Фантастика : Ужасы : Войны некромантов : Андрей Дашков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  6  12  18  24  30  36  42  48  54  60  66  72  78  84  90  96  102  108  114  120  126  132  138  144  150  156  162  168  174  180  186  192  198  200  201

вы читаете книгу




Психическая энергия контролируется небольшой, но могущественной частью человечества, что привело к переориентации цивилизации, расколу, войне и новому переделу мира.

Почти одновременная гибель миллионов людей и неисчислимого количества других обитателей планеты привела к окончательному формированию и небывалому расцвету «некросферы», внутри которой стало возможным некое альтернативное биосфере существование, не поддающееся описанию в терминах нашей реальности. Это не исключает неизбежных контактов с существами из некромира и даже использование людьми их сверхъестественных качеств.

Адепты «нового порядка» научились трансформировать психоэнергию в любые формы, что привело к появлению принципиально новых способов ведения войны, подавления сопротивления и подчинения масс. Сама действительность является отчасти продуктом коллективного сознания, проецируемым вовне немногочисленными представителями одной из эволюционных ветвей человечества. В результате всю «реальность» контролируют не более сотни семей.

Единственным оплотом сопротивления остаются глубоко законспирированные монастыри, утратившие прежние функции и возглавляемые настоятелями-колдунами, насаждающими среди своей паствы культ вуду. Основой их деятельности становятся эксперименты с психикой и подготовка зомбированных наемных убийц, действующих вне контроля сознания, что позволяет им избежать влияния «психоделического кошмара» и самоубийственных аспектов восприятия.

Противоборство сторон и находка мистического фетиша, носящего название «Маски Сета», приводит к парадоксальному искажению и пересечению реальностей, в которых действуют человек из близкого будущего, считающий себя зомби и фактически представляющий собой живое орудие насилия, подчиненное многослойной иерархии управляющих им программ; и порождение некромантии: «тройственное» существо из XXVI века, вернувшееся в мир в результате слияния трех душ, теней, «ка» – невинной девушки, убийцы-висельника и старика-монаха.

Роман содержит взаимопроникающие элементы древнеегипетской мистики, культа вуду и может быть отнесен к синтетическому жанру, являясь одновременно антиутопией, психологическим и мистико-фантастическим триллером, а также жестким боевиком.

Живя, Будь мертв, Будь совершенно мертв – И делай все, что хочешь, Все будет хорошо. Бунан

Часть первая. Лазарь

Так чистый ручей становится мутным

При слиянии с мутным ручьем!

Эдгар Ли Мастерс

Глава первая. После смерти

Здесь лежу я, не угадавший, что происходит

На земляном ложе!

Эдгар Ли Мастерс

1

В течение целого лунного месяца насыщает Луна взрыхленную черную землю неведомым ядом. В течение целого лунного месяца перемещается вслед за ночным светилом саркофаг с прозрачной крышкой, а в нем – лишь труп, кровь, сырая земля и преломленные крышкой жидкие лучи. Саркофаг движется по Монорельсу, проложенному в Долине Мертвых, – так медленно, что его движение становится заметным лишь по изменению тени, которую он отбрасывает. Но некому замечать это. Долина безлюдна и утопает в тишине...

Монорельс очень стар. Согласно преданию, его создали древние с какой-то нелепой целью; опоры – из камня, а змеиное тело – из нержавеющего железа. Долина в те времена представляла собой чуть ли не балаганное место, в котором смерть гостила крайне редко. Теперь Монорельс изъеден дождями и похож на серую губку, но двигающиеся по его изгибам зловещие предметы все еще не издают ни единого ржавого звука. Движение остается совершенным потому, что подчиняется неспешному ритму вращения небесных сфер, а может быть, причина этого – магия некросферы, во всяком случае, саркофаги плывут в лунном сиянии, словно лодки потустороннего мира, вне времени и звуков, перевозя свое содержимое между незыблемыми горами вечности...

Только с рассветом распадается волшебство. Утренние лучи проникают в долину – и все замирает до следующей ночи. Это дни беспамятства, разделяющие зыбкие сны, и это время света, который разрушает многое из того, что создано тьмой. Многое, но не все. Саркофаги останавливаются на промежуточных станциях – в гротах, облитых изнутри горным хрусталем, где подолгу блуждают лунные лучи, пойманные в ловушку идеальных отражений...

Птицы избегают этого места, но если им все же случается пролетать высоко над ним, то сверху Монорельс представляется издохшим чудовищем, избравшим для своей могилы глубокую щель посреди горной страны и свившимся в агонии в бессмысленные кольца. Люди не появляются здесь ни днем, ни ночью. Они загружают саркофаги у начала Монорельса и встречают их у самого конца, даже не зная точно, каков окажется результат их усилий. Все известное принадлежит им; за неопределенность отвечают демоны Ра-сетау[1]. Это – плата за колдовство, и она устраивает даже самых осторожных.

Но осторожные и недоверчивые находятся далеко – главным образом, в столице, Моско. К помощи же Монорельса прибегают те, кто не мыслит себя вне культа, безоговорочно следует по темным дорогам своей судьбы, защищая интересы секты в миру и имея лишь одно по-настоящему опасное оружие – ядовитое насекомое в опустошенной глазнице...

Не одну сотню лет передвигаются в Долине Мертвых зловещие предметы. Только Луна может засвидетельствовать происходящие в них изменения. От новолуния – к новолунию. От печального начала – к неизвестному и, может быть, ужасному продолжению.

2

Император стоял на восточной террасе дворца и смотрел на развалины древней крепости Кремлин. Угасающий свет заката окрасил остатки увенчанных зубцами стен и полуразрушенные башни в кроваво-красный цвет. На одной из башен чудом уцелел скелет пентаграммы – символа с утраченным смыслом. А с востока уже надвигались низкие тучи, пожирая последние лучи невидимого солнца. Ночь наступала в небесах и на земле...

Император уже не в первый раз поймал себя на том, что зрелище руин завораживает. Напоминает о вечности и примиряет со временем, текущим, как песок между пальцев. Кремлин, к тому же, тревожил воображение, поскольку хранил мрачные загадки, которые никогда не будут разгаданы.

Крепость слишком огромна; ее было бы трудно защищать, тем более что здания внутри крепостной стены мало пригодны для обороны. Чего не скажешь о подвалах, полных человеческого праха. Подземелье не изучено и на одну треть, в нем множество ловушек, картографы порой не возвращаются, известные ходы тянутся на многие лиги за пределы Моско...

Красный луч угас, и Кремлин затопила тьма. Так же, как и другие развалины старого города. Столица давно переместилась к западу, берега пересыхающей реки опустели, широкая полоса зыбучих песков подковой охватывает крепость, а среди отравленных прудов и озер бродят призраки. Только тусклые огни иногда загораются в той стороне – это бродяги жгут костры, согреваясь долгими холодными ночами.

Император мог бы сейчас, не сходя с места, отыскать каждого из отщепенцев, нашедших убежище в мертвом городе, – зафиксировать их тени внутри черепа, а потом напугать до смерти, заставить бежать во дворец или размозжить головы о камни... Мог, но был равнодушен к сброду. Сброд бессилен и безвреден. Еще со времен своей бурной юности Император усвоил, что драгоценную силу «психо» не расходуют по пустякам. Вполне возможно, ее следует поберечь для предстоящей беседы с мастером секты лунитов, обосновавшихся в Казских горах. Император не помнил имени человека, попросившего об аудиенции, – для него все сектанты были на одно лицо: призрачные фигуры, крадущиеся в сумерках сознания...

Сзади глухо кашлянул Гемиз – его личный секретарь. Смышленый малый, не владеющий «психо». Император находил это удобным. Гемиз был взят из самых низов, «из грязи», и предан властелину, как собака, – до двенадцати лет он в буквальном смысле слова ел с хозяйской руки. Император поручал ему некоторые щекотливые дела, но и близко не подпускал к оружию...

Гемиз подкрался неслышно, как кошка.

– Он пришел? – спросил Император.

– Да, Ваше Императорское Величество.

– Я приму его здесь.

Гемиз замялся. Император знал, в чем дело. Верный человечек беспокоился о его безопасности.

– Ладно, – сказал он, еле заметно улыбаясь. – Пришли сюда охранника.

Секретарь мягко заскользил прочь, а Император устроился между статуй, слившись с темнотой, и превратился в одну из них. Сосредоточившись, он поискал приближающегося гостя. Он нашел тень мастера и обнаружил, что тот закрыт, причем закрыт очень хорошо. Этого следовало ожидать, и это осложняло дело.

Рядом с лунитом двигалась тень охранника. Над этим человеком, как и над девятнадцатью другими своими телохранителями, Император поработал лично. В результате их агрессия стала узконаправленной и не могла быть обращена против хозяина и членов его семьи. Подавленную энергию он перевел в иное русло. Это привело к тому, что его телохранители пользовали женщин в невероятных количествах. Хозяин не возражал – пусть рожают будущих солдат Империи Россис...

Лунит вошел на террасу, и Император почему-то сразу же подумал о жабе. Низкий мужчина с темным лицом и широкой щелью рта. Влажные губы, пухлые руки. Просторный зеленый плащ с капюшоном. Один глаз мастера был закрыт повязкой. Нет, не повязкой, – империалом. А под монетой... О, Господи! Неужели бедняга носит ЭТО все время?..

От сектанта дурно пахло. Император хорошо знал этот запах – запах опасности. Не примитивной, не грубой, как удавка на шее, а подкрадывающейся исподволь, но зато имеющей катастрофические последствия. Это означало только то, что рано или поздно от лунита придется избавиться. А может быть, и от всей его шайки.

Вошедшего звали Грегор. Он сразу же отыскал Императора своим единственным глазом. Детские игры в невидимость вызывали у него лишь снисходительную улыбку, однако он не позволил себе улыбнуться. Слишком многое зависело от настроения монарха... и, как ни странно, от его аппетита. Аппетита к разрушению.

За спиной Грегора размеренно дышал телохранитель – на первый взгляд, почти неуязвимая тварь, хотя мастер взялся бы за неделю свести ее в могилу. Не помогли бы мечи, арбалеты, фетиши и очистительные ритуалы. Слабые места людей Грегор умел находить сразу же. Другое дело – Император. Незыблемое существо. Тот, который правит сбродом и удерживает пошатнувшийся мир на краю хаоса.

Мастер секты остановился в пяти шагах от Императора, правильно определив приемлемое расстояние. Это избавило охранника от необходимости останавливать его, а хозяина – от неприятных ощущений.

Император пребывал в совершенном покое; даже дыхание его было незаметно. Грегор еще раз убедился в том, что тот слишком силен, и следовательно, секта избрала верный путь. Мастер отдал должное банальному ритуалу, изобретенному, конечно же, для людей, придающих большее значение форме, чем содержанию.

Он низко поклонился, а когда выпрямился, в его руках был подарок – светящийся шар, поместившийся на ладони. Грегор убрал руку, и шар поплыл к Императору. Он плыл медленно, не вращаясь и излучая холодный молочно-белый свет...

Император пропустил шар сквозь уплотненный слой воздуха, окружавший его фигуру невидимой защитной оболочкой, и поймал кончиками пальцев. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это миниатюрная Луна – с темными пятнами морей, хребтами, ущельями, кратерами, – потрясающе точная копия ночного светила, только от нее исходил собственный, а не отраженный свет. Император повернул шар и впервые в своей жизни бросил взгляд на невидимую сторону Луны – на незнакомые очертания гор, никем не названные моря, цирки, подобных которым он не встречал на Земле... Шар был теплым, но это было не заимствованное тепло человеческих рук. Внутри пористого материала тлел разрушительный огонь.

– Откуда ты знаешь, как выглядит темная сторона?

– Мой дух странствовал там, Ваше Императорское Величество, – с деланным смирением произнес Грегор.

Что ж, это было исчерпывающее объяснение. Император понял, с кем имеет дело. На всякий случай он отбросил шар подальше от себя. Тот упал на каменные плиты, но не разбился, а медленно откатился к краю террасы. Он катился слишком медленно и завершил свой путь плавной спиралью. Цвет свечения изменился на болотно-зеленый.

Грегор не обиделся. Он и сам давно уже не принимал никаких подарков. Любой подарок – это начало мистической зависимости и вполне реального конца.

Стоя в зеленоватом сумраке, мастер Грегор изложил свою просьбу.

Вначале Император подумал, что совершил ошибку, согласившись принять свихнувшегося фанатика, и пожалел было о потерянном времени. Однако он знал, что пользу можно извлечь из чего угодно; все дело лишь в удачном маневрировании.

– С чего ты взял, что меня заинтересует твое предложение?

Грегор терпеливо пояснил.

– Война с Четвертым рейхом неизбежна, не так ли? Это не тайна для любого, у кого есть глаза и уши, а также хоть капля мозгов. В таком случае, желательно, чтобы пограничные королевства стали нашими надежными союзниками. Особенно, Булхар, – как самое сильное из них...

– Ближе! – перебил его Император. – Подойди ближе!

Грегор сделал три шага. Теперь он видел даже морщины на лице Императора и ощущал сопротивление уплотненной среды.

– Продолжай!

– Старый Люциус дышит на ладан. Не сегодня-завтра Гальварус станет королем. После свадьбы с ним может произойти какая-нибудь неприятность. Скажем, гангрена. Или злокачественная опухоль. Одним словом, он умрет. После этого Булхар станет Вашей провинцией.

– Допустим. Надеюсь, ты небескорыстен?

– Конечно, нет, Ваше Императорское Величество. В случае успеха я попрошу у Вас часть Казского хребта, которую укажу сам. В вечное и необлагаемое налогом владение.

Император улыбнулся своим мыслям. Гнездо некромантов находилось слишком далеко от столицы, чтобы он мог контролировать их. Зато мастер всегда будет под рукой... Но было еще кое-что, о чем Грегор не упомянул – с востока накатывались племена желтолицых варваров, и Император знал, что не сможет защитить свои земли, сражаясь против двух сильных врагов. Ему нужна была быстрая победа над рейхом, и тогда можно будет сколь угодно долго сдерживать нашествие варваров в узком горлышке континента. Поборов отвращение, он выдавил:

– Излишне говорить, что настоящая принцесса не должна пострадать. Я имею в виду...

Теперь Император увидел улыбающуюся жабу.

– Поцелуй смерти, – быстро подсказал Грегор.

– Да, ЭТО можно назвать и так. В противном случае...

– Я понял. Если бы я хотел совершить ритуальное самоубийство, то выбрал бы более простой способ. Но Ее Высочество должна исчезнуть примерно на год. Ее никто не должен видеть. Иначе игра окажется бессмысленной.

Грегор следил за ложью, стекавшей с губ, и ложь становилась правдой. Все зависело от точки зрения. Он умел менять точку зрения так, что этого не замечал никто.

– Год... Что ж, я дам тебе год...

Император отвернулся в знак того, что аудиенция закончена. Сектант поклонился и заторопился по своим темным делам. Полы его плаща шелестели, словно крылья летучей мыши.

– Лазарь, говоришь? – вдруг произнес Император вслед уходящему человеку. Очень тихий голос догнал Грегора и пригвоздил к месту. Мастер спиной ощутил чье-то дыхание, хотя охранник находился в нескольких шагах от него.

– Ты богохульник, Грегор, – прошептал тот же голос в самое ухо.

Несмотря на панцирь, сковавший тело, Грегор медленно повернулся и склонил голову в знак уважения.

– Кажется, мы прочли одну и ту же древнюю книгу, – предположил сектант, на минуту позабыв об этикете. Все повисло на очень тонкой ниточке.

– У меня широкие взгляды, – с иронией бросил Император. – Та книга мертва и забыта, хотя некоторые строчки доставили мне удовольствие.

Он погрузился в себя, забыв о существовании лунита...

* * *

Он долго сидел в одиночестве, размышляя о незначительной мелочи, которая не давала ему покоя. Существовал единственный способ вернуться в состояние равновесия. Император снова вызвал Гемиза и отдал тому короткий приказ. Он подождал еще минут десять, а потом пошел взглянуть на то, что сделали чужие покорные руки.

В одном из темных закоулков дворца ему показали тело охранника, который был единственным свидетелем его разговора с Грегором. Вокруг шеи мертвеца пролегла тонкая багровая полоса. Император коснулся еще теплой кожи трупа и закрыл его выпученные глаза.

Он с облегчением почувствовал, как улетучивается тревога. К нему опять возвращалось то, что не купишь ни за какие сокровища мира, – безупречный и безмятежный покой.

То, что пытался разрушить Грегор.

Покой.

3

Принцесса Тайла была юной, хрупкой, неискушенной в дворцовых интригах и не понимала, чего от нее хотят. Вначале отец объявил о своем решении отправить ее в женский монастырь, и одно это расстроило девушку до слез. Она знала, что такое жизнь среди монахинь. Ее ожидали скучные уроки по богословию и демонологии, еще более скучные молитвы, однообразные дни, похожие на годы, и спертый воздух келий, в которых можно считать себя похороненной заживо...

А чуть позже появился страшный низенький человек. От его рук пахло сырой землей и мертвыми насекомыми. Он принялся раскладывать перед нею какие-то инструменты, не менее отвратительные, чем он сам. Ей сказали, что это врач, но гораздо больше неизвестный был похож на могильщика. Тайла увидела край бумажного листа, торчавшего из его потертого черного саквояжа. Лист был исписан рваными лесенками гексаграмм. Принцесса изумилась; потом оказалось, что и это одобрено Императором. Человек в зеленом плаще взял своими влажными пальцами ее бледную анемичную руку и долго прощупывал, всматриваясь в сложный и едва заметный рисунок вен...

Тайла не успела испугаться. Она слишком привыкла к безопасности, к тому, что во дворце ей ничего не угрожает. Она испытывала только брезгливость, пока ее не схватили цепкие руки служанок. Эти женщины, которые всегда были вкрадчиво-угодливы и ласковы с нею, вдруг оказались сильными и жестокими.

Тайла пыталась вырваться, но тщетно билась в удерживавших ее тисках. Одноглазый мужчина прятал за спиной какой-то предмет с пожелтевшей костяной рукояткой. Ее последней мыслью было, что она видит дурной сон, а потом перед нею заблестела кривая игла. Игла приближалась к белой подрагивающей руке...

Боль была ничто по сравнению с пронзившим ее сердце страхом. Она увидела темную вязкую жидкость, ползущую внутри прозрачной трубки, и обморок наконец позволил Тайле исчезнуть.

4

Человек по имени Вальц был убийцей и никогда не жалел об этом. Он достиг совершенства в своем ремесле. Единственное, о чем приходилось сожалеть, это о том, что мало кто мог оценить его искусство. Разве что... жертвы, но вспышка их чувств длилась недолго – минуты, иногда часы. Самому Вальцу хватало впечатлений, полученных при созерцании смерти, в лучшем случае до утра.

Еще его искусство покорило тех, кто охотился за ним, – сторожевых псов закона – но совсем по-иному. Оно ужаснуло их, как ужасало мирных пугливых обывателей, и сделало вечными спутниками Вальца, его последователями и преследователями.

В конце концов, они загнали убийцу в угол, и этим лишили себя красоты и тайны. Он не обижался на них – он был горд тем, что познал вещи, к которым другим людям не дано прикоснуться. Вещи, о которых некоторые боятся даже думать...

Вальц до сих пор не мог понять, как он попал в лапы императорских ищеек. Должно быть, его конец был предопределен свыше, и было бы глупо сопротивляться Истинной Силе. Нет, Вальц оказался не настолько самонадеян. Он был совершенным орудием смерти, он избегал немыслимых ловушек, но теперь его время кончилось. Его приговорили к казни через повешение, и он пришел к выводу, что ничего не имеет против. Если в загробном мире ему суждено встретиться со своими жертвами и у них будут глаза (в чем Вальц сильно сомневался), он преспокойно посмотрит в эти глаза своим ясным чистым взором, и может быть, даже ТАМ ему снова захочется убить...

Вальц улыбнулся своим мыслям. Холод и сырость царили в камере, в которую заточили узника тупые животные, лишенные чувства прекрасного, но это нисколько не беспокоило его. Как и цепи, сковывавшие руки, ноги и скрепленные на поясе. Они стесняли движения, но были не в состоянии помешать полету его фантазии.

Вместо покрытых плесенью стен он видел сны: юное девичье тело под голубой луной – целый мир, облитый волшебным светом; рельеф с холмами, впадинами, равнинами – и Вальц перекраивал этот мир своим острым, как бритва, ножом... Или другое: старуха, задолжавшая костлявой несколько лет, и Вальц помогал смерти получить то, что ей причиталось. Или мужчина в расцвете сил; удача, слава, богатство, любовь – часто этого достаточно, чтобы забыть о собственном ничтожестве. Вальц просто напоминал самодовольным о тщете существования и возвращал забывшихся в прах...

Собственную казнь он тоже собирался превратить в мимолетное, но запоминающееся произведение искусства. У него это почти получилось. Утром Вальца вывели наружу и яркое солнце ослепило его. Потом приговоренного везли по улицам в какой-то клетке, и люди бросали в него оскорбления, птичьи экскременты и гнилые фрукты, а он безмятежно улыбался им, снова обнаружившим свою тупость и трусость. Его улыбка постепенно возымела парализующее действие. Многим она внушала необъяснимый страх.

Вальца втащили на эшафот – цепи мешали ему взойти по ступенькам. Отсюда он окинул взглядом притихшее людское море. По обе стороны от эшафота выстроились имперские солдаты. Вдали, на краю одной из самых больших площадей Моско, были видны темные коробочки карет; из окошек за ним наблюдали бледные настороженные лица.

Вальц улыбнулся распорядителю казни, как родному брату, пришедшему на помощь в трудную минуту. С него сняли цепи. Законник выкрикивал что-то в пронизанный светом воздух, а потом осведомился о его, Вальца, последнем желании.

У Вальца было последнее желание. Он попросил приблизиться к краю эшафота. Здесь он опустил штаны и начал мочиться. Тугая струя выгнулась дугой, орошая первые ряды. Толпа отхлынула, но стоявшие сзади сдержали натиск передних, и тем не удалось отодвинуться так далеко, как хотелось бы.

Палач ударил Вальца между лопаток, схватил за шею и грубо толкнул к виселице. Убийца отказался от мешка, стал на люк, который должен был провалиться под его ногами, и ощутил щекочущее прикосновение веревки. Он по-детски засмеялся и подставил лицо теплым лучам солнца. Все эти люди желали ему зла, но он не верил, что ТАМ будет хуже...

Секунды звенящей тишины.

Металлический лязг, судорожный вдох, уже неразличимый хруст шейных позвонков.

Конечности повешенного дернулись несколько раз, как у балаганного клоуна. Одна чувствительная дама упала в обморок.

Сопровождаемый проклятиями, Вальц отправился навстречу своей мечте. Смерть встретила его мгновением боли и ласковой бархатной тьмой...

* * *

Поднявшийся к ночи ветер раскачивал труп на опустевшей площади. Вороны терпеливо ждали на крышах ближайших домов; самые смелые из них уже сидели на перекладине виселицы. Им внушала некоторые опасения странная подвижность мертвеца. Казалось, что он шевелит руками; во всяком случае, руками явно шевелила его длинная вытянутая тень.

Вороны ждали долго... Когда начал гаснуть свет в окнах, обращенных к площади, исчезла и страшная тень. Одна из птиц прыгнула на голову трупа. И... ничего не случилось. Теперь они раскачивались вместе, и ворона даже находила в этом какое-то удовольствие. Она нацелилась клювом в приоткрытый и остекленевший левый глаз, который заманчиво поблескивал, будто осколок зеркала. Ее спугнул раздавшийся поблизости стук копыт.

Черный тяжелый экипаж, запряженный четверкой, ворвался на площадь. Он был похож на катафалк, но люди, прибывшие в нем, были из другого департамента. Они имели всего лишь четыре глаза на троих, и это не могло быть случайным совпадением.

Неизвестные действовали быстро и слаженно. Кинжал перепилил толстую мохнатую веревку, и шесть рук подхватили мертвеца. Когда его сносили с эшафота, свернутая набок голова сильно ударилась о ступеньку.

– Осторожнее, болваны! – прошипел глухой голос из кареты.

Края рваной раны на голове Вальца разошлись, но крови не было. Трое бережно погрузили труп в экипаж. Разгоряченные кони повлекли его за собой в глубокое ущелье улицы. Вся операция заняла не больше минуты. Так, в нарушение обычая, согласно которому преступник должен был болтаться на виселице три дня, труп повешенного был снят в первую же ночь после казни.

Разочарованные вороны снялись с насиженных мест и растворились в темноте.

5

Приор Нового Доминиканского Ордена Преподобный Ансельм считал свою смерть отвратительной и бессмысленной. Его попросту зарезали, как ягненка. Сзади. Жертвенным ножом.

В краткие мгновения, пока его сознание рассыпалось широким веером, превратилось в истекающую мукой черную звезду и наконец погасло, свернувшись в точку, он успел испытать многое: и сожаление по поводу утраченной жизни, и тоску по всем радостям – плотским и духовным – которых он не успел познать, и горечь обманутого человека, и ненависть к обманувшему, и все-таки радость оттого, что умирал он, не страдая от усиливающихся болей, как полагалось бы умереть при его болезни, а быстро и почти безболезненно.

Не миновало его и разъедающее душу сомнение, только вот времени у этого червя было немного. Ансельм кое-чего так и не понял. Зачем Грегор позволил ему пересечь море, хребет Кромы и большую часть территории Россиса? Затем, чтобы прикончить здесь? Сектант мог сделать это еще на корабле, и рыбы в Темном Море сожрали бы хрупкую плоть доминиканца... И все же – глупец он, глупец, потому что поверил чужеземцу. Чернокнижнику. Твари неверной. Врагу по воспитанию и по крови...

И бессмысленно лгать себе, что желал Преподобный только пользы Ордену и вреда исконному противнику. Ведь имел же он и надежду – пусть исчезающе малую – что Грегор излечит его от смертельной болезни... А с этим был связан и неизбежный мотив предательства – Ансельм позволил сектанту ознакомиться с тайными письменами, найденными в развалинах монастыря под Менгеном, но разве мог он быть уверен в том, что сие знание не заключает в себе непостижимый вред? Нет, не мог. Но согласился на предложение Грегора.

Быстро.

Поспешно.

Непристойно.

И не было ему с тех пор покоя. До той секунды, пока не сверкнул за спиной кривой жертвенный нож и не избавил от пытки, которую уготовила людям нечистая совесть.

Ансельм умер раньше, чем плечи его коснулись сырой земли на дне длинного металлического ящика. Острые лезвия мгновенно освободили его от одежды. Земля была черная, влажная, рыхлая – настоящий могильный покров, место обитания червей, идеальная среда для гниения и распада...

Дело происходило ночью, в каких-то глубоких пещерах, выбитых в безлесных горах намного севернее Йеру-Салема, где должно было завершиться его паломничество. Города Империи Ансельм видел лишь мельком, из окна кареты, которую на протяжении всего пути покидал лишь по нужде. От него скрывали все – и цель, и обстоятельства путешествия. Грегор обращался с ним, как с пленником, и пропускал мимо ушей его вопросы. Ансельм и был добровольным пленником, и ему приходилось не раз напоминать себе об этом.

Будто жертвенное животное, провезли его через всю страну и ввергли в сумрачное подземелье с завязанными глазами. Выходит, для того, чтобы здесь убить. Что ж, он должен был учитывать и такую возможность. Он знал, на что шел. Он принял смерть молча, а если и роптал, то винил во всем себя, а не своих богов.

Он умер и не ощутил неудобства сырой могилы. Потом она стала еще грязнее, когда оборотни вскрыли запечатанные сосуды с кровью, привезенные из столицы, и увлажнили его последнее ложе еще и неведомо как сохраненной жидкостью. Земля слой за слоем – и кровь. Совсем немного – по несколько капель в каждом слое. Преподобный покоился внутри этого отвратительного пирога. Земля покрыла его и черной ватой застлала уши. Ее рыхлые частицы проникли в нос, засыпали полуоткрытый рот, придавили опущенные веки...

Саркофаг накрыли прозрачной крышкой из материала, похожего на слюду, с необычными преломляющими свойствами. Крышка была обрамлена по краю металлом и закрывала саркофаг так плотно, что внутрь не проникал даже воздух.

Грегор лично руководил погребением. Он пробовал пальцами землю и отмерял по каплям кровь. Монета в его левой глазнице сияла тускло, как кусок свинца в изменчивом факельном свете. В третий раз он прибегал к услугам Монорельса и надеялся, что теперь достиг гораздо большего, чем раньше. Сила и мудрость приносят удовлетворение тогда, когда они действуют слитно с желаниями. На этот раз на чаше демонических весов лежали не только желания сектанта, но и потребности самой жертвы. И даже – Императорского дома. Но об этом лучше не думать. Чрезмерные аппетиты правителей иногда перерастают в безумие. Однако благодаря этим аппетитам Грегор выторговал кровь принцессы Тайлы и труп человека, который был известен в Моско, как Расчленитель Вальц...

Шестеро младших членов секты по знаку некроманта подняли саркофаг и понесли его к темному зеву, из которого торчал стальной язык. Или – согласно традиции – Голова Змеи. Голова и Хвост были определены раз и навсегда, хотя мало чем отличались друг от друга. Никто никогда не пытался провести саркофаг в обратном направлении. Даже Грегор допускал, что существуют вещи, которым лучше вечно оставаться погребенными под покровом темных пророчеств и бессознательного ужаса...

Сектанты установили саркофаг на Монорельс и удалились из пещеры. Ночь новолуния перевалила через свой апогей. Среди застывших в немоте гор, под тусклыми чужими звездами пустился Преподобный Ансельм в свое последнее путешествие.

* * *

Первый сон настиг его на южной излучине Монорельса, когда Луна приоткрыла свой диск больше, чем на две четверти. Да и был ли это сон? Лазарь не задавал себе подобных вопросов. Просто в неописуемости небытия вдруг забрезжило что-то: обрывки видений, которые он воспринял вполне безразлично. В них он оставался бесплотным соглядатаем, подсматривавшим за чужой жизнью; у него еще не были собственных чувств. Ни зависти, ни надежды.

Он созерцал то, что никогда не снилось при жизни ни одному из его ингредиентов. Сновидения принадлежали другим людям, но лазарь еще не испытывал ни удивления, ни ужаса при мысли о собственном распаде. Он был тенями, наложенными друг на друга и слившимися воедино. С помощью стеклянной призмы можно разделить свет на разноцветные лучи, но что могло разделить тени?..

Ему снился дворец, в котором он никогда не был. Опочивальня, погруженная в сумрак, колышущийся балдахин, мягкое мерцание золота, туманные пятна гобеленов... Судя по роскоши убранства, королевские или герцогские покои. Из-под балдахина выглядывало выбеленное лицо мужчины, очевидно, приготовившегося к ночи любви, но при этом лицо выражало настороженность, если не испуг.

Кто-то (наверное, спящий) опустил взгляд, и лазарь увидел свои руки. Нет, не руки, а лапы. Широкие, покрытые короткой серой шерстью, с блестящими треугольниками когтей. Волчьи лапы. Волк в опочивальне – что бы это значило? Возможно, демоны Селены, раздающие людям сны, перепутали местами кошмары...

Со всех сторон повалил дым, затягивая предметы темной пеленой. Вскоре лазарь потерял зрение внутри дымного столба, а слуха и обоняния у него не было до сих пор. Его окружала чернота, в которой теплилось недоразвитое сознание. Тонкая грань между явью и сном...

Когда дым рассеялся, он увидел ту же картину, только с другой точки зрения, находившейся значительно выше. Кровать подплыла ближе – кто-то сделал несколько шагов. Теперь лазарь мог рассмотреть мужчину под балдахином. Тот был холеным, но не изнеженным. Всего за несколько секунд черты его лица глубоко запали в память, если только суждено сохраниться такой хрупкой и непредсказуемой вещи, как память... Мужчина улыбнулся подрагивающими губами, как показалось лазарю – облегченно.

Он протянул к лежавшему руку (теперь уже действительно руку, а не лапу). Слишком тонкие и хрупкие пальцы. Красивая, утонченная рука. Перстни на трех пальцах и длинные розовые ногти... Это была, вне всяких сомнений, женская рука. Она вытягивалась, пока не коснулась щеки мужчины. После этого лазарь завертелся на черно-белой карусели и пережил новую смерть. Тихую и неощутимую. Он просто равнодушно расстался со своим сном.

Второе видение было ему в полнолуние, но лазарь, конечно, ничего не знал об этом. За слюдяным окном была только невысыхающая земля и тончайшие узоры из капель крови. Погребенный не дышал и не шевелился. Однако к исходу той ночи земля в саркофаге начала медленно, едва заметно пересыпаться...

А снился ему монастырь посреди леса. Заброшенные руины, вызывающие неизъяснимо сладкую печаль. Впервые лазаря посетил призрак чужого чувства. Деревья старого сада беззвучно пошатывались под натиском неощутимого ветра. Быстрые изломанные тени на сером фоне неба были встревоженными птицами. Потом он увидел и причину их тревоги.

Высокий человек в плаще с грязно-белым мехом, обернутым вокруг голой шеи, пробирался между развалин. Выше рта его лицо было скрыто под жутковатой маской, сделанной из передней части неправдоподобно огромного черепа. Нижняя челюсть черепа и верхние зубы отсутствовали, на их месте были видны бескровные губы и обтянутые лиловой кожей скулы незнакомца. Человек был ранен или измучен долгим переходом; он пошатывался, но не потому, что был пьян. Он держал в руках какой-то темный предмет. Не оружие, однако что-то очень опасное.

Какую-то книгу.

Книгу ЕГО судьбы.

Лазарь ощутил страх. Неясный, неотвязный, липкий...

И опять – дымное облако и незаметное перемешивание участников сна. Он сидит в кресле и видит свои ноги, обутые в сапоги. На его плечах и груди лежат пряди длинных седых волос. Он поглаживает их еще не морщинистыми руками. Лазарю становится не по себе. Он заполняет собой пустоту, оставшуюся после того, как над этим несчастным поработали лишения и безграничное одиночество.

Он – одна из иллюзий душевнобольного, призрачная личность, поселившаяся внутри седоволосого человека. Если бы тот до сих пор осознавал себя, как человека по имени Ансельм, то все его представления о мире и Боге оказались бы перевернутыми с ног на голову. К счастью для него, Преподобный умер. Вскоре исчезли и иллюзии, вызванные к существованию кратковременным сочетанием света и тьмы. Саркофаг замирает в одном из хрустальных гротов. Впереди – долгий спуск и загадочная излучина Монорельса, знаменующая собой Луну, идущую на убыль.

Потом случилось то, чего не мог предусмотреть даже Грегор, слишком занятый погребенными в земле, чтобы обращать внимание на небесные письмена. Лунное затмение началось в самую глухую пору ночи. Тень наползла на сияющий серп и превратила его в пепельный след. В саркофаге зашевелилась земля. Никто не знал последствий случившегося. Земля вздрагивала; под нею болезненно корчилось то, что уже не было трупом. Его безмятежные сны сменились кошмаром...

Мастер Грегор проснулся за много лиг от того места. Ему вдруг стало неуютно и тревожно. Дыхание сектанта было прерывистым. Какие-то удушающие миазмы расползались в воздухе. Это не было болезнью тела или души. Это означало какое-то искажение судьбы, предначертанной Грегором для своего создания. Он понял, что никогда не узнает, в чем заключается искажение, а если и узнает, то уже ничего нельзя будет изменить.

В ту ночь мучительной бессонницы Грегор впервые усомнился в возможностях некромантии.

...И наконец – время узкого серпа. Упадок. Приближение новолуния. Рельеф земли в скользящем гробе непрерывно меняется, как будто в заточении томится маленький крот. Между поверхностью земли и прозрачной крышкой образовался значительный зазор, и это означает, что труп уменьшился в объеме. Но куда девается вещество из наглухо запечатанного саркофага? Убывает и прибывает, превращаясь в свет?

Ответы на эти вопросы не знает даже Грегор. Он просто ждет. К концу лунного месяца он возвращается из своей горной обители в Долину Мертвых, чтобы увидеть лазаря своим единственным глазом. Но прежде – еще один бесцветный сон в бесстрастном потоке, пронизывающем содержимое саркофага.

На этот раз лазарю снились люди, жившие в щелях под тусклой свечкой маленького солнца. Он смотрел на них тысячью глаз из темноты, словно сам был субстанцией враждебного космоса, обволакивавшего и изолировавшего их. Он даже как будто слышал заклинающие его голоса и обращенные к нему невнятные молитвы. Никто не понимал его сущности, и ему самому не была доступна эта тайна. Кем он был – демоном, призраком, сторожевым псом, кошмаром, сотканным из проклятий и проникающим во все головы одновременно?.. Нет ответов. Существа приходят к нему, проводят с ним время, отведенное для жизни, и умирают, так и не получив от него ничего, кроме временного пристанища...

Иногда в нем открывались коридоры, по которым перетекала колдовская сила. Он не отождествлял себя с нею. Он был тем, что позволяло этой силе течь. Он существовал вечно вне этого краткого сна. Великий. Необходимый. Прикованный к вечности тяжелыми цепями чужих молитв...

Когда закончилось и это видение, он уже мог слышать далекие гулкие звуки, доносившиеся сквозь толщу земли – содрогания планетной коры. Это, как и приливы, судорогой пробегавшие по телу Луны, доставляло ему некоторое неудобство. Вроде прикосновений, которые заставляют спящего вздрагивать.

Итак, женщина, мужчина, бесполый дух... Еще не появилось мотивов, чтобы думать об этом. Еще не появилось и самих мыслей. Но скольжение по Монорельсу подходило к концу, и существо в саркофаге было готово пробудиться от сна.

* * *

Грегор и сопровождающие его сектанты вошли в пещеру, почти неотличимую от той, которая находилась в двух днях пути отсюда. От входа задувал поющий осенний ветер. Была ночь новолуния, и темная повязка с монетой прикрывала левую глазницу мастера. Потускневший металлический диск с рельефным портретом Императора скрывал насекомое лучше, чем искалеченное операцией веко. В безлунные ночи Грегор нуждался в защите, как простой смертный, и даже более. Занятия магией требовали жертв. Для плотной материи вроде оружия не оставалось ни времени, ни сил.

Он увидел саркофаг, застывший в Хвосте Змеи. По его знаку сектанты осторожно открыли крышку. Грегор опустил руку и дотронулся до земли, которая теперь была теплой. Примерно такой же теплой, как человеческое тело... Он осторожно снимал землю слой за слоем, пока не обнажились нос и подбородок лазаря. Прикосновения пальцев Грегора стали еще более осторожными и нежными. Он убрал с лица остатки багрово-черной грязи, и оно заблестело неестественной белизной.

При виде этого лица сектанты, стоявшие поблизости, отшатнулись. Они были еще слишком молоды, чтобы помнить и понять все. Грегор улыбнулся и обвел их безразличным взглядом. Он тоже боялся, но умел отторгать собственный страх. Боялась его животная половина; другая половина принимала, как должное, самые пугающие вещи...

Грегор наклонился и коснулся губами носа лежащего человека. От плоти лазаря пока исходил тяжелый смрад сырого подземелья. Мастер с силой втянул в себя воздух, очищая чужие ноздри от забившейся в них земли. Рыхлые комья и затхлый воздух оказались у него во рту, и он выплюнул их вместе со слюной. После этого Грегор вытащил запавший язык лазаря и выдохнул все, что осталось в легких. Ему мучительно хотелось вдохнуть, но он не позволял себе этого...

Наконец тонкая струя темного дыма потекла из его внутренностей; дым не поднимался кверху, а стелился по земле. Грегор соединил свои уста с устами лазаря. Горло мертвеца дрогнуло под его чуткими пальцами. В глазах потемнело. Мастер понял, что задыхается. Что-то пыталось удержать его от возвращения, и он с силой оторвался от холодных губ. И почти сразу же увидел, как земля начала осыпаться с поднимающейся груди.

Существо в саркофаге сделало глубокий вдох. Вначале его дыхание было прерывистым, затем стало более ровным и почти незаметным. Оно вдыхало не чаще одного раза в минуту.

Когда Грегор разбудил его резким ударом по щеке, оно медленно поднялось – голое, казавшееся жалким и замерзающим. Длинные ногти, отросшие после смерти, еле слышно царапали металл. Глаза лазаря широко распахнулись; их взгляд оставался пустым до тех пор, пока мастер не прошептал в самое ухо существа:

– Я обещал исцелить тебя и сдержал свое слово.

После этого могло произойти все, что угодно. Грегор был готов к самому худшему. Сектанты стояли полукругом за спиной лазаря и держали под плащами обнаженные мечи.

Но во взгляде лазаря появилось только мучительное узнавание. Тогда мастер удовлетворенно улыбнулся и про себя ниспослал благодарственную молитву Сатанубису. Одежда уже была приготовлена. Грегор вышел из пещеры, а лазарь держал его под руку. Они сели в ожидавшую их карету.

В западной стороне над горами висела голубая звезда, дольше других сопротивлявшаяся наступлению утра. Карета помчалась к ней по узким горным дорогам, как будто где-то за горизонтом была назначена их встреча.

6

Старый король Люциус умирал, позабытый всеми. И хотя говорят, что «бывших» королей не бывает, это не совсем так – те, кому Господь не дает быструю и славную смерть, становятся «бывшими» за несколько дней, часов или минут до смерти. Обычно последние дни, часы, минуты – самые страшные в их жизни, и Люциус не был исключением.

Чувствуя, что недуг и старость сводят его в могилу, он объявил королем своего сына Гальваруса. С этого момента Люциус превратился в дряхлое ничтожество, докучавшее всем своим никчемным существованием. И если в непосредственной близости от его покоев придворные еще соблюдали фальшиво-благочестивую тишину, то в остальных помещениях дворца веселились откровенно и с полным самозабвением.

Шум свадьбы доносился в спальню Люциуса сквозь единственное высокое окно. Что делать – жизнь коротка, благосклонность судьбы непредсказуема; надо успеть получить свою долю праздников и наслаждений, пока их не отняли те, кто карабкается по лестнице успеха с еще большим азартом...

Все оставили короля-вдовца, будто прах его уже был развеян по ветру. Рыцари, с которыми он делил тяготы и утехи молодости, отсиживались в своих замках, парализованные слабостью и страхом, а новое поколение хорошо усвоило, что служить надо одному хозяину и притом, самому сильному. Эти душой и телом принадлежали Гальварусу.

Женщины тоже были в прошлом. Женщины монархов почему-то особенно уязвимы... Остальным придворным было не до ностальгических визитов. Каждый был занят устройством личной судьбы – спешил понравиться, войти в доверие, заручиться поддержкой, обеспечить прочный тыл. Непостижимо сложная машина интриг не останавливалась даже на самое короткое время. Тысячи нитей сплетались и расплетались в ней, никогда не затягиваясь в безнадежные узлы. Чья-либо смерть означала всего лишь устранение старых и появление новых марионеток.

Гордость за сына была чувством сомнительным и быстро растворилась в в зависти и горечи. Люциус завидовал Гальварусу – его молодости, наглой силе и даже его забывчивости. Впрочем, старый король сохранил достаточную ясность ума, чтобы признать: благодарность нельзя отнести к числу полезных качеств венценосных особ. Люциус считал, что Гальварус поторопился со свадьбой, но гораздо сильнее его уязвило то, что сын даже не счел нужным представить ему свою избранницу. Если верить постельничему, та была росской принцессой...

Что ж, сын умудрился и в этом по неведению досадить отцу. Когда-то, много лет назад, Люциус сам женился на девушке королевской крови, однако на протяжении всей недолгой супружеской жизни они испытывали друг к другу только одно чувство. Это была тихо тлевшая ненависть.

Их брак оказался следствием дипломатической игры, свидетельством торжества политики россов на западе, и таким образом, являл собой скрытую форму рабства. При всем том королева Майрина отнюдь не была уродлива. Напротив, ее красотой восхищались. На расстоянии. Она была опасна, как отравленный клинок, а о ее жестокости и маниакальной подозрительности ходили легенды.

Еще одна маленькая деталь. Люциусу никогда не нравился ее запах. Неприятный, неописуемый запах, во многом бывший причиной того, что супруг не проявлял в постели чудес мужественности.

В памяти Люциуса остался один, особо красноречивый эпизод. Он возлег с Майриной вдрызг пьяным и очень скоро забылся крепким сном. Но, как оказалось, не настолько крепким, чтобы не проснуться от резкой кратковременной боли в предплечье. Открыв глаза, он увидел, что королева сцеживает в металлическую посудину кровь из его вены. Она держала в руке ланцет, и ее лицо было таким странным и страшным, что Люциус вдруг утратил волю к сопротивлению. Он лежал, как покорный баран, покрывшись липким потом, пока операция не завершилась и Майрина не опечатала бутылочку сургучом.

Зачем ей понадобилась его кровь? Этого он не узнал никогда. Но с тех пор тревога и неуверенность уже не оставляли его.

А потом Булхар поразила холера, и королева умерла, не оставив детей. Люциус возблагодарил неведомого избавителя и пустился во все тяжкие, дабы удостовериться в своей мужской силе и утвердить пошатнувшееся достоинство. К тому времени влияние россов ослабло и никто не навязывал королю новый брак. То были годы относительного покоя и процветания.

Мать Гальваруса осталась безвестной. Она сыграла свою роль – подарила королю наследника – и навсегда ушла со сцены. Возможно, на тот свет. Об этом побеспокоились люди Люциуса, чью верность он купил. Теперь судьба наградила его холодеющей постелью, пустотой в сердце и звуками ликования за окном...

В отличие от него, Гальварус сам сделал свой выбор и, похоже, не жалел об этом. Или почти сам. Во всяком случае, новому королю было не занимать уверенности в себе. Росская принцесса нравилась ему. Он взял ее – о чем еще тут было рассуждать? Гальварус жил одним днем и одной ночью, выжимая дни и ночи до предела. В этом была его сила и его слабость.

Как видно, со временем исчезали предубеждения против уроженцев Россиса. Извечные враги постепенно сближались, но Люциус был уверен, что друзьями им не стать никогда. Тайная война, соперничество и шпионаж будут продолжаться вечно или до полной победы одной из сторон. Судя по безрассудному поведению правителей Рейха, этой стороной будут терпеливые и настойчивые завоеватели с востока.

Люциус лежал и, за неимением лучшего занятия, предавался воспоминаниям. Наверное, у него были и другие внебрачные дети, готовые заявить о своих правах и начать борьбу за власть. Поэтому, во имя спокойствия в королевстве, он поторопился объявить королем Гавльваруса и если сожалел о чем-то, то лишь о том, что жизнь вообще устроена так нелепо...

* * *

Слабым голосом он окликнул постельничего – почти такого же старика, как он сам. Тот угнетал Люциуса одним своим видом и шаркающей походкой. Старики живут среди призраков и худшие из призраков те, что похожи на них. Это было невыносимо.

Люциус осведомился о лекаре. Оказалось, что тот отправился за снадобьями к какому-то аптекарю-иудею. Старику показалось, будто и этот пес, десятилетиями кормившийся крохами с его стола, наконец, сбежал. В бессильной ярости он вцепился в край одеяла бледными немощными руками. Суставы на них вспухли и превратились в розовые шарики, соединенные тонкими фалангами... Ему показалось, что свечи чадят в душной полутьме. Он попытался встать, и злоба на весь мир придала ему сил. Люциус догадывался, что это его последнее усилие, но не мог больше ждать.

Слуга бросился к нему с протестующими возгласами. Люуиус ударил его, разодрав ногтями кожу на щеке. Потом все же подозвал к себе и приласкал в страхе потерять опору. Тот помог ему добрести до окна и раздвинул тяжелые мертвенно-пыльные портьеры.

Ночь была за окном. Ночь, оттенявшая роскошь и шептавшая о соблазнах. Жизнь продолжала издеваться над Люциусом. Свийя была залита огнями. В бедных кварталах вульгарно резвилась чернь, а над дворцовой площадью вспыхивали фейерверки, соперничая с полной Луной. По знаку Люциуса постельничий распахнул окно.

Воздух был по-вечернему свеж и доносил благоухание цветов. Звуки музыки, голоса людей и хлопки ракет сливались в непрерывный праздничный гул. Веселье выплеснулось на площадь. Король явил народу себя и новую королеву. Впрочем, блистающая атласом и бриллиантами толпа придворных оттеснила простолюдинов в ближайшие улицы.

Люциус увидел Гальваруса, появившегося на широких мраморных ступенях у парадного входа. Рыцари и военные салютовали ему, дамы приседали, покачивая колоколами пышных юбок, царедворцы склоняли убеленные сединами париков головы перед новой силой, почему-то не внушавшей спокойствия и уверенности. Фанфары надрывно ревели, добавляя свои голоса к общему гулу.

И тут Люциус отшатнулся от окна. Слуга вовремя подставил плечо и услышал сдавленный стон, вырвавшийся из уст хозяина. Взгляд умирающего был прикован к фигуре в белом подвенечном платье, возникшей рядом с молодым королем.

Люциусу показалось, что он теряет рассудок. Кровь отлила от лица. Воспоминание обрело плоть и стало пугающе реальным. Всего лишь знакомый образ, но на пороге смерти он приобрел зловещее значение.

В молодой королеве Люциус узнал Майрину. Немыслимое сходство, вернее, полная идентичность. Походка, жесты, аура – ошибиться было невозможно. В его восприятии ее лицо увеличилось во много раз, стало центром маленького удушливого мирка, и все закружилось вокруг него в тошнотворном хороводе...

Потом Майрину обступили имперские офицеры, охранявшие свою принцессу, и Люциус ненадолго потерял ее из вида. У него было время, чтобы попытаться удержаться в утлой лодке здравомыслия, но со всех сторон уже накатывали волны страха. Майрина вернулась к нему спустя десятилетия символом его окончательного и жалкого поражения...

Он снова увидел королеву. Она смотрела прямо на его окно и, без сомнения, тоже узнала старика, потому что на ее лице вдруг мелькнула улыбка злобного торжества.

Если до этой секунды Люциус еще в чем-то сомневался, то теперь любые сомнения исчезли. Под левой грудью появилось шило; оно медленно подступало к сердцу, а старик не мог издать ни звука. Его дыхание прервалось, как будто кто-то вставил пробку в трахею. Воздух оказался запертым в легких, и Люциус застыл с выпученными глазами.

Белая фигура, закутанная в саван вместо платья, отразилась в них. От нее протянулись нити колдовства, отбирающего жизнь. Тварь из Россиса явилась за ним и убила Люциуса быстро и чисто, даже не прикоснувшись к его дряхлому телу.

Шум и бурлящая толпа отвлекли внимание постельничего. Старый слуга был нерасторопен и не успел поддержать хозяина во второй раз. Люциус выпал в окно легко, как пустотелая кукла, не издав ни звука. К этому моменту он был уже мертв и избавлен от позора.

Он упал прямо на пики гвардейцев, выстроившихся вдоль фасада. Наконечник пробил горло мертвеца, а сам он едва не сломал шею одному из солдат. Сцена получилась некрасивая, унизительная, кровавая. Полуголый обезображенный старик закончил свой земной путь, распластавшись в узкой полосе тени под стенами собственного дворца.

7

Когда Гальварус наконец утомился и заснул, Тайла продолжала лежать на спине с открытыми глазами, глядя на расшитый тонкими узорами полог. Первая брачная ночь оказалась еще менее привлекательной, чем она ожидала.

Вплоть до того момента, когда супруги уединились в спальне короля, ее преследовало ощущение нереальности происходящего. Даже в самый разгар праздника существо, у которого было тело женщины, но не женская душа, предчувствовало насилие и сопротивлялось неизбежному. Оно всерьез помышляло о побеге, но имперские офицеры сопровождали Тайлу повсюду. Исключение составляли лишь самые интимные уголки дворца, но в таким местах принцессу сторожил страх перед духовником Грегором.

Сектант считал, что выбрал идеальное прикрытие, тем не менее, с первого взгляда этот низкий лысый человек с повязкой, прикрывавшей один глаз, больше напоминал торговца запретным товаром, нежели представителя монашеского племени.

...После смерти Люциуса ночь приобрела и вовсе печальный оттенок. В ней смешались гибель, противоестественная любовь и бесплодные попытки зачать новую жизнь. Для Тайлы это была еще ночь чудовищного унижения. Зато Ансельму и Вальцу было присуще коварство, ставшее почти инстинктивным. Страх превратился в стойкую и неистребимую ненависть.

Супруг овладел ею грубо, прямолинейно, не теряя времени на пустопорожние ласки. Она до сих пор вздрагивала от отвращения, вспоминая его бледное голое тело с наметившимся животом, его мокрые жадные губы и запах плохо выделанной кожи, исходивший от рук, виной чему были перчатки. Гальварус делал свое дело настойчиво, но без особого воодушевления, словно хотел получить некие гарантии зачатия. Он был одержим единственной страстью – к обладанию. Это касалось не только женщин и потому будущее Булхара представлялось туманным.

Тайла не задумывалась о том, чего добивалась от нее секта. Она не думала об этом даже тогда, когда королю были предъявлены неоспоримые свидетельства ее девичества, о чем тоже заблаговременно позаботился мастер Грегор. Она очутилась между молотом и наковальней, но не подозревала об этом. По неведению жуткую роль уготовил ей и Гальварус, заронив в ее лоно свое семя...

Король захрапел, задрав подбородок кверху. Его сильно выступающий кадык наводил Тайлу на нехорошие мысли. Если бы Гальварусу не было отведено соответствующее место в ее неосознанных планах, она покончила бы с ним здесь и сейчас. Самодовольное и сильное животное спало рядом, еще не догадываясь о том, что угодило в ловушку. Судьба наказывает расслабленных и самодовольных. Тайла вдруг осознала, что это не ее мысль. Это также не была мысль Преподобного Ансельма, склонного к более изящным умопостроениям. Циничная фраза, засвидетельствовавшая печальный личный опыт, могла прозвучать из уст висельника Вальца, если бы у него были уста.

Тайла раздвинула полог и тихо соскользнула со смятых простыней, испачканных куриной кровью. Каминный огонь не прогревал огромную спальню, но исходящий от каменного пола холод не вызвал у королевы даже легкого озноба. Любая одежда сейчас стеснила бы ее движения, и она осталась обнаженной. Ее пустой взгляд замер на оружии Гальваруса, разложенном будто напоказ. Оружие для парада, а не для боя. После недолгих колебаний Тайла остановила свой выбор на небольшом, но хорошо сбалансированном кинжале и собрала в охапку одежду короля.

Спальни супругов находились рядом; их разделяла узкая, низкая и не слишком приметная дверь, которую можно было принять за резную деревянную панель. Дверь оказалась не заперта. Отворив ее, Тайла попала в свои владения. Здесь было еще холоднее и совершенно темно. Слабый свет из соседней спальни проникал не дальше порога. Очевидно, никто не предполагал, что этой ночью королева вернется к себе. Она и сама не предполагала ничего подобного, но после любовной пытки что-то сломалось у нее внутри.

Она закрыла дверь и сделала несколько шагов в кромешной тьме. Положила на пол одежду и кинжал, приготовилась зажечь свечу. В этот момент свет вспыхнул сзади – не теплый и подрагивающий свет горящего фитиля, а ровное бело-голубое сияние, превращающее кожу в гладкий мертвый мрамор. Кроме того, источник света находился выше ее головы.

Тайла медленно обернулась. Вряд ли ей следовало опасаться здесь кого-то, кроме одного человека. Она не ошиблась. Низкая темная фигура, угадывавшаяся под режущим глаза пятном Луны, принадлежала Грегору. Светящийся шар поплыл к ней, и она смотрела на него равнодушно, потому что у нее было весьма ограниченное представление о том, что такое небесные светила и что такое волшебство.

Повязка на лице Грегора была поднята и облегала голову черным обручем. Пустая левая глазница была открыта, и в ней шевелилось что-то, похожее на детский пальчик, ощупывавший края незакрывающихся рваных век. Тайла ощутила странное влияние, затруднявшее движения и дыхание, будто воздух в комнате стал жидким. Несмотря на лед, сковавший ее конечности, она понимала, что сектант пока использует свою силу всего лишь для запугивания.

Грегор подошел ближе. Щурясь, она могла разглядеть черты его лица. Он улыбнулся, но эта улыбка не обещала ей ничего хорошего. Она попыталась опередить его.

– Как ты смеешь? – прошипела она еле слышно, чтобы не разбудить Гальваруса. – Кто пустил тебя сюда?

Вместо ответа он дал ей пощечину. Когда ее голова вернулась в прежнее положение, Тайла услышала тихий проникновенный голос.

– Это первый урок. Не забывайся. Возвращайся к своему мужу и постарайся быть хорошей женой. Ты меня понимаешь?

Она с трудом кивнула. Поднимать шум было не в ее интересах. Очередное унижение почти уничтожило ее, но именно сейчас она почувствовала, что для нее все только начинается. Ее тройственная природа была не разрушительной болезнью, а спасением на краю пропасти.

– Ступай к королю! Впредь не заставляй меня быть непочтительным...


...Грегор был обманут ее покорностью. Она присела, чтобы поднять одежду мужа и на какое-то мгновение выскользнула из лучей магического света. В следующую секунду кинжал мелькнул в стоячем воздухе и вонзился под правую ключицу мастера.

Бросок получился не очень сильным, а кинжал не был метательным ножом, однако Грегор не потрудился надеть доспех. Клинок пробил одежду и достаточно глубоко вошел в тело. Это заставило сектанта замолчать. Миниатюрная Луна, освещавшая спальню, метнулась вверх, и холодный свет выхватил из тьмы альковные сцены, коими был расписан потолок.

Грегор стал медленно оседать на пол, сопротивляясь охватившей его слабости. Детский пальчик с кривым жалом вместо ногтя судорожно забился в глазнице. Луна выписывала сложную фигуру под потолком и вдруг упала на пол. В ее гаснущем сиянии клубилась потревоженная пыль. Что-то метнулось к Тайле – неразличимое и стремительное, но едва ли похожее на птицу – и оцарапало ее щеку.

После этого членистое тельце оказалось на лбу у Грегора и, содрогаясь, спряталось в своей пещере. Тайла смотрела на лежащего мастера. Рана, нанесенная кинжалом, оказалась не смертельной, но крови пролилось много. Тайла не знала этого и посчитала Грегора мертвым.

Ее растерянность продолжалась всего минуту; голому существу нелегко соображать в холоде и темноте. Она попыталась прибегнуть к превращению впервые с того момента, как ощутила себя женщиной в наполненном землей саркофаге.

Ей предстояло вспомнить нечто забытое. Использовать память тела, которой не могло быть, тем не менее, в самом ее отсутствии содержалось некое магическое равновесие. А еще Тайлу подстегивал страх. Теперь, когда отступать было некуда, она заподозрила, на что обрекла себя.

* * *

Желание. Необходимость. Нестерпимость. Распад.

Нездешний покой. Неживые тени, танцующие вне времени.

Наконец, слияние с самой собой внутри яйца, оплодотворенного колдовством. Липкие струи отвердевали и становились плотью; фрагменты ощущений складывались в непрерывно существующее сознание. Радость и кошмар просыпались одновременно. Пробуждение вызвало ужас – новое существо явилось в мир беззащитным и нагим, как младенец. Только ему не было даровано счастливое неведение...

Прежний холод окружал его. Прежняя тьма, пронзенная единственным светящимся столбом. В этих украденных лунных миазмах появился высокий мужчина с черными всклокоченными волосами. Он осмотрел свое тридцативосьмилетнее тело и, по-видимому, остался доволен им. Это было худое, но сильное тело человека, который часто голодал и много сражался. Старые шрамы составили рельефный рисунок на его коже; самый большой и черный рассекал пополам лоб. Странный наклон головы придавал мужчине несколько иронический вид.

Расчленитель Вальц засмеялся. В тусклом свете, падавшем снизу, его лицо исказил жутковатый оскал, но единственный свидетель этого лежал без чувств у его ног. Вальц смеялся вначале тихо, потом громче, пока не вспомнил, что еще не свободен.

Выбор лазаря был не случаен. Инстинктивно он предпочел одряхлевшему Ансельму того, кто был способен лично сражаться и, если потребуется – убивать. Исполнителя, а не организатора. Того, кто не остановился бы ни перед чем.

Так Вальц снова появился на земле спустя пару месяцев после казни.

8

Вальц склонился над телом мастера и протянул руку к его лицу, казавшемуся восковым. Тень этой руки запрыгала на потолке, как огромная летучая мышь. Пальцы у Вальца были длинные, а отросшие ногти загнуты книзу. Он раздвинул ими веки Грегора и попытался извлечь насекомое. Ядовитая тварь была гладкой, скользкой и цеплялась за края своей слизистой норы.

С застывшей улыбкой Вальц вытащил из груди Грегора нож и поддел насекомое лезвием. Вероятно, он повредил панцирь, но извлек тварь из глазницы, слегка испачкав в крови. За нею тянулись белесые нити, обрывавшиеся с писком тончайших струн. Насекомое оказалось легким, как бы пористым, но эти поры были неосязаемы. Теперь, вне тела Грегора, оно испускало гнилостный свет, будто было окутано зеленоватой пеленой. Вальц положил его в рот и хладнокровно разжевал.

За его спиной распахнулась маленькая дверь, соединявшая спальни. Лазарь стремительно обернулся. Собственная нагота никак не стесняла его, тем более, что вероятный противник тоже был почти голым.

Гальварус, возникший на пороге спальни, обвел его мутным, непонимающим взглядом, который так и не прояснился, когда король взревел:

– Какого дьявола?!..

В тишине его хриплый спросонья голос прозвучал оглушительно. Вальц подумал, что крик должен был разбудить по крайней мере слуг, находившихся поблизости от спальни королевы. Темнота и некоторая растерянность Гальваруса были его союзниками. Король не успел больше ничего сказать. Разделявшие их несколько шагов Вальц преодолел раньше, чем стихло гулкое эхо.

Его кулак врезался в переносицу Гальваруса и тот зарычал от боли. Вальц продолжал наносить жестокие удары до тех пор, пока король не вывалился в свою спальню и распростерся на полу. К этому моменту его лицо напоминало мокрую подушку из багровой ткани.

Раздался робкий стук в дверь. Кто-то осведомился о желаниях Его Величества.

– Убирайся! – заорал Вальц, не слишком беспокоясь о том, похож ли его голос на голос Гальваруса. Он снимал белье с бесчувственного тела и натягивал его на себя. Оно было теплым, чуть влажным и с пятнами крови, но среди многочисленных недостатков Вальца никто никогда не отмечал излишней брезгливости.

Велико было искушение лишить Гальваруса предмета его мужской гордости, незадолго до этого терзавшего лоно Тайлы, однако король мог истечь кровью раньше, чем кто-либо пришел бы ему на помощь. Кроме того, Вальц понял, что заполучил ценного заложника и уже сообразил, как выбраться за пределы дворца и беспрепятственно покинуть Свийю.

Кто-то несколько раз с беспокойством воззвал из-за двери, потом в коридоре раздался шум. На этот раз Вальц не потрудился ответить. Он сидел, прислонившись спиной к глухой стене, и обнимал голого короля. Не слишком приятное объятие, но что поделаешь... Со стороны они выглядели, как отдыхающие любовники. Одна рука Вальца охватывала грудь Гальваруса, другая держала кинжал, приставленный к королевскому горлу и почти незаметный под каштановой бородой.

В коридоре собрались стражники и принялись выламывать дверь. Еще несколько человек проделывали то же самое с дверью, ведущей в спальню королевы. Вальц позволил себе немного расслабиться; он равнодушно прислушивался к ударам топоров и жалобному скрипу дерева. Гальварус зашевелился в его объятиях. Это был сильный мужчина, который еще мог приподнести не один неприятный сюрприз. Вальц слегка придушил его и напомнил о кинжале, проколов острием кожу. Король подергивался, приходя в себя и осмысливая положение, в котором оказался.

– Что тебе нужно? – просипел он наконец, скашивая глаза и безуспешно пытаясь увидеть лазаря.

– Совсем немного, – Вальц говорил в самое ухо, наблюдая за тем, как ращепляются доски вокруг засова. – Верхнюю одежду, оружие и закрытые носилки. Для двоих.

– Ты не уйдешь далеко.

– А мне казалось, что ты хочешь пожить еще немного. Королевство, молодая жена – разве мало причин быть послушным?

– Что с ней? – спросил Гальварус, видимо, обеспокоившись о своей собственности.

– С ней все будет в порядке. А теперь останови своих псов!

Дверь вылетела, рассыпавшись на остроконечные обломки, и в спальню ворвались около десятка человек – полуодетые рыцари и хорошо вооруженные стражники. Почти одновременно люди короля появились и со стороны соседней спальни. Пылающие факелы ярко осветили фигуру голого короля и руки спрятавшегося за ним неизвестного.

Вальц подкрепил свою просьбу еще одним болезненным уколом, и Гальварус поспешно рявкнул: «Стоять!». Это несколько отрезвило его подданных, еще не успевших понять, что происходит. На лицах рыцарей, знавших о первой брачной ночи короля, было написано недоумение.

Лазарь не осознавал, каково сейчас Гальварусу. Он нанес королю тягчайшее оскорбление, но что это значило в сравнении с тем, что Вальц перенес когда-то? Так, легкий флирт со смертью... Сейчас в его сторону были нацелены несколько клинков и три арбалета. Голова и туловище Гальваруса служили неплохим прикрытием, а место возле стены он выбрал так, чтобы его не могли обстрелять из окон.

Раздавшиеся возгласы свидетельствовали о том, что в спальне королевы нашли изуродованного Грегора. Но те, кто понимал хоть что-нибудь, уже искали взглядом Тайлу...

– Молчите все! – выдохнул Гальварус, перекрывая шум и давясь от ненависти. Он все еще не терял надежду вырваться, но нажим клинка на горло не ослабевал. Достаточно было одного движения, чтобы отправить короля на тот свет. Он почувствовал, как его захлестывает волна бешенства. Придворные, бессильно и тупо взиравшие на его позор, раздражали Гальваруса не меньше, чем приклеившийся сзади мерзавец. Где-то на периферии сознания появилась мыслишка о том, что кто-то из них – наверняка предатель.

* * *

Спустя три часа шестеро безоружных носильщиков опустили свою ношу в чаще старого леса, растущего севернее Свийи. После того, как они оказались за пределами города, им пришлось двигаться, подчиняясь глухим командам, доносившимся из закрытых носилок. Еще через некоторое время, углубившись в лес, они потеряли из вида большой конный отряд, который следовал за ними в отдалении. Голос заставлял их неоднократно менять направление, пробираться через густые заросли, переходить вброд холодные лесные ручьи, преодолевать завалы из мертвых деревьев, пока, наконец, не объявил об окончании этой пытки. По приказу короля все шестеро разошлись в разные стороны. Им предстояло до наступления темноты найти дорогу к городу или погибнуть.

Человеку, который заставил выбраться из носилок изрядно продрогшего Гальваруса, было наплевать на это. Сам он был полуодет, но не обнаруживал никаких признаков замерзания. Его кожа осталась гладкой, хотя и приобрела лиловый оттенок, обезобразивший местами подозрительную белизну.

За время вынужденного путешествия Гальварус неоднократно предпринимал попытки бежать, отчего теперь на его горле имелось множество неглубоких, но кровоточащих ран. Последняя, едва не лишившая короля речи, вразумила его и больше он уже не дергался, признав свое временное поражение.

Черноволосый человек провел острием кинжала по телу короля. Тот решил, что настала его последняя минута. Но лазарь не стал убивать, а только спокойно и расчетливо, как мясник, четырежды проткнул мякоть высокородной королевской плоти. Два удара в каждое из бедер и два – в мышцы рук, чуть повыше локтей.

Гальварус рухнул на землю, кусая траву от боли и бессильной ярости. Мерзавец поступил с ним так же, как поступают с добычей охотники, когда преследуют более крупного зверя.

Он лежал, прислушиваясь к удаляющимся шагам черноволосого. Они стихли очень быстро. Раненому королю оставалось только молиться и гадать, кто найдет его раньше – люди или волки. Впрочем, сейчас он был легкой добычей даже для лисенка. Лес уже узнал о его присутствии и готовился переварить чуждую плоть. Мельчайшие твари изучающе ползали по бледнеющему лицу Гальваруса; в землю по каплям уходила его кровь, и с нею уходили силы.

Он попытался встать на колени, но боль пронзила конечности, голова закружилась, и король повалился набок. Он услышал низкий ритмичный звук, как будто где-то за горизонтом сотрясалась кожа гигантского барабана. Звук был зловещим, и его приближение означало смерть. Гальварус знал это, хотя и не понимал, откуда взялось такое знание. Неоспоримое, как наступление ночи.

То, что он принял за грохот далекого барабана, было нарастающим шумом в его голове.

9

Отряды королевской пехоты прочесывали лес. Все дороги к северу от столицы были перекрыты конными частями. Люди короля обыскивали замки, деревни, трактиры, караваны, даже дипломатические экипажи. Особенно усердствовали сектанты, сопровождавшие Грегора. Это был один из тех редких случаев, когда россы и рыцари Гальваруса действовали заодно.

К вечеру солдаты обнаружили трех из шести носильщиков и спустя час – самого короля. Потерявшего сознание, но еще живого. После этого все силы были брошены на поиски скрывшегося преступника.

Кольцо окружения было плотным и основательным. Просочиться сквозь него не мог бы даже зверь. Несмотря на установившуюся к ночи ненастную погоду, кольцо продолжало сжиматься. Вскоре внутри него остался только небольшой участок леса, примыкавший к северо-восточному тракту.

Таверна «Паучий холм» была не единственным заведением подобного рода на оживленном тракте и далеко не самым лучшим. Своим названием она была обязана во-первых, тому, что действительно стояла на невысоком холме, похожем на живот неумеренного любителя пива, а во-вторых, слабости, которую хозяин таверны питал к паукам. В результате эти твари водились здесь в неимоверном количестве, заплетали сетями паутины углы и окна, ползали по столам и в самый неожиданные моменты сваливались с потолка, рискуя угодить в чью-нибудь кружку.

Как следствие, народ приличный и денежный редко останавливался в «Паучьем холме», отдавая предпочтение местам более чистым и предсказуемым.

В тот вечер посетителей тоже было немного. Хозяин играл в кости с подозрительным типом, обезображенным оспой. Два небогатых купца хмуро пили вино, усевшись поближе к очагу, а на первой от входа лавке устроился монах-доминиканец. Он пришел на закате и попросил пива; хозяин сразу же понял, что на большее у святоши нет денег, и тотчас же забыл о нем. Одной кружки монаху хватило надолго. Он сидел, скромно потупившись и спрятав лицо в тени поднятого капюшона.

Так они собирались скоротать вечер, застигнутые темнотой в «Паучьем холме». Снаружи доносился скрип вывески, которую раскачивал на цепях ветер; внутри потрескивали дрова, и тихо ругался рябой. Потом к этим звукам добавился стук копыт и собачий лай, сменившийся визгом... Хозяин насторожился. Всадники в количестве более двух исключительно редко появлялись у его дверей, а этих, судя по всему, было не менее десятка.

Однако, в таверну вошли всего трое. Остальные, как догадался хозяин, удивившись еще сильнее, окружили дом. Он отложил кости, подмигнул уроду и поднял свое грузное тело навстречу гостям. Рябой, за которым водилось немало грешков, вроде мелких краж на базарах, даже как-то уменьшился в размерах.

Когда-то в «Паучьем холме» уже останавливались чужеземцы из Моско. Хозяин запомнил их, как не очень приятных, но вежливых и не слишком придирчивых постояльцев. На этот раз с ними был рыцарь, и все трое были настроены далеко не благодушно.

Начался дождь; капли влаги блестели на серых волчьих мехах, которыми были оторочены плащи россов. Вывеска заскрипела еще жалобнее. Плохая ночь, особенно, для тех, кому приходится делать грязную работу...

Хозяин выдавил из себя улыбку и начал витиевато приветствовать гостей, но рыцарь обошел его, не дослушав, и тяжелым шагом направился в сторону кухни. Здесь он презрительно покосился на кухарку, осмотрел все темные углы и даже проткнул ножнами огромную охапку сена, возле которой дремали козы.

Хозяин замолк. В наступившей тишине был слышен только свист ветра, шум дождя и скрип сапог. Россы изучали обращенные к ним застывшие лица купцов. Потом один из имперских офицеров сделал шаг влево и оказался рядом с таинственным монахом, склонившимся над пустой кружкой. Быстрым и бесцеремонным жестом он сдернул капюшон с головы сидящего.

Хозяин впервые увидел лицо человека, которому подавал пиво. Оно оказалось морщинистым, изможденным, отмеченным печатью смертельной болезни. Пожелтевшие волосы топорщились, словно птичьи перья; обесцвеченные и воспаленные глаза блестели под вспухшими красными веками.

Старик раздвинул губы и прошептал что-то на давно забытой латыни. То ли молитву, то ли проклятие. У него не осталось зубов, а десны напоминали затвердевшие рваные губы. Пальцы со вздутыми суставами неловко цеплялись за кружку.

Россы сразу же потеряли к нему всякий интерес. Один из них подошел к окну и попытался выглянуть наружу. Ему мешала седая пыльная завеса паутины, почти полностью скрывшая стекло. И тут хозяин увидел, что завеса шевелится, хотя росс и не думал дотрагиваться до нее. Паутина вздрогнула, стряхнув с себя многолетнюю пыль, и стала подниматься вверх...

Рыцарь остановился за спиной хозяина и развернул того лицом к себе. Потом скучным голосом произнес то, что уже неоднократно произносил за этот вечер.

– Высокий мужчина в сером плаще, короткие черные волосы, голову держит набок, лоб рассечен, длинные изогнутые ногти... Видел такого?

Хозяин испуганно покачал головой. Все, кого он видел за последние сутки, находились тут же.

Рыцарь хмыкнул, словно не ожидал ничего другого, и ткнул его кулаком в живот. При всем своем громадном чувстве юмора хозяин понял, что это совсем не шутка. В уставившихся на него зрачках была опасная пустота.

– Если увидишь, то вспомнишь, что надо делать, правда?

– Да, господин.

Рыцарь в последний раз обвел брезгливым взглядом сумрачные внутренности «Паучьего холма». Люди, искавшие мужчину с рассеченным лбом, плотнее закутались в плащи и вышли в холод и дождь. Рябой нетерпеливо застучал костями по столу, все еще лелея надежду отыграться. Купцы вернулись к вялой беседе. Всадники убрались в сторону города. Старик-монах смотрел в свою кружку остекленевшими глазами.

Внезапно хозяин понял, что это вовсе не старик. Развалина – да, но вряд ли достигшая пятидесятилетия... Когда монах улыбнулся, хозяина пробрала дрожь. Не часто ему приходилось видеть на лицах умирающих выражение такой сокрушительной мстительной радости.

Глава вторая. Охотящаяся в ночи

Ее дом – среди холмов.

Ее ложе – могила.

«Роллинг Стоунз». Леди Саманта

1

Лазарь уходил на северо-запад, оставив позади отвратительное место под названием «Паучий холм». Место, в котором ему повезло, но он еще ничего не знал о везении и судьбе. Все, что с ним происходило, он воспринимал, как само собой разумеющееся; все, что надо было делать самому, он совершал не задумываясь. Сила, гораздо более мощная, чем инстинкт, управляла им. Инстинкт можно обуздать, зову плоти противопоставить волю, но то, что руководило лазарем, не поддавалось осознанию и изменению.

Беззвучный призыв плыл из-за горизонта. Оттуда, где заходит солнце. Сейчас солнце взошло в противоположной стороне и посеребрило верхушки деревьев. Влажный лес наполнился голосами птиц. В утренней мгле вызревали опасности – вполне реальные, в отличие от ночных страхов. Лазарь все еще избегал дорог и двигался прямо через чащу.

Очень скоро он понял, что изношенное тело Ансельма мало подходит для дальней пешей прогулки. У монаха были слабые ноги, больное сердце, сведенные вечной судорогой пальцы и подслеповатые глаза. Ансельм – воплощенная жертва. Немного жалкая, безвинная и безопасная, идеальное прикрытие для тех случаев, когда надо предстать перед превосходящим противником, как это произошло вчера. Что-то подсказывало лазарю, что расчленителя Вальца тоже надо поберечь для неизвестной, но тяжелой работы. Кровавой работы... Кровавый, кровь – эти слова еще ничего не значили для него.

Он остановил свой выбор на легконогой и хрупкой Тайле. Остановившись и сбросив рясу, он остался нагим. Через мгновение на него обрушилась беззвездная ночь. Ни боли, ни сомнений. Он исчез на долю секунды, и воздух хлынул в образовавшуюся каверну; но человеческая фигура тут же вернулась из небытия, только теперь это был другой человек. Воздушная волна ударила во все стороны и стряхнула с веток дождевые капли.

Принцесса Тайла зябко повела прекрасными, будто отлитыми из молочного стекла плечами и поспешно набросила на себя монашескую рясу, показавшуюся ей необыкновенно грязной и тяжелой. Вдобавок ряса была слишком длинной; Тайле пришлось подкатить полы и придерживать их руками.

Лазарь пошел дальше, ощущая себя прежним существом, сменившим внешнюю оболочку, но не женщиной, и тем более – не принцессой. Через некоторое время нежные ноги были исцарапаны, холод подкрадывался к паху и скапливался в коченеющих конечностях. Это было неудобно, но не смертельно.

Тайле пришла в голову простая мысль неизвестного происхождения: чтобы достичь цели, она должна была раздобыть коня, оружие, теплую одежду. То, что годилось для монаха-паломника, не устраивало юную девушку, не говоря уже о мужчине, умеющем и любящем убивать...

Спустя два часа, притаившись в кустарнике, она наблюдала за королевскими солдатами, стоявшими в оцеплении, а теперь возвращавшимися в столицу. Человек, покушавшийся на короля, так и не был пойман. Солдаты уходили, втайне радуясь тому, что следующую ночь проведут в теплых казармах. Колонну сопровождали имперские офицеры из охраны Ее Высочества. Эти были гораздо опаснее и целеустремленнее; для них еще ничего не закончилось – до тех пор, пока принцесса не найдена, каждый из них оставался потенциальным смертником.

А награда была совсем близко. Заляпанная грязью ряса сливалась с побуревшей листвой, полностью маскируя лазаря. Тайла смотрела на удалявшихся солдат, не отрываясь и не мигая. Это были враги; ее наивная вера не нуждалась в подтверждении. Собственно, врагами были все, кто мог помешать ее движению на северо-запад. Дикие звери, вооруженные люди и даже безоружные люди, вставшие на пути по собственной глупости. Неуклонному и бездумному устремлению лазаря мог бы позавидовать бешеный пес.

* * *

...Тайла выбралась на опустевшую дорогу, изрытую каблуками и копытами. Дорога немного отклонялась от луча, вдоль которого было предопределено двигаться сбежавшей принцессе, но зато идти по ней оказалось гораздо легче.

Она села и равнодушно осмотрела свои ноги. Ступни были покрыты коркой коричневой грязи и черного липкого вещества, похожего на смолу. Из ран торчали стебли травы. Длинный порез под правым коленом образовался, когда она переходила лесной ручей. Раздвинув края пореза, она увидела то, что находилось под поврежденной кожей. Темное мясо и то же черное вещество, которое высыхая, осыпалось, как пепельный порошок...

Еще одно напоминание пассивному мозгу: лошадь, оружие, обувь, одежда.

Лазарь шел до полудня, оставляя на дороге частицы своего тела в виде гранул черного порошка. Дважды Тайле пришлось прятаться – издали она увидела множество всадников и экипаж под солидной охраной... Дорога неизвестного королевства оказалась не слишком оживленной, но принцессе не с чем было сравнивать. Она терпеливо ждала удобного случая и продолжала идти, пережевывая древесную кору. Горечь растекалась во рту, но кора восстанавливала силы. Несколько раз Тайла останавливалась возле лошадиных экскрементов. Лепешки были еще свежими и сохраняли тепло. Она прятала их под рясу и согревала ими свое тело. Не самый приятный способ согреться, но в ее положении – едва ли не единственный.

День, начинавшийся с ясного утра, закончился набегом темных дождевых туч. Стало темнее и еще прохладнее. Изредка начинал моросить дождь. Дорогу развезло; вода заполняла колеи, проложенные колесами карет, и отпечатки лошадиных копыт... Тайла услышала отдаленный шум, рванулась в сторону, но внезапно передумала. Всадников было всего трое. У них не могло не быть оружия – трудно поверить в то, что они так же глупы, как лазарь, и путешествуют налегке.

Мозаика из трех непреодолимых желаний сложилась в ее искаженном сознании. Рядом были лошади, оружие и одежда. Все это принадлежало трем весьма уязвимым существам.

* * *

Девушка сбросила с себя рясу. От холода ее соски затвердели и превратились в два маленьких округлых камешка. Она присела и приняла позу зародыша...

Издали завидев ее фигурку на обочине дороги, всадники переглянулись и засмеялись. Это были грубые, сильные мужчины, не умевшие отказать себе в бесплатном удовольствии.

* * *

...Вальц медленно выпрямил одеревеневшую спину, показав небесам свою знаменитую улыбку, и убрал со лба прядь спутанных волос. Он испытывал только одно маленькое неудобство – мир представал перед ним перекошенным. Почему-то его голове больше нравилось правое плечо. Настолько, что она никак не хотела склоняться к левому.

Передний всадник начал тереть себе глаза. Еще несколько секунд назад ему казалось... Пальцы сами собой сложились в знак, отгоняющий нечистую силу. Он был булхарским гвардейцем и сопровождал двух россов, отправившихся на поиски похищенной королевы. Впервые в жизни он видел такого странного сумасшедшего и мог поставить свое полугодовое жалованье на то, что у того сломана шея. Но счастливая улыбка на лице блаженного заставляла усомниться в чем угодно. Он не знал, что эта улыбка вызывала озноб не только у него.

Вальца не смущало собственное невыгодное положение. Он забыл о рясе, валявшейся на дороге и пахнувшей лошадиным дерьмом. Еще бы – он видел целых три приличных костюма! Однако намного более важным ему казалось другое: здесь была жизнь, солнце, скрытое облаками, существа, звуки, красота. И значит, здесь была смерть. Вальца пронзила радостная дрожь, внешне неотличимая от судорог. Он сделал шаг по направлению к приближающимся всадникам и вышел на середину дороги.

...Трое и не думали останавливаться. Их могла заинтересовать девчонка, но никак не голый сумасшедший мужик. Один из россов, правда, заметил, что мускулы бродяги не уступают его собственным. Еще через пару секунд он понял, что его рефлексы слишком замедлены, чтобы противостоять безоружному дьяволу.

Булхарский гвардеец хлестнул безумца плетью, отгоняя из-под лошадиных копыт. Тот принял удар, не пытаясь закрыться и даже не изменившись в лице. Его лоб был рассечен, а теперь лиловая полоса пролегла от волос к скуле, образуя обезобразивший лицо двухцветный крест.

Все произошло мгновенно. Гораздо быстрее, чем белая лошадь булхарина пронеслась мимо Вальца. Движение лазаря было неуловимым. Он перехватил руку, державшую плеть, и выдернул гвардейца из седла.

Росс, скакавший в пяти шагах позади, успел ощутить если не страх, то хотя бы его первый симптом – холодок в желудке. С ним произошла странная метаморфоза. Он почувствовал себя так, будто сам был голым и безоружным, а человек, стоявший на дороге, уже не казался ему свихнувшимся нищим.

Булхарин рухнул на дорогу прямо перед его лошадью, и всадник уже ничего не мог поделать. Затрещал пробитый копытом череп, лошадь споткнулась и едва устояла на ногах, сбившись с шага. Человек в седле опасно покачнулся, и все же его кисть привычно легла на рукоять меча и потянула клинок из ножен.

Вальц распростерся в грязи, но только для того, чтобы позаимствовать меч у мертвеца. Над ним нависла туша третьей лошади, поднятой россом на дыбы. Ударом снизу лазарь вспорол ей живот и даже не потрудился убраться из-под кроваво-коричневого дождя, хлынувшего из раны.

Обезумевшее от боли животное шарахнулось в сторону; его ржание перешло в захлебывающийся клекот. Лошадь сбросила всадника в двух десятках шагов от Вальца, но тот приземлился относительно благополучно. За его спиной висел малый арбалет – необычное оружие для офицера, однако, на то, похоже, были особые причины... Лошадь понеслась по дороге, волоча за собой клубок вывалившихся кишок.

Тем временем лазарь уже вскочил на ноги и отразил удар росса, удержавшегося в седле. Вальц и сейчас действовал предельно рационально и безжалостно. Второй атаки не последовало. Он ударил мечом по лошадиной морде. При этом он не только перерубил уздечку, но и проломил челюсть четвероногой твари. Когда лошадь проскакала мимо, разбрасывая кровавую слюну, ему оставалось только нанести удар в спину всаднику, который не имел физической возможности закрыться. Росс с поврежденным позвоночником вывалился из седла, и Вальц прикончил его, вогнав меч в горло над верхним краем кожаного жилета.

В этот момент что-то сильно ударило в спину его самого. Лазарь был вынужден сделать два шага вперед, чтобы остаться на ногах. Он снова поднял окровавленный меч и, развернувшись, принял боевую стойку.

Человек, только что выпустивший стрелу из арбалета, смотрел на него со смутно знакомым Вальцу выражением. Это был не простой и понятный страх. Во взгляде неизвестного сквозил ужас, который порождают сверхъестественные вещи. Иногда так смотрели на Вальца его жертвы, но это было в той, прошлой жизни. От нее остались лишь рефлексы и обрывки воспоминаний.

Он не мог видеть причину неприятного удара и не знал, что под его правой лопаткой торчит стрела, едва не пробившая тело насквозь. Зато он знал, сколько примерно времени требуется на то, чтобы взвести арбалет. По его расчетам выходило, что времени у росса не осталось. Совсем.

Через три секунды лазарь оказался рядом. Человек успел отбросить бесполезную игрушку и извлечь из ножен меч. Один к одному – соотношение сил было для Вальца непривычным и даже каким-то оскорбительным. В лучшие времена за его головой охотились десятки, если не сотни по-настоящему опасных людей; ему приходилось сражаться в таких крысоловках, по сравнению с которыми покрытая грязью дорога была чем-то вроде лужайки для учебных боев чистоплюев-аристократов.

Сейчас он берег себя. «Береги себя!» – нашептывал ему неведомый хозяин. Вальца и так посетило странное чувство вины. Стрела в спине – это была небольшая, но все же неприятность, результат допущенной им оплошности. Поэтому он закончил быстро. Росс провел только одну отчаянную атаку, тщетно пытаясь достичь хладнокровия. Отразив ее, Вальц сделал быстрый, как проблеск молнии, выпад и пробил грудь противника в области солнечного сплетения.

Человек упал на колени, запрокинув кверху голову. На его губах лопались розовые пузыри. Вдохнуть он уже не мог. Лазарь смотрел на его предсмертные судороги, а потом резким движением выдернул меч из трупа.

Он обвел место схватки ничего не выражающим взглядом, и на его забрызганном кровью лице снова появилась улыбка ребенка. Или идиота.

Мертвецы лежали под низким небом, готовым пролить слезы дождя. В сумерках все казалось серым, даже кровь. Где-то в лесу билась в агонии лошадь; та единственная, что уцелела, стояла у обочины...

Вальц выбрал неповрежденную, хотя и грязную одежду. Он раздел человека с пробитым черепом, и тут обнаружилась досадная помеха. Что-то мешало ему натянуть на себя длинную исподнюю рубашку. Вальц нащупал торчавшую в спине стрелу и попытался ее выдернуть. Пальцы соскальзывали, вдобавок стрела вонзилась в одно из самых труднодоступных мест. Лазарь не нашел ничего лучше, кроме как обломать ее. При этом он чувствовал себя так, словно чей-то маленький клейкий ротик медленно пережевывал его внутренности, превращая их в однородную массу. Слабая боль была похожа на угасающее воспоминание, на ускользающий от сознания сон...

У него в руках оказался обломок стрелы не длиннее мизинца. Вальц поднес его к глазам, чтобы увидеть следы липкого, красного вещества с одуряющим запахом, который он любил когда-то... Этого вещества было так много в тех, кого он только что прикончил. Оно пробуждало в нем какие-то странные желания, предчувствие красоты, жестокую неудовлетворенность... Но обломок был испачкан в черной блестящей смоле. Высыхая, она осыпалась хлопьями, похожими на пепел.

Улыбка Вальца стала совершенно безжизненной. Он отшвырнул обломок, быстро оделся, взял меч, пару чужих ножей и отправился ловить четвероногую тварь. Это оказалось нелегким делом. Лошадь шарахалась от него, раздувая ноздри и потряхивая головой. Очень быстро Вальц понял, что причина ее поведения кроется в его собственном запахе.

Подкравшись с подветренной стороны, он все же схватил уздечку и плетью вразумил перепуганную кобылу. Она сделалась покорной, но не потому, что перестала бояться, а скорее наоборот. Дрожь пробегала по ее телу всякий раз, когда он прикасался к ней. Вальца это мало заботило. Он приобрел все необходимое для дальнего опасного пути.

Невидимое солнце садилось на западе, и лазарь заторопился вслед за ним.

2

Опустившаяся темнота не стала помехой одинокому всаднику. Он безостановочно двигался сквозь безлунную и беззвездную ночь. Только звуки, издаваемые лошадью, могли убедить случайного прохожего в том, что ему повстречался не призрак. Но то были плохие времена для прохожих, тем более, для случайных. Страх и почти неотличимая от него разумная осторожность заставляли прятаться тех, кто затерялся на огромных пространствах, разделявших города и замки... Вокруг не было ни единого проблеска света, и все же лазарь безошибочно находил дорогу и заставлял уставшую кобылу месить копытами жидкую грязь.

Он продолжал движение в черноте, похожей на черноту закрытых век, вдоль некоей линии, которую он чуял одним из своих нечеловеческих органов... Много времени прошло, прежде чем впереди показались дрожащие огни. Две встречные кареты вихрем пронеслись мимо; Вальц едва успел свернуть к обочине. Дикий крик возницы вспорол воздух – должно быть, лазаря и в самом деле приняли за привидение.

Белая кобыла начала хрипеть. Он дотронулся до ее взмыленной шеи, и в ту же секунду лошадь дернулась, как ужаленная. Вальц мрачно улыбнулся; до него дошло, что четвероногая тварь нуждается в отдыхе.

Не так давно он проехал мимо постоялого двора. Это было ошибкой. Ему пришлось вернуться и напоить кобылу водой из выдолбленной колоды. Дом был совсем близко, но Вальц избегал человеческого общества и неизбежных расспросов.

Его вполне устроил ближайший лесок. Здесь он стреножил кобылу и для верности привязал ее к дереву. Задержка была неизбежной; поэтому лазарь спокойно расположился прямо на сырой земле и погрузился в состояние безучастной дремоты. Его глаза оставались открытыми; у него не было ни мыслей, ни желаний, и ничто не навевало сны. Влага и холод, подкравшиеся к телу, не доставляли ему ни малейших неудобств.

* * *

В эту ночь Вальц был готов к нападению зверей или людей – ему было все равно. Но ни те, ни другие не потревожили его, и с рассветом он отправился в путь. Вскоре выяснилось, что дорога уводит слишком далеко к югу, и лазарь оставил ее, свернув в редколесье.

Здесь было много естественных препятствий, зато теперь он двигался прямо к цели, как будто стрелка нематериального компаса указывала точно по направлению его взгляда. К тому же, дорога была небезопасна; как ни странно, Вальц почерпнул это из собственного опыта. Не так давно три человека, владевшие нужным ему имуществом, расстались не только с имуществом, но и с жизнью. Почему бы не предположить, что и с ним может случиться подобная неприятность?.. Первые примитивные мыслишки Вальца не отличались оригинальностью и начинали понемногу путаться, вступая в противоречие с направлявшей его темной силой.

Начался день, такой же пасмурный, как и вчерашний. Лазарь проехал через одичавшие виноградники на южном склоне высокой горы, затем, не покидая седла преодолел неглубокую речку и снова углубился в лес... Отдаленный шум привлек его внимание часом позже. Истошные детские крики, женский вой, хриплое мужское карканье. Судя по всему, кто-то умирал поблизости, а с некоторых пор смерть вызывала у Вальца нездоровое любопытство.

Минуту спустя он услышал характерный и неоднократно повторявшийся звук спускаемой тетивы. В просветах между стволами деревьев показалась дорога. Вальц придержал кобылу и осторожно раздвинул ветки.

То, что он увидел, заставило его задуматься. Он заново учился извлекать пользу из того, что другие считали отвратительным или опасным. В этом Вальц был способным учеником... На лесной дороге отряд булхарских лучников расстреливал толпу беженцев. Присмотревшись, лазарь обнаружил причину этой массовой казни – люди, бежавшие с запада, были неизлечимо больны. Он ничего не знал о бубонной чуме, но чувствовал, что большинство из них не протянет и трех дней.

Лучники освобождали бедняг от бессмысленных страданий. Акция имела очевидную цель не допустить распространения болезни, только никто не потрудился объяснить это самим больным.

Те беженцы, которые еще могли ходить, пытались скрыться в лесу, но стрелы настигали их раньше, чем им удавалось добраться до деревьев. Подобная участь ожидала лошадей, запряженных в телеги, и даже собак. Непрерывный предсмертный стон стоял над лесной дорогой. Стрелы неумолимо рассекали воздух, как божья кара, не щадя ни стариков, ни детей. Большинство даже не пыталось прятаться или бежать. Кто-то бился в судорогах. Кое-кто видел не стрелков, а демонов. Обездвиженные люди лежали в повозках, равнодушные ко всему, кроме собственного бреда. Их багровые или покрытые черными пятнами лица были обращены к небесам, но уже не для молитв, а для проклятий...

Чума шла с запада. Лазарь понял, что ему повезло. Он увидел достаточно, чтобы сообразить: на пораженных болезнью территориях будет меньше препятствий. Он развернул кобылу и направил ее через лес параллельно дороге. Спустя некоторое время место избиения беженцев осталось позади. Он скакал там, где они прошли совсем недавно, и видел брошенный в грязь нехитрый скарб; иногда ему попадались и трупы. Бубоны делали их всех одинаково уродливыми.

За небольшим холмом открылся вид на брошенное селение. Вальц не стал гадать, болеют ли чумой лошади, напоив свою кобылу водой из колодца и накормив овсом, найденным в сарае. Здесь он впервые увидел крысиные трупы, и ему захотелось иметь такую же маленькую четвероногую тварь. Только живую. Это было немного странное, но оправданное желание. Он подбирал оружие на своем скорбном пути, еще не зная, где и при каких обстоятельствах доведется его использовать.

...И снова была дорога, стелющаяся под унылым небом, обрывистый берег, уцелевший мост. Широкая река медленно несла свои мутные воды на юго-восток. Копыта прогрохотали по деревянному настилу и глухо застучали по грязи. Слева осталась поросшая еловым лесом темная гора, справа появилась пристань, почти пустая, если не считать нескольких полузатопленных лодок.

О близости города лазарь тоже узнал по трупам, еще не видя его. Некоторые уже начали разлагаться, другие были совсем свежими. По обе стороны от дороги появились крестьянские хижины. А потом был огромный камень у развилки дорог, на котором было высечено название городка. Возле этого камня Вальц обнаружил, что умеет читать, хотя не помнил, чтобы кто-нибудь когда-нибудь учил его этому. Ему были известны уродливые символы, состоявшие из кружочков, дуг и отрезков прямых, примерно так же, как было известно направление, в котором он должен был двигаться.

Он оказался на улице, пронзавшей городок насквозь. Кареты тех, кто очень спешил, могли проезжать по ней, не останавливаясь и не задерживаясь ни на минуту. Но, похоже, здесь уже давно никто никуда не торопился.

Двухэтажные и одноэтажные дома обступили Вальца. Из распахнутых окон несло дохлятиной, во дворах лежали вздувшиеся мертвецы. Лазарь улыбался. Он доверял судьбе, или как там называется то, что привело его в это место. Неслучайно, все неслучайно – он был уверен в этом сильнее, чем фаталисты-богословы.

* * *

Дверь одного из домов приоткрылась. Из нее вывалился мальчик с искаженным судорогой лицом. Его одолевали позывы к рвоте, но желудок давно был пуст. Мальчик что-то бессвязно выкрикивал. Приблизившись к нему, лазарь понял, что больного осаждают тени, среди которых всадник на лошади был далеко не самой пугающей.

Вальц остановился, почуяв, что рядом есть еще кто-то. Он спешился и привязал белую, как скелет, кобылу к металлическим перилам крыльца. Потом вошел в пропахший кислым запахом смерти дом.

Какое-то существо ворочалось в полутьме. Это была старуха, уже потервяшая разум, как и мальчишка.

– Ты кто?! – оглушительно завизжала она.

Несмотря на это, он услышал шорох позади себя и быстро обернулся.

Больная крыса переползала комнату. Умирающая, но еще живая. Тварь двигалась, как пьяная, ее тело периодически содрогалось. Вальц схватил ее за загривок и поднес к своему лицу.

– Ты кто?! Ты кто?! – пронзительно кричала старуха за его спиной.

Вальц разглядывал крысу. Ее слезящиеся глазки были окружены воспаленными веками. Она оказалась неожиданно горячей и пыталась скалить зубы... Резким ударом костяшками пальцев по черепу он оглушил ее, огляделся по сторонам и обнаружил кое-что подходящее – пустой мех для воды. Положил в него крысу и начал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж. Старуха визжала ему вслед:

– Ты кто?! Ты кто?! Ты кто?!..

У него самого не было ответа на этот вопрос.

Оказавшись на узкой площадке, лазарь открыл дверь и отшатнулся. Прямо на него двигалось красноглазое привидение с протянутыми вперед когтистыми руками. Впрочем, для привидения тут было слишком много пораженной болезью плоти. Мутный взгляд женщины (это была еще не старая женщина) сфокусировался на нем. Он услышал то же самое и понял, что в городке давно не было гостей.

– Ты кто? – прошептала женщина потрескавшимися губами. Бубоны, вздувшиеся под скулами, охватывали ее шею, отчего голова приобрела странную неподвижность. Вальца это нисколько не смущало. Он изучал ее пышную грудь и широкие крепкие бедра...

Женщина остановилась в двух шагах от него и попятилась, как будто сумела прочесть что-то в его пустом взгляде. Она пятилась, пока не уперлась в стол, и тогда Вальц вдруг оказался совсем рядом.

Она не ощущала его дыхания, но не понимала, что это значит. Он положил на пол мех с крысой и развязал кожаные шнурки, стягивавшие брюки... Через разбитое окно доносились бессмысленные крики мальчика и испуганное ржание кобылы. Должно быть, больному показалось, что он наткнулся на нечто ужасное.

Вальц толкнул женщину на грубые доски стола и сорвал с нее одежду. Огромные обвисшие груди, покрытые черными пятнами, расползлись в стороны, словно наполненные водой бурдюки. Кривая улыбка рассекла его лицо; он ощутил забытое напряжение. Он был жаден до всех даров этого страшного, умирающего мира...

Женщина тоже была горячей, как крыса. Ее багровое лицо пылало, из покрытого язвами рта доносился бессвязный шепот... Он вошел в нее, стараясь не смотреть на зловещее ожерелье вокруг шеи. Подобные уплотнения были у нее в паху и под мышками, как будто змея или птица отложила под кожей свои яйца... И все же женщина вызывала у него дикое, нестерпимое желание, от которого темнело в глазах. Вальц терзал умирающую, и кляксы черных звезд вспыхивали и гасли на внутренней стороне его опущенных век...

Женщине, похоже, было все равно. Происходящее оказалось не худшей частью многочасового бреда. Она стонала от сотрясений и боли, но лазарь был тому лишь косвенной причиной... Вскоре он понял, что не сможет удовлетворить свою похоть. В его теле не осталось ни капли жидкости; он был мертв внутри и снаружи.

В ярости он начал рвать ее кожу отросшими ногтями и вдруг ощутил чье-то присутствие позади себя. Дуновение прохладного воздуха обдало его затылок. Вальц обернулся, схватившись за меч, с которым не расставался. Его интерес к женщине угас так же быстро, как вспыхнул.

...Человек, вышедший из темного угла, был безопасен. И мучительно напоминал кого-то. Через секунду лазарь понял, кого именно. Он увидел капюшон, рясу, грубую веревку вокруг пояса, нелепый амулет, подвешенный на засаленном шнурке... Человек плакал от отчаяния, но не посмел сделать ни одного угрожающего движения. Чума уже пометила его и отсчитала оставшееся время.

Вальц издал серию хриплых звуков, заменявших смех. Неизвестный монах и был находкой на его пути, единственной достопримечательностью этого вымирающего города. Соитие было всего лишь приятным, но бесполезным. Встреча с монахом обещала нечто совсем иное.

Он освободился от оружия и одежды. А дальше было уже нечто известное и перенесенное несколько раз. Хлопок воздуха в пустоте – и нечеловеческий зародыш за одно исчезающе малое мгновение превратился в новое существо.

Скрюченное тело Преподобного Ансельма поражало своей белизной. Особенно, на фоне багрово-коричневой рясы монаха.

– Брат Ансельм... – робко проговорил тот, судорожно заглатывая бесплотный ужас собственных домыслов и фантазий. Потом он переступил грань страха и разразился безумным смехом.

– Значит, это правда, – сказал он, отсмеявшись и сел на грязный заплеванный пол. – Я знал, что ты придешь за мной.

– Кто я, по-твоему? – для лазаря это был далеко не праздный вопрос.

– Тебя зовут Зверь.

– Ты уже не плачешь?

– Изыди, Зверь!.. Я радуюсь тому, что скоро умру. Поэтому ты явился слишком поздно. Теперь моя душа ничего не стоит.

– Плевать мне на твою душу, – презрительно сказал лазарь и расположился в кресле, прикрыв чресла сброшенной одеждой.

– Ты меня знаешь, – это был не вопрос, а утверждение. – Откуда?

– Не тебя, – пробормотал монах. – Не тебя. Когда-то я знал человека по имени Ансельм...

Женщина, все еще лежавшая на столе, зашевелилась и захрипела. Монах бросил на нее пугливый взгляд, как будто лазарь пометил ее жутким заклятием.

– Расскажи мне о нем, – приказал Преподобный, несмотря на то, что разговор означал более или менее длительную задержку на пути. Похоже, монах действительно считал его порождением своего предсмертного бреда.

– Это то, что я думаю? – прошептал жалкий безумец. – Я читал о тебе в Книге. Но это неправильно, неправильно! Ты не должен наказывать за грехи...

Ансельм покосился на женщину, бесстыдно раскрывшую бедра.

– Твой грех? – спросил он у монаха.

Тот захихикал, глядя в пустоту.

– Что ты знаешь об Ансельме? – лазарь повысил голос.

– Он искал всю жизнь... Говорил... это спрятано... под Менгеном. Больше я ничего не скажу. Страшное колдовство...

– Зачем он шел в Йеру-Салем?

– Свет... Он искал свет... Слишком много света... – монах вскочил, задрал голову к небу и закрыл ладонями глаза. – Слепящий свет!! – он перешел на крик.

Лазарь хотел вразумить его пощечиной, но старик зашатался и сделал несколько шагов по комнате, пока не ткнулся лицом в стену. Кровь потекла из разбитого носа.

Монах кричал, не переставая.

Лазарь понял, что его собеседник только что ослеп.

* * *

Вальц вышел на улицу, но прежде чем отвязать кобылу, отправился в садик позади дома и наполнил мех, в котором лежала крыса, черной сырой землей. При этом он шептал какие-то труднопроизносимые вещи и добавил к земле немного крови, соскоблив ее со своих ладоней.

Закончив, он приторочил мех к седлу и заметил, что мальчишка неподвижно лежит у задних ног кобылы. Возможно, его навеки успокоила четвероногая тварь. Вальц похлопал лошадь по морде, а та вздрагивала от отвращения и испуганно таращила глаза.

3

Через три дня лазарь пересек незримую границу Четвертого рейха. Леса сменились заброшенными полями и лугами, на которых всадник был заметен издали. Вальц был недоволен этим обстоятельством, тем более что скоро ему стали попадаться деревни, до которых еще не добралась чума. Он объезжал их, стараясь не попадаться людям на глаза. Одежда булхарского солдата могла привлечь к нему внимание, и он сменил ее, убив и раздев какого-то пастуха.

Еще через три дня пала белая кобыла. Не от болезни. Возможно, от усталости, или от чего-то еще. Кое-кто сказал бы, что ее доконал страх... Вальц слез с лошади, когда у нее начали дрожать ноги, и даже плеть оказалась бесполезной. Он перебросил мех через плечо, и в ту же секунду кобыла ткнулась мордой в землю и неловко повалилась набок. Только теперь Вальц заметил, как сильно выпирают из-под кожи кости лошадиного скелета. Он оставил ее подыхать, рассчитывая вскоре найти замену четвероногой твари.

Так, одному, было даже проще. Он не нуждался в еде, воде и потому мог красться по безлюдным местам, словно хищник. Как там сказал монах? ЗВЕРЬ... По крайней мере, теперь лазарь знал, где находится то, за чем он охотился. Если и существовало колдовство, ослепившее монаха, а затем убившее лошадь, то Вальц до сих пор не ощущал никакого вредного влияния на свое тело. Да, теперь он двигался медленнее, но зато неуклонно приближался к Менгену. Кроме холодного оружия, он нес мех с крысой, который имел чуть более высокую температуру, чем окружающий воздух и земля. По неизвестной причине это вселяло в лазаря надежду.

По ночам, когда он шел через заброшенные поля, у него было время и возможность посмотреть вверх. Луна неизменно притягивала его взгляд, особенно в ночи полнолуния. Сияющий диск вызывал у Вальца слабое головокружение, экстаз, состояние легкости и полета. Он забывал самого себя. Бесплотной птицей парил он над равниной, а под ним безостановочно двигалось черное двуногое существо, слепленное из костей и грязи – тень, отброшенная в непонятную до конца реальность...

* * *

Но однажды одиночество его путешествия было нарушено. Как ни пытался он избежать любых встреч, встреча все же произошла. Это случилось в окрестностях некоего замка, возвышавшегося над далеким холмом. Взошедшая луна посеребрила траву, края облаков, притаившихся у горизонта, и тяжелый силуэт руин, припавших к лысому каменному склону. Густой лес отделял Вальца от линии холмов. Его путь пролегал справа от замка, в неглубокой долине...

Меньше всего он опасался старых развалин. Бродяги и призраки были не в состоянии помешать ему; и те, и другие были нелюбопытны. Он углубился в лес, и замок исчез из виду. Вальца окружили огромные деревья, под кронами которых было темно и голо. Ни травы, ни кустарника. Только узловатые корни окружали стволы, словно скорчившиеся в судорогах змеи.

Лунный свет ложился на землю рваными пятнами; их разделяли чернильные тени. Вальц шел, спотыкаясь, рискуя вывихнуть ноги, и уже не обращал внимания на мелкие помехи вроде веток, цеплявшихся за одежду и хлеставших по лицу. Дважды он падал, поднимался, и после второго раза извлек из ладони покрытую черной слизью деревянную щепку.

Вдруг кто-то выскочил на него из темноты... Женщина в белом платье. Ее зрачки были заморожены ужасом. Еще до столкновения с Вальцем она была напугана до смерти и потому не издавала ни звука. Теперь, наткнувшись на лазаря, она отшатнулась и по-звериному заскулила. Он видел ее удаляющийся силуэт, пересекавший колонны призрачного света...

Вальца не интересовала чужая жертва. Он сразу же понял, что женщину кто-то преследует, причем делает это совершенно бесшумно. Возможно, она была сумасшедшей, и погоня существовала только в ее воображении, но почему-то лазарь не верил в это.

Мимо него пронеслась свора – ему даже показалось, что СКВОЗЬ него. Было что-то странное в тварях цвета ночи, взгляд которых было невозможно поймать по причине отсутствия зрачков. Псы, преследующие добычу без единого звука, псы с тусклыми бельмами и остановившимся дыханием... Тем не менее, Вальц почувствовал, что эти существа одной с ним природы. Само по себе это обстоятельство не было ни успокаивающим, ни пугающим. Теперь лазарь ждал появления хозяев...

Сгустки теней пронизывали вуали лунного сияния. Приближались всадники на лошадях, такие же беззвучные, как свора псов-загонщиков. Чья-то дикая охота продолжалась в ночи, и Вальц впервые ощутил свою заброшенность в мире, перенасыщенном смертью.

И все же его стремление осталось неизменным. Он мог выдерживать леденящий кошмар сколь угодно долго. Отчуждение лишь озлобляло его, но не могло заставить отступить. Жертва в белом была бесполезна, а вот у преследователей было кое-что, необходимое ему...

Он нашел горизонтальный сук и, подпрыгнув, повис на нем. Когда один из охотников оказался рядом, Вальц подтянул тело вверх и ударил всадника ногами. Раздался хруст, как будто раскололась яичная скорлупа, ступни Вальца погрузились во что-то вязкое; от неожиданности он едва не сорвался с дерева. Темный сгусток, уже ничем не напоминавший человека, прилепился к нему, и, разжав руки, лазарь рухнул на груду гнилого мяса, похожего на мягкое стекло. Под его тяжестью затрещали ребра чужого скелета, а его кулаки продавили кисель из плоти и врезались в землю.

В ноздри Вальца ударил невообразимый смрад, но это не вызвало никаких неприятностей с его желудком, превратившимся в сморщенный мешочек... Вальц отстранился и в почти полной темноте обыскал тающий труп. Ветхая одежда расползалась под его руками; он не обнаружил ни оружия, ни доспехов. Рядом продолжалась призрачная скачка. Безразличие этих существ подавляло сильнее, чем их количество...

Он вытер скользкие руки об кору ближайшего дерева и огляделся по сторонам в поисках коня. Его окружили темные силуэты. Странное дело – он не мог различить ни одно из лиц; безликие текучие маски непрерывно менялись под мягкими пальцами ветра...

Вальц посмотрел вверх и увидел, что сквозь тело одного из всадников пробивается тусклый лунный свет. Правда, у луны появились четыре направленных в разные стороны луча, превративших круг в размытый пепельный крест.

Всадники расступились, давая дорогу очень красивой женщине, которая приближалась, ступая еле слышно, но все же с отчетливым шорохом. Она была раздета, и Вальц пожирал глазами ее тело. Лазарь сразу почувствовал, что эта женщина была ДРУГАЯ – из ЖИВОЙ плоти и крови. Такая же, как ее жертва... Хозяйка мертвого замка на холме...

Она равнодушно скользнула взглядом по бесформенным останкам того, кто еще недавно был одним из ее слуг. Она улыбалась, как показалось Вальцу вначале, вполне дружелюбно.

Только одна деталь портила ее улыбку и прекрасное лицо – передние верхние резцы были намного длиннее остальных зубов и имели зазубренные края. Эти миниатюрные пилы не то чтобы выглядели угрожающе, они просто нарушали некую гармонию, вносили несоразмерность, что было сразу же замечено Вальцем, который оставался эстетом и после смерти.

Вокруг теснились ее слуги. Вальц перестал и думать о возможности повторения того, что случилось в чумном городе. Он потянулся за своим ножом, которым владел лучше, чем мечом, но черная рука, только отдаленно похожая на человеческую, возникла из темноты и перехватила его руку. Он дернулся и понял, что сопротивление бесполезно. Эти твари, стоящие вокруг, были столь же сильными, сколь и хрупкими. Противоположные качества переходили друг в друга по мере того, как некросущества просачивались сквозь неощутимую преграду, разделявшую оба мира. Если бы лазарь осознавал себя в момент превращения, он знал бы и об этом.

Но та, которая охотилась в ночи, превзошла его ожидания. Ее рука с ногтями, такими же длинными, как пальцы, схватила его за горло и оторвала от земли. Ему не грозило удушье. Сгустки тьмы, тени людей держали его за руки, и он повис перед женщиной, будто распятый на черном холсте. Ее рот оказался очень близко от его лица.

Она понюхала Вальца и брезгливо скривилась.

– Дохлятина! – ее шепот завораживал его. Он смотрел, как шевелятся губы. На нижней были ранки от резцов, сочившиеся свежей кровью...

Она прокусила ему кожу на скуле, но вместо боли он ощутил прохладу воздуха, ворвавшегося в дыру. Щека обвисла лохмотьями, а женщина пожевала и выплюнула кусочек его плоти, покрытый темной слизью.

– Могу поклясться, что ты пробираешься в Менген, – сказала она, как будто расшифровала тайну, закодированную во вкусовых ощущениях. Вальц ждал, что будет дальше. Он не боялся пыток, а порванная щека всего лишь сделала его физиономию более запоминающейся.

– Везите его в замок! – приказала женщина, и всадники бесшумно повлекли лазаря за собой.

Его ноги свисали в темноту. Он плавно раскачивался, как будто находился в когтях гигантской птицы. Ветер облизывал его лицо холодным языком, а сверху падал лунный свет, наполняя Вальца уверенностью в том, что все закончится хорошо. Только однажды он заметил белое пятно впереди себя – слуги Охотящейся В Ночи несли в ее логово еще одну жертву.

4

Лазарь отклонился от предначертанного пути и впервые ощутил нарастающую головную боль. Вскоре боль стала настолько страшной, что изгнала даже самые простые и обрывочные мысли. Что-то беспощадное металось в наглухо запертой камере его черепа, билось о каменные стены и царапало мозг.

Вальц перестал улыбаться. Он морщился, потому что боль стремилась стянуть кожу на лице. У боли не было материальной причины; она была так же реальна, как кошмар для спящего, и так же нереальна, как минувшее сновидение для пробудившегося...

Поэтому он не очень хорошо запомнил, как оказался возле замка. Его швырнули на растрескавшиеся каменные плиты, которые почти поглотила трава. Вальц поднял раскалывающуюся голову и увидел перед собой каменную стену. Вход под низкой аркой зарос диким виноградом. Тут же лежала полусгнившая деревянная дверь.

Боль начала стихать, как будто стены замка прикрыли лазаря от безжалостного луча, бьющего с северо-запада.

На замковом камне арки были высечены два одинаковых, известных Вальцу символа. Каждый из них обозначал число, соответствующее числу его душ... По своей ограниченности и наивности он решил, что «33» – это год строительства замка. В таком случае эта штука была очень и очень древней. Дни, минувшие после второго рождения, и так казались Вальцу слишком долгим сроком.

Женщина неслышно приблизилась сзади и снисходительно потрепала его по голове, как собаку. Он не обиделся. Его единственной целью было продолжить свой путь. Она пошла к арке, и он смотрел, как переливается кожа на ее спине и ягодицах. В волосах, не знавших гребня, шевелились черви...

Вслед за ней Вальц нырнул под арку и оказался на темной лестнице. Каменные ступени привели его в зал с очагом, тремя узкими окнами и старой мебелью. В одной из оконных рам торчали осколки витражных стекол. Вдоль стен лежали картинные рамы и обломки подрамников. Сами холсты давно обветшали и начали рассыпаться в пыль. Толстый слой пыли покрывал все вокруг. Кое-где были рассыпаны кучки пепла или чего-то, напоминающего пепел. Под южной стеной, куда никогда не заглядывали лучи солнца, возвышалась гора рыхлой земли, разрытая посередине. Сквозняки не нарушали покой застоявшегося воздуха, и только еле слышные стоны доносились из каминной трубы. Все выглядело так, словно сюда никогда не попадали дождевые капли и влага...

Женщина медленно пересекала зал, оставляя за собой облачка оседающей пыли, похожей на снег. Прямоугольники света, падавшего из окон, были исчерчены узкими следами ее ног и еще множеством пересекающихся линий. Она пренебрегла креслами и стульями (спустя минуту лазарь понял, почему). Вместо этого она взобралась на земляное ложе и по грудь зарылась в перегной.

Ее белеющий бюст был так прекрасен по контрасту с чернотой земли, что Вальца передернуло. Она была ЖИВАЯ, и все же грязь и прах странным образом не приставали к ней. Это смутно напоминало ему о чем-то приятном, о каком-то путешествии под ночным небом...

Вальц сделал несколько шагов по залу и поднял кверху голову. Он увидел черный крест из балок перекрытия, загаженных птицами. В просветах подмигивали тусклые звезды. В темном углу, там, где сохранилась часть потолка, шевелилось что-то – вероятно, маленькая стайка летучих мышей, висевших на обнажившейся арматуре железобетона.

Лазарь сел на стул, и тот рассыпался под его тяжестью, как будто был сделан из глины. Вальц рухнул в скопление мельчайшей древесной трухи и растянулся на полу.

Женщина безрадостно засмеялась. Черви сползали с ее волос и поспешно зарывались в землю... Вальц остался сидеть на полу, скрестив ноги и положив меч в ножнах на бедра. Он терпеливо ждал, когда можно будет безнаказанно зарезать эту тварь и уйти отсюда. Что-то подсказывало ему, что время еще не настало.

Боль не возвращалась, и это было уже неплохо. Слабый звук, который могла издавать перекатывающаяся бутылка, раздался у входа в зал. Мех с крысой, висевший у Вальца за спиной, зашевелился. Что-то прошмыгнуло позади него и скрылось в темной норе – округлый предмет, похожий на тыкву...

– Ты никогда не найдешь того, за чем тебя послали, урод, – сказала Охотящаяся В Ночи. – Оно погребено так глубоко, что копать придется целую вечность. Ты знаешь, что такое вечность?

Вместо ответа Вальц продемонстрировал ей свою знаменитую улыбку. Его не интересовали отвлеченные понятия вроде «вечности». Правда, Преподобный Ансельм попытался прорваться сквозь завесу собственного потерянного образа, но Вальц сразу же загнал его обратно в щель... Улыбка лазаря стала еще более жуткой из-за незатягивающейся дыры в щеке, через которую были видны боковые зубы.

Рука его новой знакомой по локоть погрузилась в землю, как будто белая змея спряталась в нору. Через секунду она извлекла на свет и показала лазарю нечто такое, от чего он почувствовал себя распадающимся на части.

Увидев ЭТО, Вальц хотел вскочить, но не успел. Ноги задрожали и подкосились, сердце переполнилось нахлынувшей черной слизью... Его пронзило ощущение, похожее на недоступный ему оргазм, только в сто раз более сильное. Он забился в судорогах, а в череп снова ворвалась боль.

Он понял, как выглядит то, что он искал.

Однако это была всего лишь подделка, копия, иллюстрация – заведомо бессмысленная, потому что она обладала только внешними свойствами подлинного фетиша. Она была нужна для того, чтобы дразнить одержимых животных вроде Вальца.

– Значит, я не ошиблась, – сказала женщина, не понимая, что стремительно приближает свой конец. Мысль о том, что она делает это сознательно, не приходила лазарю в голову.

– Зачем тебе Маска Сета? Она не возвращает жизнь. – Проговорила Охотящаяся В Ночи.

– Я не знаю, что такое жизнь, – ответил он.

– Конечно. Именно поэтому ты здесь, дохлятина, – презрительно бросила она.

Он чувствовал себя так, словно побывал между мельничными жерновами. Кратковременная иллюзия отобрала у него силу; теперь, как ни странно, сила возвращалась с болью. Она просачивалась сверху, сквозь дырявый потолок. Липкий морок снова подчинял его себе. Он пытался запомнить самые важные из ее слов: «Маска Сета», «то, за чем тебя послали»... Здешнее пространство выдавливало его из себя, гнало прочь, подчиняя страшной неотвратимости. Невидимые пальцы нажимали на его глазные яблоки, заставляя лазаря отползать...

Тем не менее, он поднялся на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Паутина магии рвалась, отпуская его. Тварь ошиблась – он появился тут не затем, чтобы вернуть себе жизнь, а затем, чтобы все разрушить.

В это время в зал неслышно вошла жертва в белом платье. Кто-то дал ей странного проводника – детскую куклу из тех, что издают крик «а-а-а», когда падают на спину. Кукла была очень старой, с висящим на ниточке стеклянным глазом и вылезшими волосами. Несмотря на это, она сносно ходила на своих негнущихся ногах. Лазарь провожал ее пристальным взглядом. Он впервые видел, как двигалось то, что НИКОГДА И НЕ БЫЛО ЖИВЫМ...

Кукла переваливалась с ноги на ногу, с трудом удерживая равновесие и разворачивая при каждом шаге свое туловище. От ее шеи к руке жертвы тянулся кожаный собачий поводок. Жертва в белом робко ступала по крошечным следам куклы. Ужас на ее лице сменился застывшим слепком безумия. Сквозь разорваное платье проглядывала дряблая болезненная кожа.

Когда кукла поравнялась с Вальцем, она вдруг остановилась и ткнулась головой в пыльный пол. Жертва тоже замерла на месте; вокруг нее расплывалось невидимое, но хорошо ощутимое облако страха.

Вальц изучал ее тело. Оно было весьма несовершенным. Охотящаяся В Ночи еле заметно кивнула ему, и он сделал то, что должен был сделать, недоумевая, где же делись ее слуги. Он делал это впервые после своего в


Содержание:
 0  вы читаете: Войны некромантов : Андрей Дашков  1  Глава первая. После смерти : Андрей Дашков
 6  6 : Андрей Дашков  12  3 : Андрей Дашков
 18  9 : Андрей Дашков  24  1 : Андрей Дашков
 30  2 : Андрей Дашков  36  4 : Андрей Дашков
 42  5 : Андрей Дашков  48  5 : Андрей Дашков
 54  2 : Андрей Дашков  60  2 : Андрей Дашков
 66  1 : Андрей Дашков  72  7 : Андрей Дашков
 78  1 : Андрей Дашков  84  2 : Андрей Дашков
 90  8 : Андрей Дашков  96  6 : Андрей Дашков
 102  4 : Андрей Дашков  108  5 : Андрей Дашков
 114  7 : Андрей Дашков  120  7 : Андрей Дашков
 126  6 : Андрей Дашков  132  5 : Андрей Дашков
 138  3 : Андрей Дашков  144  2 : Андрей Дашков
 150  Глава третья. Возвращение : Андрей Дашков  156  6 : Андрей Дашков
 162  4 : Андрей Дашков  168  4 : Андрей Дашков
 174  4 : Андрей Дашков  180  3 : Андрей Дашков
 186  2 : Андрей Дашков  192  8 : Андрей Дашков
 198  6 : Андрей Дашков  200  8 : Андрей Дашков
 201  Использовалась литература : Войны некромантов    



 




sitemap