Фантастика : Ужасы : ГЛАВА 32 ЧЕРТОВО КЛАДБИЩЕ : Андрей Буровский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  6  12  18  24  30  36  42  48  54  60  66  72  78  84  90  96  102  108  114  120  125  126  127  132  138  144  150  156  162  168  174  180  185  186

вы читаете книгу




ГЛАВА 32

«ЧЕРТОВО КЛАДБИЩЕ»


У старой-старой ели,
Над черною рекой,
Качает черт качели
Мохнатою рукой.

Качает и смеется…
Вперед-назад, вперед-назад
О сук еловый трется
Натянутый канат.
Ф. СОЛОГУБ

«Кова — река в Иркутской обл. и Красноярском крае РСФСР, лев. приток Ангары. Дл. 452 км… В ср. течении и близ устья труднопроходимые пороги» [14, с. 355]. Так характеризует речку Кову Большая советская энциклопедия, и очень может быть, никакой другой характеристики она бы и не заслуживала. Так, одна из множества таежных речек, не примечательная решительно ничем. От такой судьбы — почти полного забвения — уберегли Кову то ли одно, то ли несколько «плохих», или «поганых» мест в ее верховьях. Называют их, впрочем, и еще более «весело» — «чертовыми кладбищами» и гиблыми местами. По общему мнению, находятся эти места примерно в ста километрах выше ее устья, недалеко от впадения в Кову притока, речки Дешембы.

Впрочем, называют и другие места, где тоже есть «чертовы кладбища». Многим из моих знакомых археологов называли разные районы тайги, куда не следует ходить, чтобы не натолкнуться на «чертовы кладбища». Если верить всем таким сообщениям, то «чертовых кладбищ» в Приангарье окажется до тридцати, и в самых различных местах.

Когда-то здесь, в верховьях Ковы, находились и деревни, но люди ушли из этих мест. Кто говорит, просто проводилась коллективизация, а потом и укрупнение деревень: в 1960—1970 годы изничтожались «неперспективные» поселки, считалось, что к маленьким, затерянным в дебрях лесов деревушкам слишком дорого тянуть линию электропередачи, делать дорогу. Гораздо выгоднее сконцентрировать население на центральной усадьбе колхоза или совхоза, где у людей будут совсем другие условия жизни и где их уровень и образ жизни можно будет максимально приблизить к городскому. На центральных усадьбах и впрямь появились асфальт, хорошие магазины и даже парикмахерские и кафе, но только вот беда! Некоторые земли оказались отделены от центральной усадьбы на десятки и даже сотни километров. Чтобы читатель не подумал, что автор «загнул», уточню: по крайней мере в двух случаях куски пахотного клина оказывались примерно в 200 километрах от центральной усадьбы, и по огромной территории «совхоза-миллионера» впору было летать на вертолете.

Так что все равно не только на центральной усадьбе, но и в других деревушках оставалось какое-то население, постоянное или временное, но, конечно же, уровень жизни там оставался совершенно первобытный. Впрочем, в Сибири хотя бы электрификацию села завершили к концу 1970-х. Кое-где в Европейской России и в это время сидели при керосиновой лампе.

Ну так вот, по одной, и самой распространенной версии, людей с Ковы собрали именно потому, что все деревни тут были объявлены неперспективными. Разумное решение было принято или нет, правы ли были власти — особый вопрос; а было сделано именно так.

Универсальный враг — военные

Есть и другая версия — мол, людей собрали с Ковы власти, чтобы, во-первых, люди не гибли, не калечились в «чертовом кладбище»; так сказать, из гуманных соображений. А во-вторых, собрали людей, мол, для того, чтобы не могли они подсматривать и изучать эти гиблые места, а сами-то власти только и делают, что тайно их изучают.

По этой версии, людей из деревушек близ Ковы вывезли то ли военные, то ли «компетентные органы». А может быть, что и военные по приказу и под контролем «компетентных органов».

Некоторые «знающие люди» рассказывают целые телесериалы про трехосные машины, людей в форме, вскрытые в указанное время конверты. Про то, как местных жителей силой забрасывали в машины, давали двадцать минут на сборы, истребляли скотину, сжигали дома и так далее.

Все это — необычайно интересные истории и рассказываются, как правило, в высшей степени красочно… В России вообще очень много грешат на военных, а особенно в Сибири, на просторах которой и впрямь многовато было разного рода «точек» и много проводилось всякого рода секретных учений, маневров, передвижений и так далее. Целые военные городки строились для секретных частей, а сколько существует всевозможных «точек» с ракетами, направленными на все части земного шара, наверное, и сами военные толком не знают. Во всяком случае, в 1989 году имел место очень пикантный эпизод, когда выяснилось — даже сам М. Горбачев не знает, сколько в Советском Союзе танков. Так почему, скажите на милость, кто-то обязательно должен знать, сколько в нем «точек», какого назначения и где именно?

По Сибири в старое время ходили слухи про целые подземные города, сделанные военными на случай затяжной ядерной войны. Мол, строили эти города заключенные и были они потом поголовно уничтожены. А в этих городах-призраках есть и запасы продовольствия на десятилетия автономной жизни, и боеприпасы, и медикаменты, и даже системы производства боеприпасов и медикаментов. Сидит там, в таком городе, похороненный заживо гарнизон, а все, кто сносятся с ними, законопачены такими подписками, такой системой заложников, что ни в жизнь не произнесут ни звука о том немногом, что они знают. Но и знают они не особенно многое — так, обеспечивают гарнизону хоть какую-то связь с внешним миром. Рассказывали даже про тех, кто ухитрился побывать в таких городах и все же вернулся в мир живых. Я приведу некоторые из этих рассказов, но в другом месте. Пока — только о привычке жителей Сибири валить многое непонятное или неприятное на военных.

Мы с женой столкнулись однажды с совершенно фантастическим проявлением такого обыкновения. Работали мы тогда всего в 100 километрах от Красноярска, в местах сравнительно цивилизованных. Изучали все стороны отношения населения к месту своего обитания, к землеустройству и землепользованию и столкнулись с удивительным явлением: три года подряд у людей в огородах «сгорали» все помидоры! Почему?!

— Военные шалят… Три года назад мы облако видали… Во-он оттуда. Черное облако такое; постояло оно и исчезло, а с тех пор помидоры уже не растут.

У других местных в этой истории возникали свои вариации. Облако становилось то синим, то красным, то фиолетовым, то сиреневым, то вообще не могли определить, какого цвета. То оно стояло и тихо исчезало, то уплывало за сопки, а то даже проплывало над деревней. В общем, не было единства в описании облака, и только в одном все были полностью солидарны — что облако пустили военные и что именно оно сожгло все помидоры навсегда во всей деревне Комаровке. Кстати, именно в эти же сроки исчезла и рыба в реке Комаровке. Я еще помнил недавний, 1985 год, когда на моих глазах парни бреднем вычерпали ведро мелких рыбешек и продали в экспедицию за бутылку. А тут всего через несколько лет река и правда стала мертвой, буквально без единой самой мелкой рыбешки. Даже мальки исчезли, которые всегда тыкались в пальцы ног купающихся в речке.

Стоял 1993 год, разоблачение козней военных было еще у всех на слуху, а в 1988—1990 годах много писали про военные сателлиты Красноярска — Красноярск-26 и Красноярск-45, расположенные как раз во-он за теми сопками, на другом берегу Енисея. Рассказы местных были так убедительны, что мы сначала почти поверили. А может быть, и правда облако?!

Сомнения вызвала единственная «дачница» на всю деревню Комаровку, женщина из Красноярска, которая еще в древние советские времена купила здесь дом. Она хорошо относилась к экспедиции и консультировала нас о нравах местных:

— Вы у кого молоко покупаете? У них не берите, они грязные…

Грязные, естественно, не в ритуальном масонском смысле, а в самом простом, в гигиеническом. В том самом, насчет чистых рук и привычки менять белье.

Так вот, у «дачницы» помидоры почему-то вырастали. Она и сама никак не могла объяснить, почему у нее растут, а больше ни у кого не растут… Но сам факт, что хоть у кого-то помидоры удаются, вызывал сильнейшие сомнения в том, что дело тут в «военном облаке».

Истина открылась неожиданно, когда мы стали выяснять, что же происходит на гибнущей, запустевающей ферме. Среди множества интереснейших подробностей, достойных пера Сальтыкова-Щедрина, Булгакова и Бушкова, была и такая деталь:

— А навоз что… Мы его теперь в реку кидаем!

— Как?!

— А так… Что удивляетесь?

— Так ведь деревня же ниже фермы! Навоз же по реке плывет!

— Ну и плывет… Так начальство-то теперь не протестует. Раньше председатель был суровый, прямо убил бы.

— А нынешний?

— Ему и самому плевать…

Мы толковали про то, что ведь эту воду пьют, этой водой поливают огороды, но местные смотрели на нас совершенно пустыми глазами и вели речи исключительно про то, что раньше было «нельзя», а вот теперь стало вдруг «можно». С такой логикой спорить совершенно немыслимо, и оставалось только выяснить, когда именно стало «можно» сбрасывать в воду навоз. Оказалось: как раз три года назад! Весной навоз первый раз сбросили в воду — просто чтобы не возиться, не вывозить на поля и тем самым не задавать себе лишней работы. Зачем, если речка — за оградой фермы, а начальство не напрягает?!

В это же лето рыба плыла по Комаровке вверх брюхом, а помидоры «сгорели» у всех, кроме «дачницы», — она поливала водой из колодца. Да не сочтет читатель, что это я затеял на старости лет травить байки, унижающие сельский люд, бросающие тень на русский народушко, несущий в себе бога и необъятную духовность. История эта совершенно реальная, может быть засвидетельствована целой толпой участников экспедиции, и к тому же мы ее доложили на нескольких конференциях и опубликовали в журнале [15].

Это я все к тому, что военные, может быть, во многом и впрямь начудили в разных местах Сибири, но обвиняют-то их в несравненно большем… Очень уж это удобный объект для выливания негативных эмоций и для снятия ответственности с самих себя. Это ведь не мы пьем смесь воды с навозом, это все «ихнее» облако.

Вот похоже, что и вывоз населения с Ковы и ее притоков — чистейшей воды чепуха. Потому что взволнованные рассказы о военных, об операциях, тайных приказах и разорванных в полночь конвертах исходят от людей совершенно городских, от нашей милейшей либеральной интеллигенции, которую хлебом не корми, а дай хоть в чем-то уличить «имперскую военщину». Да и страшные сказки про тайные вывозы очень уж в перестроечном духе, чтобы принимать их без критики.

А вот сами местные жители на Кове, на Ангаре что-то совершенно не помнили никаких ужасов этого рода: ни трехосных машин, ни немногословных людей в военной форме, оцепивших деревни, поджигавших коровники и расстреливавших скот, гнавших население по проселочным дорогам из родных деревень, ни других кошмаров выселения и истребления.

Есть и третья версия исчезновения людей в верховьях Ковы — люди убежали сами, из-за неблагоприятных факторов, а проще сказать, от непонимания происходящего и с перепугу. Раньше-то не было такой страсти, как эти гиблые места, а кроме гиблых мест, еще много страстей появилось, которые человеку и выразить словами-то невозможно… Мол, рождались в деревнях на Кове пятиногие телята, детишки с двумя головами или с тремя рядами зубов, полностью мохнатые. Такие страшные рождались детишки, что сами родители их того… подушкой придавливали, от греха подальше. Мол, нападали на людей неведомые никому нечеловеческие болезни, а у женщин непредсказуемо менялся менструальный цикл. Вот от этих всех ужасов в духе «Сталкера» и разбежалось население.

Без космических пришельцев — никуда!

Последние две версии, кроме всего прочего, основываются вот еще на чем — на идее внеземного происхождения «чертового кладбища»… Мол, появились и «поганые места», и прочие удивительные штуки ровно после того, как пролетел над тайгой пресловутый Тунгусский метеорит, после 30 июня 1908 года, после 7 часов 15 минут местного времени, когда прогремел знаменитый взрыв. Прогремел он, правда, очень далеко от Ковы, в 65 километрах от поселка Ванавара, что на Подкаменной Тунгуске, и примерно в 500 километрах от Ковы, но Тунгусский метеорит получается очень уж удобным способом «разъяснить» раз и навсегда «чертовы кладбища» на Кове. Вот, мол, космическое чудо стряслось, и все тут!

Но как раз время появления «чертовых кладбищ» остается совершенно непонятным. Откуда, собственно, взято число — август 1908 года?! Если уж ссылаться на даты, которые называли старики, еще жившие в верховьях Ковы, то они рассказывали о появлении «поганых мест» и в 1912, и в 1916 годах.

Может быть, у стариков не очень хорошо было с оценкой времени? Может быть, для них не так уж важны были записанные на бумагу даты и они их легко путали? Очень может быть, что так оно и есть; на Ангаре не так уж мало людей еще сравнительно недавно плохо понимало летоисчисление — оно им было и не особенно нужно. Священник вел книги, в которых записывались даты рождений и смертей, люди прекрасно знали, когда была война с Наполеоном или когда взошел на престол Николай II… Но в быту гораздо большее значение имел год, «когда грибов была уйма» или «когда мор на телят напал». То есть конкретные даты люди могли сильно путать… Но тогда особенно непонятно, что же заставляет относить время появления «поганых мест» к Тунгусскому чуду?

И вообще, кто сказал, что этих мест раньше не было, а потом они появились? Нет ни одного свидетеля того. Как такие места появляются? Может, они всегда были? По крайней мере, в записках крупнейшего этнографа Анучина зафиксирован рассказ о гиблом месте еще в XIX веке.

Нет никакого единства и в описании гиблых мест. Каждое такое место по описаниям — это поляна, совершенно лишенная растительности; вот почти единственное общее, что есть в рассказах о «чертовых кладбищах». В других описаниях упоминается растительность, но угнетенная, низкая и хилая или же сожженная, засушенная от жара. В последнем случае, возможно, речь идет о только что возникшем «дурном месте»: раньше тут растительность была, а вот теперь она сгорает в изменившихся условиях.

Собственно говоря, как-то и неясно, идет ли речь об одном «дурном месте» или о нескольких таких местах, расположенных в одном районе. Некоторые рассказывают вполне определенно об одном таком месте, о поляне диаметром чуть ли не в 200 или 250 метров. Другие рассказывают о нескольких полянах гораздо меньшего диаметра — около 30—40 метров. Есть рассказы и о «кочующих» полянах, которые специально охотятся за неопытными или неосторожными путниками… Только что их не было, и неопытные люди присаживаются отдохнуть, а тут вдруг и начинается! Исчезает растительность, жар охватывает людей, и хорошо, если они успеют убежать! Но это уже, скорее всего, из области чистого фольклора, специальная «пугалка», чтобы не лезли.

В описании того, что происходит на поляне, тоже нет никакого единства. Наиболее зловещая версия — о гибели всего живого на поляне. По рассказам одного из старых жителей деревни Карамышево С.Н. Полякова, его дед своими глазами видел, как сохатый, убегая от охотника, оказался на поляне, тут же провалился и сгорел. При этом возник сильный жар, плеснувший в лицо охотнику. Невольно возникает вопрос: куда же это провалился сохатый — огромный и сильный зверь? Для сохатого яма нужна куда как приличная…

И.Ф. Ермаков, родом из той же деревни, вспоминает, что в 1926 или 1927 году его отец показывал ему поляну, и он сквозь заросли видел обугленные деревья, скелеты различных животных. Но, по его свидетельству, никто уже никуда не проваливался и не сгорал на месте. Это раньше в поляне была яма и в нее падали и сгорали животные, а потом животные уже погибали на самой поляне, так и умирали прямо на ней, никуда не проваливаясь. Мол, постепенно поляна покрывалась скелетами погибших животных, на ней все время лежало много костей. Было там якобы и два человеческих скелета. Впрочем, о человеческих скелетах рассказывали несколько людей; может быть, это и не фольклор.

Об этой поляне, где лежали скелеты животных, тоже рассказывают по-разному, порой довольно несуразно. Якобы туда часто забредали и погибали коровы; тогда туши животных стали вытаскивать крюками с поляны. Мясо животных становилось странного ярко-красного цвета, а причины смерти никто не брался объяснить.

Если на поляну забегали собаки, то они вскоре переставали есть, становились вялыми и скучными и скоро околевали. Спрашивается, почему так по-разному действовала поляна на собак и на коров? Ну, допустим, сначала животные сгорали, а потом отрицательная энергетика поляны уменьшилась и они стали просто умирать на поляне, не сгорая при этом. Такое еще можно объяснить. Но каким образом коровы умирали на месте, а собаки убегали и помирали не сразу? Удивительно…

Еще более удивительны приключения некого агронома из деревни Карамышево, B.C. Салягина. Он якобы проник в самый центр «поганого места», до самой ямы, заполненной водой, и обнаружил там скважину, уходящую куда-то в глубь Земли. B.C. Салягин опустил в эту яму грузик на нитке, отмотал, по одним данным, сто метров, по другим — триста, но так и не достал этим грузиком дна.

Обращаю внимание читателей — агроном побывал на поляне, даже дошел до ее центра, но почему-то не сгорел и вовсе не остался на поляне! Его мясо не приобрело странного ярко-красного цвета! Более того — агроном даже не потерял аппетит, не стал вялым и малоподвижным, не умер через короткое время. Он даже собрался организовать на гиблое место самодеятельную экспедицию, но вроде бы помешала война — экспедиция планировалась на самый конец июня 1941 года. А потом героический агроном погиб на фронте, и не нашлось ему достойного преемника.

Эта история про агронома настолько анекдотична, что ее просто не знаешь, чему и приписать. И таковы очень многие россказни, которые некому подтвердить. Похоже, что ловцы аномалий и уфологи сочиняют их сами — то ли чтобы сделалось интереснее, то ли чтобы пугать друг друга.

Особенности национального фольклора

Например, известие о том, что в Карамышево рождались двухголовые ребятишки, трехногие и пятиногие телята, никто не подтвердил. Конечно, если очень постараться, обязательно найдется активный дедок, который непременно вспомнит, как у соседки родилась дочка с тремя ногами и телка с двумя головами. Вспомнит просто из хорошего отношения к людям, которые приехали вон за сколько километров, да еще поставили деду выпивку! Правильные люди, обходительные, и если им очень надо, чтобы курочка бычка родила, — пожалуйста!

Самодеятельным собирателям сведений даже невдомек, что расспрашивать свидетелей тоже надо уметь. Что мало владеть одним языком и умело задавать вопросы. Что надо хорошо знать психологию собеседников и не только формально понимать, что они отвечают, но и понимать, почему они отвечают именно это, зачем им это надо и что стоит за их рассказами. Надо тонко чувствовать, насколько искренен собеседник, в какой степени он сотрудничает с вами и хочет ли он быть правдивым.

Совершенно замечательную историю рассказывает профессиональный охотник, шотландец Джон Хантер про то, как он показал пигмеям в Конго картинку, изображавшую арктического моржа.

«Самый маленький из охотников показал пальцем на картинку и заявил:

— Мне этот зверь прекрасно знаком, он живет в самой глубине леса и появляется только ночью. Он страшно злой и убивает людей своими огромными бивнями, после чего питается их мясом. Но если вы желаете, я его для вас поймаю.

Исследователи, которые проникали в глубину леса Итури, часто возвращаются оттуда, начиненные рассказами, услышанными от пигмеев о необычайных зверях: от динозавров до медведей-людоедов, которые якобы обитают в джунглях. Я подозреваю, что этих зверей в лесу Итури не больше, чем моржей… Определить, насколько правдивы рассказы местных жителей, — деликатная и трудная задача» [16, с. 132].

Это пример вранья совершенно бескорыстного, совершаемого в основном для того, чтобы поддержать коммуникацию. Городской исследователь, которому вешают лапшу на уши, приходит в неистовство, но ведь и сельский дед приходит в неменьшее неистовство от прагматизма горожанина, который никак не может понять: главное в жизни вовсе не какая-то там информация, а хорошие отношения людей. И в сравнении с этим число моржей в лесу Итури просто не имеет никакого значения!

А ведь есть еще и вранье, так сказать, с коммерческим уклоном. Вот горожанин предлагает деньги, и тут же из знакомого, друга, коллеги становится попросту источником финансов, и только. Он смотрит на дело совсем не так, но ведь жители глухих мест Сибири вовсе не спрашивают его, совместимы ли денежные дела и нормальные человеческие отношения. Они знают, что несовместимы, и поступают соответственно!

Есть не менее чудесная история у Л. Шапошниковой про то, как некий хорошо обеспеченный антрополог пришел к тода собирать их легенды: «Апарш раскрыл рот и произнес первую фразу: «Давно кода-то жил один человек. Звали его Понетан». Но его перебили. Ему предложили по десять рупий за каждую легенду. Это сразу меняло дело. Легенды о богах и предках не буйволиное молоко. Никто еще их не продавал. Не стал этого делать и Апарш. Но десять рупий за рассказ не так уж плохо. Апарш начал рассказывать. Его природная фантазия хитро плела узор историй. Подбодренный вниманием соплеменников, он вдохновенно врал. Он рассказывал день, два, неделю, месяц. Антрополог старательно записывал слова рассказчика в тетрадь. Сидящие вокруг тода открывали рты, они никогда ничего подобного не слышали. Это было интереснее, чем в кино. Апарш наговорил на пятьсот рупий, он мог бы продолжать и дальше, но антрополог не мог задерживаться в Нилгири.

Угощение, которое устроил Апарш всему племени на эти деньги, помнят до сих пор» [17, с. 51].

Нужно учитывать, наконец, что одни и те же слова и даже самые элементарные понятия для вас и для собеседника могут иметь совершенно различный смысл. Информатор не обязательно лжет — он просто рассказывает так, как умеет, в своей собственной системе понятий.

— Между устьем Дешембы и «чертовым кладбищем» сколько километров?

— Двенадцать! — уверенно отвечает свидетель. «Двенадцать!» — высунув язык от напряжения, карандашиком пишет самопальный «исследователь». Ему, городскому парню, и в голову не приходит выяснить, а имеет ли вообще старик представление, что это такое — «километр»? Ведь дед провел всю свою жизнь в глухом лесу, на берегах таежных речек, и даже самая глухая деревня для него — это громкокипящий центр цивилизации. Ни пользоваться часами, ни знать что-то про километры деду никогда не было нужно. Что идти до «чертового кладбища» близко, дед знает, но ему очень трудно передать другому человеку, насколько это близко или далеко.

Такой пласт опыта, который почти невозможно передать словами, с помощью каких-то понятных всем единиц измерения, всегда есть у лесных жителей, особенно у пожилых, и его всегда принимают во внимание те, кто имел дело с этими людьми всерьез и долго. Тем более, об этой особенности прекрасно знают следователи и фольклористы — те, кому больше всех надо знать правду, и одну только правду.

Но горожанин совершенно не думает о том, что дед просто не может назвать точное расстояние и что двенадцать километров для него — это чисто условная единица. С тем же успехом он мог бы сказать, что километров было пять или двадцать пять, и в такой же степени безответственно.

Мы привыкли, что поверхность земли как бы разлинована незаметными, но вполне реальными для нас линиями, и нам трудно понять, как ходят по земле люди, только накапливающие приметы. Как они рассказывают молодым, куда и сколько надо идти?! На этот вопрос как раз ответ очень простой — а никак не рассказывают! Молодежь просто включается в образ жизни старших и учится не по рассказам, а путем приобретения опыта. А поскольку вся жизнь людей протекает на территории, очень хорошо известной для их маленького, сплоченного коллектива, то и проблемы особой нет. И это касается как расстояния до «дурных мест», так и самих «дурных мест».

Русское население, живущее маленькими деревушками в глуши таежных массивов, постепенно приобрело многие черты первобытных людей. Они ходили без дорог и на своей земле знали чуть ли не каждую кочку. И если им надо было объяснить, где они подстрелили лося или где много груздей, они говорили, просто называя приметы места или само место. Типа — «возле устья Дешембы».

Русские таежных массивов — это еще мелочи жизни, потому что они ведь не настоящие первобытные люди. У них нет характерной черты первобытных — они не считают, что все должны знать то же, что и они. Если вы покажете первобытному человеку, что вы не знаете того, что должны знать члены его племени, — скажем, бушмену в Африке или индейцу племени яна в Амазонии, — он попросту не будет вас считать взрослым человеком… А может быть, и вообще не будет считать полноценным человеческим существом.

Впрочем, эти особенности первобытной культуры прекрасно передает рассказ одного крупного ученого о его приключениях в Мозамбике… Передаю эту историю так, как записал ее сразу же, не доверяя памяти.

История, рассказанная мне одним из ведущих российских психологов

Это было в конце 1970-х годов. Тогда нас, случалось, посылали в Анголу или в Мозамбик. Меня тоже послали в Мозамбик. Однажды мне говорят: мол, есть кое-что для тебя интересное, но идти туда — «три машины».

А я уже знал, что спрашивать первобытных людей ни о чем нельзя. Они считают, что взрослый человек должен знать все сам. Если спрашиваешь — ты как бы ребенок, в лучшем случае подросток. А это для них очень важно. Если ты не взрослый, к тебе и отношение такое. Тебя могут, например, послать за папиросами или просто попросить помолчать. А работать на тебя не будут, даже если платишь деньги, и твоих поручений выполнять никто и не подумает. Ты же еще маленький!

Возникает, конечно, вопрос: а если я чего-то не знаю, потому что из другой страны? Так ведь для них, для диких, такого быть не может. Для них человек — это только из их племени. Иностранец, иноплеменник — это не человек, а в лучшем случае большой ребенок. Это в самом лучшем случае. Потому что чаще всего иноплеменник — это вообще не человеческое существо, а что-то вроде двуногого животного.

— Как у римлян «говорящие орудия»?

— Или как у римлян, или как у славян «немцы» — то есть немые, не умеющие говорить. Ведь единственный язык — это славянский, остальные языки — это как мычание или гавканье. Мне иногда говорят: «Ничего себе! Они что, ваши первобытные, фашисты?»

А я только и могу сказать: мол, ну какие там фашисты… Фашисты — это те, кто пытается жить, как жили первобытные люди… Только у них плохо получается. Но в общем уже понятно, почему я не стал спрашивать, что такое «три машины» и как долго нужно «три машины» идти. Ведь взрослый человек не задает вопросов, он сам знает, и что такое «одна машина» и «три машины».

Назавтра утром выходим. Жара тропическая… это трудно описать, что такое. Идем час, второй, третий… С меня уже давно пот градом, буквально шатает. А мы себе идем да идем. Проводник идет себе и идет, как ему удобно. Опять же — взрослый человек умеет ходить, и никто никого никогда не ждет.

— А если маленький? Не может, как взрослые?

— Как только ребенок перестал быть все время с мамой, он должен учиться быть взрослым. Пошел со старшими? Ходи, как они. Никто не будет к тебе приспосабливаться, никто медленнее не пойдет.

— А если ребенок от взрослых отстанет, а там какой-то зверь? Скажем, лев?

— Ну-у… Тогда, наверное, может случиться что-то плохое… Такой ответ вас устраивает?

— Как же так?! Ведь люди же могут погибнуть! Дети!

— Ну и что? Для них что важно? Чтобы человек как можно раньше стал взрослым. Умел бы ходить очень быстро, знал бы съедобные растения, умел охотиться, мог бы сделать любую работу. Часть детишек погибает. Но ребятишек всегда много, их жизнь совершенно не ценится. Вырастут или погибнут… и все тут.

Так вот, идем мы и идем, и я знаю, что спрашивать ни о чем нельзя и просить идти помедленнее тоже нельзя, если я хочу с ними и дальше работать. Но все-таки я не выдерживаю, спрашиваю — далеко еще?

А мой проводник отвечает:

— Первая машина.

И рукой показывает — вот, мол, первая машина! Я в ужасе. Если мы четыре часа шли и это только «одна машина», так это мы «три машины» будем идти двенадцать часов?! Я не выдержу! А проводник спокойно так:

— Вторая машина!

И я вижу, что на лугу вросла в землю машина — броневик. У них несколько лет назад прошла гражданская война, и такого добра везде сколько угодно. А из-за этой машины торчит вторая машина — точно такой же броневик, почти рядом. У меня вообще уже никакого соображения нет, что дальше будет. Прошли мы еще минут пять, спускаемся к речке, проводник оборачивается и мне говорит:

— Третья машина!

И вижу — третий броневик врос в землю возле переправы. Вот мы и пришли! Вот оно это место, «три машины». Вот тогда я и понял, что для первобытных людей нет ни километров, ни часов. Мы меряем расстояния, а он ничего не меряет. У него не расстояния — а знание разных мест, урочищ. Он не говорит, как пройти и как далеко. Он говорит вам — вот это в таком-то урочище. И если вы взрослый человек, вы должны знать сами, как это далеко и как пройти.

— Так ведь первобытные люди расстояния измеряют в часах пути. Или в днях пути…

— Это уже следующий этап. Это уже высокий уровень развития — когда понимают, что надо рассказывать, как пройти.

Особенности самопальных экспедиций

Ну так вот: горожанин, как правило, с особенностями культуры местных совершенно не знаком и не принимает всего этого во внимание. Более того — он понятия не имеет, что нужно делать какие-то поправки и что местные мыслят не так, как он сам. Такие рассуждения очень часто ему кажутся то ли снобизмом и высокомерием, то ли даже расизмом. На самом же деле содержится в них исключительно здравый смысл и житейская опытность! И уж, конечно, ни миллиграмма высокомерного отношения к людям, ведущим совсем иной образ жизни…

Но тут мы невольно начинаем обсуждение уже не столько самих «чертовых кладбищ», сколько народа, кинувшегося изучать загадочное явление… Потому что о самих «проклятых местах» пока сказать можно одно — скорее всего, в верховьях Ковы они и правда есть. Что представляют они из себя — можно попытаться понять, и такую попытку я в свое время предприму. Но в том-то и беда, что от силы 10—20% информации про «чертовы кладбища» мы имеем от местных жителей, от стариков, которые что-то видели еще в довоенное время (да и то в передаче самопальных собирателей информации). А 80, даже 90% того, что мы знаем (или «знаем»?), получено от участников разного рода самодеятельных экспедиций. И это довольно печально…

Потому что как вообще организуется обычно такая экспедиция? Для понимания, кто и почему в них участвовал, придется вспомнить «счастливое» советское время. Мои ровесники, люди между 40 и 50, без труда узнают все эти реалии (другое дело, что отнесутся к ним по-разному). Для людей же, которым сейчас меньше 30, многое покажется крайне диким и даже попросту невероятным… Но уж тут я не виноват!

В советское время жители СССР имели, может быть, и не такой уж высокий, но зато гарантированный уровень жизни. Жить было порой довольно противно, многие жили тесновато и бедновато, но обеспечить себя и семью минимумом необходимого было не очень трудно. Возможности же улучшать свое положение оставались очень невелики, и большинство людей довольствовалось тем, что у них и так есть, без чрезвычайных усилий. Отряд тех, кто имел и достаток, и досуг, и неплохой уровень образования, в масштабах СССР исчислялся десятками миллионов человек. Должны же люди чем-то заниматься?! Вот и занимались, тратили энергию, кто как умел: на чтение книжек про НЛО, магию: тибетскую, белую, черную, китайскую, какую-то еще, не помню наименований. На экстрасенсорные явления, на способности отдельных индивидов читать пальцами рук, пальцами ног, языком и ягодичными мышцами, садясь голым задом на текст.

Экстрасенсорикой тоже занимались года с 1970, а может быть — и гораздо раньше. Я даже не буду отрицать, что у людей могут быть какие-то необычные способности — то же ясновидение или способность к телепатии (в конце концов, гипноз тоже очень необычная штука, только к нему все привыкли). Но, разумеется, на одного человека с этими самыми необычными способностями приходилось десять самых примитивных шарлатанов, а на этих десятерых — сотня тех, кто и не претендует на владение чем бы то ни было, а хочет приобщиться к источникам знания, готов слушать любой бред из уст новоиспеченных «гуру» и прямо-таки жаждет войти в общину владеющих истиной в последней инстанции.

Вокруг экстрасенсов и особенно «экстрасенсов» возникало то, что теперь называют словцом «тусовка». То есть вокруг каждого такого человека уже независимо от его желания начинали тусоваться неофиты. Те, кто хотел получить из рук «экстрасенса» некое высшее знание, ответы на все существующие в мире вопросы и точнейшее знание, «как надо»!

Такая компашка имела и самостоятельную ценность, независимо от идеологии, вокруг которой собиралась. Соединение советского блата с советским же коллективизмом — вот чем была такая компашка! Человеку, особенно молодому, надо было только найти свою компашку, и многие из его проблем решались с волшебной легкостью!

В компашках было можно делать очень многое из того, чего нельзя было в официальной жизни. Мало того, что через компашки решались многие материальные и социальные проблемы — и «доставание» разных дефицитов (ведь трудились ее члены на разных предприятиях и в разных ведомствах), и социальная защищенность. В компашках многое, чего категорически «нельзя» было официально, реализовывалось «на раз». «У нас секса нет!» — это известнейшая фраза. И если в СССР секса «не было», то в компашках секс очень даже был, и если не было в одной компашке, никто не мешал плавно перетекать в соседнюю.

Не всякая компашка так уж нуждалась в «гуру» — скажем, столбисты вовсе в таких «гуру» не нуждались. Но существовали и компашки, которые без «гуру» существовать не могли и не желали.

Если даже «гуру» не хотел вещать истины в последней инстанции, не стремился давать ответы на все «последние» вопросы и не объявлял себя ни «перерожденцем», ни «астральным пришельцем», это делали за него «ученики». Случалось, «гуру» в панике бежал, не желая становиться центром притяжения неполноценных людей и сам пугаясь своей популярности в этих кругах. Но тогда та же компашка отыскивала нового кумира или же несколько компашек перемешивались друг с другом, обретая новых «гуру» в новых составах. Попросту говоря, именно это им и нужно было, а не экстрасенсных явлений как таковых: «высших истин», провозглашенных от имени божества или божеств, общения с «пророками», подчинения этим «пророкам».

Тот, кто помнит 1970-е, 1980-е годы, должен помнить, как мало, и притом все меньше и меньше, доверяли люди официальной идеологии. Но от этого ведь не уменьшалось число людей, органически не способных жить без идеологического восприятия мира и без подчинения себя этой идеологии. Чтобы быть правильно понятым, уточню: под идеологией я понимаю только такое мировосприятие, в котором все мироздание сводится к какому-то частному фактору. В духе незабвенного стихотворения В. Маяковского:


Я знал негра, он был неграмотный,
Не разжевал даже азбуки соль.
Но он слышал, как говорит Ленин,
И он знал ВСЕ.

Существуют люди, которым просто органически необходимо именно это: сведение мироздания к каким-то элементарным идеям или элементарным рецептам. Им надо знать, что послушать Ленина, Сталина, Гитлера, аятоллу Хомейни или полковника Алксниса — значит уже знать ВСЕ, уже значит постичь высшую истину. И объединиться в компашку вокруг этой истины. И выстроить иерархию самых преданных учеников, самых идейных личностей, самых правильно понимающих. И противопоставить себя всему остальному человечеству, еще не постигшему этой истины. И начать войну со всеми на свете за то, чтобы все преклонились перед истиной… Но, конечно же, чтобы все остальные заняли бы при этом более низкие ступени иерархии, ведь места самых преданных и раньше всех постигших уже заняты.

Коммунизм в роли такого духовного наркотика уже выдыхался, и появлялось множество идеологий. Ребята, сидевшие, как наркоманы на игле, на очередной идеологии, очень похожи друг на друга, как бы ни разнились сами идеологии.

Зачем выходили в поле самопальные экспедиции, организованные компашками? Для чего компашкам нужны были «чертовы кладбища»? Да потому, что эти загадочные, непонятные места занимали какое-то особое место в их идеологии!

И чем только они не объявлялись… И аномальными зонами, и местом контакта с инопланетянами, и местом обитания сверхчеловеков, и областью контактов с Шамбалой… Вся эта не доказанная абсолютно ничем, порой вопиюще невежественная белиберда действовала на членов всяческих компашек и на близких к ним по духу подобно зову боевой трубы. Там, за таежными далями, на берегах прозрачной северной речки скрыто чудо! Чудо, отвергаемое официальной наукой! Проникновение в Неведомое!

Романтика поиска, романтика открытия затерянного мира легко соединялась с идеологическими бреднями. Так же легко инфантилизм обитателя большого города, почти незнакомого с менее комфортной жизнью, соединялся со специфическим инфантилизмом советского человека, которого государство избавляло почти от всех проблем и хлопот, давая бесплатные квартиры, искореняя безработицу и гарантируя абсолютно всем жизнь какую — никакую, а вполне безбедную.

Не нужно думать, что в СССР жили какие-то совершенно удивительные монстры, а вот во всех цивилизованных странах нет проблемы защиты дурака от самого себя… Как же! Любое интересное открытие, будь то открытие нового водопада в Бразилии, новой пещеры в штате Аризона или известие о колдунах племени мяо в Южном Китае, моментально вызывает прямо-таки потоки жаждущих приобщиться к новым увлекательным явлениям. Процент людей, которые себе это могут позволить, на Западе, похоже, все же меньше, чем был в СССР, — уровень жизни там выше, но и выше-то ведь за счет интенсивнейшего труда. Грубо говоря, возможность пробездельничать месяц или даже две недели западный человек имеет далеко не всегда, в том числе и хорошо обеспеченный человек. Зато поехать хоть на другой конец Земли могут многие! И не зарастает народная тропа ко всяким удивительным явлениям. Стоило в 1953 году в Малайзии объявиться каким-то странным волосатым людям, как несколько сотен американцев, британцев, французов, западных немцев тут же кинулись их искать, и у властей Малайзии было с ними гораздо больше проблем, нежели с волосатыми людьми, якобы терроризировавшими рабочих на плантациях.

Волосатики-то как появились, так и исчезли без следа, а вот ловцов волосатиков потом несколько месяцев приходилось искать в непроходимых экваториальных лесах, вылавливать из водопадов, спасать от обычных, но порой весьма опасных тропических животных, лечить от местных болезней. Нескольких охотников за волосатиками так и не уберегли. Жаль, конечно, болванов, но, право, они сами очень во многом виноваты.

И с тех пор ведь мало что изменилось. Приведу великолепное описание, сделанное петербургским археологом Зоей Александровной Абрамовой в профессиональном журнале:

«Удивительное открытие подводной пещеры в известковых утесах недалеко от Марселя произвело эффект разорвавшейся бомбы и в научной среде, и в средствах массовой информации. В 1985 году Анри Коскер, профессионал-водолаз, проник через узкий вход на глубине 37 м под уровнем моря и со всей осторожностью, к которой его приучил полный опасностей опыт погружения, продвигался в бесконечную, как казалось, темную галерею, приведшую в обширный полузатопленный зал. Очарованный и покоренный великолепием конкреций, фантастическими формами и мерцающим колоритом, он не заметил во время первых посещений настенных изображений. Спустя несколько лет, в 1991 году, он снова проник в свой «таинственный сад» и впервые увидел негативный трафаретный отпечаток руки, нанесенный красной охрой на стене зала. В следующий визит А. Коскер и его друзья обнаружили большинство красочных или гравированных изображений животных. Таким образом, открытие нового палеолитического святилища в столь небывалых условиях оказалось заслуженным вознаграждением любознательности, настойчивости и мужества обладающего мастерством глубокого погружения истинного «труженика моря», поэтому пещера вполне оправданно носит теперь его имя.

После того, как был пройден полный волнений этап научных экспертиз и первоначальных исследований, пресса развернула диспут о подлинности изображений, в который были вовлечены и выразившие сомнения крупные специалисты. Диспут вызвал ажиотаж, приведший к трагической гибели трех дилетантов, заблудившихся в лесу сталактитов. Подлинность искусства была подтверждена многими специалистами. Научная значимость пещеры и ее защита от неподготовленных посетителей стали очевидными» [12, с. 326].

Не случайно в последние годы французские археологи попросту скрывают места своих находок. Первая причина проста — полчища туристов легко могут уничтожить настенную живопись. Не будем уже говорить о сознательном похищении произведений первобытного искусства — находятся типы, у которых достает совести вырубать целые фрагменты скалы, глыбы в сотни килограммов весом, чтобы продать их богатым коллекционерам. Но само изменение температуры в пещерах, свет сильных осветительных приборов, засорение пещеры ведет к загрязнению, а то и к исчезновению рисунков. Не случайно сейчас ни в Ляско, ни в Нио, ни в прочие знаменитые пещеры вы так просто не попадете — пещеры надежно заперты, и впускают туда только по прямому разрешению их Министерства культуры.

А вторая причина, по которой ученые скрывают свои находки, — нежелание подвергать риску жизнь неразумных людей. И пусть в последние годы открыты не удобные гроты, а в основном «глубокие полости, лучше защищенные природой» [12, с. 323], ученые принимают свои меры предосторожности.

Ее величество тайга

Нет, конечно же, сибирская тайга — это далеко не темная, мрачная пещера, где так легко куда-нибудь свалиться, ушибиться, упасть, переломать все кости. Тайга красива и почти везде легко проходима. В ней мало мест, с трудом преодолимых для человека; в тайге всегда достаточно воды, а летом и довольно много пищи. Необходимое для жизни в тайге легко можно нести на себе или везти в лодке — палатку, оружие, запасы пищи. Если нести с собой запас еды, можно неделю-две вообще не заниматься добычей пищи, а только выполнять экспедиционное задание, и только.

Проблема в том, что тайга очень велика, и нравы ее не изменились за сотни и тысячи лет. Космический век, эпоха сверхскоростных поездов, автомобилей и самолетов кончается там, где начинается лес… Даже в самых ближайших окрестностях самых больших трасс — хотя бы Московского тракта, соединяющего сибирские города друг с другом и в конечном счете с Москвой, — даже возле таких трасс, стоит углубиться в лес, и вы оказываетесь в мире, где царят совершенно особые законы жизни. Если вы сломаете себе ногу и не сможете выползти на трассу, вы рискуете умереть от жажды или от голода, быть сожранным зверями или заеденным комарами и мошкой, причем вы будете даже все время слышать эту трассу, почти что на ваших глазах по ней будут идти машины… чуть ли не круглые сутки. Но, скорее всего, никому не придет в голову отойти от обочины этой трассы и никто не услышит ваших криков даже ночью. То есть, конечно, кто-то может остановиться у обочины, сменить колесо или для чего еще, а вы заорете именно в это время… Но такой случай маловероятен, и, скорее всего, вы умрете, даже находясь в километре от дороги.

Каждый год находят таких бедолаг, погибших буквально в двух шагах от людей, от возможной помощи. А углубляясь в тайгу, вы окончательно оказываетесь в мире, живущем по законам очень древних времен. Не только успех дела, за которым вы пошли в тайгу, но и сама ваша жизнь прямо зависит от совершенно первобытных качеств: физического здоровья, умения хорошо ходить, умения стрелять, остроты всех пяти чувств, интуиции, опыта, знания окружающей природы. Прямо как в книге про индейцев!

Тайга очень красива. Особенно северная тайга, чистые моховые боры, где колоннады старых сосен возвышаются над моховыми кочками, где нет высокой травы и далеко видно во все стороны. Идти по тайге даже без дорог легко, а к грузу на спине быстро привыкаешь, и он перестает мешать.

Разумный человек, входя в такой лес, опустит в каждый ствол по пулевому патрону. Пусть видно во все стороны, пусть нет никого и пусть мы громко разговариваем, чтобы предупредить зверя заранее. Пусть ружье висит за спиной стволом вниз и на предохранителе. Но пусть две смерти дремлют в стволах… на всякий случай, так спокойнее.

В ясный июльский или августовский день тайга может показаться совершенно идиллическим местом, так вокруг тепло, сухо, уютно, спокойно. Подождем вечера, когда словно из-под земли появятся тучи кровососов — и комаров, и гнуса. Тут идиллия сразу же обернется чем-то довольно мрачным. Если человек непривычен к кровососам, путешествие может быть для него совершенно отравлено. А использовать «Репудин», «Дэту» и прочую химическую гадость очень не рекомендую. Иногда мне кажется, что кровососы чувствуют любителей химии и набрасываются на них особенно жестоко. К комарам в Сибири надо привыкать! Так привыкают к жаре и безводью в пустыне, к разреженному воздуху в высокогорье. Для любого начинающего экспедишника мучителен первый сезон… И хорошо, если он прошел этот первый опыт еще подростком; взрослым он уже не страдает.

Идиллическая картина вечернего костра всегда осложняется именно этим. Пусть даже погода замечательная, дым поднимается вертикально вверх, но над каждым из сидящих у огня вьется серое облачко комаров. Только одни люди относятся к этому в общем-то спокойно, а другие нервничают, суетятся, хлопают ладонями направо и налево, и удовольствие от пребывания в тайге, от путешествия и от костра для них безнадежно отравлено.

А еще вечером сразу становится холодно. Стоит закатиться солнцу, и тут же исчезает теплый, согретый солнцем янтарный воздух. Надо натягивать куртки и свитера, теплые носки, а некоторые надевают даже шапки. Не зимние, конечно, но лыжные вязаные шапочки, и бывают они очень к месту. Человек, который не умеет вовремя утеплиться, рискует всерьез простудиться и заболеть. Больной — в лучшем случае обуза, помеха для отряда. Это в самом лучшем случае.

Спать в спальном мешке и в палатке, на мой взгляд, вполне удобно и уютно, но и к этому надо привыкнуть. Как и ко множеству мелочей, типа необходимости проветривать, сушить спальник каждое утро… Если нет дождя, разумеется. А если зарядил дождь, надо уметь ждать — спать впрок, играть в карты, вести многочасовые беседы, на худой конец пить спирт. Словом, нужно уметь последовательно убивать время и при этом спокойно относиться к сырому белью, мокрому спальнику и прочей таежной романтике.

В лесу необходимо приспосабливаться к обстоятельствам, пользоваться случаем: помыться, когда тепло и есть вода; спать, пока никто не мешает; пройти как можно больше в благоприятный для этого день. И никогда нельзя упускать ни малейшего случая поесть, даже если вроде бы и сыт.

Для человека, любящего быть не в городе и нетребовательного к удобствам, склонного к созерцательности, экспедиция оборачивается множеством приятных сторон: прерывистой пляской мотылька, шорохом рыжей лесной мыши в траве, бронзой сосновых стволов на закате, свежей водой и ветром на коже. Быстро, иногда уже к концу первого сезона, вырабатывается таежная привычка — просыпаться мгновенно, без долгого перехода от сна к бодрствованию, так характерному для города. Еще мгновение назад ты спал — и вот уже вполне проснулся, встаешь, вполне включен в происходящее. Начинаешь слышать все необычные звуки. То, что пугает новичка, — шум ночного леса, писк птицы, треск сучка, то ли самого по себе, то ли под чьей-то тяжестью, — все это перестает замечаться, и под привычные звуки спишь так же, как в городе под уличный шум. А вот стоит появиться звуку необычному, пусть и тихому, — и тут же просыпаешься, настораживаешься…

И правильно, что настораживаешься! Потому что в тайге все время множество опасностей подстерегает всех неосторожных. Опасность быть съеденным зверем, о которой говорят больше всего, — это, пожалуй, самая малая из опасностей. По мнению же большинства экспедишников, самая большая опасность — это заблудиться в тайге.

Действительно, пространства тайги колоссальны. Если идти без дорог, малейшее отклонение обернется многими километрами промаха. А примет очень мало, тем более для горожанина. Все же мы привыкли к другой, более информативной местности — где есть много примет, не говоря об указателях и дорогах.

Здесь же даже излучины таежных рек везде одинаковы, похожи одна на другую; а уж сама глухая тайга, если нет горок, воды, каких-то особых примет, тем более одинакова везде. Чехов очень хорошо описал ощущение, возникающее у едущего через громадную Западно-Сибирскую равнину, — слишком много слишком одинакового леса…

Такую сосну уже видели? Вроде бы нет… У нее же тоже была раздвоенная вершинка! Вроде была, но как-то по-другому… Тут было выше… там в другую сторону наклон… Нужно уметь считывать малейшие приметы, видеть чуть ли не микроскопические отличия.

Итак, заблудиться легко, а не обладая навыками жизни в диком лесу, не так просто выйти обратно, в «жилуху», то есть туда, где живут люди.

Нет ничего легче, чем упасть и сломать ногу; и даже не сломать, вполне хватит трещины в кости. Даже потертость, которая не позволит вам ходить несколько дней, смертельно опасна. Да и другие травмы, типа сильных ушибов или сломанной руки или ребра, не дадут вам достаточно быстро реагировать на окружающее, а главное — достаточно быстро идти.

Так же легко в тайге и заболеть, попросту не надев вовремя свитер, когда солнце уже зашло и температура резко упала. Не говоря о том, что бронхит опасен сам по себе (а ведь полноценно лечиться вы на маршруте не сможете), болезнь тоже будет убивать вас голодом, угрозой не выйти вовремя туда, где рассчитанный запас уже не нужен.

Одинокий человек погибает очень быстро — ведь голод убьет вас куда быстрее, чем срастется кость на ноге или даже чем заживет нарыв на ступне. Если идет много людей — травма, болезнь не так уж смертельно опасны. Но и в группе раненый или больной, который не может идти сам, — обуза, и он полностью зависит от воли окружающих и от их намерений. Старые экспедишники, прошедшие школу полей, и люди, воспитанные в лесу, никогда не бросают членов группы. Даже туристы, прошедшие серьезную подготовку, обычно ведут себя корректно.

Но, во-первых, быть причиной серьезных трудностей даже в самой замечательной группе не такое уж большое удовольствие. Группа спасет сломавшего ногу, заболевшего, но ценой по крайней мере неуспеха того, за чем она пришла в тайгу. А очень часто — и страданий, и здоровья других.

Во-вторых, в самопальных экспедициях царят очень разные нравы. Мне известны минимум два случая, когда раненых бросали в лесу. В первом случае туристы, по крайней мере, оставили товарищу продукты и сообщили спасателям о том, где примерно находится человек; парня спасли, хотя буквально в последний момент. В другом же случае о брошенном попросту забыли. Труп не найден.

В числе опасностей есть и переправы — ведь таежные реки очень быстрые и холодные. Три шага по каменистому дну — и собственных ног уже почти не чувствуешь. Десять шагов — и не чувствуешь уже безо всяких «почти». Хорошо, если ручеек совсем маленький и больше этих десяти-двадцати шагов делать не надо, а вода дойдет только до ваших колен…

Если речка побольше, глубиной по бедра, по пояс, то форсировать ее непросто. Это в Европейской России такую речку пересечь вброд среди лета — одно удовольствие. У сибирских рек скорость течения может быть такой, что надо переходить втроем, держась друг за друга и кружась, словно танцуя какой-то сложный танец. Или двое-трое самых опытных и сильных переправляются первыми и натягивают канат, привязывают накрепко к деревьям. Остальные переправляются, держась за трос и обязательно опираясь на палку. Дно каменистое, в лучшем случае — окатанная галька, а то и острые обломки скал, которые река не успела обкатать, сделать гладкими. Как уже говорилось, ног не чувствуешь, а бешеная вода ревет и пенится вокруг вашего бренного тела, хочет оторвать вас от каната, потащить, швырнуть и унести.

Конечно, если даже вы оступитесь, не удержитесь на переправе, маловероятно, что это кончится совсем уж плачевно. Хотя опять же были случаи — тонули люди на совсем, казалось бы, пустяковых переправах. Упал человек, ударился головой… Или не смог быстро сбросить рюкзак, тряпки в нем намокли, потянули вниз, и человек не смог подняться на ноги, захлебнулся на глубине меньше метра.

Это, конечно, случай редкий, но уж, во всяком случае, пока вы сумеете выбраться на берег, вас сильно поколотит о камни, а потом уже на берегу вам придется долго подпрыгивать и лязгать зубами, пока вы сможете согреться. А если вы несли на голове вещи, вы сможете полюбоваться ими в последний раз, пока вашу куртку или штаны весело несет за поворот.

Есть и такая таежная гадость, как болота, и о них мне просто не хочется ничего говорить — так неприятно угодить в болото на маршруте! Скорость движения ничтожная, опасность велика, малейшее движение чревато гибелью. А в воздух поднимаются эскадрильи кровососов, место ведь влажное!

Только на самом последнем месте среди таежных опасностей я бы поставил встречу со зверем, после всех болот, рек, болезней, травм, расстояний… Но и от зверя тоже гибнут люди, особенно неподготовленные. Они ведь не знают, что по лесу лучше идти с шумом, с разговорами. Они идут тихо и почти наступают на медведя. Они не знают, что при встрече с медведем ни в коем случае нельзя бежать: даже у совершенно сытого, даже у изленившегося в августовском лесу зверя моментально включается инстинкт преследования. Кроме того, они ведут себя неуверенно, суетятся, пугаются, то есть ведут себя как потенциальные жертвы. Тем более люди не знают, как себя вести при нападении зверя.

Мой старый друг, бывалый таежник, уверял меня, что медведь так умен, что он сразу чувствует, опасен ли для него человек. Мол, чувствует этот зверь, охотник перед ним, опытный лесовик или легкая добыча — горожанин. И как ни увешивайся оружием, как ни наряжайся и ни принимай картинные позы — медведь поймет, с кем он имеет дело.

Возможно, опытный, много раз видевший человека медведь и правда так хорошо разбирается в нас, в людях. Но ведь и самый обычный зверь слышит испуганный вскрик, видит напряженные, отражающие испуг позы, раскрытые рты, расширившиеся глаза… и делает выводы.

А встреча с медведем производит сильное впечатление, уверяю вас! В стороне от тропы захрустел валежник, раздалось могучее ворчание, словно бы исходящее из самых недр колоссальной туши, и вот взметнулась над папоротником, над травой сама туша — грязно-бурая, неуклюже-грациозная, могучая. Зверь, в несколько раз сильнее самого сильного человека, поводит кривыми лапами с когтями по пять сантиметров, и голова совсем не похожа на то, что рисуют у плюшевого добродушного мишки. Морда у медведя узкая, злая и хищная, а если еще уши прижаты, то становится по-настоящему страшно.

Мой уже упоминавшийся друг, биолог, истоптавший много таежных дорог, уверял: надо в любом случае ему не поддаваться. Нужно, мол, сразу и ясно дать почувствовать — ты всего-навсего зверь, а я человек, и если нападешь — убью. Медведь это понимает и не нападает.

Меня бог миловал от проверки правильности этого положения. Не раз встречаясь с медведем в лесу, я ни разу не напоролся на злобного, агрессивного или голодного… Но, с другой стороны, я совершенно уверен — не один человек погиб, убитый практически неопасным медведем; тем, который вовсе не замышлял нападения и которого спровоцировала сама жертва.

Также случайные люди не знают, что в лесу лось еще опаснее медведя. Они рассуждают просто — лось травоядный, а следовательно добродушный, как мудрый и симпатичный герой мультфильмов с участием медведей, лосей и зайцев. В действительности же лось — животное свирепое, недоброе и невероятно сильное, не только с могучими рогами, но и с огромными копытами. У лося очень сильное чувство территории, и если ее нарушают — он метко бьет этими копытами. О силе удара. Зафиксирован случай, когда к раненому лосю подошел охотник, засунувший рукавицы за пояс тулупа, на животе. Рукавицы нашли между позвонками.

При виде лося туристы умиляются, хотят посмотреть, подойти… Знаю по крайней мере один случай, когда туристки подошли к спящей лосихе — посмотреть. Лосиха убила одну девицу и сильно ранила вторую.

В другом случае компания туристов долго умилялась огромному самцу, вышедшему из леса. Зверь кинулся на компанию, загнал ее на деревья и затоптал девушку, которая не смогла удержаться на ветке.

О такой опасности, как человек, я пока ничего не сказал… Во-первых потому, что человек — это везде самое опасное животное, и вовсе не только в лесу.

А во-вторых потому, что опасен вовсе не только злоумышляющий человек, скрывающийся в лесу. Очень часто еще опаснее твой же собственный спутник… Далеко не всех людей можно вообще пускать в тайгу! Нет, дело не в физической мощи и выносливости. В места, где все-таки опаснее, чем в городе, где нужно полагаться друг на друга, нельзя пускать слабых духом, трусливых, склонных к иждивенчеству, ненадежных, чрезмерно эгоистичных.

Помню жуткий случай, когда в моей экспедиции потерялся человек: девушка, студентка второго курса. Искали мы ее весь день и легли спать с тем, чтобы с первым светом опять отправляться на поиски. Одного парня я поставил на дежурство… Не помню даже его имени, по правде говоря, а помню только кличку Монстр — он любил надевать капроновый чулок на голову, разрисовываться монстром из фильмов ужасов и пугать малышей, в меру обоюдного удовольствия. Монстр не очень перетруждался весь день, и я оставил его ночным дежурным. Все, что он должен был делать, — это каждые полчаса несколько раз ударять в било, в кусок плужного лемеха, подвешенного на веревке на дереве. Я рассудил, что ночью звук будет идти далеко, и Светлана может услышать его и взять направление…

Вымотанный до предела, я каменно заснул в развалинах бани; вроде бы сквозь сон слышался плывущий над землей звон била… А вот проснувшись около пяти утра, я долго лежал, обдумывая план поисков. Сейчас минутная стрелка упадет вот сюда, и я услышу било… Лежал я, лежал — и не услышал. Выхожу из бани. Где Монстр?! Замирает сердце при воспоминании про медведя, задравшего бычка неподалеку…

Монстр преспокойно сидел возле била.

— Ты почему не ударил?!

— А зачем?

Вопрос был из тех, на которые так просто не ответишь. С минуту, не меньше, я тупо пялился на Монстра, пытаясь понять, шутит он или это всерьез.

— Ты понимаешь, для чего я тебе велел стучать в било?!

— Ну…

— Что «ну»?! Ты понимаешь, каково сейчас Светлане?!

— Так вы все тоже устали… Я и подумал — не надо стучать, надо, чтобы вы все отдохнули…

Я еще раз говорю про Светку, расписываю страдания потерявшегося, заброшенного в лесу человека… Монстр тупо смотрит на меня, по три раза повторяя тоже самое, — что мы все устали, и он решил нам дать отдохнуть.

На третий день поисков Светлану нашли. Она рассказала, что в первую ночь отлично слышала звук била и уже пошла по нему, но тут звук почему-то прекратился… Монстру я очень доходчиво объяснил, что будь на дворе время военное, я бы его просто пристрелил и был бы совершенно прав. Но понял ли сказанное Монстр, далеко не уверен.

Вроде бы он собирался поступать в театральное училище, и я от души надеюсь — больше в тайгу он не попадал. С такими и медведей-людоедов не надо, чтобы из тайги не возвращались!

Будет печально, если мой рассказ читатель воспримет, как сплошной «ужастик». Нет, в тайге, в том числе в северной тайге, о которой здесь идет речь, можно и жить, и работать много лет, не подвергаясь такому уж значительному риску. Я знаю много людей, которые проводили в поле каждый сезон целых тридцать, а то и все тридцать пять лет и жалеют только о том, что вынуждены были оставить эту непростую экспедиционную жизнь. Я сам приобрел ценный экспедиционный опыт в этих местах, в том числе и профессиональный.

Но даже стационарные работы и жизнь в большом лагере посреди тайги могут быть довольно тяжелыми. А пешие маршруты по тайге требуют хорошего КОЛЛЕКТИВА, хорошей ПОДГОТОВКИ и хорошего СНАРЯЖЕНИЯ — именно в такой последовательности. Всего этого у самодеятельных поисковиков нет.

Почему это опасно

Назовем вещи своими именами: на протяжении 1970—1980-х годов каждый или почти каждый сезон в тайгу выходили отряды очень плохо подготовленных, плохо снаряженных и очень часто — не очень вменяемых людей.

Многие из этих людей по своему состоянию здоровья и по своим психологическим качествам не должны были и на пушечный выстрел подходить к лесу… Разве что в городском парке. Многие из них были крайне наивны и совершенно искренне не понимали, что в тайге действительно может оказаться по-настоящему опасно. А очень часто в составе отрядов шагали маргинальные типы, к которым больше всего применим термин «частичная вменяемость». Эти люди могли застегивать пуговицы, считали деньги и умели читать, но уровень их интеллектуального развития и в 30, и в 40 лет не превышал нормального уровня подростка лет 12.

Одну такую группу я наблюдал очень близко, в процессе, так сказать, личного общения: меня познакомил с ними один парень из клуба самодеятельной песни. Эта «экспедиция» только что приехала из Москвы и как раз собиралась углубиться в тайгу, ехать на лесовозах или на арендованной машине до верховьев Ковы и там сплавляться по реке. Странное впечатление производил уже внешний вид этой публики: бичеватого вида парни, на которых достаточно взглянуть, чтобы диагностировать неврастению, а может быть, и отклонения посерьезнее. Странно одетые, обмотав вокруг головы цветастые платки, они расслабленно бродили вокруг угасавшего костра и вяло спорили, как его надо разжигать. Все они, кроме всего прочего, были удивительно малоподвижны, не энергичны, двигались неохотно и уныло. На лицах застыла скука и то особенное выражение, которое можно видеть у сопляка лет пятнадцати, когда он сидит на лавочке у подъезда и сообщает своего рода пароль другим таким же, так же скучно сидящем с полупотухшими папиросами: «Как меня все заколебало!!!».

Я не знаю, что может «заколебать» мальчика в пятнадцать лет до такой степени. Так же точно я не знаю, что «заколебало» членов «экспедиции», но выражение было то самое. Лица людей, которым жить на свете тоскливо и скучно, потому что решительно ни на что не хватает энергии.

Такие же выражения были и у девиц, бродивших вокруг в полурасстегнутых на груди мужских рубашках и с папиросами во рту. У этих, впрочем, взгляды были скорее липкими, оценивающими — взгляды потаскух. Исключением явились две совсем молоденькие девчушки, от силы лет по 18—19, очень хорошенькие, очень взволнованные и невероятно увлеченные перспективой общения с инопланетянами. Это были явно птички другого полета — по крайней мере, вполне вменяемые и достаточно энергичные девицы. Судя по многим признакам, они происходили из довольно примитивных семей, где духовные и интеллектуальные интересы просто отсутствовали, а хорошего гуманитарного образования получить не могли из-за скудости домашней подготовки и уровня преподавания в окраинных московских школах. Бедные девочки попросту оказались не способны в тогдашнем СССР утолить духовную жажду иначе, чем прибившись к полусумасшедшим сектантам и всерьез поверив в этот бред.

И у них, конечно, не было ни нормального полевого снаряжения, ни подходящей для тайги одежды. Оружие? Несколько финских ножей (тупых, как валенок) и единственное не зарегистрированное нигде охотничье ружье 28 калибра (на уток — сойдет), к нему — два десятка дробовых патронов.

Отдельно бродило еще существо лет сорока, абсолютно лысое, с лицом порочным и не вполне вменяемым. Я не сразу даже понял, какого пола это существо с одутловатым лицом, неприятно напоминающим то ли покойника, то ли обитателя психбольницы. Звали существо Вадиком несмотря на его сорок лет, и исполняло это существо в группе функции медиума, способного выходить в астрал, в нирвану, надевать и снимать чакры и так далее…

Читатель вправе верить или не верить, но эта группа ловцов «чертовых кладбищ» собиралась по совместительству ловить еще и снежного человека. Эти московские ребята, в основном студенты технических вузов, были уверены: снежный человек вовсе не человекообезьяна и не «недостающее звено» эволюции. Это, оказывается, чуть ли не космический пришелец, и уж во всяком случае — очень высокоразвитое существо. Снежный человек ловит из космоса энергию, для чего и служат антенны, принимаемые невеждами за шерсть, а вместе с энергией к нему приходит и невероятное количество самой сокровенной информации обо всем происходящем в космосе и на всевозможных планетах, населенных разумными существами.

На плече у главаря, вещавшего мне весь этот бред, умостился огромный черный кот. Зачем? Что будет делать кот в непролазной тайге?

— А у Воланда был тоже черный кот! — вполне серьезно ухмыльнулся главарь Сережа. Я не нашелся, что ответить.

Тут сорокалетний Вадик побежал на пригорок, странно оттопыривая локти и втянув в плечи голову, а остальная компания реагировала на происходящее взволнованными жестами и звуками. Оказывается, это на Вадика накатило. Вообще-то, он общается с космосом строго в определенное время — в полнолуние, но, бывает, на него и в другое время накатывает, и тогда он принимает сообщения, посланные с других планет или посланные снежными людьми и отразившиеся от космических тел. Вадик же, пока мне торопливым шепотом рассказывали про все это, встал в странную позу, растопырив ноги шире плеч и вскинув растопыренные руки. Вскоре он стал руками делать странные движения, словно ловя кого-то в воздухе, странно, неожиданными резкими движениями двигая головой, словно таджикская или персидская танцовщица. Одновременно он топтался на месте, перемещался на небольшом пространстве, и это тоже походило на причудливый дикарский танец. Вадик прислушивался к чему-то, вскрикивал, начинал говорить на тарабарском языке и замолкал, задерживал дыхание и вдруг начинал судорожно сопеть… Зрелище было одновременно крайне неприятным и смешным.

Вадик плясал минуты три, потом встал в странной изломанной позе и так держался еще несколько минут. Потом вдруг осел, обхватил голову руками, тоненько заскулил, завалился набок, и девочки кинулись его утешать, обмывать и приводить в нормальное состояние. Потом выяснилось, что Вадик получил сообщение от снежного человека, сидящего в центре «чертова кладбища» и поджидающего экспедицию…

Кончилось ссорой, потому что девицы спросили меня, как им лучше добираться до места, и я честно ответил, что добираться до места им ни в коем случае не надо, а надо поскорее добраться до Москвы и забыть про «чертовы кладбища». Впрочем, тезис о неподготовленности экспедиции еще принимался… ну хотя бы выслушивался, скажем так. А вот сомнения в космической сущности «поганого места» под сомнение брать было просто опасно. «Экспедишники» так и заявляли:

— Братья из космоса оставили там проплешину…

И никаких, разумеется, сомнений, никакой критики источников, ни малейшей попытки о чем-то рационально подумать. «Братья из космоса» — и все. Мы «точно знаем», что это были «братья из космоса». А сомнения в психическом здоровье Вадика, естественно, вызвали буквально бешенство.

— Да что ты с ним треплешься?! Это же материалист! — заорала одна из самых молоденьких девиц главному, который с черным котом.

Эта «экспедиция», кстати, так никогда и не вернулась домой, и было бы весьма поучительно узнать — где именно тлеют кости и этой московской глупышки, и Вадика, и главаря с котом на плече, и самого кота тоже.

А найти такую «экспедицию» невероятно трудно, потому что никто толком не знает, куда именно они движутся и по какому маршруту. Цивилизованные туристы оставляли данные о своем маршруте, и известны были контрольные даты, к которым они должны выйти из леса. Если не вышли — тогда пора поднимать тревогу, слать в лес спасательные партии…

Экспедишники без кавычек тоже работали по плану, на сто рядов обсужденному, известному множеству людей, и всегда ставили о себе в известность и местные власти, и лесопожарную охрану, и рыбнадзор, и множество других инстанций. Все знают, на какой срок у них продовольствия, вооружены ли они и насколько опытны начальники.

А самодеятельные экспедиции не оставляли о себе никаких данных решительно никому, а очень часто даже специально запутывали следы: сообщали родственникам и друзьям неверные сведения о том, куда пойдут и где будут находиться. Если в «экспедицию» двинулась вся компашка, особенно плохо дело: ушли люди в лес, а никто и не знает, куда именно ушли и насколько, каким ресурсом располагают, когда и куда должны выйти. По разным данным, то ли 30, то ли 50, а то ли и все 75 человек пропали в тайге. Погибли, скорее всего, но никто ведь не видел их трупов, и предполагать можно все что угодно. Люди уходят и никогда не возвращаются назад, вот и все. Гибель, вернее, бесследное исчезновение людей, ушедших в Ковинскую тайгу, — это факт. Объяснений же ему может быть великое множество, и, конечно же, мистики используют его в своих интересах, для подтверждения своих сомнительных теорий.

— Видите? — заявляют они. — В тайге, где почти ничего не угрожает человеку, пропадают целые экспедиции! Наверное, их губят таинственные силы, связанные с космосом (с глубинами океана, с континентом Му, с махатмами в Гималаях, с разумными растениями планетных систем Магелланова облака — на выбор).

— Нет! — отвечают другие. — Эти люди проникаются светом от постигнутой ими истины и навеки уходят в иные миры, в неведомые очарованные дали, где все не так, как в этом окаянном мире. Наверное, они живут теперь на других планетах (в Шамбале, на построенных пришельцами спутниках Марса, под водами Тихого океана, в параллельном пространстве и так далее). А наша жизнь после данного им откровения уже не интересна, и даже если они могут вступать с нами в контакт, это им совсем не интересно.

Я же, с типичной для ученого скучностью, позволю себе заметить: не надо выдумывать сложные объяснения там, где возможны куда более простые. В этом, собственно, и состоит знаменитый принцип Окаама: «Не надо умножать число сущностей без необходимости».

Нет нужды искать космических чудовищ и потусторонние силы там, где вполне хватает безлюдья, бездорожья, тяжелого климата, гнуса, рек и диких зверей. И куда идут огромные толпы людей, совершенно не подготовленных к тому, чтобы жить и работать среди всего этого.

Не так давно американцы провели исследование наиболее знаменитой из аномальных зон — легендарного Бермудского треугольника. Уж сколько «жутиков» было накручено вокруг происходящего в нем! Сколько собрано страшных и совершенно необъяснимых историй про отказавшие приборы, всплывшие корабли со скелетами и «летающие тарелки» с зелененькими человечками! А главное — какая убийственная статистика! Как доказательно: в Бермудском треугольнике гибнет во много раз больше судов, чем в любой другой области Мирового океана! И все. И не поспоришь — гибнет больше!

Но только вот какая беда — злые американские ученые, не ведающие романтики, установили: многие знаменитые крушения, которые приписываются Бермудскому треугольнику, на самом деле произошли вовсе не здесь. Досужая молва приписала катастрофы, произошедшие у берегов Чили или Австралии, Бермудскому треугольнику.

Остальные же исчезновения судов объясняются, во-первых, огромным скоплением судов на этом участке океана — ведь это район знаменитых на весь мир курортов, налоговый рай, привлекающий богатых людей. Судов здесь огромное количество, несравненно больше, чем в любом другом месте океана на единицу площади. И если посчитать, какой процент всех судов пропадает без вести в Бермудском треугольнике, он окажется не больше процента судов, исчезающих в любом другом регионе Мирового океана.

А во-вторых, подавляющее большинство таинственных катастроф приходится на яхты богатых бездельников, скопившихся как раз на курортах (точно так же большая часть автокатастроф приходится на машины «золотой молодежи»). Ведь многие пускаются в плавание, не имея ни необходимых навыков, ни необходимых личностных качеств. Не говоря о тех, кто устраивает на борту своей яхты попойки или выходит в открытое море, имея на борту нескольких шлюх, зарегистрированных матросами. Разве владелец официально зарегистрированной яхты не имеет права выйти в море, где он хочет, и там вести себя так, как он хочет?! Вы что же, отрицаете священные в западном мире права суверенной личности?! Или вы отрицаете права женщин быть матросами?! Вы что же это, враг женщин?! Страшно подумать, что священные права женщин таскать тяжести и стоять в шторм у руля могут отрицаться какими-то «маскулинистами», сторонниками мужского фашизма!

Вот люди и реализуют свои священные права суверенных личностей, и относительно таких судов странно не то, что они пропадают, а что некоторые из них все-таки возвращаются.

Так же точно и с Ковинской тайгой. Я не сомневаюсь, что в 1980-е годы в этом районе, примерно 400 на 300 километров, погибло гораздо больше людей, чем в любом другом регионе Сибири. Но объяснить эти далеко не загадочные смерти вполне можно и без всяких ссылок на аномальность места. Слишком многое вытекает из очень прозаических причин: наплыва на Кову множества разного рода чудиков.

Я уверен, что многие из них числятся покойниками по недоразумению: в одном месте они ушли в тайгу, в другом вышли, и те, кто видели вход, не увидели выхода. Наверняка есть и экспедиции, о которых вообще нет совершенно никаких сведений, и их участники могут объявиться в любой момент, выскочить, как чертик из коробочки.

Собственно говоря, у нас сейчас есть два источника сведений о том, что может происходить на Кове: показания местных жителей о том, что они видели в 1920—1930-е годы, и рассказы участников самопальных экспедиций. К тому времени, когда уфологи и другие аномальщики стали организовывать свои экспедиции, уже нельзя было найти ни одного живого свидетеля, который бывал бы на «чертовом кладбище», и между этими группами рассказчиков нет никакой преемственности.

Число организованных экспедиций, предпринятых, по одним данным, с 1978 года, по другим — с 1980, неизвестно, а примерное количество — от 30 до 100. Общее число участников экспедиций можно тоже определить только самым примерным образом: порядка тысячи человек.

Очень скверную роль в организации этих экспедиций сыграла серия публикаций про «чертовы кладбища» — и в «Техника — молодежи» в начале 1980-х годов, и в ряде выпусков «Тайны веков», и в массе иллюстрированных журнальчиков. Сошлюсь на последнюю публикацию из мне известных, хотя за время подготовки к печати этой книги, скорее всего, появятся новые [18].

Рассказы участников самопальных экспедиций

Рассказы участников этих экспедиций очень сильно отличаются от рассказов местных жителей. Начать с того, что в них почти нет описания самого «чертова кладбища». Очень много описаний того, как долго и трудно искали само это место: сплавлялись к устью Дешембы, делали маршруты, выходили на старую дорогу. Ведь считается, что «чертово кладбище» возникло на дороге, ведущей вдоль Ковы, и пришлось переносить дорогу подальше от этого места.

Тут, на старой дороге, стоит и памятный знак-предупреждение: на столбе, мертвом дереве без вершины и веток, вырезан черт — с тонким носом, толстыми губами и глазами-пуговицами. Под чертом вырезана стрелка, показывающая направление на «чертово кладбище».

И в этом районе, и чуть южнее, подальше от «кладбища», экспедишники сталкивались с удивительными «лесными людьми». Встречи эти совершенно мистичны: вдруг в дом в заброшенной деревушке или в охотничью хибарку заходит не известный никому человек… Описывают его разные экспедишники по-разному. То он покрытое черной шерстью чудовище с глазами, горящими, как уголья. То он самый обычный человек, только почему-то очень высокого роста.

— Метр восемьдесят?

— Нет-нет, гораздо выше!

— Два метра?

— Все три! А может, и еще выше!

— А одет он как?

— Как все люди… Тельняшка, роба такая, коричневая, сапоги.

По третьей версии, это вообще самый обычный человек, ничем не отличающийся от нас с вами, только он никому не знаком.

Но у всех этих людей — общая черта: все они обязательно похищают карты и документы у экспедишников. Так прямо заходят, берут карты, блокноты с записями, иногда и приборы и преспокойно уходят. Люди при этом сидят сиднем, не могут поднять руки или ноги. Все происходит на их глазах, но люди ничего не могут поделать. Если потом этого человека ищут, он, как и полагается в рассказах такого рода, пропадает бесследно. Как отнестись к историям такого рода, сразу, пожалуй, и не скажешь.

Экспедишники взволнованно рассказывают, как они подходили к «чертову кладбищу» и какие удивительные вещи при этом происходили. По их рассказам, животные категорически отказываются дальше идти — собаки попросту ложатся на землю, закрывают лапами глаза (???) и, хоть убей, ни за что не тронутся с места. Стрелка компаса близ «кладбища» сходит с ума и показывает строго на север (по другим данным — на восток, но все версии сходятся в том, что стрелка фиксируется на одном направлении). Приборы, показывающие силу электромагнитного излучения, сходят с ума не меньше — они показывают гораздо более сильное излучение, чем вблизи линий высоковольтных передач. Приборы зашкаливает, их датчики светятся темно-малиновым светом, предупреждая об опасности.

Транзисторы вблизи поляны перестают работать, рация тоже, и даже если поисковики раньше поддерживали с товарищами связь, то теперь всякая связь прекращается.

Люди тоже начинают чувствовать себя странно: на них нападает возбуждение, теряется чувство опасности, хочется петь и плясать. Вблизи «кладбища» во всем теле появляется странная боль. По другим данным, это не боль, а чувство онемения и одновременно словно бы покалывания множеством острых иголочек.

Возникают и более странные эффекты: например, пропадает нормальный обзор. Поле зрения сужается примерно до тридцати градусов, остальное видится просто как белое пятно. По всему телу расползается онемение, и человек перестает чувствовать собственное тело. Опухают, становятся негибкими суставы рук и ног. Появляется сильная зудящая боль в зубах, и эта боль все усиливается по мере приближения к поляне с «чертовым кладбищем».

Но что обидно, все эти замечательные описания так и не переходят в описание самого «кладбища». Описываются разве что его окрестности — обгорелые деревья, погибший лес, сквозь который видно уже саму поляну «кладбища» — голое пространство, усеянное белыми и желтыми костями. Но где же описания того, что происходит на самом «чертовом кладбище»?!

Этих описаний, попросту говоря, нет. Нет рассказов, подобных рассказу местных, — хотя бы про сохатого, сгоревшего на «чертовом кладбище». Нет историй про то, как люди вышли на саму поляну. Этого нельзя делать?! Но тогда как же агроном B.C. Салягин? Он же ходил по «чертову кладбищу» до его центра и нашел там бездонный колодец! В общем, неясно это все, смутно. Во всех рассказах экспедишников обязательно дается превосходное, очень убедительное объяснение, почему на этот раз на «чертово кладбище» никто не пошел: нечеловеческие, непостижимые уму болезни (одна зубная боль или покалывание во всем теле чего стоят!), отсутствие приборов (хотя только что их, бедных, зашкаливало), внезапно начавшиеся стихийные бедствия типа сильного дождя и так далее.

Иногда приводятся такого рода детали, которые ставят под сомнение вообще всю историю об экспедиции. Скажем, в одном из таких описаний упоминается, что к поляне вышли поздно, примерно в 10 часов вечера. «Темнело очень быстро» [18, с. 25], и потому было принято решение ночевать в километре от поляны, а потом уж на нее идти. Естественно, на людей поутру нападают хвори, приборы отсутствуют, и экспедишники решают прийти на следующий год, получше экипированными. Кто мешал подготовиться более серьезно уже в этом году — вопрос не ко мне. А следующего раза не было, потому что экспедицию проводили в 1991 году, и в следующем году, году финансового обвала, ехать стало не на что…

Как убедительно, как интересно тут все сплетено! Только вот одна совсем пустяковая деталь… Дело в том, что действие этой увлекательной истории разворачивается на 59 градусе северной широты в начале июня. Ведь плыть, сплавляясь по Кове, можно только в полную воду, с конца мая и до середины июня. Автор и называет день, когда экспедиция поплыла по Кове, — 30 мая 1991 года. Но ведь это почти что широта Петербурга! И почти что время «белых ночей»! Даже в Красноярске, который лежит гораздо южнее, в начале июня в 10 часов вечера вовсе и не думает темнеть. А на Ангаре, на 59—60 градусах, в июне темнота наступает не раньше часа ночи! И уж во всяком случае там никак не может в 10 часов вечера «очень быстро темнеть».

И приходится задаваться вопросом: а может быть, автор статьи в бульварном журнальчике «НЛО» вообще никогда не был на Кове?! Потому что если бы он там побывал в этих числах, то ему и в голову не пришло бы написать про эдакую типичную для тропиков «внезапную темноту». В этих краях и в этих широтах так не бывает. Можно предположить другой вариант, но ничем не лучше первого: автор даже и на Кове, может быть, побывал и уж во всяком случае знает, когда там наступает темнота. Но к читателю относится соответственно — как к полуграмотному быдлу (а кто еще прельстится журнальчиком, на первой странице которого красуется «портрет» космического пришельца?). И думает, что писать можно вообще какую угодно чушь, какой угодно бред сумасшедшего, — все равно сойдет, все равно сожрут, как миленькие.

Из той же оперы и другая деталь: мол, экспедиция сплавилась до устья Ковы, до места ее впадения в Ангару, а потом уехала лесовозами до Братска. Так вот, в 1991 году лесных разработок на Кове не вели. НЕ ВЕЛИ. Не было лесовозов, нельзя было уехать ими до Братска (и вообще куда бы то ни было). И нехорошие подозрения насчет автора только усиливаются.

Впрочем, истории про мистических людей, похищающих приборы и карты, или про бездонный колодец в центре «чертова кладбища» не менее великолепны.

Рассказывают еще…

Впрочем, «чертово кладбище» — это еще что! С Ковинской и Ангарской тайгой связано несколько не менее загадочных и очень малопонятных историй. Вот, например, одна из них.

Где-то в 1910 или 1912 году в кочевьях эвенков были встречены удивительные шаманы — чернокожие! Впрочем, я зря говорю во множественном числе — чернокожий шаман встречен только один, а остальное уже чистой воды пересказы и легенды. Шаманы эти появились у эвенков внезапно, просто взяли и вышли из леса. Эти шаманы, чернокожие, высотой порядка двух метров, не знали ни слова по-эвенкийски или по-русски, но умели целить наложением рук и еще какими-то непонятными способами — эвенки, похоже, сами не очень понимали, как они это делают, и тем более не умели рассказать. Причем шаманы не камлали, не знали «необходимых» для них духов, но все равно пользовались огромным уважением именно как шаманы-целители. А потом чернокожие шаманы так же загадочно исчезли, и никто не мог пролить свет на причину и на способ их исчезновения. Эвенки, похоже, не знали и этого.

Вот об этой истории мы знаем очень мало, до обидного мало. Дело в том, что сведения о чернокожих шаманах содержались в архиве Д.Н. Анучина. Дмитрий Николаевич собрал эти сведения перед самой Первой мировой войной, и хранились они в архиве Красноярского краеведческого музея. Наверное, ему и в голову не приходило, что эти материалы могут стать ему недоступны или что с ними что-то может случиться. Ученые этого поколения жили в мире, который очень отличается от нашего: в мире, который осознавал себя идущим к сияющим вершинам прогресса, и в будущем решительно все могло быть только лучше, совершеннее, умнее, чем в настоящий момент. Будущее оказалось чревато мировыми войнами, грандиозными общественными катаклизмами, тоталитарными режимами, и для начала ученый несколько лет не смог бы добраться до своего архива, если бы даже очень захотел. Только году к 1920 он смог бы приехать в Красноярск… но ему было уже 77 лет; не лучшее время для далеких поездок.

А в 1937 году архив Д.Н. Анучина в Красноярском музее был сожжен. В этом архиве содержалось слишком много сведений о шаманизме, о верованиях эвенков, об их духовной жизни. А вот о производительных силах и производственных отношениях, как нетрудно понять, там не было решительно ничего, и директор музея Зоя Глусская торжественно сожгла архив Д.Н. Анучина вместе со всеми остальными материалами по шаманизму. Сожгла именно что торжественно, на берегу Енисея, при большом стечении народа. Какие бесценные коллекции погибли, мы уже никогда не узнаем во всей полноте.

Что же до чернокожих шаманов… Если не все, то по крайней мере некоторые из научных сотрудников музея, образованные красноярцы, об этом слыхали: я эту историю знаю по крайней мере из трех источников. Правда, двое из них уже на том свете, а третий — полуглухая старуха восьмидесяти трех лет, но самое главное — эти известия, полученные в стойбищах эвенков, все-таки знала интеллигенция, они как-то обсуждались самыми различными людьми. В городе были люди, которые об этом знали и об этом говорили между собой. Почему же они не занялись разрешением удивительной загадки?! Ведь, по крайней мере, двое из моих информаторов имели доступ к архиву музея.

Скорее всего, дело тут не в возможностях, а в первую очередь в психологии тогдашнего образованного слоя. В той самой святой вере в науку, в прогресс, в торжество рационализма над клерикализмом и поповщиной. Это было поколение атеистов, принимавшее и шаманизм, и христианство с одинаковой веселой агрессивностью, как нечто отжившее и ненужное. Все, что не соответствовало этому мировоззрению, дружно подвергалось осторожному замалчиванию. А любая загадка, всякое странное и не объяснимое немедленно явление, конечно же, никак не вписывалось в лучезарный прогрессизм людей 1920-х годов. Вот и не хотели они этим заниматься, обходили удивительные истории осторожным молчанием, поджиманием губ и переведением разговора на другие темы. Сейчас трудно себе это представить, но в начале столетия к теме гипноза относились примерно так же, как относятся сейчас к мануальной терапии или к экстрасенсным явлениям: как к откровенному шарлатанству. Гипноза не могло быть потому, что не могло быть никогда! Я лично был знаком со стариками, которые так и ушли от нас на рубеже 1970-х и 1980-х годов, будучи совершенно уверенными, — нет никакого гипноза, враки все это и выдумки.

Власть, конечно же, тоже не поощряла занятия шаманизмом и вообще всеми религиозными предрассудками. Но ведь и занятия археологией власть, мягко говоря, не поощряла уже как занятие наукой о человеке, ну никак не вписывавшейся в марксизм. Но в этом пункте интеллигенция старой закалки имела какое-то свое мнение о предмете и продолжала археологией заниматься. А вот в отношении к религиозному дурману советская власть и интеллигенция, судя по всему, не так уж сильно расходились.

В результате никто даже не попытался проверить данные, привезенные Д.Н. Анучиным, и тем более продолжить его исследования. Так и проворонили материал исследования, пока не стало окончательно поздно: и чернокожие шаманы бесследно исчезли, и архив Анучина сгорел.

Что осталось? Неясный слух, все же смущавший умы целого поколения; тем более, что к концу жизни этого поколения нетерпимый и агрессивный прогрессизм как-то пошел на спад и заниматься таинственными аномальными явлениями стало не в такой степени неприлично, как раньше. Есть еще упоминание черной шаманки, вдруг появившейся у эвенков в одном из романов Александра Казанцева. Случайное совпадение? Сомнительно…

Вот, пожалуй, и все, что осталось.

Но это, как сказал Редьярд Киплинг, только первая сказка про Маугли. Есть и еще несколько не менее ярких, но, увы, уже гораздо менее доказательных историй, якобы происшедших в этих примерно местах. Мол, есть близ Кежмы озеро, излечивающее все болезни. Достаточно окунуться в него, и организм мгновенно оздоровляется и омолаживается сам собой. Открыл это озеро якобы охотник, смертельно раненный медведем: приполз, волоча неподвижные ноги, к берегу озерца, зачерпнул воды единственной целой рукой… А через три дня юноша сам ушел от озерца на чудесно сросшихся ногах. По одной из версий, вода этого озера даже не просто лечит, а вызывает мощную регенерацию — восстановление утраченных тканей и целых органов и частей тела. На этом озерце якобы отрастают если и не руки и ноги, то, по крайней мере, пальцы рук и ног, исчезают даже старые шрамы, а старцы молодеют лет на двадцать.

Печаль только в том, что сколько бы историй ни ходило про озеро, а вот только видеть это озеро никто не видел и нет ни одного человека, который мог бы выступить в роли свидетеля. Тот же исцеленный водой озера охотник — кто он? Даже в районном центре Кежма живет не так много людей, а уж тем более — в таежных поселочках. Но никто ни в одном из них не может сказать:

— Вам к этому… который у озера спасся? Так, значит, вам к Васе Привалихину, это во-он тот дом, третий с краю…

Очень может быть, что озеро с сильно минерализованной, полезной для здоровья водой превратилось в чудо-озеро именно потому, что находится в этом районе, поблизости от «чертовых кладбищ». Раз уж о нем травят одни байки, почему бы не рассказать и другие?! Причем, что характерно, травит эти байки не местное население, а как раз городская интеллигенция, порой даже близко от этих мест отродясь не бывавшая.

Рассказывают и про вещих птиц… Прилетает, например, ворона к тому месту, где остановились рыбаки или путешествующие люди, и вдруг начинает рассказывать человеку про его будущее. Так и рассказывает человеческим голосом, развивая самые личные и самые важные для человека темы.

Как ни странно, но как раз на берегах Ангары со мной произошло нечто подобное, хотя и без участия вороны. Было это во время раскопок поселения Пашино, в июле 1977 года. Раскопки велись уже около двух недель, и жили мы все весело и бурно, перемежая трудовые процессы не менее интересными занятиями: хлеба порой не хватало, но водка, удивительным образом, всегда была в достаточном количестве.

На раскопе мы работали под музыку из «матюгальника», то есть из транзистора. И вот как-то раз музыка прервалась, и я очень явственно, совершенно четко услышал бархатный, прекрасно поставленный мужской голос: «Здравствуйте, Андрей Михайлович!». И снова полилась музыка.

— Вовка… Ты слышал?!

— Не-е… А что?

Я рассказал, что прозвучало сейчас из транзистора, но никто, кроме меня, не слышал ничего подобного — только музыку. Тогда, в 1977 году, не я один впал в сильную задумчивость, а мы с Володей Пантелеевым сделали выводы и устроили себе некоторый перерыв, почти на сутки. Больше галлюцинаций как-то ни у кого не было, и постепенно мы продолжали в прежнем духе до самого конца экспедиции.

Но вот невольно возникает ассоциация с этой вороной… Не привозили ли с собой и эти проезжающие и рыбачащие разного рода напитки, и не в них ли — источник мрачных вороньих пророчеств?

Почему именно такие галлюцинации возникают именно на берегах Ангары, я не знаю. Тем более я не знаю, связано ли это каким-то образом с падением Тунгусского метеорита или с «чертовым кладбищем»; ограничусь констатацией факта.

Об этой же территории рассказывают и такое: мол, последние годы на трассе шоферы лесовозов перестали подвозить попутчиков. Боятся они вот почему… Проезжает шофер, ведущий грузовик с тяжелым грузом или лесовоз, мимо идущей по дороге женщины, останавливает тяжелую машину, гостеприимно распахивает дверцу с правой стороны. Дробный топот, попутчица подбегает, догоняет машину, вот она уже рядом — и шофер видит медвежье рыло на женских плечах, лезущее в машину…

Дикий вопль — шофер трогает лесовоз, на приличной скорости уходит от места происшествия и, только отъехав на приличное расстояние, захлопывает, наконец, дверцу. Если есть возможность оглянуться, посмотреть, что же это там за существо, на дороге видна только идущая женщина. А если в бинокль? И в бинокль — женщина идет и женщина, лицо четко видно, вполне человеческое лицо.

А почему все-таки никогда не бывает, что оборотень не успевает запрыгнуть в кабину? Почему они такие неповоротливые, оборотни? Хоть бы один шофер раз оплошал… И что тогда будет, если существо влезет в кабину? На эти вопросы нет никаких ответов, как и на вопрос: а рука, которую тоже ведь вполне можно видеть, когда она держится за поручень, она какая? Человеческая рука или медвежья лапа?

Но кроме этих неопределенностей, которые заставляют поставить под сомнение факт — а видел ли вообще хоть кто-то и хоть что-то? — есть и еще причины отнестись к ней критически, к этой истории.

Потому что, конечно же, это очень вдохновляющая, в высшей степени увлекательная история, но только вот почему-то рассказывают ее не шоферы-дальнорейсовики и не шоферы лесовозов, а опять же городские интеллигенты. Что же, жители Красноярска знают, что происходит на трассах, а сами шоферы не знают? Я не в силах принимать это утверждение всерьез.

А кроме того, где-то еще в 1970-е годы прошел слух: происходит, мол, такое в Предуралье, по большей части в Пермской области. Позже, в 1980-е годы, эту медвежью историю стали привязывать к очередной аномальной зоне. Уфологи рассказывали про эту зону… ну, примерно то же самое, что рассказывают и про окрестности «чертова кладбища»: боль во всем теле, покалывание, как тысячами иголок, странности с органами чувств. Была даже история про человека, у которого вдруг уменьшился угол зрения примерно до 30 градусов. Про зону М в Пермской области рассказывали более увлекательные вещи — вроде бы там даже видели инопланетных космолетчиков, зеленых таких, в скафандрах. Правда, насчет количества зеленых человечков, их роста и поведения свидетельства настолько разнятся, что на самого доверчивого человека это производит впечатление.

Так вот, все это чрезвычайно напоминает процессы, проистекающие отнюдь не в тайге и не в зонах М и так далее, а в головах не очень образованных, но очень ищущих чуда людей.

Процесс первый. Все странности, все интересные и удивительные явления, происходящие в какой-то местности, скажем так, — усиливаются. Не только искажаются, как в «испорченном телефоне», но и становятся удивительнее, увлекательнее, необычайнее, чем в действительности. Есть озеро с вкусной минеральной водой? Это будет волшебное озеро! Исчезло население с Ковы? Значит, увезли военные! Есть странное «чертово кладбище»? Значит, его сделали космические пришельцы, прилетевшие на Тунгусском метеорите!

В результате количество чудес и аномалий возрастает до числа совершенно неправдоподобного… зато интересно!

Процесс второй. Все странности, все происшествия, не получившие тотчас же материалистического объяснения, происходящие в какой-то местности, приписываются некой загадочной зоне. Есть истории про людей с медвежьей головой? Значит, и они имеют самое прямое отношение к зоне М! В Ковинской тайге гибнут люди? Естественно, и тут без действия «чертова кладбища» не обошлось!

В результате то, что происходит на площади в миллион квадратных километров, приписывается территории раз в десять, а то и в сто, и в тысячу раз меньше.

Процесс третий. То, что происходит в совершенно других местах, приписывается конкретной аномальной зоне. Лазят оборотни в машины там, в Предуралье? Вроде бы лазят… Но у нас ведь тоже аномальная зона! Чем же мы хуже? Пусть и у нас тоже медведи-оборотни забираются в кабины неосторожных водителей. Зону М связывают с космическими пришельцами, с их космодромами, но тогда уж территории, близ которой упал Тунгусский метеорит, тем более сам Бог велел оказаться космического происхождения!

Так творится легенда. Таким образом создана и легенда о Бермудском треугольнике, а очень может быть, и множестве таких же мест.

Легенда сама по себе манит людей, заставляет их искать подтверждений. Люди галлюцинируют, что-то находят, наконец — бесследно исчезают. Тем самым легенда получает пусть косвенные, пусть не явные, но подтверждения и доказательства.

Откровенно говоря, мне как ученому очень огорчительно, что «чертово кладбище» обросло таким ворохом «сказок для детей изрядного возраста», как выражался Салтыков-Щедрин. Потому что самое обидное — «чертово кладбище», скорее всего, существует, и место это впрямь очень необычное.

Вопрос — что бы это могло быть, если не обсуждать прилета добрых дядей с Альфы Лебедя или происков венериан?

Что же это может быть?

Начнем с того, что «чертово кладбище» вполне может иметь самое что ни на есть земное и притом вполне прозаическое происхождение.

Объяснение первое: под землей горят пласты торфа. При этом на поверхности земли это горение почти незаметно, только местами поднимаются столбы дыма. Но тогда в местах, где гарь выходит на поверхность, образуются лишенные растительности проплешины, на которых все сгорело. Долгое время эти проплешины смертельно опасны, и в подземную гарь, как в огромную топку, вполне может провалиться и сгореть живьем сохатый. При этом в лицо наблюдателям непременно пахнет жаром, когда лось пробьет верхнюю углистую корку и жар вырвется наружу.

Это предположение позволяет объяснить, почему «чертовы кладбища» внезапно появляются в разных местах. Да потому, что огромная гарь вырывается на поверхность то там, то здесь. Конечно же, вырывается она не настолько внезапно, чтобы погубить мирно сидящих на пеньке и отдыхающих людей… Но растительность сожжет непременно, останутся как раз черные, обгоревшие стволы, черная, сожженная земля — обстановка большой, жестокой гари.

Против этой гипотезы говорят два факта: отсутствие столбов дыма над тайгой и невозможность объяснить «торфяной гарью» множество других странностей типа гибели животных на «чертовом кладбище» (откуда, кстати, и название). Как видно, такая гипотеза объясняет далеко не все.

Объяснение второе: выходы углекислого газа. В Йелоустонском национальном парке есть Долина смерти, днище которой завалено трупами и скелетами крупных животных. Иногда даже считают, что старые лоси и медведи сознательно ищут смерти в этом месте, спускаясь в долину. В Долине смерти на поверхность земли выходят потоки углекислого газа — продукт вулканической деятельности. Углекислота тяжелее воздуха, и она стелется по дну долины, «заливает» ее и «стоит» на дне. Углекислота прозрачна, и ее никак нельзя заметить — до того, как вы сделаете первый вдох.

Животные, даже очень крупные, чаще всего ниже человека за счет того, что ходят на четырех ногах. Головы медведей и волков, баранов и антилоп находятся ниже, чем голова человека. Даже у бизонов ноздри находятся на том же примерно уровне, что и ноздри человека, или ниже. Поэтому животные больше подвержены действию углекислого газа, «натекшего» в днище долины. И уж если животное хоть раз вдохнуло отравы, ноги его подогнулись и оно прилегло… вряд ли оно когда-нибудь уже встанет.

В Долине смерти гибли и люди, особенно когда углекислоты оказывалось необычно много и ее слой стоял выше головы человека. Случалось и так, что люди хотели прилечь отдохнуть на нагретые солнцем камни… и уже не вставали никогда.

Предположив, что на Кове были мощные выходы углекислоты, можно объяснить гибель животных на каком-то участке леса… Тогда понятно даже, почему мясо коров становилось такого странного цвета. Хотя и в этом случае многое остается непонятным: почему, например, коровы погибают сразу, а собаки могут убежать с «чертова кладбища» и умирают потом — ведь у коров головы расположены выше, чем у собак. Еще непонятнее, почему гиблое место оставалось в одной какой-то точке: ведь это же не долина, в которую углекислота сама собой «наливается» и там остается.

И уж, естественно, эта гипотеза никак не объясняет жара, обгоревшей растительности и прочих ужасов.

Можно, конечно, сделать одно безумное предположение, если вернуться к теме подземной гари. Предположим, что образующаяся в ходе гари углекислота по неизвестной причине накапливалась под землей, а потом извергалась на поверхность. Тогда, во-первых, понятно, почему возникали гиблые места со сгоревшими деревьями. Во-вторых, понятна гибель животных: выброс углекислоты губит животных, а потом углекислота «расплывается» и стоит над поверхностью земли все более тонким слоем. На собак углекислота еще долго действует, на людей — давно уже не действует.

И это «комплексное» объяснение «чертова кладбища» — и пожарами, и углекислотой, конечно, не позволяет ответить на все вопросы. Возникает слишком много предположений из серии «если — то».

Действительно ли собаки погибали, забежав на территорию гари? Или они просто бегали вокруг своих хозяев, пока те вытаскивали крючьями туши коров, получали порции углекислоты и заболевали? И это ведь только один вопрос, а задавать-то и его, и все возможные иные вопросы уже некому.

Наконец, совершенно непонятно, почему «чертовы кладбища» появляются то в одних, то в других местах приангарской тайги?

Чтобы объяснить феномен «чертова кладбища», необходима экспедиция, и, очень может статься, не одна. Но экспедиция, организованная специалистами, а не экспедиция маргинальных субъектов. Без черного кота, призывов к Воланду и лысых полусумасшедших обормотов.

Очень может статься, интереснейшие сведения о «чертовых кладбищах» хранятся в архивах КГБ, очень возможно, еще живы люди, лучше всех знающие, что там происходит. В конце концов, слух об аномальном месте и о «чертовом кладбище» идет достаточно давно, а должны же были хотя бы некоторые из гэбульников обладать хоть каким-никаким любопытством?

Сейчас, при нынешнем уровне знаний об этом месте, можно делать какие угодно предположения, и все они будут одинаково бездоказательными. Так стоит ли их вообще делать? Констатируем факт: на Кове, а очень может быть, в других местах Приангарья то ли существовали, то ли существует и в данный момент «чертово кладбище» или даже несколько «чертовых кладбищ». Этого факта вполне достаточно, чтобы заняться проблемой.

Но если говорить совершенно откровенно, я не особенно доверяю рассказам про странную боль во всем теле, покалывания, как иголочками, про изменения состояния и странности со зрением. Слишком уж несерьезные люди все это рассказывают.


Содержание:
 0  Сибирская жуть — 3 : Андрей Буровский  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Истории из Красноярска : Андрей Буровский
 6  ГЛАВА 6  МИФЫ КРАЙКОМА : Андрей Буровский  12  Продолжение милиционера М. : Андрей Буровский
 18  продолжение 18 : Андрей Буровский  24  Участники событий : Андрей Буровский
 30  ГЛАВА 15  КУПЦЫ И КЛАДЫ : Андрей Буровский  36  История четвертая : Андрей Буровский
 42  О тайнах человеческого взгляда : Андрей Буровский  48  ГЛАВА 3 КАБИНЕТ АЛЕКСЕЯ ГАДАЛОВА : Андрей Буровский
 54  Продолжение господина Н. : Андрей Буровский  60  Дяденька, подвези… : Андрей Буровский
 66  ГЛАВА 8  СМЕХ И ТОПОТ В НОЧИ : Андрей Буровский  72  Хруст в двигателе : Андрей Буровский
 78  Страшная тайна : Андрей Буровский  84  Кое-что о тощих бичах : Андрей Буровский
 90  ГЛАВА 18 ИСТОРИИ НИКОЛАЕВСКОЙ ГОРЫ : Андрей Буровский  96  История первая : Андрей Буровский
 102  Сага об Изаксоне : Андрей Буровский  108  ГЛАВА 22 ПРОВАЛИВШИЕСЯ ПОД ЗЕМЛЮ : Андрей Буровский
 114  Съеденные дети : Андрей Буровский  120  ГЛАВА 26 УБИЙЦЫ : Андрей Буровский
 125  ГЛАВА 31 ДУМАЮЩИЙ МЕДВЕДЬ : Андрей Буровский  126  вы читаете: ГЛАВА 32 ЧЕРТОВО КЛАДБИЩЕ : Андрей Буровский
 127  продолжение 127 : Андрей Буровский  132  Особенности самопальных экспедиций : Андрей Буровский
 138  ГЛАВА 33 ШАМАНСКАЯ ПЕЩЕРА КАШКУЛАК : Андрей Буровский  144  Бабка, напугавшая таксиста : Андрей Буровский
 150  ГЛАВА 24 НАД ПЛЕСОМ : Андрей Буровский  156  ГЛАВА 25 КАЛУЖСКИЕ ИСТОРИИ : Андрей Буровский
 162  ГЛАВА 31 ДУМАЮЩИЙ МЕДВЕДЬ : Андрей Буровский  168  Особенности самопальных экспедиций : Андрей Буровский
 174  продолжение 174  180  Ее величество тайга : Андрей Буровский
 185  ГЛАВА 33 ШАМАНСКАЯ ПЕЩЕРА КАШКУЛАК : Андрей Буровский  186  Использовалась литература : Сибирская жуть — 3



 




sitemap