был мираж, который какая-то сильная личность туманным покровом набросила на его сознание. Но это было потом, а тогда он не различал, где кончался бред и начиналась реальность. Его подхватил тот непостижимый вихрь, который чуть ранее заманил в гибельную ловушку кота и превратил отважного пса в трясущийся от ужаса комок плоти.

Из камина за его спиной донесся оглушительный рев, похожий на тот, который издает порыв шквального ветра. Стекла задрожали, свеча вспыхнула и погасла. В кабинете повеяло мертвенным холодом, а над головой доктора взметнулась новая воздушная волна, поднявшая потолок чуть ли не под самое небо. Дверь с шумом захлопнулась. Доктор Сайленс ощутил невыразимое одиночество. Отныне он был совершенно беззащитен, однако, не находя убежища даже в собственной душе, продолжал сопротивляться натиску. Неприятель подступал все ближе и ближе. Водоворот разбуженных Пендером сил втянул в свою воронку и его. Доктор знал, что должен выстоять и победить в схватке, в противном случае ему оставалось признать, что появление в доме на Патни-Хилл было ошибкой. Пронизывающий холод сковал его тело, так что Сайленс не мог пошевелить ни рукой ни ногой…

Внезапно туманная завеса стала понемногу рассеиваться, и перед доктором возник страшный силуэт — тайная сила, руководившая схваткой, вышла из укрытия. Она была уже рядом с ним, и ее прикосновение напоминало бурю, срывавшую пожелтевшие осенние листья. Он поймал себя на том, что не способен оторвать взгляд от жутких останков огромного, темного существа.

Конечно, это были руины, но меты злобного духа сохранились и угадывались в истлевших чертах. Казалось, эти ужасные глаза, лоб, нос и волосы забыть невозможно, однако позднее доктор не смог ни точно описать их, ни объяснить, каким образом он и эта кошмарная женщина в упор смотрели друг на друга и мысленным взором видели, что творится в сердце каждого из них.

Итак, Джон Сайленс ответил на вызов темного, иссохшего воплощения зла.

Это была кульминация схватки. Она затронула глубины существа этого доброго человека с самоотверженной душой и высвободила его попавшую в плен энергию. Постепенно доктор стал приходить в себя. Естественно, для борьбы со злом ему понадобились определенные усилия, хотя и не сверхчеловеческие, ибо он уже распознал природу власти противника и мобилизовал все свои добрые начала. Тайные энергии доктора не сразу очнулись от сна — и неудивительно, ведь колдовские чары успели их крепко усыпить. Но вот наконец они, пробудившись к жизни, покинули то сокровенное пространство, которое он так долго и основательно изучал. Доктор стал дышать ровнее, одновременно вбирая в себя темную ауру зла. Растворяя в себе эту дьявольскую энергию, он преобразовывал ее и ставил на службу своим светлым и благородным целям. Преграды исчезли, и мертвенный поток вливался легко и свободно. Он чувствовал, как стремительно растут резервы его духа.

Джон Сайленс недаром изучал суть алхимической доктрины, согласно которой все энергии едины по своей природе, а добры они или злы, зависало только от их направленности и мотивов. В намерениях доктора не было ни грана эгоизма, уже не раз ему приходилось на время утрачивать, а потом восстанавливать контроль над собственным сознанием. Поэтому он знал, как осторожно надо впитывать разрушительные эманации зла и, меняя их вектор, превращать в добрые флюиды. Сам он был чист душой и безгрешен, и никакая черная инспирация не могла ему повредить.

Доктор Сайленс стоял посреди бушующего моря зла, неосмотрительно вызванного из небытия Пендером. Вбирая в себя вихри этих чудовищных энергий, он пропускал их через очищающий фильтр своего альтруизма и сам становился сильнее. Доктор мало-помалу брал верх и, хотя его все еще сотрясала мелкая дрожь, чувствовал приближение победы.

Схватка оказалась тяжелой и, несмотря на сырую изморозь, по его лбу и щекам катились струи пота. Кошмарный призрак стал постепенно меркнуть. Душа доктора освобождалась от наваждения. Стены и потолок вернулись на свои привычные места, помещение обрело прежние пропорции, а смутные формы растаяли в туманной пелене. Стаи черных кошек тоже бесследно исчезли.

Сознание полностью вернулось к Джону Сайленсу, он уже не сомневался, что воля его не сломлена и будет ему служить и впредь. Те короткие, ритмичные звуки, которые сами собой стали срываться с его губ, эхом разносясь по кабинету, заставляли предметы гулко вибрировать в унисон. Доктор двигался в такт вибрациям, жестикулировал и отбивал ритм ногой, пока вся комната не зазвучала в едином резонансе, подавляя слабые судорожные всплески агонизирующей нечисти. Духовная алхимия Джона Сайленса трансформировала силы зла. Искушенный в оккультизме, он умело направлял энергию акустических волн в те духовные сферы, в которых еще таились остатки зла. Гармония, восстановленная в его душе, распространялась по комнате, проникая в сознание четвероногих помощников доктора. И вот уже старый пес, до этого неподвижно лежавший в углу, весело зарычал и в знак своего расположения к хозяину застучал хвостом по полу.

Эти немудреные свидетельства дружеских чувств растрогали доктора, лишь теперь он понял, сколько испытаний выпало за ночь на долю бедного Флейма.

Потом громкое урчание возвестило о том, что кот также стряхнул с себя наваждение — с самым невинным видом он шел навстречу хозяину. Глядя на то величественное достоинство, с которым он шествовал по ковру, становилось ясно, почему в Древнем Египте кошкам воздавали царские почести. Глаза Смоки больше не горели зловещим огнем, он деловито озирался по сторонам — похоже, за эту ночь ему открылось что-то важное, и теперь он явно хотел извиниться за опасную выходку, в которую дал себя втянуть.

Продолжая громко урчать, Смоки приблизился к хозяину и потерся о его ноги. Потом, вытянув передние лапы, прогнулся, умоляюще заглядывая в лицо доктору. Заслужив прощение, он обратил свой взор в угол, где лежат колли и добродушно постукивал хвостом.

Джон Сайленс догадался — наклонившись, он погладил черную меховую спину. От этого движения в шерсти, от холки до хвоста, затрещат голубые искорки. Теперь можно было идти к собаке…

Смоки опередил хозяина и ткнулся носом в морду приятеля. От волнения у доктора запершило в горле. Он зажег свечу и увидел, что Флейм не в силах приподняться от усталости. С его пасти свисали клочья пены. Сайленс окликнул пса, в ответ тот чуть заметно вильнул хвостом. Смоки продолжат тереться о щеку колли, облизал его слезящиеся глаза, наступил на лапу и зарылся в густую и жесткую золотистую шерсть. Время от времени Флейм откликался и в свою очередь облизывал шкурку проказливого друга, однако движения его при этом были судорожны и неточны.

Интуитивно доктор Сайленс чувствовал, что с собакой что-то произошло, и у него защемило сердце. Он ощупал своего любимца, боясь обнаружить ушибы или сломанные кости, но, к счастью, ничего не нашел. Накрошив сандвич и залив его молоком, доктор подвинул миску колли, но тот, неуклюже ткнувшись мордой, опрокинул посудину и с застрявшими меж когтей кусками хлеба жалобно заскулил. Так что беднягу пришлось кормить с руки под сочувственное мяуканье Смоки.

Тут только Джон Сайленс понял страшную правду. Отойдя в другой конец комнаты, он громко позвал:

— Флейм, старина, ко мне!

Обычно пес сразу подбегал к нему с заливистым лаем и пытался положить лапы на плечи хозяину. Встал он и сейчас, но уж очень неловко, взмахнув хвостом, двинулся было к Сайленсу и тут же наткнулся на стул, а потом ударился о стол… Смоки неотступно следовал за ним, играя роль провожатого, но никак не мог помочь другу.

Доктор Сайленс взял колли на руки и понес, как ребенка. Итак, за свое участие в эксперименте пес поплатился зрением…

III

Через неделю Джон Сайленс решил навестить писателя в его новом жилище. Доктора обрадовало, что его пациент находится на пути к выздоровлению и что работа у него спорится. Во взгляде Пендера больше не чувствовался страх, да и держался он спокойно и естественно.

— Итак, чувство юмора вернулось к вам? — с улыбкой поинтересовался доктор, когда они уютно устроились в гостиной с видом на парк.

— Стоило мне уехать из этого проклятого дома, и все как рукой сняло. Мне кажется, это был сон. С тех пор у меня нет никаких осложнений, — пояснил Пендер. — Просто не знаю, как вас благодарить.

Сайленс сделал предупреждающий жест.

— Не стоит благодарности. Мы еще поговорим о ваших планах. Я подыщу вам другое жилье и помогу с переездом, так как прежний ваш дом необходимо снести, поскольку не только вы, но и ни один мало-мальски чуткий человек в нем не уживется. Хотя, по-моему, зло себя исчерпало.

И он поведал изумленному писателю о своем эксперименте.

— Я даже не пытаюсь вас понять, — отозвался писатель, когда доктор закончил рассказ. — Знаю только, что теперь мы с женой наконец-то вздохнем свободно. Но скажу откровенно, мне хотелось бы выяснить предысторию дома: кто в нем жил и когда. Странно, обычно места обитания темных сил пользуются в народе дурной славой, а тут никто и словом не обмолвился…

Доктор Сайленс достал из кармана лист бумаги.

— Ну что же, могу удовлетворить ваше любопытство, — невозмутимо заявил он и, пробежав глазами по строкам, снова сунул бумагу в карман. — Я поручил моему секретарю собрать кое-какие сведения и проверил полученную от него информацию, погрузив в транс одного известного медиума. Мне случается прибегать к его услугам. Так вот, по соседству с вами жила некогда знаменитая преступница и злодейка. Скажу сразу, она поплатилась за свои грехи и закончила жизнь на виселице. Ее судили за тягчайшие преступления, взбудоражившие всю Англию, хотя раскрыть их удалось не сразу, а лишь в 1798 году, да и то по чистой случайности. Уточню, она жила там же, на вершине Патни-Хилл, но в другом, гораздо большем доме. Его не раз перестраивали, и от старого особняка сейчас ничего не осталось. Конечно, в то время он находился не в Лондоне, а в одном из пригородов. Хозяйка его была женщиной умной, с железной волей и ничего на свете не боялась. Я убежден, что она владела приемами низшей черной магии и частенько ими пользовалась. Вот почему она смогла обрушить на вас такие мощные флюиды злобы, даже после смерти продолжая творить свои черные дела, как творила их при жизни.

— Вы полагаете, что после смерти душа способна сознательно распоряжаться… — удивленно прошептал писатель.

— Да, я так полагаю и уже говорил вам, что силы незаурядной личности могут сохраняться долгие годы, если не века после ее кончины. Добавлю, что волевые импульсы воздействуют на душу и разум одаренных натур, если те предрасположены к подобному контакту. Будь вы хоть немного сведущи в магии, вас бы это не удивило, ибо вам было бы известно, что мысль по своей природе динамична и порой вызывает к жизни формы и картины давно минувших эпох. Ведь рядом со сферой нашего бытия есть и другая, не видимая глазом сфера, где хаотично дрейфуют канувшие в Лету столетия. Это земля мертвых, их убежище, край, густо заселенный и кишащий чудовищными видениями. Иногда эта сфера соприкасается с живой, реальной жизнью и пробуждается от злой воли опытных манипуляторов или, если угодно, от их черной магии. Думаю, что призрак терзавшей вас колдуньи знал такие тайны. Магические силы этой женщины не умерли и продолжали бы копиться и впредь, но вы, сами того не ведая, растревожили их, вызвав на себя страшный потусторонний удар, который едва не уничтожил вас. Потом они обрушились на меня, однако я выстоял и победил, вобрав их в себя. Так что успокойтесь, больше вам ничто не угрожает. Наверное, вы спросите меня, что же спровоцировало атаку… На мой взгляд, дело не в одних наркотиках. Кроме них, есть разрушительные страсти и необъяснимые настроения, и я бы назвал их духовными лихорадками. Подобные состояния открывают вход в ту астральную сферу, о которой я только что упомянул. Но в вашем случае главным провокатором оказался сильнейший наркотик… А теперь скажите мне, — добавил Джон Сайленс после короткой паузы и показал растерянному писателю карандашный набросок темного призрака на Патни-Хилл (доктор успел его зарисовать). — Скажите, вы узнаете это лицо?

Пендер внимательно вгляделся в рисунок и вздрогнул от ужаса.

— Несомненно, — пробормотал он в замешательстве. — Это ее лицо. Я сам пытался запечатлеть его и отлично помню. Смуглое, с большим ртом, массивным, выдвинутым вперед волевым подбородком и левым прищуренным глазом. Разумеется, это она.

Доктор Сайленс достал старинную гравюру, найденную его секретарем в календаре Ньюгента. Выгравированный портрет зловещей хозяйки дома полностью совпадал с наброском врача. Несколько минут мужчины молча сравнивали изображения.

— Мы должны благодарить Господа за то, что возможности наших чувств не беспредельны, — со вздохом произнес наконец Пендер. — Должно быть, постоянное ясновидение способно свести с ума.

— Вы не ошиблись, — подтвердил Джон Сайленс. — В наши дни множество людей именуют себя ясновидящими. Но будь они и вправду таковыми, статистика самоубийств и помешательств возросла бы в несколько крат. Неудивительно, что вы на время лишились чувства юмора, — добавил он. — Мертвое чудовище питалось теми светлыми, жизнерадостными чувствами, которые переполняли вашу душу, день за днем высасывая их. Да, мистер Пендер, подобные приключения весьма поучительны, и, не окажись судьба столь благосклонной к вам, все могло бы кончиться совсем иначе… Ну что же, позвольте поздравить вас со счастливым исходом…

Писатель вновь принялся его благодарить, и вдруг оба насторожились — кто-то слабо поскребся в дверь. Доктор сразу вскочил и заспешил к выходу.

— Мне пора. Я оставил собаку на лестнице и полагаю…

Не успел он приблизиться к двери, как она распахнулась настежь, и в комнату ворвался огромный золотистый колли. Пес завилял хвостом и, игриво пригнувшись, подскочил к хозяину, пытаясь прыгнуть ему на грудь. Серые собачьи глаза искрились от счастья и снова были зрячи и ясны как день.


Перевод Е. Любимовой


Содержание:
 0  вы читаете: j0.html  1  I : Элджернон Блэквуд
 2  II : Элджернон Блэквуд  3  III : Элджернон Блэквуд
 4  СЛУЧАЙ II Древние чары : Элджернон Блэквуд  5  II : Элджернон Блэквуд
 6  III : Элджернон Блэквуд  7  IV : Элджернон Блэквуд
 8  V : Элджернон Блэквуд  9  VI : Элджернон Блэквуд
 10  I : Элджернон Блэквуд  11  II : Элджернон Блэквуд
 12  III : Элджернон Блэквуд  13  IV : Элджернон Блэквуд
 14  V : Элджернон Блэквуд  15  VI : Элджернон Блэквуд
 16  СЛУЧАЙ  III Огненная Немезида : Элджернон Блэквуд  17  II : Элджернон Блэквуд
 18  III : Элджернон Блэквуд  19  IV : Элджернон Блэквуд
 20  I : Элджернон Блэквуд  21  II : Элджернон Блэквуд
 22  III : Элджернон Блэквуд  23  IV : Элджернон Блэквуд
 24  СЛУЧАЙ IV Тайное поклонение : Элджернон Блэквуд  25  СЛУЧАЙ V Лагерь зверя : Элджернон Блэквуд
 26  II : Элджернон Блэквуд  27  III : Элджернон Блэквуд
 28  IV : Элджернон Блэквуд  29  V : Элджернон Блэквуд
 30  I : Элджернон Блэквуд  31  II : Элджернон Блэквуд
 32  III : Элджернон Блэквуд  33  IV : Элджернон Блэквуд
 34  V : Элджернон Блэквуд  35  notes.html
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap