Фантастика : Ужасы : По ту сторону безмолвия : Джонатан Кэрролл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу




В жизни Макса Фишера все складывается удачно. Его комикс «Скрепка» пользуется устойчивой популярностью у широкой публики и благосклонностью у высоколобых критиков, его новая любовь Лили отвечает ему взаимностью, а ее десятилетний сын Линкольн души в нем не чает. Но в прошлом, по ту сторону безмолвия, таятся призраки, угрожающие его счастью, рассудку и самой ткани бытия...

Каролине Зах, Габриэль Флоссман, Катлин Уэтс, Герт Арёр — настоящим ангелам-хранителям

Часть первая. РОЗА В ГОРЛЕ

С тобой я та, кем все меня считают.

Джеймс Солтер

Сколько весит жизнь? Как это сосчитать? Сложить наши добрые и достойные дела и разделить на дурные? Или просто опустить человеческое тело на весы — и получить жизнь весом двести фунтов?


Я приставил пистолет к голове сына. Сын весит примерно сто тридцать фунтов, пистолет — не больше двух. Можно сказать и по-другому: жизнь моего сына Линкольна весит не больше, чем пистолет в моей руке. Или пуля, которая его убьет? И после выстрела жизнь — осязаемая, весомая — исчезнет?

Он улыбается. Мне страшно. Я нажму на курок, и он умрет, а он улыбается, словно смертоносное дуло у его головы — всего-навсего вытянутый палец дорогого, любимого человека.

Кто я? Как могу так поступать с собственным сыном? Слушайте.


Большой пробег на спидометре означал «небесные ушки». Когда день выдавался удачный, с дальними поездками и разговорчивыми пассажирами, отец частенько угощал меня у Ли, в китайском ресторанчике напротив нашего дома. Два доллара за все, включая блюдо грибов «небесные ушки» с рисом. Мама с папой терпеть не могли это заведение и никогда туда не ходили: на их взгляд, вся тамошняя еда отдавала «топленым салом». Но отец, добрая душа, давал мне два бакса, а я за это всегда обнимал и целовал его. Я был кругом в выигрыше, потому что мне нравилось обниматься с отцом. Ни отец, ни мама не скупились на ласки, не то что многие родители, считающие это тяжкой повинностью или неизбежным злом, которое приходится терпеть, раз уж у тебя есть дети.

Мне повезло. Отец научил меня щедрости, умению ужиться с уравновешенным человеком, даже если сам не таков, а также чревовещанию. Он наслаждался искусством управлять своим голосом и вкладывать в чужие уста слова, которые они не произносили.

Моей матери очень шло ее девичье имя, Ида Дакс. Невысокая, честная, строгая. К ее смятению, отец с первых же свиданий прозвал ее Дейзи и иначе звать отказывался. Он утверждал, что она и ее имя похожи на Дейзи Дак. Вообразите, чего ему стоило после этого покорить ее оскорбленное прозаическое юное сердечко. Но он смог, ибо, несмотря на серьезность, мама обожала посмеяться, а Стэнли Фишеру больше всего на свете нравилось ее смешить. Увы, делец из отца получился средний, чтоб не сказать никудышный. К тому времени, когда я как следует его узнал, он перепробовал множество профессий, и все неудачно, поэтому их с мамой вполне устроило, что отец стал единственным в городе (и потому «преуспевающим») владельцем такси. Мама, хоть и не такая терпеливая и добродушная, как папа, по счастью, не слишком беспокоилась о богатстве и материальных благах. Если семье хватало на еду и одежду, а после оплаты счетов кое-что оставалось на «разврат» (мне — на китайские кушанья, родителям — на покупку телевизора или еженедельный поход в кино), считалось, что жизнь идет как надо. Не помню, чтобы мама когда-либо пилила отца за то, что он не добился в жизни большего. Оглядываясь назад, я понимаю, что она не гордилась отцом, но любила его и считала, что поступила мудро, выбрав в мужья человека, с которым ей нравится разговаривать и который с неподдельным восторгом улыбается при виде ее каждый вечер, приходя домой.

Мои детские воспоминания туманны, наверное, оттого, что по большей части я был здоров и всем доволен. Помню, как сижу в ресторанчике Ли и смотрю в окно на наш дом. Помню, как играю в мяч с папой. Когда белый мяч плыл ко мне по воздуху, отец заставлял его пищать: «Прочь с дороги! Я лечу!»

Отец всегда находил время поиграть со мной, мать покупала мне только самые лучшие цветные карандаши и бумагу с тех пор, как поняла, как важно для меня рисовать. Они любили меня и хотели, чтобы я вырос цельным человеком. Чего еще можно пожелать?

Когда родился мой брат Сол, мне уже исполнилось двенадцать, и папа с мамой были мне ближе, чем он. В результате он вырос с двумя родителями и одним скорее полуродителем, чем настоящим братом, который дает подзатыльники или с наслаждением отравляет младшему жизнь. Когда я поступил в колледж, Солу стукнуло всего шесть и он только-только пошел в школу. И, лишь десяток лет спустя, когда он стал уже подростком, а я работал в Нью-Йорке, между нами установились какие-то отношения.

Одна моя знакомая, писательница, недавно опубликовала автобиографический роман, который разругали критики. Она сказала мне: «Я злюсь не из-за провала книги, а потому, что истратила на нее все свое детство».

Идея сама по себе занятная, но мне не верится, чтобы кто-то мог «истратить» детство, сколько лет он ни проживи. Подобно некоему личному Олимпу, наша юность — тот край, где живут только боги, которых мы сами создали. Тогда наши воображение и вера были сильны, а сами мы — невинны; только потом мы стали легковерны, а затем циничны. Не важно, помним ли мы детство в подробностях или лишь обрывочно, оно неисчерпаемо.

К счастью для отца, наш городок стоял на холмах. Те, кто ездил на работу, по вечерам, сходя с поезда, бросали взгляд на лестницу в двести ступеней, ведущую к центру, и устало плелись к черному четырехдверному папиному «Форду». Многих своих потенциальных пассажиров — измученных, в помятых костюмах — он знал по именам и приветствовал похлопываньем по крыше машины и словами: «Давай, Фрэнк. Тебе сейчас только по лестнице лезть не хватает».

Я часто ездил с отцом; мне поручалось выскакивать, когда мы прибывали на место, и открывать перед клиентом заднюю дверцу. Иногда мне давали десять или двадцать пять центов на чай, но куда больше денег меня радовали разговоры по дороге. Пассажиры были людьми солидными, владельцами больших домов с видом на реку, двух машин, иногда даже теннисного корта или бассейна. Я знал по школе их детей, но те, как правило, держались заносчиво и замкнуто. Родители же — потому ли, что устали, или им хотелось немного поболтать, или они просто плыли по течению своей благополучной и упорядоченной жизни, — говорили с отцом о многих удивительных вещах. Он был хорошим слушателем, порой необычайно проницательным. Спустя все эти годы я вспоминаю их внезапное молчание, кивки и думаю, что, возможно, его совет многим помог.

Однажды на каникулах — я уже учился в колледже — я тоже поехал с отцом, когда он подвозил со станции женщину по имени Салли О'Хара. Ее муж был притчей во языцех — переспал чуть ли не с каждой женщиной в городке. К несчастью, миссис О'Хара принадлежала к числу тех, кто посвящает в свои горести каждого встречного и поперечного. Тот день не стал исключением, но между делом она сказала нечто, что запало мне в память и впоследствии привело меня к успеху.

— Стэнли, я поняла, что больше всего на свете мне нужен сыщик сути.

Отец, привычный к философствованиям пассажиров, умел прикинуться простаком.

— Расскажите, что это за зверь, Салли. Может, отдам Макса в этот бизнес.

— Все просто. Нужно только отыскать людей, которые знают «главные» ответы, Макс. Найти того, кто сможет сказать, зачем мы живем. Должен же кто-то знать. Или того, кто скажет, отчего мой муж предпочитает провести вечер с Барбарой Бертранд, а не со мной.

Я тогда уже рисовал комиксы для студенческой газеты и придумал для хлестких комментариев и жалоб на жизнь в колледже персонаж, который назвал «Скрепкой». Комиксы были забавны и пользовались успехом, так что редакторы позволили мне рисовать все, что вздумается. Но, вернувшись с каникул, я потихоньку стал превращать «Скрепку» в нечто совершенно новое.

Прежде то была просто геометрическая фигура, стоящая посередине рисунка, рядом — еще один-два предмета, внизу — подпись. Теперь же мой странный персонаж сместился на одну сторону композиции, а на другой появился новый — человек. Между ними располагался большой, очень реалистичный рисунок. Казалось, они оба смотрят на «фотографию» и комментируют ее. В первом комиксе серии они смотрели на гигантскую руку, наносящую тушь на ресницы огромного глаза. Подпись гласила: «Почему, когда женщины красят глаза, они открывают рот?». Которая из фигур это говорит, неизвестно, неизвестен и ответ.

Постепенно я усовершенствовал свою затею. Фотографическая часть комикса становилась все реалистичнее и в то же время загадочнее. Иногда зритель не сразу мог понять, что там изображено. Например, окурок сигареты, воткнутый в надкусанный пончик; он дан таким крупным планом, что, лишь спустя несколько секунд, соображаешь, что к чему. Очевидно, в этом заключалась одна из изюминок новой «Скрепки» — зрители сначала разгадывали «фотографию», а уж потом читали подпись.

Иногда обе фигуры помещались по одну сторону рисунка, иногда — позади, так что торчали только головы, иногда — входили или выходили из него. Они могли висеть на ниточках, как ангелочки в кукольных спектаклях, или сидеть в креслах спиной к нам и смотреть на «фотографию», как на киноэкран. Им случалось плыть мимо картинки на лодке, бегать трусцой над ней и под ней, пускать друг в друга стрелы, стоя по разные стороны. Но принцип был неизменен — две очень непохожие фигуры и все более реалистичная, но все более загадочная «фотография» между ними.

Я часто вспоминал миссис О'Хара и ее «сыщика сути»: по нескольку месяцев обдумывая новую серию комиксов, я понимал, что ищу ответы на вселенские, хотя и частные, вопросы — вроде тех, что интересовали ее. Я не предлагал решений, но, судя по реакции зрителей и письмам, которые я получал, мои работы чаще попадали в цель, чем мимо.


Итак, вот кто я такой. «Скрепка» принесла мне зрелость, статус знаменитости и обеспеченность. Автор комиксов должен уметь изъясняться кратко и емко. Если можешь сказать тремя словами лучше или смешней, чем четырьмя, — отлично. Я мог бы сколько угодно болтать о том, как жил дальше, но дальше в моей жизни была лишь одна по-настоящему важная полоса, и началась она в тот день, когда я встретил Лили и Линкольна Ааронов. Так что тут я остановлюсь и дважды быстро «перемотаю» свою историю вперед: сначала — до тридцати восьми лет, а потом — до сорока пяти.


Представьте себе мужчину, направляющегося ко входу в Окружной музей Лос-Анджелеса. Он черноволос, коротко стрижен, носит пижонские очки в синей оправе, небрежно одет: брюки цвета хаки, старый серый свитер и дорогие кроссовки. Обычно он так одевается для работы дома — удобно и неярко. Вам кажется, что вы уже видели его раньше. И вы правы: о нем несколько раз писали в журналах. Но известность ему принесли не внешность или характер, а работа. Сам он думает, что похож на школьного учителя химии или продавца электронной аппаратуры, который свысока смотрит на покупателей.

Это произошло спустя три недели после его, то есть моего, тридцативосьмилетия. У меня была отличная работа, кое-какие деньги и не было девушки, что, впрочем, не слишком меня печалило. Оглядываясь назад, могу сказать, что в моей жизни то была пора спокойствия и успеха. Мне хотелось бы иметь жену и детей, которых я мог бы повести в музей, хотелось бы, чтобы «Скрепку» публиковало больше газет. Но и то и другое казалось вполне достижимым. Да, в то время исполнение всех моих желаний было не только возможно, но и вполне реально.

Ааронов я увидел почти сразу же, как вошел в здание. Женщина стояла ко мне спиной, и мне сперва показалось, что они брат и сестра. Оба невысокие, в джинсах и футболках. Лили, ростом примерно пять футов и два-три дюйма, была выше мальчика, но ненамного. Волосы она зачесала назад и стянула хвостом, как девочка. Они спорили. Лили говорила громче, чем ей казалось: ее голос, очень женственный и взрослый, ясно доносился до другого конца вестибюля, где стоял я.

— Нет. Сначала музей, потом ленч.

— Но я есть хочу!

— Очень жаль. Есть надо было раньше. Женщина повернулась, и я увидел, что она хороша собой, но у меня уже сложилось нелестное мнение: вот одна из тех претенциозных и поверхностных мамаш, что всюду таскают своих детей, приобщая их к «культуре» посредством тыканья носом, как нагадившего щенка в дерьмо. Я отвернулся и прошел на выставку.

У меня злое, порой грубое воображение. Возможно, без этого не станешь заниматься комиксами. Так или иначе, в тот день оно нарисовало мне картину: стерва-мамаша и голодный ребенок. Я не мог отделаться от воспоминания о хнычущем мальчике, о том, как женщина прикрыла глаза, когда громко отчитывала его. Почему просто не купить мальчишке хот-дог — он, как все дети, проглотит его за пару минут, — а потом уж идти на выставку? Я не слишком-то разбираюсь в вопросах воспитания, но у некоторых моих подружек были дети, и я с ними отлично ладил. Иногда даже лучше, чем их мамы. Мой опыт свидетельствовал, что ребенка надо водить как рыбу, попавшую на крючок. То чуть отпустить леску, то снова потихоньку выбирать. Ты знаешь, что ты хозяин положения; фокус в том, чтобы вываживать рыбу так, чтобы ей казалось, что все наоборот.

Этой выставки я ждал давно. Называлась она «Ксанад» и была посвящена фантастическим городам. Там были работы живописцев, архитекторов, дизайнеров… Даже нескольких рисовальщиков комиксов вроде Дейва Маккина, Массимо Йозы Гини и меня. Двумя днями раньше меня приглашали на торжественное открытие, но на открытии толком ничего не посмотришь, потому что вынужден толкаться в толпе сияющих хищниц и строящих глазки девиц, старающихся выглядеть невозмутимо, но при этом покрасоваться новыми платьями, посплетничать или присоседиться к какой-нибудь кинозвезде. А я любил не спеша бродить от картины к картине, делать для себя заметки и ни с кем не разговаривать.

— Привет, Макс Фишер! «Скрепка», верно? Я обернулся с непроницаемым лицом. Молодой человек и его подружка, довольные, улыбающиеся.

— Привет. Как поживаете?

— Отлично. Я не стану вам докучать, Макс. Только хотел сказать, что нам очень нравятся ваши комиксы. Мы смотрели все выпуски до единого. И здесь видели вашу работу. Потрясающе! Верно, милая? — Молодой человек взглянул на жену, та энергично закивала.

— Что ж, большое спасибо. Вы очень любезны.

— Не за что. Это вам спасибо! — Они застенчиво махнули мне рукой на прощанье и отошли.

Как мило. Я постоял, глядя, как они исчезают в толпе. «Скрепка» давалась мне так легко, что в глубине души я всегда немного стыдился такого везения. Другие вкалывают как проклятые, а в награду получают крохи. Я уж не говорю о тех, кто родился уродливым, больным, неполноценным. И почему мой бутерброд столько лет падает маслом кверху?

Размышляя об этом, вместо того чтобы улыбаться комплименту, я услышал детский голос:

— Мам, знаешь, чего я по-настоящему боюсь? Тощих статуй.

Я вытащил из кармана ручку и записал на ладони: «Тощие статуи». Надо будет потом использовать в комиксе. Интересно, что ответит мать?

— Я понимаю, о чем ты.

Тут уж я не выдержал и обернулся. Стерва-мамаша и ее голодный сын. Она увидела, что я смотрю на них, и со следующей фразой обратилась уже ко мне:

— Тощие статуи, тощие люди. Тощему доверять нельзя. Он или тщеславен, или наркоман со стажем.

— Никогда не смотрел на худобу под таким углом. Она почесала в затылке.

— Потому что такое уж у нас общество. Мы превозносим худобу, потому что нас так учили, а сами наслаждаемся всем жирным: жирной едой, роскошными домами, распухшим гардеробом. Какую машину вы купите, если разбогатеете? «Роллс-ройс». Маленький дом? Ну нет. Не важно, что денег у вас мало, дом надо купить как можно больше. А почему? Да потому что в глубине души мы обожаем жир. Люди приходят в ресторан, где я работаю, и притворяются, что им нравится «новая французская кухня», но это неправда. Когда они смотрят на счет, видно, что они чувствуют себя обманутыми, потому что должны столько заплатить за такие маленькие порции. А в этом-то и состоит вся «новая французская кухня» — новый умный способ вытянуть из клиента деньги. Подайте ему парочку ростков спаржи, красиво их оформив, и вы сможете содрать больше, чем если бы подали пять. Господи, я слишком много болтаю. Я — Лили Аарон, а это мой сын Линкольн.

— Макс Фишер.

Пока мы обменивались рукопожатием, парень, который только что восторгался моими комиксами, вернулся с каталогом выставки в руках.

— Извините, что снова беспокою, но вы не подпишете? Надо было раньше спросить, но я как-то постеснялся приставать. Ничего? — Решив, что Лили со мной, он переводил взгляд с нее на меня и назад, словно спрашивая разрешения у обоих.

Ну, стерва она или нет, а нет ничего приятнее, чем публичное признание на глазах у хорошенькой женщины.

— Конечно, конечно. Как вас зовут?

— Ньюэлл Куйбышев. Повисло молчание.

— Простите?

— Ньюэлл Куйбышев.

Я беспомощно посмотрел на Лили. Она улыбнулась, и улыбка ее, казалось, говорила: «Выпутывайтесь с честью, мистер важная шишка».

— Боюсь, вам придется диктовать по буквам, Ньюэлл.

Он медленно продиктовал, я записал. Мы пожали друг другу руки, и он ушел.

— Вот кого надо бы заставить носить, не снимая, значок с именем.

— Здесь выставлены ваши работы?

— Да. Я автор комикса «Скрепка».

— Не знаю такого.

— Не беда.

— Вы слыхали о ресторане «Масса и власть» на Ферфакс?

— Боюсь, что нет. Она кивнула.

— Значит, мы квиты. Я там работаю.

— Вот оно что.

— Ма, мы идем или как?

— Да, милый, уже идем. А вы не покажете нам свои работы, Макс? Я бы хотела начать с них. Ладно, Линкольн? Ты ведь не против?

Мальчик пожал плечами, но потом, когда мы двинулись, сорвался с места и исчез за углом. Мать, похоже, не расстроилась. Через несколько минут он возник снова, чтобы объявить, что нашел мой рисунок и отведет нас к нему. Подкупающий жест. Бедный ревнивый ребенок. Он не знал, как быть со мной и с материнским ко мне интересом, и перехватил инициативу: нашел мою работу и, объявив, где она, как бы присвоил ее. Мы пошли за ним, болтая на ходу.

— Линкольн обожает рисовать, но по большей части сражения. Катапульты, швыряющие горшки с кипящим маслом, воинов. На каждом рисунке — сотни летящих стрел. Очень жестокие рисунки. Мы потому сегодня и пришли сюда: я надеялась, что ему понравится и он станет рисовать Ксанад, а не солдат с продырявленными животами.

— Но дети любят насилие. Это возрастное, не находите? И разве не лучше, чтобы мальчик выплеснул агрессию в рисунках, чем треснул кого-то по башке?

Лили покачала головой:

— Чушь. Самоуспокоение. Правда в том, что моему сыну нравится рисовать, как в людей стреляют. Все остальное — квазипсихологический треп.

Уязвленный, я отвел глаза. И лишь спустя долю секунды заметил, что Лили остановилась.

— Послушайте, не обижайтесь. Жизнь слишком коротка и интересна. Не думайте, что я вас оскорбила. Вовсе нет. Я вам скажу, когда стану вас оскорблять. Я тоже часто бываю не права, и вы можете спокойно говорить мне об этом. Честная сделка. Полагаю, вот ваша картина?

Прежде, чем я успел опомниться от натиска, мы наткнулись на ее сына, который, скрестив руки, с суровым лицом стоял перед моим рисунком. Спиной к нему.

— Что скажешь, Линкольн?

— Неплохо. Вы его правда сами нарисовали, честно? Клянетесь?


На Линкольне была свежая белая футболка. Не спрашивая разрешения ни у него, ни у матери, я достал синий фломастер, притянул мальчика к себе и принялся рисовать у него прямо на футболке — на животе. Он протестующе пискнул, но я не обратил внимания. Мать выжидательно молчала.

— Что тебе больше всего понравилось из моих рисунков?

— Не знаю. Мне отсюда не видно! — Мальчишка вертелся и дергался, но не сильно. Он явно наслаждался происходящим. Словно щенок, которому чешут брюшко.

— Не важно. Вспомни. У тебя что, память плохая? — Я увлеченно рисовал. Едко пахло фломастером.

— Хорошая! Может быть, получше чем у вас! Мне нравится тот, где большие дома пожимают друг другу руки.

— Ладно, я сейчас это и нарисую. — Я на миг остановился и повернулся к Лили. — Вы не сердитесь?

— Нисколько.

И я развернулся вовсю. Пляшущие будильники, птицы в цилиндрах, дома, обменивающиеся рукопожатием. Я потратил на это несколько минут, но оба мы получили столько удовольствия (Линкольн — ерзая и хихикая, я — торопливо рисуя), что время пролетело незаметно. Конечно, я распускал хвост, но это ведь не грех, если смешишь ребенка.

Когда я закончил, Линкольн стянул футболку и распялил в руках, чтобы посмотреть, что у меня вышло. И расплылся до ушей.

— Вы сумасшедший!

— Думаешь?

— Ма, ты видела?

— Замечательно. Тебе придется беречь ее, ведь Макс знаменитость. Наверное, во всем мире у тебя одного есть такая футболка.

Мальчик удивленно уставился на меня:

— Правда? Она одна такая?

— Никогда раньше не разрисовывал футболок, так что да, правда.

— Здорово!

В лицах матери и сына были черты, выдававшие их родство: тонкие правильные носы, большие прямые рты — ни приподнятых уголков, ни изгиба. Когда они не улыбались — хотя улыбались оба часто, — по выражению лиц непонятно было, о чем они думают.

Линкольну шел десятый год, но он был невысок для своего возраста и переживал из-за этого.

— Вы тоже были маленьким в девять лет, Макс?

— Не помню, но могу сказать одно — самый крутой парень в моем городке был коротышкой, но с ним никто не связывался. Никто. Его звали Бобби Хенли.

— А что бы он сделал, если бы кто-нибудь стал к нему приставать?

— Оторвал бы ухо. — Я повернулся к Лили. — Правда. Я как-то видел, как Бобби Хенли, действительно самый отчаянный мальчишка в городе, чуть не оторвал кому-то ухо на баскетбольном матче.

— Да, тот еще фрукт.

На Лили была белая мужская рубашка и длинная голубая льняная юбка до лодыжек. Красивые кожаные сандалии сложного плетения, ногти на ногах покрыты красным лаком.

— А почему на ногах вы ногти красите, а на руках — нет?

— На ногах лак выглядит забавно, на руках — сексуально. Не хочу никого вводить в заблуждение.

У Лили обо всем имелось свое мнение, и она радостно и без колебаний им делилась. Поначалу я счел ее самодовольной и (или) слегка «с приветом», так как иные ее убеждения были категоричны, а иные — нелепы. Телевидение — зло. Путешествия больше сбивают с толку, чем расширяют кругозор. Горбачев просто шпионит на Западе. Она считала, что когда идет дождь, комнатные растения непременно нужно опрыскивать водой, потому что они «знают», что снаружи дождь, и хотят получить свою долю. Она как раз читает биографию прославленного композитора, но в обратном порядке, начиная с конца — она все биографии так читает, ей это помогает лучше представить себе человека.

— В жизни ведь тоже так — сначала видишь человека таким, какой он сейчас, и только если заинтересуешься им, захочешь узнать побольше о его прошлом и детстве. Верно?

Ходить по выставке с новыми знакомыми — все равно что убираться в квартире и одновременно слушать радио. Хочется и посмотреть, и одновременно произвести впечатление. А тут еще ребенок, которому ты вроде бы нравишься, но в то же время он настроен недоверчиво. Линкольн одобрил только одну вещь — безумную трехмерную городскую улицу работы Реда Грумса. Все остальное время мальчик где-то слонялся или изводил мать бесконечными «ну, пойдем…».

Вопреки первому впечатлению, мне понравилось, как Лили Аарон обращается с сыном. Она вела себя бережно и чутко, по-настоящему интересовалась мальчиком, внимательно его выслушивала и разговаривала с ним как с равным. Если не видеть, к кому она обращается, можно было подумать, что Лили говорит с другом, который ей небезразличен, но никакого превосходства над ним она не чувствует.

Чудесная женщина, но вдруг она замужем? Вдруг у нее кто-то есть? Я заходил и так, и эдак. Делал прозрачные намеки, но так и не получил ответа: «Да, я замужем» или «Нет, сейчас я одна».

— А чем занимается ваш муж? — Мы сидели перед вереницей видеоэкранов, глядя, как Линкольн расхаживает от одного к другому, заглядывая по очереди в каждый. Везде шел один и тот же фильм, только с разной скоростью: рабочие на постройке небоскреба.

Лили повернулась и одарила меня взглядом, который я выдержал не без труда.

— Вы спросили так, словно преступление совершали. Спрашивать не запрещается. Я уже не замужем. Отец Линкольна давно исчез с горизонта. Рик. Рик Аарон. Рик-Елдык. — Она бодро улыбнулась. — Когда речь заходит об этом типе, я превращаюсь в настоящую стерву и начинаю мерзко ругаться. К нему применимы только старомодные слова — «распутник» или «негодяй». Хотя «засранец» тоже звучит недурно.

Я рассмеялся. Она тоже.

— Думаю, мы скоро пойдем, Макс. Вижу, Линкольн начинает кукситься.

— А вы хотите со мной пообедать?

— Это мысль. Минутку. — Лили встала и подошла к мальчику. Присела рядом с ним на корточки и заговорила негромко, почти шепотом. Он стоял тихо, глядя прямо перед собой, на экраны мониторов. Порой жизнь сужается до одного тонкого, как луч лазера, слова: да или нет. Я пристально наблюдал за мальчиком. Что, если он скажет «нет»? Лили такая хорошенькая…

— Ладно. Но только если пойдем в «Массу»! Лили оглянулась на меня через плечо и приподняла бровь.

— Это заведение, где я работаю. Линкольн любит там обедать, потому что там все — его друзья. Вы не против?

На улице я вместе с ними подошел к их машине, старенькому, но ухоженному «фольксвагену-жучку». Едва я разглядел черные кожаные кресла, как внутри завозилось что-то огромное и темное, занимавшее все заднее сиденье.

— Кто тут у вас, собака или болгарин?

— Кобб. Борзая.

Лили отперла дверцу, и огромный пес не спеша выставил наружу узкую голову, На его морде уже пробивалась седина, выцветшие карие глаза смотрели спокойным стариковским взглядом. Он философски оглядел меня, затем ни с того ни с сего высунул длинный язык.

— Вы ему понравились. Так он посылает воздушные поцелуи.

— Правда? Можно его погладить?

— Нет. Он не любит, когда его трогают. Это сходит с рук только Линкольну. Но если Коббу кто-то нравится, он посылает ему воздушный поцелуй, вот как сейчас.

— Ага. — Можно ли интересоваться женщиной, которую считаешь чокнутой? Похоже, да.

Пес зевнул, и язык у него вывалился еще дальше. Словно медленно разворачивающаяся розовая лента.

— Он старый?

— Ему почти десять лет. Раньше он был чемпионом по собачьим бегам, но когда борзые стареют и уже не могут выступать, владельцы часто их усыпляют: содержание обходится слишком дорого. Так он к нам и попал. Его хотели убить. Усыпить или выкачать кровь.

— Что-что?

— Из всех пород у борзых самая лучшая, ценная кровь. Ветеринары предпочитают именно ее переливать другим собакам, так что некоторые специально разводят борзых как доноров.

— Правда? — Я посмотрел на старого великана и на мгновение почувствовал жалость.

Лили нагнулась и, вытянув губы в нескольких дюймах от черного носа Кобба, чмокнула воздух. Пес глядел на нее с важным видом.

— Грустно, но правда. Вы запомнили, как доехать до ресторана?

— Да. Увидимся там.

Я похлопал по крыше автомобиля. Лили нырнула внутрь. У меня за спиной раздался визг тормозов, грохот и лязг металла: столкнулись машины. Не успел я обернуться, чтобы посмотреть, что стряслось, как Лили снова распахнула дверцу с моей стороны.

— Слышали? Где это?

— Вон там. Никто не пострадал. Похоже, только слегка «поцеловались».

— Откуда вам знать? Линкольн, сиди здесь. Никуда не уходи!

Она выпрыгнула из «фольксвагена» и понеслась через автостоянку.

— Но ничего же не случилось, — громко сказал я самому себе.


Из машины отозвался Линкольн:

— Знаю. Она всегда такая. Чуть кто-нибудь поранится или случится авария, сразу бежит помогать. Ее не удержишь. Всегда так.

— Ладно, тогда я, пожалуй, тоже схожу посмотрю, не нужна ли помощь. А ты останься тут, Линкольн. Мы скоро вернемся.

— Не волнуйтесь. Я уже сто раз так ждал. Мама всегда над кем-нибудь хлопочет. — Он обнял одной рукой пса, который в этот момент походил на Верховного судью.

На стоянке вокруг столкнувшихся машин — черного «ягуара» с откидным верхом и грузовичка-пикапа — собралась небольшая толпа. Водитель «ягуара», беременная женщина лет тридцати, метала яростные взгляды в водителя грузовика, молодого азиата в соломенной шляпе. В багажнике пикапа громоздился садовый инвентарь. По гневному лицу женщины и извиняющейся улыбке мужчины было ясно, что виновник аварии — он. Лили стояла рядом, с тревогой глядя на беременную.

— Вы уверены, что с вами все хорошо? Точно не хотите, чтобы я вызвала «скорую»?

— Нет, спасибо. А вот полицию вызвать стоит. Вы только взгляните на мою машину! Проклятье! Ремонт обойдется тысяч в пять минимум. Я даже не знаю, можно ли на ней ехать.

Азиат что-то сказал по-своему, и, к нашему удивлению, Лили ответила ему на том же языке. Мы с беременной женщиной переглянулись, а водитель грузовика снова, с явным облегчением, заговорил с Лили.

— Он говорит, что полностью застрахован, во всяком случае, я почти уверена, что он говорит именно это. Он все время повторяет: «Не волнуйтесь!»

— На каком языке он говорит?

— По-вьетнамски.

— Ого, а вы знаете вьетнамский?

— Немного. Азы, но главное понимаю.

Лили принялась за дело. Она уговорила виновника столкновения и пострадавшую успокоиться и сделать все необходимое, чтобы, когда полиция, наконец, приедет, для нее не осталось работы. Оба, и женщина, и вьетнамец, были так ей признательны, что без конца благодарили. Лили тонко и умело разрядила ситуацию и помогла им, хотя ее лично проблема никак не затрагивала. Часто ли такое встретишь?

— Ну, Макс, теперь я по-настояшему проголодалась. А вы?

— Вы оказали им большую услугу.

— Знаете, да. Но я сержусь на себя за то, что сознаю это. Хотела бы я дожить до того, чтобы делать подобные вещи, даже не замечая, не то что не думая, что совершила хороший поступок. Вот это — достижение. Разве не здорово? Вы читаете детективные романы?

— Детективы? Не знаю, иногда. — Я начал понимать, что свойственные ей внезапные смены темы не так уж внезапны: Лили неизменно возвращалась к исходной точке, но к странным поворотам ее мысли требовалось привыкнуть.

Она продолжала:

— А вот я не читаю. Они только сбивают с толку. Их покупают ради закрученного сюжета, интриги и разгадки, но я — нет. Жизнь достаточно сложна — вот ее и разгадывайте. Чтобы занять себя, не нужны детективы или кроссворды. К тому же герои этих книг вечно блуждают в потемках, потому что, видите ли, потеряли представление о Добре и Зле. Ерунда. Мы все видим разницу. И по большей части отлично знаем, что хорошо, что плохо, что правильно, а что — нет. Мы просто притворяемся, что не различаем. То, что я сделала, было правильно — но в такой ситуации любой должен поступить так же. Поэтому никакой моей заслуги нет.

— Хорошо, но вы все же сделали доброе дело. Лили покачала головой:

— Мне не нравится жить в мире, где правильные поступки так редки, что начинают считаться добрыми.


В моем семействе бытует потрясающая история, которую нужно здесь рассказать. Моя бабушка водила машину из рук вон плохо. Никто не соглашался ехать с ней в автомобиле, если она сидела за рулем — в особенности оттого, что ездила бабушка страшно медленно. Однажды дедушка попал в больницу — ему сделали небольшую операцию. В день выписки бабушка отправилась на машине его забрать. Дедушку, все еще в пижаме и халате, устроили на заднем сиденье. Бабушка двинулась к дому обычным своим черепашьим манером. Дедушка, обычно громогласно комментировавший ее езду, тут почему-то не издавал ни звука. Бабушка думала, что это оттого, что он еще не оправился после операции. Однако молчание ее смущало. Время от времени, не глядя в зеркало заднего вида, бабушка спрашивала его, все ли у него в порядке. «Да, но поезжай чуть побыстрее, ладно?» — «Хорошо, милый». И она следовала дальше со скоростью пятнадцать миль в час. На полпути бабушка остановилась на красный свет. Потом загорелся зеленый, и спустя несколько минут она снова спросила дедушку, как он там. Нет ответа. Она спросила еще раз. Нет ответа. Обеспокоенная, бабушка посмотрела в зеркальце. А дедушки и нет. Испугавшись, что он выпал, она остановила машину посредине улицы, и бросилась его искать. Нет дедушки. Так как до дома оставалось недалеко, бабушка поехала домой, чтобы вызвать полицейских искать бедного больного мужа. Отгадайте, кто сидел на веранде, поджидая ее. Отгадайте, кто вылез из машины, когда она стояла у светофора, остановил такси прямо в пижаме и… у Лили было великолепное чувство юмора, но не думаю, чтобы она усмотрела в этой истории что-то смешное, поскольку водила машину она в точности как моя бабушка.

Когда я следовал за ней по пути в ресторан в тот первый день, у меня было чувство, что с ее машиной что-то не так. Будто она не снята с ручного тормоза или двигатель вывалился, и Лили отталкивается от земли ногами. Такого рода мелочи. Лили называла это осторожным вождением. Я называл это вождением инфарктника. Такую езду следовало бы запретить законом. Я не мог поверить, что она меня не разыгрывает. Но нет — такова была ее натура, и с того дня мне ни разу не удалось уговорить Лили прибавить скорость. Когда я вел машину, ее все устраивало, с какой бы скоростью я ни мчался. Но когда за руль садилась сама леди Лили, вы возвращались во времена повозок, запряженных волами. Только с рычагом переключения передач вместо вожжей.

Пока мы ехали, Кобб пристально смотрел на меня через заднее стекло. Он напоминал одну из гигантских каменных статуй на острове Пасхи. Время от времени Линкольн оглядывался и махал рукой, но до самого прибытия на место я, пробираясь через Лос-Анджелес в потоке машин, играл в гляделки главным образом со старым псом.

Я их не знал, но оба мне уже очень нравились. Лили умна, и слишком много говорит. Я представил себе, как просыпаюсь рядом с ней, а борзая оккупировала половину кровати. Потом войдет сонный Линкольн и присядет на уголок постели, греясь на солнце, падающем на голубые одеяла. Какая она по утрам? Что они обо мне думают? Увижу ли я их еще, или какая-нибудь случайность все испортит, и я упущу свой шанс? Я был романтиком и верил, что двоим иногда достаточно мгновения, чтобы узнать друг друга и почувствовать друг к другу симпатию. Разве это невозможно? Мне и раньше везло, и потому я верил, что наша встреча не станет единственной.


Снаружи ресторан «Масса и власть» выглядел так неброско и невыразительно, что я сперва принял его за склад. Тут к машине Лили заторопился служитель стоянки, и я понял, что мы прибыли на место. Надо же, вроде склад, а при нем стоянка. Сине-серое блочное здание из шлакобетона; только присмотревшись, вы замечали маленькую оранжево-розовую неоновую вывеску с названием ресторана. Я не против изысканности и стильности, но в Лос-Анджелесе на вас так рьяно стараются произвести впечатление, что частенько выходит тошнотворно и глупо одновременно.

— Прибыли, Макс. Что скажете?

— Не скажешь, что это ресторан. Никаких… э-э-э… фанфар и прочего.

— Ну, видели бы вы его месяц назад! Ни у кого не было фасада лучше. Подождите, пока не познакомитесь с Ибрагимом. Идем.

Служитель трусцой вернулся к нам, и я увидел, что он азиат. Лили сказала что-то, похоже, на том же языке, что и раньше, у музея. Оба улыбнулись.

— Макс, это Ки.

— Привет, Ки.

— Здравствуйте, «Скрепка». Здравствуйте, Макс Фишер.

— Вы меня знаете?

— Ки знает всех знаменитостей Лос-Анджелеса. Так он учится быть американцем. Верно, Ки?

— Да, верно. Я не понимаю ваших комиксов, но вы знамениты, так что они наверняка очень хорошие. Поздравляю. — Он низко поклонился и, не сказав больше ни слова, отвел мою машину на стоянку.

— Что это с ним? — Мы пошли к ресторану.

— То, что я и сказала. Ки — вьетнамец и хочет получить вид на жительство. Он думает, что больше придется по душе в Америке, если выучит имена, американских знаменитостей.

— Самое странное из всего, что я слышат сегодня.

— Не так уж это и странно. Разве есть в Америке что-то важнее известности? Лучше всего — быть знаменитостью, чуть похуже — натворить гадостей и стать притчей во языцех. Идем!

Стоило Лили отворить дверь, как наружу вырвался, словно разряд статического электричества, голос, резкий, с неожиданными модуляциями, срывающийся от едва сдерживаемых эмоций.

— Воображаешь, что ты небоскреб, Ибрагим. Думаешь, у тебя воображение высотой со Всемирный торговый центр. И не мечтай. Один этаж максимум. Кротовина. У тебя мощная антенна, Иб, но все станции ловит с помехами. У тебя есть только энтузиазм да деньги, чтобы купить материал. Кукурузные зерна и масло, а поджарить не на чем — жара нет. Геям положено иметь вкус, парень. У арабов — деньги, у геев — вкус! Благодари Бога, что у тебя есть я.

Эту тираду произнес невысокий смуглый красавец. Он мог бы играть в фильме о населенных выходцами из Южной Европы кварталах Бруклина или об итальянских иммигрантах. Но маленьким ростом и манерой гневно выпаливать одно обвинение за другим он напоминал еще и комика из тех, что рассказывают злые и уморительные истории о себе и своей семье. Он отчитывал другого смуглокожего мужчину, гораздо выше и полнее, с типично арабским лицом. Сейчас на нем застыло замечательное выражение — сочетание любви, досады и наслаждения. Араб внимательно слушал. Судя по его лукавому взгляду, кое-что из того, что ему говорилось, он принимал к сведению, но в основном просто радовался обществу оратора.

— Послушай, Гас, угомонись, — сказала Лили и пошла прямо к ним. Коротышка крутанулся на каблуках, словно его вызвали на дуэль. Второй остался на месте, но его лицо засияло еще радостнее.

— Здровствуй, Лили! Сегодня же твой выходной. Почему ты здесь?

— Привет, Ибрагим. Это мой знакомый, Макс Фишер, это мой босс, Ибрагим Сафид, и его партнер, Гас Дювин.

Ибрагим вскинул вверх обе руки:

— Здровствуйте, Мокс!

Гас нахмурился и с отвращением произнес:

— Макс, а не Мокс. Когда мы, наконец, выбьем из тебя чертова верблюжатника? Как поживаете, Макс? Привет, Лил, Вертушка-Болтушка!

Лили шагнула вперед и взяла Гаса за руку.

— Мы ходили в музей и видели ДТП.

— Наверное, в музее был хэппенинг, а какой-нибудь подонок из художественной академии получил на это грант.

Линкольн ужасно удивился:

— Что-о?

— Проехали. Лили знаешь что? Ибрагим хочет здесь все пе-ре-де-лать. — Гас повернулся ко мне. — Мой партнер страстно любит две вещи — меня и свой ресторан. Как только он понял, что заполучил меня, он начал обихаживать это заведение — ну, делать ему рекламу и всякое такое, чтобы добиться известности. Ни в чем ему не отказывает — подтяжки, пересадка волос, удаление жира с брюшка… За последние два года полностью меняли интерьер три раза, но, по-моему, уже хватит… Обещаю тебе, Ибрагим, если ты снова переделаешь ресторан, я уйду. Я не стану больше глядеться в одно зеркало ванной с типом, который ни на что не может решиться. Мне плевать, можешь ты себе это позволить или нет. — Сузив глаза, Гас одарил любовника взглядом. от которого потупилась бы и Медуза.

— Прекрати, Игнац. Ссорьтесь дома.

Позже Лили рассказала мне, что зовет их Игнацем и Чокнутым Котом, потому что они страшно похожи на персонажей известного комикса: Дювин вечно швыряется «кирпичами», а Ибрагим неизменно смотрит на него с любовью или, если партнер его окончательно допек, — абсолютной преданностью.

По счастью, в ресторане было не слишком людно, так что ругань Гаса мало кто слышал. Те же, кто слышал, подняли головы, а потом спокойно опустили. У меня возникло чувство, что им такая сцена не в новинку, и они не придают ей никакого значения.

— Кто сегодня готовит, Ибрагим?

— Фуф.

— Отлично! Макс, можете есть все. Готовит Фуф.

— Фуф? Замечательно. А кто это?

— Подружка Ки. Они познакомились в Иммиграционном бюро и с тех пор живут вместе. Она и Мабдин готовят по очереди.

— Мабдин?

— Мабдин Кессак. Он из Камеруна.

— Отлично готовит овощи. Но мяса не любит, так что в те дни, когда на кухне он, мясо лучше не заказывать, — сказал Ибрагим, хозяин и наниматель мясоненавистника Мабдина.

Мабдин жил с Альбертой Бэнд, одной из двух официанток, работавших в «Массе и власти». Второй была ее сестра Салливэн, которая в свободное время выступала в скверной театральной труппе «Шустрый шулер». Рассказать еще? Сестры Бэнд приходились дочерьми не кому иному, как Винсенту Бэнду, большому оригиналу — революционеру, подозреваемому в убийстве, грабителю банков, знаменитому в шестидесятые годы, а сейчас отбывающему пожизненное заключение в тюрьме Сен-Квентин; впрочем, его со дня на день могли досрочно освободить. Сестры утверждали, что их папенька готов сожрать всех с потрохами, когда — или если — выйдет на свободу.

В конце концов мы все же пообедали, но что мы ели? О чем разговаривали за столом? Говорил ли я что-нибудь? Ресторан был как огненная буря — энергии, нравов, событий. Посетители знали друг друга, еду приносили тогда, когда вы ее не ждали. Из кухни появилась Фуф в поварском колпаке и футболке с надписью «Butthole Surfers» note 1 и изображением двух цирковых клоунов, показывающих друг другу средний палец.

Вообще-то после первого посещения вы либо влюблялись в этот ресторан раз и навсегда, либо никогда больше не переступали его порога. Еда была восхитительна, остальное зависело от того, умеете ли вы воспринимать театральное начало бытия, чаще всего даже с элементами абсурда.

Ибрагим Сафид приехал в Лос-Анджелес много лет назад по программе студенческого обмена из Сару, одной из маленьких стран Средней Азии, где нефти в сотню раз больше, чем жителей. Он ехал изучать экономику, намереваясь затем вернуться домой и применить западные ноу-хау в стране, богатой природными ресурсами и гордящейся древней мудростью, но чуждой идей двадцатого столетия. Вместо этого он, как наркоман, пристрастился к Калифорнии и остался там. Отец Ибрагима был богат и снисходителен, так что, когда его единственный сын заявил, что желает жить в Америке и открыть магазин мужской одежды, папочка выделил деньги. Магазин процветал, но надоел Ибрагиму, и он его продал. Примерно в то же время он встретил Гаса, который работал официантом в шикарном ресторане на Беверли-Хиллз. Пожив вместе некоторое время, они решили открыть собственное заведение.

Ресторан с самого начала назвали «Масса и власть», и, как бы о нем ни злословили, кормили там вкусно. У Ибрагима открылся дар нанимать поваров. А еще он был неофилом. «Нео-», а не «некро-»: по мнению Ибрагима, все в ресторане нужно было то и дело обновлять. Стены следовало перекрашивать, мебель и меню — менять. Самое страшное слово, слетавшее с его уст, — «переделать», и те, кто работал у Ибрагима, слышали его очень часто. Причем он вовсе не стремился улучшать или усовершенствовать. Не важно, что суп из авокадо восхитителен, стены чудесного голубого цвета и что, пользуясь необычными столовыми приборами в «высокотехнологичном» стиле, люди улыбаются и вертят их в руках, словно дети, радующиеся новым игрушкам. Долой старое. Долой! Прочь! Вон! И самое досадное, что он часто оказывался прав. Лосанджелесцы обожают перемены. Чем чаще Ибрагим менял стиль, вид, кухню в «Массе и власти», тем больше приходило народу. Лили утверждала, что ее босс знает, что делает, какими бы странными ни казались его решения. Гас же настаивал на том, что его любовнику просто везет. В один прекрасный день он опять все переделает, и в ресторане вдруг станет пусто как «у монашки в…», — и все, навсегда, ведь даже постоянному клиенту в конце концов надоест, что никогда не знаешь наперед, куда, черт подери, идешь и что тебе там подадут. «Чокнутый Кот» Ибрагим слушал Гаса, с любовью улыбался ему и продолжал гнуть свою линию.

Лили каким-то таинственным образом управляла заведением. У меня создалось впечатление, что благодаря способности в нужный момент выйти из их схватки. Она не обладала особенным терпением, но на работе умела подождать, пока не станут известны все факты, прежде чем выносить суждение.

На работе ее все любили и ценили, даже мизантроп Гас. По тому, как на нее смотрели и спрашивали ее мнения, видно было, что Лили для них особенная, что ее высоко ценят как личность и как арбитра, способного понять все аргументы спорщиков и, как правило, беспристрастного в оценках.

Все это я узнал за один день. После ленча я вышел на улицу, жара и солнечный свет обрушились на меня, как звук тромбона, и на мгновение почувствовал себя оглушенным. Но что меня оглушило — то, откуда я вышел, или куда? На коробке спичек из ресторана я нервным почерком записал адрес и номер телефона Лили.

Когда Ки подогнал мою машину, рядом с ним на пассажирском месте восседал Кобб.

— Он всегда так?

— Нет! Он послушный пес, но иногда машина ему нравится, и он просто в нее залезает.

— Разве никто не возражает?

— Еще как! Многие приходят в ярость. Тогда Ибрагим угощает их бесплатным обедом.

Я сел в машину и посмотрел на старого пса, который и не пошевелился, хотя Ки уже открыл дверцу с другой стороны и звал его.

— Мне нужно ехать домой — ты не против?

Кобб не удостоил меня взглядом. Я едва не потрепал его по голове, но вовремя вспомнил предупреждение Лили. Спустя некоторое время пес душераздирающе зевнул и медленно вылез из машины.

Когда я ехал домой, в машине пахло приятно и непривычно — борзой, надеждой, возбуждением.


* * *


Моя приятельница Мэри По — самый бессердечный человек из всех, кого я знаю. Она частный детектив, специализируется на бракоразводных процессах. К тому же Мэри страстная поклонница «Скрепки» и частенько рассказывала мне истории из своей практики, которые я смог потом использовать в комиксах. В тот вечер — я работал, и все еще наслаждался воспоминаниями о прожитом дне — она как раз позвонила.

— Макс? Есть для тебя сюжет. Не знаю, подойдет ли, но все равно смешной до чертиков. Знакомый полицейский рассказал, что им позвонила женщина, только что переехавшая в шикарную новую квартиру где-то на бульваре Сансет. Сказала, что выходила из дома и услышала, как кто-то зовет на помощь. Но самое странное, что «помогите» кричали тихо-тихо, понимаешь? Не «помоги-и-ите-е-е-е!», а «помогите», вполголоса, чуть ли не полушепотом. Ну, туда посылают патрульную машину, и эта женщина показывает им квартиру. Они, конечно, прижимаются ухом к двери, и точно — оттуда едва слышно доносится: «Помоги-ите»… Бах! Полицейские высаживают дверь и врываются внутрь. Женщина, которая их вызвала, идет следом, посмотреть, что там стряслось. В гостиной — ничего. На кухне — ничего. Опа! Угадай, что они видят в спальне. Совершенно голую женщину, привязанную к латунной кровати. Садо-мазо, так? Еще лучше — на полу рядом с ней лежит парень в костюме Бэтмена и не шевелится. Похоже, что мертвый… Самое пикантное: выясняется, что два голубка — муж и жена. Единственное, что их возбуждает, — когда он ее связывает, потом наряжается в костюм Бэтмена, залезает на комод рядом с кроватью и прыгает на супругу с воплем «БЭТМЕ-Е-Е-Е-ЕН!!». Только на сей раз чертов романтик промахнулся и треснулся черепушкой о столбик кровати. Он провалялся на полу больше часа, и супружница боялась, что он убился, но стеснялась своего вида и потому кричала «помогите», но очень тихо, в надежде, что только подходящий человек услышит и придет.

— А Бэтмен что, погиб?

— Не, отделался сотрясением.

— Мэри, история хорошая, но не для комикса. Послушай, тут вот какое дело. Ты бывала когда-нибудь в ресторане «Масса и власть»?

— Нет.

— Помнится, я как-то оказал тебе услугу. Как насчет того, чтобы вернуть мне долг?

— Наоборот. Это я оказала тебе две.

— Ох ты. Может, доведем счет до трех? Мэри вздохнула:

— Схожу за бумагой и ручкой.

— Не надо. Просто наведи справки об этом ресторане.

— О ком-то из персонала в особенности?

— Просто общий взгляд.

— Что вдруг?

Я подумал, не соврать ли, но зачем?

— Я познакомился с одним человеком, который там работает, и хочу знать…

— Как романтично, Макс. Знакомишься с женщиной и немедленно требуешь собрать о ней сведения. Как ее зовут?

— Лили… Нет, слушай, ты права. Это ужасно. Забудь. Забудь о моей просьбе.

— Эй, не пойми меня превратно — сейчас без этого не обойтись. Вроде бы так приятно влюбляться… Знакомишься с кем-то и приходишь в восторг, но переспать вы не можете, потому что, кто знает, вдруг у него СПИД, и пожениться не можете, потому что каждый второй брак распадается, и вообще непонятно, кто кому должен дарить цветы в наш век эмансипации… Если все-таки захочешь, чтобы я занялась этим делом, скажи. Люблю, когда ты мне обязан.

— Ладно. Как Фрэнк?

— Как всегда. Он выступает на выходных. Хочешь сходить?

Мужем Мэри был не кто иной, как Фрэнк Корниш, более известный как «Гвоздила», в прошлом чемпион мира по вольной борьбе. Любимое развлечение Мэри состояло в том, чтобы ходить на его матчи, сидеть возле ринга и освистывать мужа. Несколько раз я ходил вместе с ней и большую часть времени занимался тем, что втаскивал ее обратно в кресло. Одним достопамятным вечером Гвоздила перегнулся через канаты, угрожающе ткнул пальцем в жену и прорычал: «А пошла бы ты, крысиха…». Дома они смотрели фильмы Престона Стерджеса, читали фантастику, и жена им командовала. Но его это, впрочем, вполне устраивало. Я никак не мог взять в толк, на чем держится их брак, хотя мы часто встречались. Фрэнк с Мэри постоянно ссорились на людях, у них даже мирные минуты напоминали напряженную паузу между вспышкой молнии и раскатом ее медлительного супруга, грома. Вот-вот, сейчас…

И тут меня осенило.

— А можно мне два билета?

— Два? Ага, хочешь пригласить Мисс Ресторан?

— Почему бы и нет? Трудно придумать для первого свидания что-нибудь романтичнее, чем матч по борьбе среди тяжеловесов.

— Умно, Макс. Она либо придет в восторг, либо с воплями сбежит. Будем надеяться, что она не окажется еще одной Норой.

— Аминь.


Моя последняя подружка, Нора Сильвер, блестящая и нервная, работала иллюстратором медицинских учебников. Она обожала путешествовать, и мы побывали во множестве мест, куда я без нее в жизни бы не отправился. Нора рассказывала удивительные истории: как чуть было не добралась до Мекки, как ручной питон ее бывшего приятеля выбрался из сумки в ее машине и пять дней прятался где-то в приборной доске. Она обладала чувством юмора и до сих пор жила с по-детски подкупающим ощущением чуда. И то и другое помогало Норе справляться с природным пессимизмом и с убеждением, что жизнь — лишь набор беспорядочно сталкивающихся атомов и событий. Я привык к ее приступам мрачного настроения, а она, казалось, свыклась с моей неумышленной замкнутостью. Какое-то время, несколько месяцев, мы чувствовали, что идеально подходим друг другу, и готовились к совместной жизни. Или так думал я.

Затем как-то ночью Нора призналась, что начала встречаться с каким-то летчиком. Так она описала его в первый раз: «Он летчик, летает на самолетах». Словно его профессия была достаточным оправданием ее измены. Мы лежали в постели, лишь десять минут, как закончив заниматься любовью, в том текучем неведомом мире, где правда имеет свойство подниматься, как туман, над потом и приятной опустошенностью акта.

Почему романы так часто начинаются и кончаются сексом? Что в нем толкает нас на непостоянство и измену? Допустим, Нора боялась еще крепче привязаться ко мне, или ее летчик обладал неотразимыми достоинствами, которых я не имел, — все равно я не мог, честно, не мог понять ее поступка, решения, выбора… как ни назови.

Мэри По не сомневалась, что знает причину.

— Она трахнулась с ним, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Все просто. Макс, я тебя знаю чуть ли не всю жизнь и люблю, но ты ведешь себя так, будто жениться — то же, что выровнять самолет и сесть на авианосец. Пока не добьешься во всем совершенства, садиться не станешь. Но корабль-то в море, и его качает туда и сюда! Сколько можно колебаться, примериваться и ждать идеального момента для посадки? Надо делать, что можешь, а дальше полагаться на Бога и Провидение.

— Я считаю, если уж что-то начал, то надо продолжать.

— Может, Норе казалось, что ты еще не начал?

— Вздор! Есть верность и доверие. Всем известно, что это такое.

Мэри положила мне руку на голову и медленно провела по горячей щеке.

— Согласна, милый. Я каждый день кисну из-за этого на работе. Видишь, как люди только поджидают удобного момента, чтобы захапать как можно больше, а стоит им попасться на горячем, начинают хныкать, как шестилетки: «Это не я! Я ничего не делал! Уа-уа!» Потому-то мне и нравится Фрэнк: он тупой, но добрый и ему можно доверять. На него ни одна женщина, кроме меня, не взглянет.

Мои отношения с Норой все ухудшались, и под конец мы стали похожи на двух собак, облаивающих друг друга из-за металлической сетки. Надеяться было не на что. Последний раз, когда мы с Норой спали вместе, нам было так хорошо — ничего подобного мы не испытывали уже многие месяцы. Мы с ней с грустью говорили об этом, пока не зазвонил ее телефон. Нора схватила трубку, до того как включился автоответчик. Послушала, сказана: «Я перезвоню», потом усмехнулась, услышав ответ. Я оделся и ушел. Месяц спустя я получил открытку из Музея Робин Гуда в Ноттингеме, Англия. На обороте оказалась выведенная безупречным почерком Норы цитата: «Она могла бы стать добродетельной… если бы кто-нибудь постоянно держал ее под прицелом».


Я не успел пригласить Лили Аарон на соревнования по борьбе: она опередила меня, пригласив на день рождения Линкольна — ему исполнялось десять, — который отмечался в мамином ресторане. Когда я спросил, какой подарок его порадует, Лили ответила:

— Чудовище. Подарите Линкольну любого монстра, и он будет вне себя от счастья.

Линкольна мне хотелось осчастливить как никого другого, поэтому я отправился на поиски самого расчудовищного монстра в Лос-Анджелесе. Начал я с походов по магазинам игрушек, но нашел там лишь тупых или отвратных страшилищ — ни одно из них не могло привести десятилетнего мальчишку в подлинный восторг или изумление. Один знакомый подсказал мне местечко в центре, где продавались исключительно японские роботы и монстры. Я поехал туда и сразу испытал искушение купить шестифутового надувного Годзиллу, но это было рискованно: что, если у именинника уже есть шестифутовый надувной Годзилла? Я представил себе сцену в ресторане: разворачивая подарки, мальчик либо притворится, что он рад, либо… либо скажет мне, что у него уже такой есть, как обычно и поступают дети в таких случаях. Катастрофа! Покупка стратегического значения, важный момент в установлении взаимопонимания между мной и его матерью. Необходимо все сделать правильно.

В зоомагазине я в восторге разглядывал огромную неподвижную игуану, но надо было учитывать, что у Ааронов уже есть огромный пес, и что, если они не поладят? Я со вздохом отошел от монстра и решил искать чудовище, которое не дышит и не ест. Вечер я убил на набросок величайшего в мире людоеда, с ног до головы покрытого загустевшей кровью. Но дети любят рисовать сами. И потом, что, если мое представление об ужасном на вкус мальчика окажется вялым и скучным? Еще одно потенциальное бедствие.

У меня появился хороший повод позвонить Лили. Немного преувеличив, чтобы мои поиски выглядели одновременно усердными и бестолковыми, я быстро ее рассмешил. Хотя разговаривала Лили среднего тембра голосом, смех ее был высоким и звонким.

— Не сходите с ума! Просто купите ему маску или какого-нибудь космического пришельца, и он будет счастлив.

— Я не хочу, чтобы он был счастлив. Хочу, чтобы он был ошеломлен.

— Люблю людей с большими планами. На днях вы произвели в ресторане сенсацию. Некоторые мои знакомые были просто в ужасе от «Массы и власти». Но, по-моему, вам там понравилось. Так или иначе, вы там понравились. Даже Гасу. На другой день я застукала его за разглядыванием «Скрепки», а он не из тех, кто увлекается комиксами. Удачи вам с монстром. Даже не знаю, кому больше не терпится его увидеть, Линкольну или мне.


Берегись Максовских Ид(ей). Когда я рисовал, меня осенила мысль гениальная, но вместе с тем очень рискованная и чреватая неприятностями. Так что я решил пожертвовать сюрпризом ради уверенности в успехе и снова позвонил Лили, чтобы посоветоваться. Лили эта идея понравилась не меньше, чем мне, и она сказала, мол, если мне удастся такое провернуть, сын будет в экстазе.

Полный вперед!

Я позвонил в зоомагазин, где продавалась игуана, и мне, после некоторых разъяснений, посоветовали позвонить одному парню, который специализировался на дрессировке всяких тварей для кино. Дрессировщик выслушал меня, после чего заломил такую возмутительную цену, что я нате же деньги мог шутя приобрести небольшой цирк.

— Ты слишком долго жил со змеями, приятель. Они тебя случайно в башку никогда не кусали?

Он все еще ругался, когда я повесил трубку. Я обзвонил другие зоомагазины и добыл еще несколько телефонов и имен. В итоге всплыло имя Вилли Снейкспира, и я, наконец, нашел то, что искал.

В Калифорнии полно людей с тараканами в голове. Не знаю, что тому виной — климат или то, что это крайний запад, дальше свое безумие тащить некуда, разве что свалиться в океан, — но в нашем штате встречаются самые редкостные разновидности чокнутых. По рассказам, Вилли Снейкспир жил с двумя боаконстрикторами по имени Лаверна и Серли и подолгу с ними разговаривал, только и всего. Мне сказали, что его можно каждый день встретить на бульваре Голливуд поблизости от магазина дамского белья Фредерика. Где или на что он жил, я так и не выяснил за те два дня, что с ним общался. Я просто поехал на указанную улицу, припарковался и отправился на поиски бородача с ниспадающими с плеч змеями. Времени это заняло немного. Вилли стоял возле уличного газетного киоска, рассматривая компьютерный журнал. С ним была всего одна змея, но голова ее свешивалась так, словно она читала через плечо хозяина.

— Вы — Вилли?

— Я Вилли. Если хотите сфотографировать, с вас два доллара.

— Что, если я хочу нанять вас и ваших змей на вечер? Во сколько мне это обойдется?

— Смотря для чего. Сразу скажу, что сексуальными штуками не занимаюсь. И змеям не даю. Потому что змеи понимают.

Что понимают?

— Вот что я скажу. Свиньи понимают. Кошки — нет. Некоторые собаки понимают. Но змеи понимают больше всех.

Секунду я размышлял, не имеет ли он в виду какую-то скрытую библейскую аллюзию, но Вилли так лукаво на меня посмотрел, что у меня создалось впечатление, будто змеи, на его взгляд, «понимают» что-то бесконечно большее. Я почел за лучшее не допытываться, что же такое «понимают» он и его гибкие подружки.

— Нет. Я хочу, чтобы вы с ними повеселили одного мальчика на дне рождения.


* * *


До чего же жаль, что мы легко забываем самые важные впечатления детства. Даже если впоследствии они в точности повторяются в нашей жизни, мы все равно не испытываем того, что ощущали детьми. Вот, например, дни рождения. Само собой, взрослые надевают бумажные колпаки, вопят «Сюрприз!» и дурачатся вовсю. Но на самом-то деле только притворяются детьми. На настоящем детском празднике радость неотделима от жадности, злости и ликования. Ты выиграл в «стулья с музыкой», получил кусок торта меньше, чем твои приятели, или дурацкий подарок от самого главного гостя — и для тебя это буря восторга или катастрофа, сотрясающая твою маленькую планету. Став взрослыми, мы забываем, что в детстве все эти мелочи мы воспринимали как события вселенской важности. Для ребенка это не умилительные пустячки, а самая суть той необыкновенной поры.

Снаружи «Массу и власть» декорировали под гигантский именинный пирог. Неудивительно, что Линкольн хотел отпраздновать свой день рождения именно здесь! У входа стоял Ки в костюме жуткого человека-амфибии из «Чудовища Черной лагуны». Я вздрогнул.

— А что, надо было явиться в маскарадных костюмах?

— В маскарадных костюмах? Нет. Это только я так нарядился. Я монстр с автостоянки. Мне нравится.

— А кто это так постарался? — Я показал на здание ресторана.

— Мы все. Вчера собрались и сделали. Подумать только, такие разные люди, которым и ужиться-то друг с другом трудно, глубокой ночью совместными усилиями превращают ресторан в именинный пирог — давненько я не слышал ничего более приятного.

— Повезло Линкольну.

— Мы одна семья. Он наш сын. Подъехала машина; не успела она остановиться, как из нее почти на ходу выскочили двое детей и побежали ко входу в ресторан. Я смотрел им вслед и заметил водителя, только когда тот поравнялся со мной. Им оказалась Кэти Джером, ведущая теленовостей.

— Мне все уши прожужжали о сегодняшнем празднике. Мы не могли даже в отпуск уехать — дети, во что бы то ни стало, хотели на нем побывать.

Мы с ней представились друг другу и вместе вошли внутрь. Забавно было слышать, как Кэти, известная своей невозмутимостью и благовоспитанностью, ахнула «Бли-и-и-и-ин!», увидев, во что превратился зал. С потолка свисали огромные полотнища паутины и молнии из алюминиевой фольги; на стенах красовались, видимо нарисованные, сцены из фильмов ужасов. На плечи борзой, Кобба, кто-то накинул плащ Супермена. Сестрицы Бэнд нарядились Франкенштейном и Дракулой — самыми сексуальными монстрами в современной истории. Все было великолепно и чересчур ярко. Но я понял, что такую безумную мешанину устроили нарочно — как Комнату Страха в парке развлечений, чтобы малыши могли зайти туда и не испугаться. Все было «слишком», и потому казалось уже не кошмарным, а забавным и неопасным. Вокруг носились ребятишки, поедая шоколадных нетопырей и марципановых крыс. На стойке бара, привлекая общее внимание, возвышался настоящий именинный торт — монументальный Дом с Привидениями. В углу главного зала устроили игры; там верховодил Гас Дювин, одетый Человеком-Волком. Ибрагим в высоком поварском колпаке и белом костюме разносил еду и напитки; его лицо покрывала жутковатая серебряная краска, как у Кровавика из «Полуночи». Больше всего мне понравилось то, что многочисленные взрослые веселились не меньше детей. Шум и смех были заразительны. Родители отплясывали с детьми рок-н-ролл, почтенные отцы семейств наперегонки ползали по полу на четвереньках с малышами на закорках (проигравшие должны были брызнуть папе в лицо минералкой из бутылки). Под охи и ахи собравшихся внесли пиццу размером с автомобиль, на которую мигом набросились и стар и мал. Пицца оказалась вегетарианской, и, когда из дверей кухни показался повар Мабдин, его наградили громкими аплодисментами.

— Что скажете?

— О, привет, Лили! По-моему, потрясающий праздник. Народ наслаждается вовсю.

— Да, мне тоже так кажется. Где же ваши змеи?

— На подходе. Им нужно небольшое вступление. А почему вы не в маскарадном костюме?

— Линкольн попросил. Боялся, что я заткну его за пояс. Не беда, переодевания мне не слишком-то удаются. Идем посмотрим.

Появиться в обществе вместе с Лили было большой честью. Лили здесь знали и смотрели на меня вопросительно, гадая, кто я таков, что удостоился такой спутницы. С гостями она держалась сердечно, но сдержанно. Все были рады ее видеть; им явно хотелось, чтобы Лили постояла и поболтала с ними. Однако она вела себя как искушенный дипломат — несколько слов каждому, искренне звучащий и, может быть, действительно искренний смех и — дальше, к следующему гостю: «Привет! Смогли к нам выбраться? Замечательно!»

Линкольн то и дело подбегал к нам с неистощимыми вопросами. Он нарядился чародеем — красный бархатный плащ и тюрбан, золотые кольца и браслеты, плетеные кожаные сандалии с загнутыми носами, похожие на маленькие гондолы. Мать сегодня немедленно бросала все дела и покорно выслушивала все то, что он говорит. Обычно Лили вела себя иначе. Она полагала, что сын должен привыкнуть хорошо себя вести, избавиться от толики детского эгоизма и научиться ждать. Наконец, Линкольн попросил ее наклониться и что-то шепнул на ухо. Лили выслушала и повернулась ко мне:

— Он спрашивает, принесли ли вы ему какой-нибудь подарок.

— Ма! Зачем ты сказала!!!

— Все в порядке. Конечно, у меня есть подарок! Только его привезут чуть позже. Это специальный заказ, и мне сказали, что придется немного подождать.

Линкольна это удовлетворило, и он убежал с какой-то девочкой, на футболке которой красовалась вылезающая из живота голова, а-ля Чужой.

— Что вы собираетесь делать со змеями?

— Потерпите, скоро увидите. Все рассчитано по минутам.

Берегись Ид(ей)…

Предполагаюсь, что произойдет следующее. Хотя в полном наряде для рестлинга Гвоздила Фрэнк Корниш выглядит огромней и злее, чем кошмар безумца, он очень любит детей. Никогда, ни за что на свете он не стал бы их пугать. Но, как сказала его жена, Фрэнк глуп. Я уверен, что он всего лишь хотел, чтобы ребята на празднике получили удовольствие сполна. Мы планировали, что Гвоздила откроет двери «Массы и власти» и войдет, небрежно держа в каждой руке по подружке Вилли Снейкспира. Два дня назад Вилли покормил змей, и во время праздника они будут пребывать в сытом оцепенении. Вот и все. В зал, потрясая настоящими живыми змеями, входит знаменитый борец-рестлер и приятным дружелюбным голосом восклицает: «Где тут новорожденный?» Найдя Линкольна, он вручает мальчику коматозных змей и говорит: «Эти ребятки хотели попасть на твой праздник». Дети получают возможность погладить змей и полюбоваться Гвоздилой. Все задумывалось как милый дивертисмент. Драматизма — в самый раз на несколько минут изумления и радости. А когда дым рассеется, я получу заслуженное признание, и Линкольн посмотрит на меня другими — любящими — глазами.

Росту в Фрэнке шесть футов и шесть дюймов, весит он под триста фунтов. Бритая голова смахивает на наковальню. Мэри уверяет, что он носит обувь пятнадцатого размера. Я попросил Фрэнка надеть костюм борца, решив, что так выйдет красочнее и внушительнее.

Когда спустя полчаса двери распахнулись и раздался оглушительный, сотрясающий землю рев, от которого мгновенно смолкли все остальные звуки, в голове у меня пронеслось: «Боже, да получилось даже лучше, чем я ожидал!» Но я-то знал, что происходит. И я взрослый человек. Возвышаясь огромным силуэтом в дверях на фоне пламенеющего калифорнийского неба, вытянув руки со свисающими змеями, Фрэнк не слишком походил на человека, да и вообще на человеческое существо. Скорее он смахивал на бритого юпитерианского медведя. Очень свирепого медведя. Когда он прорычал: «Где тут новорожденный?!» и потряс несчастными рептилиями, которые зазмеились, как черные молнии, у народа поехала крыша.

Если мне не изменяет память, первой завопила женщина, а не ребенок — классический вопль из фильма ужасов:

— А-а-а-а-а-а-ааа!

Кто-то заорал:

— Змеи!

Кто-то завизжал:

— Он загораживает вход!

Кто-то заверещал:

— Мама!

Кто-то завопил:

— Нет, постойте! Погодите, он только…

Это кричал я, но к тому времени остановить уже ничего было нельзя.

Поняв, что натворил, Фрэнк съежился в дверях, но с такими габаритами особенно не съежишься. Он хотел было сказать что-то, как через комнату пролетел стул и ударил его в грудь. Единственным результатом стало то, что Фрэнк выронил змей. После чего поднялся новый визг:

— Они на полу!

— Берегись!

— Брысь!

— Зме-е-е-е-е-еи-и-и!

Я не знал, к кому бросаться — к змеям или к Фрэнку. Выбрал Фрэнка. Общий гам на секунду перекрыл вопль Вилли Снейкспира:

— Отстаньте от них! Они не кусаются!

На миг я увидел Лили: она на четвереньках гонялась за змеями. Благодарение Богу, лицо ее сияло смехом. Среди всего этого содома она смеялась!

Но больше никто не смеялся. Все были в панике. Празднование дня рождения и так многих завело, но при внезапном, подобно выстрелу, появлении натурального ревущего великана с извивающимися змеями они выжали педаль газа до упора, далеко превысив свою обычную скорость.

Что же я, обвиняемый, мог сделать? Прежде всего, пробиться сквозь толпу к юпитерианскому медведю и вышвырнуть его к чертовой матери за дверь.

Мне оставалось до него десяток футов, я уже протягивал к нему руки, собираясь его перехватить, как вдруг на меня обрушилась боль. Острая, невыносимая, она взорвалась в середине спины. Я пошатнулся и упал на колени. Боль ушла и тут же вернулась с удвоенной силой. Я пытался обхватить себя руками, чтобы спастись от мучительной боли внутри, но как бы не так. Какая-то часть меня пыталась убить все остальные части.

Я не потерял сознания, хотя весь мой мир затопила черная всесокрушающая боль. Ни праздника, ни змей — вообще ничего. Только мука, я не мог дышать и не сомневался, что умираю. Дайте мне умереть, и боль прекратится. Дайте умереть, потому что ничто, ничто не может быть хуже этого.

Но умереть мне не посчастливилось.


— Что это?

— Рисовое зернышко, мистер Фишер. Ваш камень был вдвое меньше.

— Как может такая крохотная штука причинить такую боль?

Казалось, врач мной доволен, словно преподаватель — студентом, который задал на занятии правильный вопрос.

— Протоки, по которым он проходит во время колики, очень малы. Камни в почках причиняют человеку нестерпимые страдания. Не меньшие, чем испытывают женщины при родах.

— Женщины вынашивают детей, а мы — рисовые зернышки. И вы сказали, у меня может случиться еще один приступ?

— Они действительно часто повторяются. Но вы можете бороться с ними — пить воду и как следует промывать организм.

Доктор оказался занудой, и его занудство усугублялось привычкой непрерывно повторять одно и то же непререкаемым тоном, который мог бы понравиться только его родной матери или другому врачу. На прощание он театральным жестом водрузил злосчастное рисовое зернышко на мой прикроватный столик и удалился. Рисинка лежала рядом с альбомом по искусству, раскрытом на плакате с надписью:


НИ В ЧЕМ НЕ ПРИЗНАВАЙСЯ ВИНИ ВСЕХ ЗЛОБСТВУЙ


Я продержал его на этой странице два дня и, вероятно, оставил бы до самой выписки из больницы, хотя почти все посетители уверяли, что я не виноват в погроме со змеями. Гас заявил, что идея была говенная, но результат «не совсем» моя вина. Мэри поровну поделила вину между мужем, собой и мной:

— Надо было мне пойти туда самой. Я же знала, что за Фрэнком нужно приглядеть, но поступила как эгоистка. Каюсь, хотела дочитать книжку.

Но самое главное — что думали Лили и Линкольн, а они высказали единодушное одобрение.

— Там была одна девчонка, которую я терпеть не могу, — Брук. Ее пришлось пригласить, потому что я ходил на ее дурацкий день рождения. Но знаете, что самое здоровское? Оказывается, она описалась, когда увидела змею. Мне Патрик Клинкофф сказал.

— Почему вы расстраиваетесь, Макс? Никто не пострадал, и людям теперь есть о чем посудачить. Многие ли детские праздники запоминаются навсегда? Они еще через десять лет будут говорить: «Помнишь тот сумасшедший день рождения, когда по полу змеи ползали?» Я тоже сначала испугалась, но мне страшно понравилось. К тому же я сто лет такие смеялась. Змеи, борцы, монстры… А вы видели, что осталось от именинного торта? Боже, какая была потеха!

Легко любить тех, кто нас прощает. Где-то глубоко, в потайном уголке души, я тоже считал, что происшедшее на празднике было смешно, но другие части моего «я», не любившие неудач и неловких положений, полагали, что Максу Фишеру следует залечь на дно морское и жить там вместе с такими же, как он, ползучими тварями. Не утешало и то, что посреди учиненного безобразия я в довершение всего и сам хлопнулся. Большую часть сознательной жизни я был здоров, но вместе с тем вечно боялся, что мое тело внезапно подведет меня или перегорит, как предохранитель. Почему давний страх сбылся именно на празднике? Боги ли готовили спецэффекты или просто я перестарался, стремясь произвести хорошее впечатление?

По какой бы причине вы ни попали в больницу, это всегда унизительно. Не произнося ни слова, жизнь говорит вам, что вы старше, слабее и уязвимее, чем вам когда-либо приходило в голову. Возможно, на койке, которую вы занимаете, кто-то умер. Ваша больничная рубашка с завязками на спине прикрывала тела тех, у кого не было надежды когда-нибудь покинуть это последнее пристанище, край длинных коридоров, тихого шарканья мягких тапок и едва слышного повизгивания колесиков каталок. Дни здесь проходят в ожидании кормления и результатов анализов. Единственное, в чем вы можете быть уверены, — что на столике в конце коридора лежат старые журналы. Вы силитесь припомнить, где были снаружи, на воле, когда читали тот же самый журнал три недели назад. И испытываете прилив бурной радости, вспомнив, что сидели в гостях у приятеля или в парикмахерской.

У меня нашли камень в почках. Боль он вызвал мучительную, но врачи знали, что делать. Они просветили мне бок какими-то лучами, раздробили эту штуку и позволили ей выйти. С тех пор меня преследовал навязчивый образ: в моем теле неумолимо растут камни. Словно бы часть меня запустила втихомолку, тайком процесс умирания и возвращения к первоэлементам. Мне показали снимок и гордо сказали: «Вот он, ваш камень». Я взглянул на него — доказательство того, что я стал плох, ущербен, конечен. Камень был создан важным органом, создан так же, как этот орган обычно очищал мою кровь или перерабатывал пищу. Как я мог так обойтись с самим собой?


* * *


В жизни случаются дни и недели, когда происходит так много всего, что на осмысление случившегося уходят месяцы, а то и годы. Спустя две недели после того, как я познакомился с Ааронами, испохабил им день рождения и впервые всерьез столкнулся с собственной смертностью, я сидел дома, глядя в окно на птичью кормушку и ни о чем особенно не думая. В голове теснились вздохи и бессвязные мысли. Книга, которую я увлеченно читал всего несколько дней назад, пылилась возле кровати. Чтобы хоть чем-то заняться, я прибрал в квартире. От этого мое уныние только усугубилось, поскольку, когда я закончил уборку и осмотрелся, вид квартиры напомнил мне картинку из журнала. Одно из безымянных ухоженных «жилищ», на которые мельком бросаешь взгляд и переворачиваешь страницу. Никакой индивидуальности, никаких характерных черт. Кто бы тут ни жил, он все делает как положено, владеет правильными вещами, даже камнями в почках обзаводится в статистически правильном возрасте. В больнице мне показали девочку, которая якобы умирала от загадочной неизвестной болезни. Люди испытывали перед несчастным ребенком почтительный трепет. Врачи увивались вокруг нее, как поклонники, аппараты стоимостью в миллион долларов трудились изо всех сил лишь затем, чтобы поддерживать в ней жизнь. Я знал, что интерес вызывала не сама девочка, а ее болезнь, но все же. Все же.


Однажды утром, вынув из ящика почту и входя в квартиру, я услышал телефонный звонок. Я не хотел поднимать трубку, решив просмотреть сперва почту, но в отличие от других я не могу не обращать внимания на трезвонящий телефон. Звонок разом радует меня и тревожит — что надвигается оттуда, с другого конца провода?

Я держал в руках детский рисунок, изображающий улыбающегося человечка. Только голову и шею. В центре шеи помещалась большая красная роза — выглядело так, словно ее проглотили целиком. Внизу шла надпись, сделанная, несомненно, рукой взрослого: «У нас обоих для вас роза в горле». Я получаю немало писем от поклонников, но первой моей, полной надежды мыслью было, что его прислали Лили и Линкольн. Детский рисунок, почерк взрослого. Что же это значит, «роза в горле»? Телефон не умолкал. Будем действовать по порядку.

— Макс? Это папа. Плохие новости, сын. Вчера вечером у мамы случился инсульт. Она в больнице, в коме. Как думаешь, ты не сможешь приехать, побыть с нами?

Через три часа я сидел в самолете, летящем на восток. Поздно вечером — держал отца за руку, сидя в больничной палате, очень похожей на ту, что недавно покинул сам. Мама, бледная и неподвижная, лежала в постели, как мертвая. От инсульта у нее что-то сделалось со ртом, и одна сторона его была странно приоткрыта.

Отец уже в третий раз рассказывал мне, как все случилось. Я понимал, что ему необходимо выговориться, и молчал.

— Мы смотрели телевизор. Мама сказала: «Милый, хочешь перекусить?» Ты же ее знаешь — вечно рвется всех покормить. А потом следит, чтобы ты доел все до крошки. Я сказал: нет, не хочу. Тут она ткнула вперед рукой вот так, будто показывала на что-то на экране. Я даже посмотрел в ту сторону, а через секунду мама упала лицом вниз, прямо с кушетки… Ох, боже ты мой. Ох, Макс. Что же мне делать? Если маме не станет лучше, я не знаю… у меня все из рук валится… Я ничего не могу сделать как следует, когда ее нет рядом. Ты же знаешь меня, сын. — Отец в отчаянии глянул на меня, словно желая, чтобы я объяснил ему его самого: указал решение последней дилеммы, которая встала сейчас перед ним, приняв вид неподвижной жены.

— Думаю, она отдыхает, пап. Она там разбирается, что к чему, и смотрит, что нужно сделать, чтобы вернуться к нам. Мама не оставила бы нас вот так в беде. Эй, послушай, ты же ее знаешь — она всегда накроет для нас на стол, прежде чем пойти куда-то. Она не уйдет сейчас, не убедившись, что о нас есть кому позаботиться!

Последние фразы задумывались как мягкая ободряющая шутка, но в глазах отца внезапно появился свет и уверенность.

— Верно! Ида никогда ничего не бросала не закончив. Она и правда тут, отдыхает перед следующим шагом. Скоро она проснется и закричит на нас, чтобы переобулись.

Это неизбежно. Настает момент, когда жизнь сажает нас на родительское место во главе стола и внезапно уже мы начинам «кормить» их, — а ведь прежде, целую вечность, все было наоборот. Волнующий и по-настоящему выбивающий из колеи миг, который полностью осмысливаешь лишь впоследствии.

Когда врачи говорили с нами о состоянии и лечении мамы, отец все время смотрел на брата или на меня, словно только мы понимали и могли ему перевести то, что говорилось. Пока мы были в больнице, он непрерывно спрашивал: «А вы что думаете, ребята?» Но разве мы знали что-то такое, чему научил нас не отец? Ведь именно он прошел через годы Депрессии и войну, потерю родителей и прожил на девять тысяч дней больше, чем я. И все же, когда Сол или я принимали решение, отец моментально с нами соглашался. Мы никогда не знати, согласен ли он на самом деле, но меня не оставляло чувство, что потеря жены полностью отняла у отца силы. Тот, кто споткнулся и падает, рад любой протянутой руке. Оттого, что руки протягивали сыновья, ему было только легче ухватиться и удержаться, Кроме того, каждое решение, принятое быстро и с некоторой уверенностью, кажется, ободряло отца, показывало, что в его зашатавшемся мире еще есть какой-то порядок и равновесие.

Он рассказал нам о маме и их отношениях много такого, чего я никогда прежде не слышал. Некоторые рассказы были очень личными, другие — скучными. Удручаю то, что мы, все трое, постоянно говорили о маме в прошедшем времени. Даже тон наших воспоминаний и случаи, которые мы рассказывали, звучали так, словно ее уже не было: мама казалась скорее каким-то полупризраком или эктоплазмой, чем живой Идой Дакс Фишер.

— Ладно, довольно о маме и обо мне. Как насчет тебя, Макси? У тебя сейчас есть хорошая подружка?

— Думаю, да, пап. Мы познакомились совсем недавно, но она мне уже очень нравится. Но, знаешь, недавно случилась одна история. У нее десятилетний сын, и на днях у него был день рождения…

И я рассказал о празднике, змеях и Гвоздиле, потому что отец любил забавные истории, и я надеялся его повеселить. К моему удивлению и разочарованию, отец лишь слегка улыбнулся и спросил, что сталось с Ааронами после того, как я свалился. Я сказал, что они приходили в больницу и, кажется, простили меня, но кто знает? Может быть, я вернусь домой и больше не получу от них ни весточки.

— Как думаешь, ты когда-нибудь женишься?

— Надеюсь, пап. Мысль о женитьбе мне нравится, просто я еще не встретил женщины…

— Послушай меня. Я не стал бы об этом распространяться, если бы сейчас в комнате был твой брат, но ты знаешь, как я отношусь к драконихе, на которой он женился. Меня рано подцепили на крючок, и мне повезло. Сол тоже женился рано, и его Дениза — самая большая ошибка в его жизни. Но вот теперь с мамой случилось такое, и мне кажется, что я покойник. Так зачем все? Понимаешь, о чем я? Если тебе повезет с женой, ты под конец тоже почувствуешь себя трупом. Если нет — сорок лет будешь ложиться в одну постель с монстром из преисподней. Не знаю, можно ли тут выиграть, Макс. Может, тебе лучше остаться холостяком и ни от кого не зависеть.

— Я хочу детей, пап. Мне бы очень хотелось узнать, каково это — смотреть на ребятишек в песочнице и знать, что они твои. Должно быть, чертовски приятное чувство.

— Конец все равно один — дети вырастают и уходят, а тебе кажется, что ты труп.


К нашему изумлению и восторгу, четыре дня спустя мама вышла из комы и немедленно потребовала вертелку. Когда ее спросили, что такое «вертелка», мама ответила — водка с апельсиновым соком. Но, если не считать множества подобных жутковатых и забавных странностей, она вернулась в полное сознание в приличной форме. Рот, правда, оставался перекошенным, как и многое из того, что она говорила, но больше ничего не пострадало, и мама пребывала в хорошем настроении.

— Во сколько обходится больница?

— Не знаю, ма, но не беспокойся об этом. Мы с Солом все оплатим.

— Тогда притащи сюда отца, пусть займет вторую койку. Будет у нас с ним первый в жизни отпуск.

Отец ног под собой не чуял от счастья. Он всегда обходился с матерью хорошо, уважал ее и ценил, но возвращение с того света и выздоровление еще более возвысило маму в его глазах. Папа говорил о ней пылко и благоговейно. С ней же разговаривал почти шепотом, словно боялся, что любой громкий звук может спугнуть ее, и она снова уйдет туда, откуда вернулась, или еще хуже.

Мама журила его за то, что он так перед нею лебезит, но с любящим лицом, и непременно держала его за руку все время, когда отец навещал ее в палате.

Я сидел рядом и рисовал их, снова и снова. Мы разговаривали, родители держались за руки, Сол рассказывал всякие истории о жизни в Лондоне и о компании, в которой он там работал. Хотя мы раз или два в году съезжались на семейное сборище, сейчас все было совсем иначе. Все мы, как один, дышали облегчением, любовью и страхом за маму. Это поднимало эмоциональную температуру в комнате градусов на пятьдесят. Мама чуть не ушла от нас навсегда, у меня нашли камни в почках, отец передал нам главенство в семье и говорил о браке, семье и любви на всю жизнь, как о том, что, в конце концов, тебя убивает. Возможно, он был прав, что стал разговаривать шепотом. Может быть, нам всем следовало шептать.

Однажды, сидя в маминой палате, когда она спала, я вспомнил присланный Линкольном рисунок — человечка с цветком на шее. Пожалуй, даже розой в горле. Разве не то же происходит сейчас здесь? Не давимся ли мы лакомствами жизни, словно они попали не в то горло? Розами положено любоваться, нюхать их, а не глотать. Любовь отца к матери мгновенно стала гибельной, стоило ему решить, что мама умирает. Так, и не иначе. Смысл выходил именно такой. Но что Аароны хотели сказать этим рисунком? В Лос-Анджелесе сейчас десять утра. В палате был телефон, но я предпочел позвонить из автомата в вестибюле.

— Алло?

— Лили? Это Макс Фишер.

— Макс! Я ждала вашего звонка! Как вы? Как ваша мама?

— Хорошо. Она была в коме, но сейчас пришла в сознание, и врачи считают, что все будет в порядке. Послушайте, может быть, это не совсем уместно, но я хотел вас кое о чем спросить. Помните рисунок, который прислал мне Линкольн? Тот человечек с цветком в горле?

— С розой. Конечно помню — ведь это я велела Линкольну его нарисовать! Все в точности по моим указаниям.

— Хорошо, и что же он означает?

Я буквально почувствовал ее улыбку сквозь телефонную трубку.

— Отгадайте.

— Простите?

— Вам придется догадаться.

— Я бьюсь над этим с тех пор, как получил рисунок, но все, что приходит мне в голову, довольно мрачно.

— Нет, ничего мрачного там нет! Гарантирую. Знаете, как бывает — иногда сидишь и до тебя, еле слышно, доносится музыка из соседней комнаты? Ты настораживаешься, напрягаешь слух, пытаясь разобрать мелодию. Спустя какое-то время это удается, и ты снова расслабляешься: «Ладно, теперь жизнь может продолжаться». Так вышло и со мной, Макс. Я поняла, что вы для меня за мелодия. Вы для меня — роза в горле. Разве вам не нравятся смешанные метафоры?

— Но это что-то хорошее?

— Да, безусловно, хорошее. Когда вы возвращаетесь?

Я поглядел на дверь маминой палаты и почувствовал укол вины. Теперь, когда маме стало лучше, мне захотелось уехать и вернуться к своей жизни, к тому, что могло у меня сложиться с Лили Аарон.

— Надеюсь, скоро. Как только скажут, что с мамой точно все будет хорошо.

— Когда вернетесь, давайте поедем кататься на велосипедах. Втроем.

— Отлично! — Я мысленно взял на заметку: как только окажусь в Лос-Анджелесе, первым делом купить велосипед.

— Знаете, чего мне хочется уже много лет? Объехать на велосипеде вокруг Европы. Без всякого рюкзака и тому подобного. Ехать на машине, останавливаться в гостиницах, вкусно обедать… но чтобы на крыше машины были закреплены велосипеды, и когда делаешь остановку в городе или в горах, то или ходишь пешком, или ездишь на велике. Никакой машины. Представляете, как чудно было бы вот так путешествовать в Альпах?

— Или по Парижу? Это была бы сказка. Можно мне с вами?

— Не знаю. Возвращайтесь домой, и посмотрим. Вроде собеседования при приеме на работу — поглядим, из того ли вы теста.

Перед тем как Сол уехал в Лондон, мы с ним пообедали вдвоем. Хотя у нас мало общего, мы с братом очень хорошо ладим. Он обожает бизнес, женщин и путешествия. Когда Сол не трудится над колоссальной сделкой, он либо лежит в постели с красоткой, либо летит в какой-нибудь экзотический уголок. Родители знают только, что он преуспевает и присылает открытки и причудливые сувениры со всех концов света. Его жена Дениза — ужасная дура; она была очень красива до того, как глупость и стервозность стерли с ее лица красоту. Детей у них с Солом нет, и она вполне довольна тем, что живет припеваючи, сорит деньгами, и время от времени заводит интрижку, чтобы ощутить новый прилив уверенности в себе. Все это рассказал мне сам Сол, но ему наплевать на ее измены.

Когда мы с братом болтаем, нам всегда уютно и спокойно, потому что мы любим друг друга, но ни за какие блага мира не согласились бы поменяться местами.

— Как выглядит твоя Лили?

— Невысокая, с темными пышными длинными волосами. Немного похожа на француженку.

— Как, говоришь, ее фамилия?

— Аарон.

— Она еврейка?

— Не знаю.

— И у нее есть сын?

— Да, славный мальчишка.

— А ты уверен, что хочешь связаться с женщиной, у которой сын как раз вступает в переходный возраст? Ты умеешь кататься на скейтборде? Готов к матчам Детской лиги?

— Сол, брат мой, иди в жопу. Сколько у тебя было женщин с детьми?

— Я — совершенно другое дело. Ты же холост. А они всегда знали, что я женат. Эту информацию я выдавал им прежде, чем уложить в постель, братец. Я никогда не давал ни одному малышу шанса подумать обо мне как о папочке. А ты холост, и чем крепче ты завяжешься с его мамашей, тем скорее мальчик станет смотреть на тебя именно так. Поверь мне.

— Может, оно не так уж и плохо. Раз — и у тебя сразу же готовая семья. Никаких тебе подгузников и режущихся зубок. Возможно, ему даже понравятся те же фильмы, что и мне. А тебе никогда не хотелось иметь детей? Я уверен, что Дениза их не хочет, но тебя вполне могу представить качающим на колене славного малыша.

— Я вообще-то тоже, но мысль о том, чтобы убить полжизни на родительские обязанности, меня сразу расхолаживает. В любом случае, Денизе понравились бы дети, только если бы единственное, что они делали, — это подавали напитки и закуски. В остальном она представляет себе детей маленькими чудовищами, из-за которых у нее отвиснет грудь, а на шелковых чулках появятся затяжки.

— А развестись ты не думал?

— Я думаю об этом по семнадцать раз на дню, Макс. Но знаешь, что меня останавливает? В моих устах это прозвучит смешно, но у нас с ней общая жизнь. А это чего-то да стоит. Я имею в виду, да, у меня миллион подружек, и Дениз тоже своего не упустила. К тому же она меня бесит, и я провожу дома не столько времени, чтобы она могла думать, что у нее есть муж на полную ставку. Но, несмотря ни на что, есть жизнь, которую мы построили вместе. Мы любим бродить по Берлингтонскому пассажу и ходить на футбол в Тоттенхем. Дениза обожает футбол. Она по-прежнему самая лучшая любовница из всех, что у меня были, и… ну, не знаю, парень. Если сложить все хорошее, это кое-чего стоит. Что бы там ни — но она моя жена. Только она знает, каково нам приходилось «тогда, давным-давно». А это кое-что значит.

Сол не мог остановиться, и я очень любил его и за то, что он говорил, и за то, что недоговаривал. Брак, даже попав в самый тяжелый «климат», может оказаться таким же живучим, а порой и красивым, как кактус. Поскольку то и дело внезапно удивляет тебя, покрываясь самыми изысканными, нежно окрашенными, трепетными цветами. Кого трогает цветение розы? Розе и положено цвести. Но вот когда цветет кактус, и цветет роскошно…

— Вот ты послушай, что случилось несколько дней назад. Я ложился спать и обнаружил на подушке листок бумаги. Там почерком Дениз было написано: «Милый алый чудесный целующий рот». Я ее окликнул: «Эй, Ден, это очень мило. Сама сочинила?» — «Нет, Суинберн». — «Суинберн?! Ты хочешь сказать, поэт? С каких пор ты стала читать стихи?» — «Я не читаю — я нашла такую надпись на конфетном фантике. Мило, не правда ли?» Боже, Макс, не знаю, за что я люблю ее больше — за то, что она написала это и положила мне на подушку, или за то, что сразу созналась, что взяла слова с дерьмовой конфетной обертки!


У женщины, которая в одиночестве ждет кого-то на людях, выражение лица решительное, замкнутое. Всем своим видом она словно бы говорит мужчинам: «Да, я жду, но не тебя, малыш. Пшел вон». Женщин она окидывает беглым, но внимательным взглядом, словно бросая им вызов. Когда меня ждет женщина, я люблю секунду незаметно понаблюдать за ней, прежде чем подойти. Притвориться, что вновь вижу ее впервые — без предрассудков, без страсти.

Когда я появился, Лили уже прошла через ворота и сидела в синем пластмассовом кресле с тем самым видом. По счастью, я позвонил в «Эр-Франс», чтобы проверить время прилета, и узнал, что ее рейс прибывает на сорок минут раньше. Я как бешеный гнал машину из Сент-Поль-де-Ванс по пустому шоссе и почти не опоздал. «Почти» — и поэтому успел бросить на нее один долгий взгляд прежде, чем поздороваться.

Теперь у нее были короткие кудрявые волосы. И что-то еще изменилось, но что? Я был так рад ее видеть, так откровенно благодарен за то, что она пошла навстречу моей сумасшедшей идее, имеющей один шанс на успех из миллиона. Позвонить женщине, которую едва знаешь. Попросить ее бросить на неделю все дела и прилететь на юг Франции — билет ты оплатишь. Если она захочет взять с собой сына — отлично, но ты бы предпочел видеть ее одну. Последовала долгая пауза на другом конце провода, которую я, естественно, принял за вступление к «нет». Вместо этого Лили задает всего один вопрос: «Вы когда-нибудь приглашали так другую женщину?» И ты понимаешь, что она говорит «да», как только ты ответишь — «нет», тебе прежде никогда даже в голову не приходило ничего столь эксцентричного и безудержно романтического. Она еще не успела ответить, а ты уже понимаешь, что вся твоя жизнь вот-вот изменится. Благослови ее Господь! У нее были зеленые губы. У нее были зеленые губы.

— Макс! Наконец-то! Что случилось?

— Лили, с вами все в порядке? У вас губы зеленые!

Она тихо охнула и поднесла руку ко рту. Потом «ох» превратилось в улыбку, потом — в веселый смех.

— Это моя дурацкая помада! Уже второй раз такое случается. Такая хитрая помада — когда наносишь, она зеленая, а потом становится красной, как раз того оттенка, какой нужен. Все правильно — в прошлый раз, когда она не покраснела, я тоже нервничала. Ох, Макс, ну не смешно ли? Прилететь в Европу, чтобы предстать перед вами с зелеными от волнения губами.

Я стоял достаточно близко, чтобы дотронуться до нее, и дотронулся — до плеч, дружески, тепло, сердечно.

— Как вы, Лили? Как долетели? — Прежде, чем она успела ответить, я притянул ее к себе и обнял — крепко и надолго. Мгновение Лили не шевелилась, потом ее руки неуверенно скользнули вверх по моей спине.

— Я не знала, сделаете ли вы это. Может, оттого я и прилетела с зелеными губами. Может, если бы я знала, что вы сразу меня обнимете, они были бы красные, как гранат!

Все еще обнимая ее, я сказал, уткнувшись лицом в ее волосы:

— Ты приехала. Ты, черт возьми, приехала! Все будет чудесно. Обещаю, все будет замечательно.

Лили чуть отстранилась и сурово посмотрела мне в глаза:

— Мне не нужна Франция, Макс. И развлечения не нужны. У меня уйма дел дома. Я приехала из-за тебя. Приехала, потому что ты просил о невозможном, но как знать, вдруг это «невозможное», в конце концов, окажется самым важным? Где мы будем жить?

— В Сент-Поль-де-Ванс. Туда примерно полчаса езды.

— Там есть шикарный ресторан «Colombe d'Or». Гас сказал, я должна раскрутить тебя, чтобы ты пригласил меня туда на ужин.

— Заметано. А с кем остался Линкольн?

— До выходных — у Ибрагима с Гасом, потом — с Фуф и Ки. Линкольн в упоении — шесть дней безудержного баловства. Фуф и Ки обещали взять его с собой на вьетнамскую свадьбу.

— Так что ты не будешь о нем беспокоиться?

— Конечно буду, но придется привыкать. Линкольну уже десять. Боже, десять лет. Знаешь, что он сказал мне перед отъездом? «Ты будешь заниматься с ним любовью, мам?» Мой сын уже спрашивает меня, с кем я занимаюсь сексом.

Я рассмеялся. Больше из-за ее губ — они уже слегка порозовели.

— Думаешь, это смешно?

— Думаю, что у тебя смешные губы. Они наконец-то сменили цвет.

Лили дотронулась до губ пальцем и придирчиво осмотрела его.

— Разве ты не хочешь узнать, что я ответила Линкольну?

— Опасный вопрос.

— Ты же сам знаешь, что умираешь от желания узнать. Я ответила — да, я буду спать с тобой после того, как ты сдашь анализ на СПИД. Линкольн жутко боится, что я заражусь СПИДом. Слишком много смотрит телевизор.

Я положил руку на ее локоть:

— Я уже сдал. Когда лежал в больнице.

— Я тоже. Там же, в один из тех раз, когда мы тебя навещали.

Она прошла пять шагов, потом обернулась. Я стоял как вкопанный, оцепенев как от самого откровения, так и от сухости ответа. У Лили комично отвисла челюсть, она пожала плечами:

— Эй, какое же романтическое путешествие без секса? Я знала, что ты сделаешь анализ. Такой уж ты человек. Это одна из причин, почему я согласилась приехать. Ты интересный, но ты не псих. А мне уже хватило психов. Поехали. Единственный раз, когда я была во Франции, я заболела гепатитом и валялась в больнице, вместо того чтобы наслаждаться.


Люди убеждены, что самые красивые места загублены мусором, современным туризмом, жадностью, застройщиками и так далее, но я так не думаю. Если вы заранее знаете, чего ожидать, то по-прежнему насладитесь великолепными впечатлениями. Наш циничный ум игнорирует тот факт, что места эти знамениты именно своей красотой. Конечно, со временем некоторые из них погибают, но многие другие здоровы, живучи и упрямы — они решительно отказываются меняться и вполне успешно сопротивляются дешевой косметике нашего века.


Зарегистрировавшись в гостинице, я сделал то, что делал с женщинами очень редко: едва мы поднялись в номер и остались одни, я обнял Лили и отнес в постель. Она не возражала.

Первый раз с любым партнером часто получается так себе, даже если впоследствии все будет чудесно. Новизна, нервозность, беспокойство — буду ли я (будет ли она) на высоте? — превращают любовный акт не столько в переживание, сколько в эксперимент. Однако Лили в наш первый раз занималась любовью так пылко и интересно, что, когда все закончилось, я посмотрел на нее и сказал: «Ух ты!» Она вся состояла из противоположностей — напряженная и мягкая, быстрая и неспешная, нежная, потом яростная. Она постоянно выбивала меня из равновесия, и от этого все ощущения невероятно усиливались. Поцелуй вдруг становился укусом, тот — касанием языка, пощипыванием, снова долгим мягким поцелуем. Губы внезапно резко отдергивались, снова приближались, раздвигались в медленной чувственной улыбке. Лили постанывала, но тихо, без всякой театральности, — эти стоны предназначались только для нас и ни для кого другого. Я обнаружил, что слежу за ее руками. Они сплетались и свивались, сжимались в кулаки или лежали, беспомощно раскрыв ладони. Руки говорили обо всем. Я с ума сходил от них и все время прижимался к ним лицом или притягивал их к себе, чтобы чувствовать их силу, теплоту и запах. Руки пахли нами обоими — потом, сексом и одеколоном «Куро», который не мог тягаться с остальными запахами.

Гораздо позже, когда мы обессилели, Лили пошла в ванную и включила душ. Я вскочил, вошел туда, потянулся мимо нее и выключил воду. Лили сдвинула брови и выпятила нижнюю губу:

— Что ты делаешь?

— Не принимай душ. Мне страшно хочется, чтобы ты ходила и пахла нами. В этом ведь часть наслаждения, не находишь? Драгоценнейшие духи в мире.

— Ладно. Интересно. Большинство моих знакомых мужчин сразу несется в ванную. Рада слышать, что ты любишь запахи, Макс. Я тоже, но с годами меня от этого отучили, вроде как промыли мозги. Ты да еще один человек — единственные из всех, с кем я была, кому нравились запахи. Думаю, большинству парней нравится то, что у женщин между ног, если женщина умеет за этим ухаживать. Шаг дальше — и многие начинают по-настоящему нервничать.

— А кто был вторым?

— Мой экс-муженек, Рик.

— Рик-Елдык?

— Он самый. У тебя хорошая память.

— Расскажешь о нем?

— Если хочешь. Но тема больная, так что смогу только по кусочкам.

Один из таких кусочков я получил, когда мы ели. Глядя на ломтик огурца, Лили покрутила им на вилке и улыбнулась.

— Хочешь историю о Рике Аароне? Я расскажу тебе одну — об огурцах. Я о ней вроде как забыла на много лет, только что вспомнила. Когда мы с Риком стали жить вместе — мы тогда учились в колледже, — мы решили, что мне пора познакомиться с его родителями. Рик меня месяцами готовил, предостерегал, но я думала, что он просто осторожничает — знаешь, не хочет, чтобы я ожидала слишком многого. Родители его жили в нескольких часах езды от колледжа, так что однажды в воскресенье мы отправились к ним на машине, разряженные, как куклы, — вылитые Барби с Кеном. Мне полагалось при первой же возможности спросить его отца о саде, поскольку папочка помешан на садоводстве. Мы приехали, меня представили. Семейство внимательно меня осмотрело, затем настало время воскресной трапезы. Меня посадили рядом с мистером Аароном, и когда мы дошли до супа, я любезно спросила: «Я слышала, у вас прекрасный сад, мистер Аарон. Можно мне будет взглянуть на него после обеда?» Он ответил: «Ну-у-у, не знаю. У вас сейчас нет месячных?» Макс, мне было двадцать лет. Я никогда прежде не встречалась с этим подонком, но первое, о чем он меня спросил, — о месячных. Я поглядела через стол на Рика, но мой герой уткнулся в тарелку. Зато остальная часть семейства смотрела на меня с любезным видом и ждала ответа!

— Какое отношение это имеет к саду, мистер Аарон?

— Ха! Ежу ясно, что вы ничего не смыслите в садоводстве! Могу только сказать, что стоит женщине во время месячных подойти к огурцам — и они пропали. Верная смерть. Только и всего.

Деревья вокруг начинали желтеть. На столе, рядом с моими темными очками, стоял стакан с молочно-белым перно. Тарелки с хрустящим салатом и мягкими сырами. Мой бумажник распух от чудесных больших стофранковых купюр, которые в банке вручают пачкой с маленьким зажимом на уголке, чтобы не рассыпались. Скоро мы вернемся в номер, примем ванну, затем станем готовиться к ужину. Как лучше одеться? Не важно, я теперь знал, какова Лили под одеждой. И знал, что снова скоро войду в нее, и Лили, казалось, не меньше меня жаждала этого. Думаю, мы оба в тот первый день были так счастливы, что его можно было бы повторять снова и снова, пока не придет время покидать Францию, а мы все еще не насытились бы.

Место для начала романа было прекрасное: южная Франция упоительно долго ласкает все пять чувств. Многое из того, что там ощущаешь, может наложить на тебя отпечаток. Ибо это — земля, телесная жизнь в самом совершенном ее воплощении. Таково же и начато любви, если вам повезет. Я сказал Лили, что в обоих этих «местах» скрыта какая-то часть тайной сущности мира.

Я мог бы предложить вам пачку снимков или переключиться на показ слайдов и утомить вас картинами нашего счастья и веселья, но я опишу еще только две сцены.

Лили обожала рынки под открытым небом, и мы часто посещали их, путешествуя по сельской местности, из одной идиллии в другую. Наша взятая напрокат машина скоро оказалась нагружена ароматными эссенциями, старыми льняными платьями, сушеными провансальскими травами и лавандой. Я любил стоять рядом с Лили и наблюдать, как она роется в коробках со старыми французскими журналами или пробует, хорошо ли оливковое масло, втирая его в тыльную сторону ладони. За ту неделю она рассказала мне много забавных вещей о еде — я даже не подозревал о них и с благодарностью и рвением учился. Лили рассмеялась, когда я сказал, что ее энтузиазм вдохновляет и что она совсем не похожа на женщин, с которыми я встречался за последнее время (кроме Норы Сильвер), — они редко снимали солнечные очки, чтобы хоть взглянуть на меню.

— «Держись невозмутимо и небрежно», да? В этом плане я не очень похожа на калифорнийку, правда? У меня даже темных очков нет.

Как назывался тот городок? Я так отчетливо вижу его мысленно… Рядом — быстрая темная река. Ресторан на воде, где мы ели. Мемориальная доска, сообщающая, что здесь жил кто-то вроде Петрарки. Мы попали туда в базарный день, так что остановились перекусить и порыться на заманчивых лотках и в коробках. Речка, рынок и главная улица шли параллельно друг другу. Мы с Лили разделились — она хотела посмотреть на продукты, а я раскопал ящик старых комиксов, при виде которых алчно потер руки. Мы договорились встретиться у машины через час — долгий поцелуй, пока. Мне нравилось в Лили и то, что с ней запросто можно было на какое-то время расстаться и побродить в одиночку. Чаще даже именно она предлагала разделиться, когда мы попадали куда-то и наши взгляды устремлялись в разные стороны.

Комиксы настолько увлекли меня, что звук удара и вой несчастного животного дошли до сознания лишь спустя несколько секунд. Люди начали перекликаться, все бросились в одном направлении. Я плохо знаю французский, но разобрал «chien» и «accident».

Кроме того, стоны раздавались душераздирающие, и ошибки быть не могло: случилось что-то страшное. Я только надеялся, что пострадала собака, а не человек.

— Ohpauvre…

— II п 'est pas mort!

— Qui est la dame?

 Sais pas.* [ * — Бедняжка…

— Он еще жив!

— Кто эта дама?

— Не знаю (фр.).]

Вокруг чего-то на земле полукругом стояла толпа. Я подошел сзади и увидел между спинами блестящую кровь, внутренности и прекрасную лоснящуюся черную шубу молодого пса. Задняя часть его тела была раздавлена. Рядом с псом на земле стояла на коленях Лили. Она что-то кричала по-французски, громко, чтобы перекрыть пронзительные предсмертные завывания щенка. Потом она рассказала, что просила дать шнур, проволоку — что угодно, чтобы его задушить. Я протолкался вперед и присел на корточки рядом с ней. Пес стонал и щелкал челюстями, безумно трясясь и скалясь. Он все пытался извернуться мордой к раздавленному заду. Черная шерсть. Пасть в белой пене. Моя любимая была с ног до головы в его крови.

— Макс, достань веревку или шнур. Нет, дай твой ремень!

Я понял, чего она хочет и зачем. Вытащил ремень из брюк, но сказал:

— Я сам, Лили. Отодвинься — он еще может укусить. Он уже не соображает.

Когда пес снова отвернул голову, я захлестнул ремень вокруг его шеи и изо всех сил затянул. Щенок почти не сопротивлялся, и все кончилось через несколько секунд. Он только едва слышно захрипел.

— Сильнее, Макс. Сильнее! Убей его скорее. Пожалуйста, убей.

Эта мрачная сцена запомнилась мне — и снова и снова приходила на память долгие годы — еще и тем, как Лили отреагировала на случившееся. Я помнил, как она бросилась к беременной женщине на автостоянке в тот день, когда мы познакомились. Лили бесспорно принадлежала к числу тех редко встречающихся добрых людей, чье первое побуждение — помочь всякому, кто нуждается в помощи. Но сейчас было другое. Одно дело помогать, совсем другое — избавить от мучений обезумевшее от боли, готовое броситься на тебя животное. Прагматичная, но нравственная, самоотверженная, принципиальная, хорошая мать, обладающая чувством юмора, и… настоящее пламя в постели… Да, вот оно. Лили Аарон явилась для меня даром Божьим. Я знал, что должен сделать все, что в моих силах, чтобы завоевать ее.

Во Франции произошла еще одна сцена, хотя, впрочем, скорее история, чем сцена. История, которую я рассказан Лили, когда мы летели обратно в Лос-Анджелес. Но, пожалуй, ее я расскажу чуть позже. Пусть эта часть закончится на смерти и надежде. На реальной возможности счастья. Вот мы с Лили вместе смотрим в маленький круглый иллюминатор самолета на мир внизу. Мир, который стал бы нашим, если бы не ребенок.


Содержание:
 0  вы читаете: По ту сторону безмолвия : Джонатан Кэрролл  1  Часть вторая. СИНЕГЛАЗЫЕ ВОРОНЫ : Джонатан Кэрролл
 2  Частъ третья. БИ ХИЗ НАВЕКИ : Джонатан Кэрролл  3  Примечания : Джонатан Кэрролл
 4  Использовалась литература : По ту сторону безмолвия    



 




sitemap