Фантастика : Ужасы : Глава 43 То, что остается : Сергей Челяев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  85  86  87

вы читаете книгу




Глава 43

То, что остается

Пожалуй, ничто так плохо, вяло и сонно не предвещает Новый год, как раннее утро тридцать первого декабря. Оно всегда усталое, это утро, ленивое, серое в своей медлительности, апатии и всеобщем нежелании просыпаться. И в самом деле, к чему рано вставать, когда смежить веки придется еще так нескоро? Тем более когда по сухому асфальту несется белая поземка, успокоительно и убаюкивающе шуршит за окнами?

Город, зажатый суровой геометрией камня, прочертил одинокий красный вагончик, оставляя за собой две строгие параллельные черты. Если бы сейчас на улице ему встретился романтический юноша в шарфе, с бледным лицом и отрешенным взглядом, с рассвета блуждавший в поисках людской толпы и ощущения собственного одиночества в оной, то непременно вдохновился бы на пару-другую пронзительных и, увы, ни к чему не обязывающих строк. С наслаждением, упиваясь мелочностью и тщетой людских судеб в планетарных масштабах собственной, еще только народившейся любви к другому человеку, в платье с оборками и в розовых бантах на розовой заре.


Но нет, нет теперь на рассветных городских улицах романтических юношей с розовыми образами в сердцах и хладными строками, цветущими на покусанных губах. То ли все они уже давно сбились в стаю и подались куда подальше — бледным, растрепанным косяком с развевающимися шарфами и развязавшимися шнурками на ботинках. То ли просто стали теперь дольше и слаще спать, в полном разрезе с поэтическими чувствами и внутренним космическим одиночеством. За чувства ныне все более принимаются после завтрака и утренних теленовостей, почистив зубы и откушав горячего кофия с хрустящими хлебцами или бульона с гренками. И это еще в лучшем случае. А какая ж это, с позволения сказать, любовь — с гренками? Пустое все это — хруст один, да и только.

Однако не все так безнадежно не только в подлунном, но и пострассветном мире. И если по пустынному утреннему городу пробирается хоть один юноша в поэтической меланхолии, значит, еще не все потеряно для чувств. И хлебцы с плюшками непременно будут посрамлены, пусть они даже напитаны сладострастным ванилином или романтической корицей. Иначе и быть не должно! Поэтому таковой приверженец высоких чувств просто обязан был появиться на улицах города в последний день старого года.

Против обычая уже с утра радоваться в этот день предпраздничным хлопотам и веселиться с друзьями наш романтик был мрачен и насуплен. Даже добрый снег, укрывший за ночь город белыми мхами, совсем не радовал его. Молодой человек шел к даме своего сердца, каковой считал ее с безусловной уверенностью и восторгом целых пять предыдущих дней. Однако случился день шестой и все изменил, как в жизни тоже бывает; и согласитесь, что не так уж и редко.


«Под снегом город кружился, плыл каждый бульвар и дворик. И белый декабрь дымился, и дым его не был горек…»


На самом деле не все было так уж плохо. От этой мысли Вадим даже кисло улыбнулся.

Нечаянное пророчество Анны все-таки сбылось. Он вернулся и при этом вспомнил почти все, что случилось с ним в предыдущие шесть невероятных, волшебных и странных дней. Но круг, однажды начертанный им на руке и ставший приглашением к магическому путешествию, остался незамкнут, и виною тому была его собственная воля. Слова, обещания, непоколебимая уверенность в себе — все разбилось в пух и прах под одним лишь легким дыханием истинного чувства.

Он вдруг узнал любовь как чувство, наиболее приближенное к истине, нежели десятки прочих. И не захотел уйти от него, а напротив — принял всем сердцем, с радостью и трепетом. Потому что нет горше предательства, чем измена себе. И Вадим сумел найти в себе силы, мужество и что-то еще, чтобы понять. А заодно и перечеркнуть всю свою нынешнюю жизнь; ведь если чудеса и возможны, то им тоже отмерен предел.

Блажен, кто не дает обещаний, думал он, пробираясь по заснеженным улицам, ибо разве в этом мире можно быть хоть в чем-то абсолютно уверенным?

Он лукавил с собою и знал это. Но теперь Вадим явственно, хотя и с немалым страхом ощущал в собственной душе маленький и покуда еще холодный кристалл истинного чувства. Этот холод, эта детская чистота, наивная, беспомощная и, наверное, бессильная, тем не менее встряхнули его душу, взнуздали ее, заставляя отныне держаться, прямо, стойко, уверенно. Отныне Вадим был в чем-то бесконечно прав; он чувствовал гигантские, космические масштабы этой правоты, и от этого было холодно и легко. Наверное, с таким вот чувством идут на казнь — с гордо поднятой головой, чувствуя, как разверзаются перед тобой врата той самой бесконечности, к постижению которой ты так и не приблизился.

Раз за разом он возвращался в ту случайную и роковую точку жизни, что звездочкой осветила ее шесть дней назад. Тогда Вадим был абсолютно уверен в своей любви к Анне. Пройдя целых пять странных, страшных, нелепых и грустных приключений, он уверенно, без малейшей тени сомнения, хранил это чувство. И теперь уже неважно было, что было ему поддержкой: здравый смысл, нежелание идти в чужом поводу, обычное для нормального мужчины чувство долга и ответственности, верность, наконец, и Анне, и себе?

И вдруг он сломался, раскололся в одночасье на мельчайшие частички, которые, радостно повинуясь могущественнейшему, всесильному закону чувств, немедленно сложились опять. Но теперь уже совсем иначе, создав иной узор судьбы, другие линии и пути. И самое удивительное, что Вадим ничего не мог с этим поделать, как если бы пытался дышать под водой: при малейшей попытке думать и дышать иначе, чем теперь, наступали удушье и страх. А затем — безудержное, всепоглощающее желание вырваться из чуждой, иной глубины к обретенному берегу. Только он теперь сулил ему жизнь и дыхание.

И поэтому в душе Вадима наряду со смятением и тревогой от предстоящего объяснения с Анной цвели спокойствие и тихая радость от ощущения истины и себя, принявшего ее как зарок, как обет, как воздух. Вадим не чувствовал, что чем-то жертвует теперь. Он шел под ветвями деревьев, нагруженных пушистым снегом, не замечая над собой неба, а под ногами — камня тротуаров. И впереди уже открывалась та самая улица, и где-то дальше вырастал за иными крышами, стенами и окнами тот самый дом. Ее дом.

Вадим вошел во двор и остановился.

Старые качели с опорами в виде небывало стройных, поджарых пингвинов безвольно повисли, скрыв под снежными белилами ржавчину и гнутые шурупы креплений. Деревянный кораблик распластался плоской рыбой в опалубках бортов, как на широкой селедочнице. Рядом примостилась невысокая горка с хищно сверкающим желобом для скатывания в круглое ледяное озерцо. Желоб был отполирован до блеска бесчисленными руками и пластмассовыми ледянками. Обломки санок были разбросаны вокруг как остатки кораблекрушения или бесполезные военные трофеи после жаркого боя. И в центре этого маленького дворового мирка стоял Вадим и смотрел на ее окна.

Он понимал, что проще и легче всего было бы, конечно, не прийти вовсе.

Может, это было даже честнее.

Но — неправильно.

Это было ложно и никоим образом не совпадало с ним нынешним.

И Вадим стоял и смотрел на ее окна, зная заранее все, что будет дальше. Дело только за временем. И если она не выйдет сейчас, он придет позже. Потому что у него, если честно, пока не было душевных сил подняться по этим последним ступеням, которые уготовило ему испытание Бесконечностью. Поскольку чувство правоты и силы — отнюдь не одно и то же.

Он попытался представить, как все произойдет, и ему это почти удалось: перед глазами медленно поползла белая кинолента двора и разноцветные пятна. Вадим закрыл глаза, и резкость, чуткость внутреннего взора усилилась.

Спустя какое-то время — течения минут он не ощущал — Вадим представил, как в знакомом окне должна дрогнуть занавеска. А затем откроется дверь подъезда, и к нему, на белый ковер утреннего двора выйдет она.

Вадим видел эту сцену почти наяву.


Нездешним и странным повеяло от облика девушки молодому человеку прямо в лицо. Точно космическим холодом потянуло — оцепенелой стужей полюса неузнавания, нечувствительности, отрешенности Его от Нее. За эти шесть дней что-то неуловимое гибельно коснулось обоих, разделив трагически несовпадающими границами; подобно линиям орбит крохотных планет, в кои-то веки пришедших к противостоянию, в котором еще не было знака «против», но уже не было и понятия «за».

Она остановилась, глядя на него испытующе, с опаской. А на него вдруг налетел ветер, мешая вздохнуть, поднять глаза, окликнуть. Но зато ветер был не властен над нею.

— Ты можешь даже ничего не говорить, — сказала она, пристально глядя на него. — Я все знаю.

У него чуть было не вырвалось — откуда? Но его выручил новый порыв налетевшего ветра — тот, оказывается, мог быть и союзником.

— Хочешь что-нибудь спросить? — произнесла она тоном Снежной королевы, строго глядящей на несмышленыша Кая, ненароком сложившего узор совсем не из тех слов, которые от него требовались. «И посему подлежащего изгнанию», — сам себе ответил Вадим и зябко поежился.

— Да, хочу, — сказал он. И ветер отпустил — разом сник, отошел как обиженный старый приятель по детским играм в поисках новых забав.

— Изволь, — произнесла она, чуть шевельнув губами.

— Почему я не знал с самого начала, что все это — не настоящее? — тихо спросил молодой человек. — Как мог я знать, что прохожу проверку? И можно ли так проверять чувства?

— Разве ты не понял? Все это случилось с тобой по-настоящему… — ответила Анна.

У нее был величавый, прямо-таки царственный вид, и снег, присыпавший ей волосы, серебрил их, свивая в удивительные локоны, точно изваянные из благородных металлов. В небесах зарождалась метель, и ветер усиливался, задувал под карнизами, засыпал крыши, пробуя голос и крепость невидимых крыльев.

— Сейчас — наверное, — пожал плечами Вадим. — А тогда — посуди сама: что я мог знать о себе?

— Только то, что ты живешь собственной жизнью, — пояснила Анна. — И, наверное, это могла быть всякий раз твоя единственная, истинная жизнь, если бы не сбывалось твое обещание. Данное мне по доброй воле.

— Пожалуй, что и так, — согласился Вадим. — Вот только сбывалось оно не всегда с моим участием. Я должен был бороться, страдать, решать что-то, наконец; а в итоге поступал буднично и где-то — даже расчетливо. В том, что это путешествие всякий раз продолжалось, моя заслуга не так уж велика; просто так предпочитали складываться сами обстоятельства — одно к другому. А я только и делал, что плыл по воле волн.

— Но ведь и саму жизнь, если следовать твоим словам, можно разложить на длинную цепь обстоятельств, — девушка покачала головой, отбросив с лица застывшие посеребренные кудри. Это было красиво, и Вадим залюбовался ею, не в силах отвести глаз.

— А все обстоятельства, сколь бы случайными они ни казались, при большом желании можно представить и в виде логической цепочки, — улыбнулась она. — Помнишь: в этом мире случайности нет?

— Каждый шаг оставляет след, — продолжил Вадим, но тут же умолк и с сомнением посмотрел на девушку.

— Конечно, — кивнула Анна. — Просто свои приключения ты стараешься оценить и расценить с точки зрения разума. Но разве в погоню за умом всякий раз отправляла тебя судьба?

— От чувства до ума — короткая дорожка, — заметил молодой человек.

— Если только умеешь уверенно перешагивать чувства, — возразила девушка. — И некоторым такая способность свойственна чуть ли не от рождения.

— Да, у меня такое ощущение, что я должен был обучаться этому искусству все последние дни. А с учетом того, что день в этих… снах ли, мирах, уж и не знаю, как их назвать… может длиться целую вечность… И в итоге…

— Итога нет, — покачала она головой. — Ты шел на ощупь, не зная, что тебя ждет за очередным поворотом. Даже удивительно, что ты продержался целых три дня.

— Как — три? — озадаченно проговорил Вадим. — Ведь было шесть!

Анна стояла уже перед ним — невероятно близко. Как и когда это произошло, Вадим не успел уследить. «Вот ведь волшебница», — подумал он озадаченно. Она издала тихое восклицание.

— В первый день ты понадеялся на любовь обещанную.

Она взяла его руку, и Вадим почувствовал, как ниже локтя остро кольнуло и запульсировало нервной, тревожной болью.

— Во второй — убоялся любви дарованной.

Вторая точка пронзила локоть ледяным холодом.

— На третий день ты уже почти поддался ей — но в тебе возобладало чувство долга.

Третья точка прошила руку тончайшей звенящей иглой.

— А потом — потом вступили в силу обстоятельства, о которых ты так много говорил. Так тоже бывает в жизни, и довольно часто. Что случилось на четвертый день, Вадим? Ты испугался? За себя, за свою жизнь? Ведь отныне любовь обещала бы тебе нескончаемую, неизбывную тревогу! Жизнь на пороховой бочке… А кого ты испугался больше — мать? Или, может быть, дочь? И поскорее вынырнул из любви, как из омута.


Вадим молчал. Так же как и снег, что теперь стоял за его спиной, неподвижно повиснув, словно театральные декорации из русской оперы. И рука более уж не давала о себе знать.

Он по-прежнему стоял один, в пустом дворе, на ветру. Он уже не знал, что Анна могла бы сказать ему в эту минуту. И думал, что разговаривает сам с собой. Может быть, поэтому четвертая точка кольнула лишь слегка. Пятую он уже не почувствовал.

— После этого у тебя остались только воспоминания. Любовь без воспоминаний мертва — ни листьев, ни ягод, один лишь ствол, голый и засохший. Пятый день был решающим. Ты впервые обратился к прошлому. Но в нем реально жил только ты.

И только на шестой день ты, наконец, перестал подчиняться судьбе, играть предлагаемые роли. Ты вспомнил себя, Вадим… Вернулся к себе, истинному, без игр и прикрас. И на этом сломался.


Он махнул рукой — безнадежно, обреченно, окончательно. Повернулся и…

Над головой зашумело. Обдало легким ветерком, даже чиркнуло — краем ветра. На спортплощадку, перед самым носом молодого человека, прямо на турник, куда хозяйки так любят отправлять домочадцев в последнее утро уходящего года выбивать из ковров и половиков сор прошлой жизни, спланировал голубь. Он важно прошелся по перекладине. Скосил на Вадима умный блестящий глаз. А потом тихо заворковал.

Вадим не знал голубиного языка. Поэтому понимал лишь то, что в птичьих словах доступно пониманию существ, у которых никогда не будет крыльев.

«Говорят, что любовь — это всегда путь к себе самому.

Ты тоже так думал?

И непременно — открытие чего-то нового, истинного.

Ты уже открыл что-нибудь?

А тебе не кажется, что ты просто давно поджидал себя самого? И вот теперь вернулся в родную голубятню?

Молчишь?

Но и я ведь не спорю. Я только хочу найти и понять эту глубину. Куда мы неизменно возвращаемся, думая, что счастливо отправляемся в Любовь. А она — просто попытка искренне вернуться к себе самому. Настоящему. Тому, что по крупицам утрачивали в течение жизни.

И может быть, тогда мы и сможем понять, почему сердце и разум зачастую идут вразрез? Что предпочесть, когда трудно, а что — когда больно. И потом уже не пожалеть о собственном выборе».


— Я уже сделал этот выбор, — кивнул Вадим. — Но я не думал, что потом будет так больно.

— Оттого, что ты принес боль другому?

Голубь замолчал и грациозно расправил крылья, точно хотел укрыть ими, огромными, сильными и надежными, этого маленького, слабого человека, попавшего в ловушку к самому себе. Или все же — нет?

— Нет, — покачал головой Вадим. — Нет, — прибавил он уже тверже. Себе самому все-таки больнее.

— Что ж, по крайней мере, это честно, — ответил голубь и поклонился Вадиму, сделав глубокий реверанс на стальной перекладине. — Для тебя еще есть надежда. Ты можешь не только понять значение Слова, но и слышать его Звук. Будь счастлив! И, пожалуйста, не обижай птиц!

Он подпрыгнул вверх, взмахнул крыльями и неожиданно сделал кувырок в воздухе. Затем расправил крылья и захлопал ими, взмывая ввысь. Откуда-то из снежной вышины донеслось горделивое голубиное бормотание — и птица исчезла.

Вадим долго смотрел ей вслед, пока не очнулся, словно от забытья. Его звали — тоже сверху, но уже ближе, гораздо ближе.

— Вади-и-и-к! Вади-им!

Он обернулся.

Анна стояла на подоконнике, за стеклом, и махала ему рукой. Другою она щедро крошила из форточки хлеб. На карнизе ее окна множество голубей с распущенными крыльями хватали крошки. Птицы вились вокруг дома, пикировали вниз за падающим угощением, их становилось все больше, и повсюду стояло громкое довольное воркование. Но громче голубиной радости был звонкий смех девушки.

— Вади-и-м! Ну, что же ты?! Лови!

Вадим в первый миг растерялся, а потом, повинуясь не чувству — просто первому порыву, бросился со всех ног под ее окно. Как уже бывало не раз в этом мире. А девушка просунула руку в форточку и разжала кулачок.

Молодой человек растопырил руки, запрыгал неловко, но не поймал. Ему под ноги мягко упал белый пуховый комочек. Вадим наклонился и поднял.

Это была детская рукавичка, длинная, отороченная мехом, чтобы не замерзало столь же длинное узкое запястье. Такие запястья бывают у милых девочек, которые вырастают потом в красивых девушек. А красивые девушки, как правило, обладают неслыханным могуществом, особенно когда дело касается молодых мужчин.

Хотя не все и не всегда об этом догадываются.

Он перевернул рукавичку. На чистом пуховом поле была вышита вишенка — некогда красная ягодка на длинном стебельке с лаковым зеленым листочком. Блеск листочка с тех пор заметно потускнел. Но при этом больше оттенилась яркость вишни. Точно ее только что окунули нечаянно в холодный и чистый снег.

Вадим медленно понял голову. В окне стояла и смотрела на него смеющаяся Анна.

Аня… Анюта… Нюта…

Девочка, у которой должна была остаться вторая рукавичка…

Губы ее шевелились, она что-то говорила ему и улыбалась.


Вадим шагнул на крыльцо. В дверях пришлось посторониться — оттуда высыпала целая ватага малышни с санками-ледянками всех марок и калибров. Они галдели как стая взъерошенных воробьев, предвкушая радости ледяных горок. Вадим проводил их одобрительным взглядом и вошел в подъезд.

Он легко взбежал в темноте по ступенькам, но тут же в замешательстве остановился. Перед ним поднималась лестница. Обыкновенная лестница в обыкновенном панельном многоэтажном доме.

Вадим нерешительно оглянулся — справа возвышалась деревянная панель лифтовой двери. Тогда он протянул руку и, не глядя, нащупал кнопку.

Ничего не произошло. Он вновь несколько раз лихорадочно нажал кнопку вызова — и только потом понял иронию судьбы.

На двери висела табличка: «Лифт на ремонте — временно не работает». Она тихо покачивалась, точно кто-то навесил ее лишь минуту назад. И на том же куске картона были привешены кем-то две маленькие елочные фигурки, с уже стертыми красками, ставшие почти прозрачным стеклом. Арлекин и пьеро.

Вадим настороженно взглянул на лестницу. Она тянулась вдоль синих стен — в меру обшарпанных, исписанных типичными подъездными словами, изрисованных мелом и изукрашенных граффити. Ступени заворачивали направо, а из-за угла виднелся лишь край какого-то хозяйственного ящика.

Опять лестница, мелькнула у него мысль. Даже теперь! Просто судьба какая-то…

И ему вдруг стало просто и легко. Судьба так судьба! И разве ж можно с нею спорить?


Я ведь не спорю. Я только хочу понять эту глубину.


Он улыбнулся. Затем поднес к губам рукавичку, подышал на блеклый листочек, осторожно поцеловал веселую, сочную вишенку. И с легким сердцем стал подниматься по ступенькам.


Конец


Содержание:
 0  Новый год плюс Бесконечность : Сергей Челяев  1  Пролог : Сергей Челяев
 2  Глава 2 Он уже заждался! : Сергей Челяев  4  Глава 1 Пока не до карандашей : Сергей Челяев
 6  Глава 3 А вот теперь — пожалуйста! : Сергей Челяев  8  Глава 5 События развиваются : Сергей Челяев
 10  Глава 7 Зубы : Сергей Челяев  12  Глава 9 Принц крыс : Сергей Челяев
 14  Глава 11 Крысиный король : Сергей Челяев  16  Глава 5 События развиваются : Сергей Челяев
 18  Глава 7 Зубы : Сергей Челяев  20  Глава 9 Принц крыс : Сергей Челяев
 22  Глава 11 Крысиный король : Сергей Челяев  24  Глава 13 В часовне : Сергей Челяев
 26  Глава 15 В окрестных лесах, в стороне от часовни : Сергей Челяев  28  Глава 17 Когти любви : Сергей Челяев
 30  Глава 13 В часовне : Сергей Челяев  32  Глава 15 В окрестных лесах, в стороне от часовни : Сергей Челяев
 34  Глава 17 Когти любви : Сергей Челяев  36  Глава 19 Спасение и спасители : Сергей Челяев
 38  Глава 21 Кусочек шелка : Сергей Челяев  40  Глава 18 Падение : Сергей Челяев
 42  Глава 20 Тирда ищут : Сергей Челяев  44  Глава 22 Крылья : Сергей Челяев
 46  Глава 24 Предприятие начинается : Сергей Челяев  48  Глава 26 Одни : Сергей Челяев
 50  Глава 28 Простые и важные вещи : Сергей Челяев  52  Глава 30 Огонек : Сергей Челяев
 54  Глава 24 Предприятие начинается : Сергей Челяев  56  Глава 26 Одни : Сергей Челяев
 58  Глава 28 Простые и важные вещи : Сергей Челяев  60  Глава 30 Огонек : Сергей Челяев
 62  Глава 32 Этот город, этот дом : Сергей Челяев  64  Глава 34 Маленькая Железная Дверь в стене : Сергей Челяев
 66  Глава 36 Дорога с односторонним движением : Сергей Челяев  68  Глава 32 Этот город, этот дом : Сергей Челяев
 70  Глава 34 Маленькая Железная Дверь в стене : Сергей Челяев  72  Глава 36 Дорога с односторонним движением : Сергей Челяев
 74  Глава 38 Охотники из сновидений : Сергей Челяев  76  Глава 40 В библиотеке : Сергей Челяев
 78  Глава 42 Снежная премьера : Сергей Челяев  80  Глава 38 Охотники из сновидений : Сергей Челяев
 82  Глава 40 В библиотеке : Сергей Челяев  84  Глава 42 Снежная премьера : Сергей Челяев
 85  День седьмой и последний : Сергей Челяев  86  вы читаете: Глава 43 То, что остается : Сергей Челяев
 87  Использовалась литература : Новый год плюс Бесконечность    



 




sitemap