Фантастика : Ужасы : Индиго : Грэм Джойс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43

вы читаете книгу




Впервые на русском один из знаковых романов мастера британского магического реализма, автора таких интеллектуальных бестселлеров, как «Зубная фея», «Курение мака», «Дом Утраченных Грез», «Скоро будет буря», «Правда жизни».

Индиго — мифический цвет, недоступный человеческому глазу и сулящий, по легендам, невидимость. Но в сумеречном мире, где таинственный отец Джека Чемберса — царь и бог, индиго приводит к измене, наваждению, безумию.

Узнав о смерти отца, богатого нью-йоркского арт-дилера с обширными эзотерическими интересами, лондонский судебный исполнитель Джек Чемберс не испытывает особых эмоций: он не виделся с отцом пятнадцать лет. Однако именно ему предстоит выступить исполнителем отцовского завещания; на первый взгляд — ничего сложного, но сумеречный мир уже готов распахнуть Джеку свои объятия..

Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси

Грэм Джойс

Индиго

Посвящается бесподобным Тэм и Джо Тэнси

И отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства.

Исаия 45:3

Пролог

Клиника Сан-Каллисто, Рим, 31 октября 1997 года

Белый греко-римский свадебный торт здания клиники Сан-Каллисто высился посреди обширного парка милях в пятнадцати к западу от Рима. Джек припарковал взятый напрокат «фиат», галантно распахнул заднюю дверцу, выпуская Луизу, и они направились по аллее стройных кипарисов к портику входа.

Поднимаясь по мраморным ступеням, Джек сказал:

— Вообще-то ты не обязана идти со мной. Можешь обождать в машине.

— Меня это касается не меньше, чем тебя, — ответила она.

Так оно и было: потому-то она вернулась с ним в Рим, потому-то оставила Билли в Чикаго, попросив Дори посидеть с малышом.

Их шаги по идеально натертому полу приемного отделения отзывались гулким эхом; у стойки регистратуры они назвали себя, и сестра в белом халате и того же цвета шапочке предложила им подождать, указав на жесткие пластиковые кресла. В большие, от пола до потолка, окна вливалось солнце, плавясь на стерильных мраморных поверхностях. Они молча сидели и ждали.

Из тени в конце длинного коридора появился врач с историей болезни в руках. Казалось, он приближается целую вечность; ботинки его скрипели при каждом шаге. Он с важным видом поздоровался, жестом приглашая следовать за ним, и направился обратно — бесконечным коридором, потом вверх по внушительной мраморной лестнице. На ходу несколько раз шумно фыркнул, словно прочищая ноздрю. Двое пациентов, болтавших на лестнице, замолчали и уставились на посетителей.

Читая мысли Джека, врач сказал:

— Мы тут не придерживаемся строгих правил. Больные пользуются определенной свободой. У нас есть что-то вроде солярия, застекленная терраса. Она любит бывать там. Может весь день просидеть, если ей позволить.

Наконец он распахнул дверь на террасу. Поначалу Джеку показалось, что там никого нет. Обращенное на юг окно напоминало экспонат художественной галереи — узор из декоративного железа и стекла. Там и тут стояли белые плетеные шезлонги. Потом Джек заметил молодую женщину. Она сидела на самом краешке шезлонга и глядела в окно; на ней были джинсы и белая футболка. Пожалуй, он ожидал увидеть ее босой и в смирительной рубашке.

— Buon giorno[1] Натали! — окликнул ее доктор неожиданно радостным голосом.

Женщина не пошевелилась.

Он подошел к ней и легонько погладил по голове:

— У нас сегодня гости!

Она посмотрела на них через плечо и встала.

— Оставляю вас одних, — сказал доктор, удаляясь, — Я буду поблизости.

Молодая женщина шагнула вперед:

— Тим?

Она была невероятно худа, кожа да кости, все время щурила глаза, словно ее слепил слишком яркий свет. Темно-русые волосы лежали узлом на затылке, но, увидев посетителей, она распустила их и тряхнула головой.

— Я не Тим, — заговорил Джек, но она прижала палец к губам и громко зашипела.

Подошла к ним и, взяв ладонь Луизы, медленно и с наслаждением понюхала тыльную сторону. Затем наклонилась и обнюхала ее колено. Луиза сдержалась, не отступила назад, когда женщина провела носом вдоль ее бедра всего в дюйме от юбки, задержалась внизу живота. Удовлетворенная, она передвинулась к Джеку, обнюхала его талию, бок и наконец почти уткнулась ему под мышку. Джек только и мог, что бросить отчаянный взгляд на Луизу.

— Меня зовут Джек Чемберс. Тим был моим отцом. А это Луиза, его дочь.

— Вы пропитаны им, — сказала женщина.

— Чем?

— Индиго. Запахом волка. Особенно ты. Он придет? Тим придет?

Она медленно, очень медленно обошла вокруг него.

— Тим умер, — ответил Джек. — Умер уже давно. Как бы то ни было, он оставил вам кое-какие деньги. Я приехал проследить за тем, чтобы вы их получили.

— Ты знаешь, куда они все исчезли?

— Кто? Кто исчез?

— Все они. Нас было много. Потом осталась только я одна. Я думала, ты пришел сказать, куда они исчезли. Это так горько — быть одинокой.

Она подула в лицо Джеку — нежно, ровно. Потом подошла к Луизе и принялась кружить вокруг нее.

— Натали, — сказала Луиза, — вы знаете, где сейчас находитесь?

Натали слегка отшатнулась, видимо обидевшись, что ее принимают за неразумное существо, если задают такой глупый вопрос.

— Конечно. Я — в Индиго. Потому-то вы и не можете меня видеть.

1

Чикаго, международный аэропорт О'Хейр, 2 октября 1997 года

Всегда беспокойный во время полета, Джек Чемберс пил пятый скотч с содовой, когда самолет начал снижаться. Стюардессы слишком быстро сновали по проходу между рядами, чтобы попросить принести еще порцию. Джек осушил пластиковый стаканчик, вытер наморщенный лоб крошечной бумажной салфеткой, пахнущей лимоном, уселся поглубже в кресле и с беспокойством задумался о деле Бёртлса.

Хорошо, что все это случилось именно сейчас, решил он. У него осталось единственное незаконченное дело — фирма явно шла на дно. Он проинструктировал своего секретаря, миссис Прайс, даму пенсионного возраста, велев брать любой новый заказ, хотя и не спешить с ним до его возвращения, а заниматься делом Бёртлса. Он не стал посвящать ее в обстоятельства, которые вынудили его все бросить и лететь в Америку.

Итак, Чикаго; начало октября, за дверьми аэропорта солнце цвета текилы с солью и лаймом. Джек поежился от пробиравшего холода, чувствуя себя слегка неуютно. Перед стоянкой такси тянулся ряд странных будок, в которых сидели чернокожие аэропортовские женщины-служащие в наушниках, уставясь перед собой застывшим взглядом, безжизненные, как под наркозом. Лица и у них, и у таксистов были задубелые, сизые, словно иссеченные сильным ветром. Вскоре Джек обнаружит, что у всякого чикагца вид такой, будто тот схлопотал пару ударов на ринге. Он постучал в толстый плексиглас окошка одной из будок, и женщина внутри едва повела головой в сторону желтого таксомотора.

До города ехали долго; постукивал счетчик, отсчитывая, сколько осталось до смерти. Стены ущелья по сторонам шоссе, только не скалистые, а из стекла, стали и предварительно напряженного бетона, становились все выше; поток машин мерцал, как река. В стенах ущелья вместо пещер и веревочных лестниц — лифты и устланные коврами холлы.

В одном из таких холлов на Уэст-Уокер его встретил Харви Майклсон, человек, который и звонил ему в Англию.

— Я и понятия не имел, когда звонил, что вы еще ничего не знаете. Не ожидал, что окажусь первым, кто сообщит вам печальное известие.

— Я не виделся с ним больше пятнадцати лет. Мы не были близки, — сказал адвокату Джек.

Майклсон провел Джека в свой роскошный, отделанный дубовыми панелями кабинет, предложил кофе, сэндвичи и пирожные, поинтересовался, как прошел перелет, какая в Англии погода. Это был его ответ на то радушие, с каким его встречали в Лондоне, который он посетил в студенческие годы. Майклсон выглядел столь гостеприимным и непринужденным, что Джек сообразил: адвокатское время наверняка обойдется ему в кругленькую сумму. Он бросил взгляд на часы — пусть адвокат поймет, что он догадывается об этом.

На Майклсоне были золотые запонки.

— Как я сказал по телефону, вы не столько получатель наследства, сколько его распорядитель.

В Англии никто больше не носит золотые запонки, ни аристократ, ни плебей; здесь же это символ высокого положения наряду с шедевром дантиста во рту, напомаженными волосами и полированной буковой дощечкой с твоим именем на дверях конторы.

— О, разумеется, вы кое-что получите при условии, что исполните волю покойного. А это сделать непросто.

— Ручаюсь, что получу куда меньше вас, — сказал Джек, и Майклсон рассмеялся, хотя оба понимали, что это не шутка.

Несмотря на то что он без всякого стеснения заговорил о деньгах, которые причитались ему по завещанию, Джек не был черствым человеком. Просто он ненавидел отца. И не испытывал по этому поводу душевных страданий. Он не мог понять, отчего Фрейд так носился с подобной ерундой. Джек ненавидел отца и предполагал, что тот отвечал ему тем же.

— Ваш отец был необыкновенный человек, — сказал Майклсон.

— Говнюк он был.

Майклсон было засмеялся, но тут же замолчал, видя, что Джек даже не улыбается.

— Да, характер у него был не сахар, — признал он, — Доставалось вам от него?

Глаза адвоката расширились в ожидании ответа, и Джек обратил внимание, что веки у него слегка воспалены — след ночей, проведенных в злачных местах.

— Не хочу говорить об этом.

Не те ставки.

Но Майклсона это не смутило.

— Могу себе представить. Давайте разберемся в бумагах, не против?

Документов, когда их разложили на столе, оказалось порядочно. Роль Джека как исполнителя завещания была непростой. Чтобы получить причитавшееся душеприказчику приличное вознаграждение, он должен был распорядиться оставшимся имуществом и выполнить несколько странных условий. Опубликовать непонятную рукопись, выделив на это необходимые средства. А еще разыскать некую Натали Ширер, которой была отписана основная часть наследства.

— Я уже начал предварительный розыск этой Ширер. Желаете, чтобы я продолжил?

— Да, пожалуйста. Я сейчас чересчур занят у себя в Лондоне.

— Вот как? И чем же?

— Я судебный исполнитель.

Это была довольно близкая сфера юридической деятельности, чтобы Майклсон понимал, о чем идет речь, однако слишком непрестижная, чтобы у него возникло желание расспрашивать о подробностях. Джек пожалел, что упомянул о своей работе. Это как если бы человек, торчащий на улице с рекламными щитами на груди и спине, дал понять владельцу рекламного бюро, что они занимаются одним бизнесом.

— Интересно. Вот копии всех документов. Посмотрите на досуге. Где вы остановились?

— Я прямо из аэропорта. Надеялся, вы посоветуете какой-нибудь недорогой отель.

— К черту экономию. Я велю помощнику поселить вас в «Дрейке». Расходы возместите из наследства. Это предусмотрено завещанием.

— Но если я правильно понял, — ответил Джек, — по условиям завещания я не получаю ничего. И в конце концов может получиться, что я расплачусь за отель из своего гонорара.

Майклсон снисходительно улыбнулся:

— А если бы получили, пришлось бы платить налог на наследство, не говоря уже о… Вот послушайте.

Адвокат объяснил Джеку, как он может реально заработать, остановившись в более дорогом отеле, и Джек понял, почему отец первым делом нанял этого человека.

— А если вызову в номер девочек, то заработаю еще больше?

Майклсон растерянно заморгал.

— Шучу, — успокоил его Джек, — Правда, шучу.

Вот они, адвокаты, подумал он: ты не понимаешь их шуток, они — твоих. Что еще преподнесут ему Соединенные Штаты Америки? — гадал Джек.

2

Последовав совету Майклсона, Джек поселился в помпезном «Дрейке» на Норт-Мичиган-авеню. Просторный центральный холл отеля был уставлен пальмами и смахивал на салон знатной дамы, каким его изображают в кино. Играл невидимый квартет — четверо призраков в смокингах, регистратор встретил Джека как важную персону. Чувствуя себя разбитым от смены часовых поясов, он пообедал в одиночестве в ресторане отеля. Официанты так старались ему угодить, что он решил: должно быть, приняли за какую-нибудь знаменитость.

Он принял душ, завернулся в гостиничный халат и налил стакан скотча. Приглушил звук телевизора, но оставил его включенным, чтобы скрасить одиночество, после чего разложил на широченной, как императорское ложе, кровати бумаги, которые дал ему Майклсон. Завещание старика было составлено профессионалом: коротко и относительно ясно. Тут же лежали перевязанная бечевкой рукопись и пачка очерков, отпечатанных на машинке, — все это ожидало публикации. В отдельной папке находился составленный Майклсоном список отцовского имущества. У отца имелась квартира на Лейк-Шор-драйв, о чем Джек знал, и дом в Риме, что было для него новостью. Кроме того, акции как американских, так и итальянских компаний и порядочная сумма в банке. Джек отхлебнул виски; понятно, ничего из этого ему не достанется. Наверно, следовало вести себя со стариком настойчивее или, может, даже проявить побольше терпения.

Но этого никакими деньгами не окупить. Неожиданно Джек сообразил, что он даже не спросил Майклсона о том, как умер старик. Настолько ему было на него наплевать.

Последний раз Джек видел отца двадцать лет назад в Нью-Йорке, ему тогда исполнилось двадцать один. За несколько месяцев до этого Тим Чемберс, бросивший мать Джека с пятилетним сыном на руках, вдруг объявился с подарками, подходящими молодому человеку его возраста. Джек, изучавший геологию в Шеффилдском университете, шел по кампусу, направляясь на последние экзамены. Навстречу из дверного проема выступил высокий человек в светлом костюме и водолазке. В руках у него были бутылка шампанского, книга стихов и запечатанный конверт.

— Джек Чемберс? — спросил он у Джека.

— Да.

— Я твой отец.

Джек, прищурясь, посмотрел на него. Он мог быть той смутной фигурой, которая запомнилась ему пятилетнему. В каком-то смысле он выглядел слишком молодо. Не по моде длинные для мужчины под пятьдесят, начавшие серебриться волосы были откинуты назад и напоминали львиную гриву. Средиземноморский загар наводил на мысль о его высоком положении, какое матери Джека и не грезилось. Было и кое-что еще. Человек в дорогом костюме не носил туфель и носков. Джек посмотрел на его босые ноги и сказал:

— У меня экзамен через полчаса.

Мужчина грустно взглянул на шампанское.

— Не вовремя пришел. Всегда я выбираю неподходящий момент. А после экзамена можем мы встретиться?

Договорились, что Джек будет ждать на ступеньках экзаменационного корпуса. Экзамен он сдавал как во сне. Ощущение было такое, словно голова, как шар, наполненный гелием, плывет к потолку и он смотрит с высоты на себя, сидящего за столом и быстро пишущего. Позже он винил драматическое появление отца в том, что получил плохие оценки, но тогда казалось, будто он сдал вполне прилично.

Освободившись, он вышел из экзаменационной, и отец поинтересовался:

— Как, справился?

У Джека было отчетливое чувство, что отец ждал все это время на ступеньках. Три часа. Со своими подарками. Босой.

— Неплохо.

— Ну и отлично. Перекусим?

Тим Чемберс подвел его к спортивному «альфа-ромео», положил шампанское и подарки на заднее сиденье и повез его во французский ресторан. Джек не мог отвести глаз от босых ступней, лежавших на педалях. Метрдотель тоже обратил внимание на то, что отец бос, но предпочел промолчать. Джек потрогал тяжелые серебряные ножи и, поглядывая на своего спутника, сосредоточенно изучавшего меню, старался делать все, как он. На глаза попался крохотный костяной диск, висевший у отца на шее, — что-то вроде амулета.

— Не повезло тебе, — сказал Тим Чемберс.

— Почему это?

— Экзамен пришелся на день рожденья.

— Они всегда приходятся на чей-нибудь день рожденья.

— Да ты философ. Говоришь, геологию изучаешь? Надо было заниматься философией.

— Чувствуешь себя виноватым? Поэтому так неожиданно возник?

Не успел отец ответить, как появился официант с картой вин. Со знанием дела Тим Чемберс выбрал вино.

— Чувство вины — самое пустое из всех; в моей жизни ему нет места. И тебе стоит задуматься, не последовать ли моему примеру, — Рядом топтался другой официант, держа наготове ручку и книжку заказов, но Чемберс не обращал на него внимания, — Любопытство и забота — вот что двигало мной: во-первых, естественно, хотелось посмотреть, что за человек из тебя получился, и пока мне нравится то, что я вижу; во-вторых, проявить по крайней мере остаток отцовской ответственности, помочь, если вообще могу чем-то помочь и если ты мне это позволишь. Скажи официанту, почему мы не станем заказывать фазана в миндальном соусе.

Джек взглянул на официанта; тот в ответ лишь пронзительно посмотрел на него.

— Потому что для фазанов сейчас не сезон; если у них и есть фазаны, то только мороженые; а мы пришли сюда не затем, чтобы есть мороженые вещи.

Джек не был уверен, кому именно выговаривает Чемберс, но когда отец вместо фазана заказал филе миньон, машинально попросил того же. Чемберс ел и говорил не умолкая. Джек, кипевший от обиды на него и одновременно поддавшийся его изысканному и гипнотическому обаянию, бормотал что-то односложное в ответ на его расспросы.

Перед тем как высадить Джека возле университета, отец сунул ему шампанское, Дантов «Ад» в кожаном переплете и запечатанный конверт. Он уже был далеко, когда Джек вскрыл конверт. Внутри лежал чек на сумму, превышающую его годовую стипендию.

Весь тот день Джек был не в себе. Старался держаться так, словно ничего не случилось, но лишь впал в хандру. Хотел казаться невозмутимым, но выглядел просто замкнутым. Он чувствовал себя неуютно при мысли, что все это время отец мог видеть его насквозь.

С той поры много времени утекло. Сейчас Джек растянулся на огромной постели в номере чикагского отеля и перебирал документы, измученный воспоминаниями, долгим перелетом и глухой болью в голове. Сон сморил его.

Когда он проснулся, по телевизору показывали в повторе матч по американскому футболу. Он тупо уставился на экран, пытаясь понять действия игроков, одетых как супермены из комиксов. Было четыре утра, а у него сна ни в одном глазу. Ничего не оставалось, кроме как без всякой надежды на успех попытаться разобраться в том, что собой представляет американский футбол.

Майклсон договорился, что Джек встретится с Луизой Даррелл в квартире на Лейк-Шор-драйв. У нее были ключи и от этой квартиры, и от римского дома. Она приходилась Чемберсу дочерью, Джеку — единокровной сестрой.

Джек однажды видел ее, минут десять. Это тоже было двадцать лет назад. Она маячила в стороне — одиннадцатилетняя девчонка, конопатая, с жидкими волосенками и скобами на неровных зубах. Насколько он помнил, они тогда и слова друг другу не сказали.

Прежде чем покинуть отель, он позвонил в свою лондонскую контору и оставил на автоответчике сообщение для миссис Прайс. Он где-то прочитал, что американцы ненавидят ходить пешком, и решил не брать машину до Лейк-Шор-драйв — просто чтобы показать этим зазнайкам: можно передвигаться и на своих двоих.

Если Чикаго создавал Господь, значит, что-то такое случилось с Его циркулем, транспортиром и логарифмической линейкой. В этой столице прямых линий, эрогенных кривых и обтекаемых углов экстравагантная соразмерность человека выглядит как прихоть, неправильность, почти шутка, оскорбление искусства планировщика; человек здесь — жаркий хаос в сердце холодной математики.

Чикаго будоражил. Хотелось шуметь на этих улицах, слышать эхо своего голоса, отражающееся от отвесных стен из стекла, стали и бетона. Выворачивая шею, Джек разглядывал монолиты высоких фасадов. Поблескивающие башни толпились на берегу озера Мичиган, как стая голенастых белых перелетных птиц, утоляющих жажду, — птиц, которые, возможно, разучились летать.

Не рассчитав расстояние, он опоздал почти на полчаса. Предупрежденный швейцар ждал его. Он поднялся на лифте, в котором ковер, зеркала и прочее были шикарней, чем в его доме на родине.

Луиза Даррелл впустила его в квартиру, и с первого взгляда на нее он испытал отнюдь не родственные чувства. На ней были отличного покроя бежевый костюм и дорогие с виду туфли на низком каблуке. Длина юбки балансировала на той волшебной грани между откровенностью и скромностью, когда еще сохраняется загадка. Он предположил наличие у нее превосходного вкуса. От Луизы пахло деньгами, словно она все время имела с ними дело; это был легкий аромат мягкой лайки, новых купюр и ощутимой отчужденности. Это был запах, который заставил его вспомнить, что у его плаща обтрепаны манжеты.

Он помедлил; непонятно, что говорить, здороваясь с сестрой, которую совсем не знаешь. Она безуспешно попыталась улыбнуться в ответ, нетерпеливо ожидая, когда он закончит извиняться. Прислонясь худыми лопатками к стене, она с легким пренебрежением искоса смотрела на него. Словно мерку снимала. Ладно, подумал он, англичанин никому не уступит по части холодности; получите, что желали, — со льдом.

Притворяясь, что осматривает квартиру, он уголком глаза разглядывал ее. В свою очередь Луиза изучающе смотрела на него. Когда он поймал ее взгляд, она отвела глаза.

— Что будешь делать с квартирой? — спросила она.

Он обратил внимание на то, что она плохо спит.

Морщинки вокруг глаз, припухшие веки, поблекшая кожа; что-то не дает ей спокойно спать по ночам. Что-то гложет.

— С квартирой? Придется продать. Вырученные деньги пойдут на разные вещи. Мебели тут, похоже, не много, да?

Квартира была обставлена в минималистском стиле. На окнах в гостиной жалюзи с электрическим приводом. На полу светлый шерстяной ковер; три больших дивана, нескупо обтянутых бирюзового цвета кожей. Еще были бар, внушительного вида стереосистема и несколько картин на стенах — по мнению Джека, чистое надувательство, обошедшееся хозяину в кругленькую сумму. Во всей квартире ни атома пыли.

Когда Джек полез проверять содержимое бара, Луиза посмотрела на него так, словно хотела что-то сказать. Но промолчала, только сжала губы, хотя глаза выдавали ее раздражение. Джек, решив еще позлить ее, опустился на один из диванов.

— Ненавижу этот цвет, — сказал он. — Почему бы тебе не присесть?

— Почему бы мне просто не отдать тебе ключи, тогда я могла бы уйти.

Джеку понравилась ее резкость. Он хотел расспросить ее о сотне вещей. Она была на десять лет младше его, и, насколько он знал, вырастил ее Чемберс. Он пытался сообразить, будет ли от нее польза в том, что ему предстоит, или она всего лишь папенькина дочка.

— Хорошо. Иди. Я еще останусь, есть кое-какие дела.

— Какие?

— Непростые, — отрезал Джек.

Он всегда обезоруживающе улыбался, когда грубил. Научился, работая с клиентами.

Луиза достала из сумочки две связки ключей. К каждой была предусмотрительно прикреплена бирка: «Чикаго», «Рим».

— Я имела в виду, что, наверно, есть парочка вопросов, в которых я могла бы помочь тебе разобраться.

— Ты видела завещание?

— Да.

— Тогда ты знаешь, что тебе причитается довольно приличная сумма, — сказал Джек.

Она надолго задумалась, прежде чем ответить:

— А с тобой он, конечно, мог бы обойтись и получше.

— Я не жалуюсь. — сказал Джек. — У меня не было ничего общего со стариком. Нам не хватало времени для общения. Я даже не уверен, стоило ли вообще связываться с этим делом; знаю только, что это с лихвой окупится, получу больше, чем у себя на работе.

— Ты в Англии что-то вроде председателя суда?

— Не совсем так. Послушай, спасибо, что помогаешь мне здесь. У меня есть твой телефон — могу я позвонить, если ты мне понадобишься?

— Разумеется.

— Кстати, старик… Как он умер?

Луиза отклеилась от стены.

— Ты еще не знаешь?

За ланчем Луиза постепенно оттаяла. Хотя Джек предвкушал, как закажет себе толстенный американский гамбургер, она, когда он сказал, что их расходы оплачиваются из наследства, выбрала японский ресторан. Оказалось, в восточном меню было больше тайны, чем в том, как умер Тим Чемберс; и в свои шестьдесят шесть он по-прежнему не мог жить, не нарушая приличий.

— Он умер в постели, в этой квартире. — сказала Луиза, отправляя в рот кусочек суши. — Он был с девицей двадцати одного года от роду, а ведь у него было больное сердце. С девицей случилась истерика. Она позвонила мне, я приехала. Вызвала врача. Врач сказал, что это инфаркт — и не первый.

— Что сталось с девушкой?

— До нее никому не было дела. Его кремировали — в соответствии с его волей. На похороны пришли сотни людей, хотя, думаю, большинство из них он или не знал, или не любил. Я ждала, что ты приедешь. Все-таки сын ему.

— Я ненавидел его. А ты разве нет?

Ресницы ее задрожали.

— Нет, вовсе не ненавидела, хотя чем ближе к концу, тем меньше уважения у меня оставалось.

— Так или иначе, я узнал, что он умер, только когда его кремировали. Не то приехал бы.

Джек рассказал, как в то время, когда он был студентом, их отец вдруг появился в Англии и сразу же опять исчез. Луиза слушала внимательно. Он мог бы рассказать ей больше, много больше, но решил умолчать об остальном.

По окончании университета Джек не смог сразу найти работу ни в Шеффилде, где учился, ни поблизости. Лучшие друзья один за другим исчезали из его жизни, пока он не обнаружил, что остался последним из своих грустных сокурсников, кто по-прежнему каждый вечер приходит в бар студенческого клуба. В порыве отчаяния он решил написать человеку, который так неожиданно появился в день экзамена.

В ответ — буря эмоций. Почему бы тебе не приехать и не пожить в Штатах, писал отец. В самом деле? Конечно, купи билет с открытой датой, мы постараемся, чтобы ты весело провел время. Джек сказал матери, что хочет провести полтора месяца в Штатах, с отцом. Ее чуть удар не хватил. Она умоляла его не лететь. Джек думал, что все это пустые слова, когда говорят, будто готовы на коленях просить, но артритные колени матери оставили вмятины на ковре. Она плакала. Заклинала. Говорила о Тиме Чемберсе чудовищные вещи, и в таких выражениях, что шокировала его.

Но Джек, решивший, что будет жить своим умом, улетел на серебристой птице на приемную родину отца, где тот, обитавший тогда в Нью-Йорке, принял его как юного принца. Сунул в руку согнутую пополам долларовую пачку — столько, сколько он в силах был истратить. Джек поселился в квартире отца и получил в свое распоряжение «бьюик» — «бьюик»! — чтобы кататься по городу. Еще он удивился, обнаружив, что отец, торговавший произведениями искусства, любил устраивать сборища с доступными молодыми красотками, а марихуаны — сколько душа пожелает. И что отец никогда не носил обуви, только в крайних случаях.

— Зачем нужно ходить босым? — спросил Джек.

— Зачем нужно ходить в ботинках?

Джек переждал неделю и спросил снова:

— Почему ты не носишь обуви?

Отец ответил с раздраженным видом:

— Допустим, нравится чувствовать, как земля вибрирует под ногами.

Больше Джек его об этом не спрашивал, ведь, несмотря ни на что, Тим Чемберс был отец что надо. Джек мог разговаривать с ним как с другом. Он был мудр, остроумен, чуток, к тому же прекрасный рассказчик. Побывал всюду, где только можно. Джеку достаточно было лишь заикнуться, как Тим доставал бумажник и отваливал зеленых. Им восхищалась вся молодежь, большей частью нью-йоркские художники, которые постоянно толклись в его квартире. Тогда-то Джек впервые заметил Луизу, которая, приехав на каникулы из школы-интерната, вертелась тут же, таращась на выходки взрослых парней. Но для Джека она была лишь пигалицей, не представлявшей никакого интереса. Так и пролетели полтора месяца в квартире, где было не продохнуть от дымка травки и запаха алкоголя, и последние четыре недели Джек все реже видел Тима. Веселья было даже с избытком.

А потом отец лишил его своего расположения, как банк — собственности за неплатеж.

Они были в квартире. Джек полез в холодильник за пивом. Тим надевал пальто, собираясь куда-то, и обронил мимоходом:

— Завтра тебе придется отправляться домой.

— Завтра?

— Да.

Вид у Тима был рассеянный. Отцу было явно не до Джека.

— Что за пожар?

Прежде чем ответить, Тим посмотрел на него долгим тяжелым взглядом. Повертел в пальцах костяного цвета талисман, всегда висевший на шее, и сказал:

— Не выношу споров. Завтра соберешь вещи и улетишь обратно в Англию.

— Я что-то не так сделал?

— Речь не о том, что ты что-то сделал. Мир не крутится вокруг тебя одного. Просто пора возвращаться. Давай простимся.

Тим пожал Джеку руку и тут же вышел.

Случилось так, что три дня не было свободных мест в самолетах, но Тим не вернулся в квартиру. Когда Джек пытался дозвониться кому-нибудь из недавних собутыльников, их или не оказывалось дома, или они не могли ничего толком сказать. Остаток щедрых ассигнований ушел на такси до аэропорта. В самолете над Атлантикой, глядя на облака внизу, Джек снова и снова перебирал события последних полутора месяцев, стараясь припомнить, что он мог ляпнуть такого.

За ланчем он ничего этого Луизе не рассказал. Одна ее фраза прозвучала странно:

— Он, конечно, был с приветом. Ты уже прочел рукопись, которую он пожелал опубликовать?

— Не было времени.

— Так прочти.

— О чем она?

Луиза покачала головой, и он решил, что она ему нравится. Глаза у нее были как у львицы, и, сузив их, она посмотрела на него.

— Просто прочти. Сам увидишь, каким он был.

Она лизнула верхнюю губу, засмеялась, и Джек второй раз подумал: как жаль, что она приходится ему сестрой.

— Хорошо тебе исправили зубы. В последний раз, когда я тебя видел, ты носила скобы.

Она порозовела и откинулась на стуле.

— Так ты помнишь меня!

— Да. Ты была там только пять минут, но я тебя запомнил.

— Тогда ты обидел меня.

— Я? Да мы даже не разговаривали!

— Обидел. Знаешь, каково это для одиннадцатилетней девчонки? — Она посерьезнела. — Я тебе расскажу о том времени. Папа сказал мне, что у меня есть брат и что ты скоро приезжаешь из Англии. Из самой Англии! Все девчонки в интернате умирали от зависти. Не помню, может, я расписала им тебя ровно какого принца. Не важно. Я надела красивое новое платье, причесалась — всё, чтобы встретить своего таинственного брата из Англии, которого представляла себе парнем что надо. Думала, я смогу ему все рассказывать, он будет обращаться со мной как с большой, полюбит меня, ну и так далее, ты понимаешь? И вот ты — весело болтаешь с этими чокнутыми, которые вечно толкутся у папы в квартире. Я три раза пыталась заговорить с тобой. Но все получался какой-то хрип. Ты и секунды не захотел со мной общаться. Я проплакала три дня. Мое детское сердце было разбито. Я вернулась в школу и рассказала подружкам, как прекрасно мы с тобой провели время и что ты привез мне ожерелье из Лондона, но, поскольку оно такое драгоценное, мне не позволили взять его с собой в школу, чтобы показать кому-нибудь.

Джек вспомнил большеглазую одиннадцатилетнюю девчонку, не сводившую с него взгляда, вспомнил, как таинственно трепетали ее ресницы.

— Ох! — выдохнул он.

— Это самое ужасное, что мне довелось пережить. Правда.

— Прости, пожалуйста!

Джек мало совершил в жизни такого, чего мог бы стыдиться. Теперь он чувствовал себя как мальчишка, который подстрелил голубя из рогатки.

— Черт, ты не обязан был знать! Это была всего лишь мечта девчонки, которая действительно нуждалась в любящем старшем брате.

Джек отбросил всю свою холодность. Порывисто схватил ее руку и поцеловал изящные пальцы.

— Могу я загладить свою вину? Он тебе еще нужен? Я имею в виду — брат?

Пораженная, она взглянула на него:

— Что мне сейчас нужно, так это водка с тоником.

3

Панч прошел замечательно, и не успели подать основное блюдо, как от первоначальной враждебности Луизы не осталось следа. Он еще не вполне воспринимал ее как сестру (не то чтобы у Джека была другая, с которой он мог бы сравнивать) по одной причине: его слишком заинтересовало, как она пахнет. Когда он, повинуясь порыву, поцеловал ее руку, на губах еще долго оставалось ощущение аромата ее кожи. Она была проницательна, остроумна, смешлива. Не было ничего необычайного в мысли, что они и должны были поладить, поскольку половина генетического кода у них общая. И все-таки для обоих было непонятно, как, имея общего отца, они до сих пор не знали друг друга.

Луиза оставила Джеку номер своего телефона. Позже Джек вернулся в отцовскую квартиру, воспользовавшись ключами, которые она ему передала. Хотелось побыть там одному, проникнуться ее духом, настроиться на одну волну с тенью отца. Он стоял посредине безликой гостиной, все еще в пальто, косо поглядывая на картины по стенам. В квартире ощущался слабый запах благовонных курений, возможно сандаловых палочек. Джеку знаком был этот запах по памятным дням в Нью-Йорке.

В спальне не было ничего лишнего; на туалетном столике еще лежала щетка для волос, в которой застряло несколько седых волосков и которая хранила отцовский запах. В кабинете с компьютером, книжными стеллажами, занимавшими стену, и отдельным письменным столом царила неправдоподобная чистота. Единственным признаком того, что кабинет принадлежал живому человеку, был лист промокательной бумаги. Его полностью покрывали причудливые каракули: тут были завитушки, раковины, молекулы ДНК, колпаки, усеянные, как у магов, полумесяцами и звездами, телефонные номера — все вперемешку, наезжая друг на друга, и в углу — латинская фраза: auribus teneo lupum[2].

Вскоре Джек открыл секрет идеальной чистоты, поражавшей в отцовской квартире. Одна из комнат, нежилая, была завалена хламом — словно, чтобы поддерживать порядок в остальных комнатах, сюда сносилось все старое и ненужное. Если старые журналы и пожелтевшие газеты еще как-то складывали в высокие стопки, то все прочее просто бросали с порога и, не успевало оно шлепнуться на пол, дверь захлопывали. От всего этого старья придется избавиться до продажи квартиры.

Прежде чем возвращаться в отель, Джек провел какое-то время в центре. Бродил по Лупу,[3] проходил между железными опорами и клепаными фермами надземки, по которой, мотаясь, мчались грязные поезда. Улица сотрясалась и грохотала, когда по ней чертил сатанинский коготь. С каждым поездом, проносившимся над головой, чикагское время как будто рвалось, вновь стягиваясь мгновение спустя, так что спешащая внизу толпа обветренных лиц не успевала этого заметить.

У себя в номере Джек взбил подушки на кровати, улегся и раскрыл папку Майклсона. Интересно, почему Луиза так хотела, чтобы он прочел рукопись? В аккуратно перевязанном пакете он нашел синюю пластиковую папку с застежкой. Расстегнув ее, увидел чистые страницы. Ни единой записи. Он пропустил их между пальцами, перевернул всю стопку, попробовал потрясти: вдруг что выпадет из рукописи. Наконец швырнул ее на кровать и схватил завещание.

Перечитав его, он нашел ясное упоминание о «прилагаемой» рукописи и распоряжение издать ее на самом высоком полиграфическом уровне. Особо оговаривался крупный тираж, однако ничего не говорилось о его распространении или продаже. Исполнитель завещания должен был позаботиться о том, чтобы ни один редактор, «с учетом их известной ненадежности», не изменил ни слова в рукописи.

Когда он за ланчем пытал Луизу, о чем рукопись, она отнекивалась, посмеиваясь над ним. Джек снова схватил рукопись, пропустил ее под большим пальцем и бросил, раскрытую, на кровать. Встал, налил ванну чуть не до краев и погрузился в воду с бутылкой виски в руке.

Поставив бутылку на грудь, он задремал в постепенно остывающей воде, и ему приснилась забитая хламом комната в отцовской квартире. Все эта груда старья стала вываливаться наружу; Джек уперся спиной в дверь, но не мог ее удержать.

Он очнулся, вылез из ванны. Мысли о Луизе вызвали у него эрекцию. Он пожалел, что не пригласил ее куда-нибудь пообедать. Но Джек был стеснителен, он стал бы переживать, получив отказ, поэтому он редко приглашал куда-нибудь девушек, да и в любом случае она не так поняла бы его.

Рукопись по-прежнему лежала на кровати страницами вниз. Отогнав непотребные мысли о сестре, Джек снова взял рукопись, перевернул и с удивлением увидел, что первая страница покрыта буквами. Он пролистал дальше — то же самое. Буквы были бледные, не очень четкие, но становились ясней прямо у него на глазах.

Он вернулся к первой странице, озаглавленной:

Тимоти Чемберс КАК СТАТЬ НЕВИДИМЫМ Руководство по обретению Света

Сначала шло короткое предисловие. Читая его, Джек словно слышал отцовский говор с его смягченными гласными:

Это школьный фокус, не более того, результат добавления в чернила специально приготовленных химикатов. Слова присутствовали на бумаге все время, но когда ты вскрыл папку, в чернилах начался процесс окисления при комнатной температуре. Прошу прощения, что я прибег к столь бессовестному способу привлечь твое внимание, но предмет этой рукописи столь необычен, что я не мог допустить, чтобы ты отмахнулся от нее. Некоторые открытия нельзя предъявлять всем без разбору, и я лишь по долгом размышлении решился на это. По правде сказать, я делаю это не без некоторой опаски. В конце концов, auribus teneo lupum.

Джек спрашивал себя, кому предназначено это вступление — читателю вообще, тому, кто первым откроет папку, или конкретно ему, Джеку Чемберсу? Латинская цитата в конце предисловия, подумал он, та же, что на промокательной бумаге. Джек не имел понятия, что она означает.

Не выпуская бутылку из рук, он уселся на кровать и принялся читать рукопись. Она открывалась замысловатым вступлением, написанным в своеобразной поэтической манере. Джеку стоило немалых усилий заставить себя продолжать чтение, но после первых тридцати страниц он в очередной раз пришел к заключению, что отец был сумасшедшим. Речь в рукописи шла о невидимости в прямом смысле — как стать невидимым для других людей. Описывался комплекс упражнений, большинство которых включало в себя сидение в темноте. Дойдя до места, где предлагалось просидеть два часа в чулане, чтобы увидеть фиолетовый свет, Джек фыркнул и отшвырнул рукопись.

Однажды в Нью-Йорке много лет тому назад Тим Чемберс устроил роскошную вечеринку, созвав на нее множество блестящих молодых людей. Было много спиртного и дури, и перед рассветом, когда все пытались прийти в себя, Тим заставил Джека сидеть в чулане, пока тот не увидит «фиолетовый свет», что Джек воспринял как забавную игру. Он со смехом сделал, как его научил Тим, но, сидя там, уснул. Заспанный и смущенный, он вышел из чулана и попытался присоединиться к гостям, однако все притворялись, что не видят его. Не обращали на него внимания. В конце концов он взял одну из девушек за руку, и она завизжала. Все окружили ее.

— Кто-то схватил меня! — жаловалась она.

Тут Тим «увидел» Джека.

— А вот и он! Джек, где ты, черт побери, пропадал?

— Сидел в чулане, — рассмеялся Джек.

Вид у всех был озадаченный.

— Ну ладно, — сказал Джек. — Пошутили, и будет.

Но они будто сговорились, несомненно по наущению старика, и утверждали, что Джека вообще не посылали сидеть в чулане. Джек уже начал подумывать, что ему, может, что примешали в травку, которую он курил. С отвратительным ощущением близкой паранойи он смотрел на уставившуюся на него с любопытством компанию. Кто-то предложил самокрутку, но он отказался, сказав, что с него, кажется, достаточно.

Они засмеялись, словно он был Оскар Уайльд.

— Как у него было с психикой? — спросил Джек.

— Нормально, он был личность, вот в чем дело. — ответил Майклсон. — Побольше бы таких.

Дверь в кабинет Майклсона открылась, и молодая латиноамериканка внесла поднос с кофе. На ней были красного цвета блузка со стоячим воротничком и волнующе короткая юбка. Поставив поднос на письменный стол Майклсона, она стала разливать кофе по чашкам. Кабинет наполнился крепким ароматом.

— Может, он и был личность. — проговорил Джек, не отрывая взгляда от льющейся из кофейника струйки, — но, думаю, еще и абсолютно сумасшедший.

— Как мне нравится ваш акцент! — сказала секретарша. Она закончила разливать кофе и стояла, сложив руки за спиной и слегка выставив бедра. — Так бы и слушала вас целый день.

— Салли, Джек здесь затем, чтобы распорядиться имуществом Чемберса. — беспечно сказал Майклсон, будто сватать клиентов секретарше было в порядке вещей. — Он в Чикаго один и пробудет здесь несколько дней.

— Кто-то должен позаботиться о том, чтобы вы не скучали, — заявила Салли, покидая кабинет.

— Бесподобная девка, — сказал Майклсон, когда дверь за ней закрылась.

— Я спросил, как по-вашему, он был нормальный?

— Никогда нельзя было угадать, в каком он будет настроении. Вот все, что я могу сказать.

— Вы узнали что-нибудь новое об этой Ширер?

— Безусловно. Натали Ширер в Риме. Дозвониться до нее мне не удалось. Можем послать кого-нибудь туда.

— Во что это обойдется?

— Вам это не будет стоить ни гроша. Продажа дома покроет все расходы, сколько бы вы за него ни выручили. Вы были в Вечном городе? Мусорная свалка. Чертова каменоломня. Вряд ли вам захочется ехать туда и искать ее там.

— Я подумаю.

— Это ваше право. Я предоставлю вам всю информацию, которую мы добудем. Как вы поладили с Луизой Даррелл? Самодовольное ничтожество, не считаете?

— Не согласен с вами, она — замечательная женщина.

Джек решил, что Майклсон ему не нравится.

Он вышел из кабинета, и Салли выдала ему подробную информацию о местонахождении Натали Ширер в Риме. Она засыпала его вопросами, рассеянно перекладывая папки с места на место, лишний раз лизнула конверт, прежде чем заклеить его. Потом спросила:

— Не хочешь пригласить меня на свидание?

Джек, с момента достижения зрелости жаждавший встретить женщину, которая возьмет на себя инициативу, смотрел на нее, хлопая глазами.

— Я в твоем распоряжении, — сказала Салли.

4

Чтобы обрести способность становиться невидимым, требуется великое терпение. Прежде чем продолжить, позвольте пояснить, что я имею в виду под невидимостью, чтобы вы могли отбросить Руководство, если решите, что ничего не желаете слышать об этом. Чтобы быть точным: я говорю об овладении искусством исчезновения. Не с помощью оптической иллюзии, колдовства, гипноза и тому подобного жульничества. Но об исчезновении посредством умственного усилия.

Я не собираюсь учить вас, как стать бесплотным. Мои собственные способности никогда не простирались так далеко. Я на личном опыте убедился, что, будучи невидимым, невозможно лишиться своей материальной сути. Следовательно, то, о чем мы тут говорим, имеет оптическую природу. Как только задействуются иные чувства, скажем осязания при соприкосновении с иным телом, чары (назовем это так за неимением лучшего слова) мгновенно рассеиваются. Конечно, это может взволновать или напугать людей, неожиданно ощутивших присутствие человека, до того момента им невидимого, как и помешать вашему намерению оставаться невидимым. Но мотивы, по которым вам захотелось бы стать невидимым, меня не интересуют.

Я предлагаю свои знания всякой душе, как чистой, так и черной.

Во всяком случае, теперь вам должно быть ясно, что я говорю не о перемещении материального тела в иную реальность или иное измерение и не о прочем подобном вздоре. Я говорю о совершенно конкретной вещи: как добиться того, чтобы вас не видели, не больше, но и не меньше.

Таким умением обладали посвященные в большинство эпох древности. Убежден, что подобная практика применялась в великие моменты истории. Возьмите образование Древней Римской империи: культура больше способствовала (скорей путем влияния, нежели простого завоевания) прогрессу человечества, чем что-либо другое. Кто была мать Рима? Ответ — Илия,[4] мать Ромула и Рема. Она была весталкой, хранительницей священного огня, которой в роще, посвященной Марсу, овладело незримое видение, что сопровождалось затмением солнца, погружающим небеса во тьму.

Я не заявляю, что был тем видением (не окончательно свихнулся, вздыхаешь ты); но, думаю, знаю, кто это был и как это произошло. Но я забегаю вперед. Если пожелаете последовать моим указаниям, вам понадобятся терпение, тренировка и увлеченность.

Ступеней достижения невидимости всего семь (вечно это число «семь», не так ли?), и овладение ими требует усердия. Каждой необходимо овладевать по очереди путем неустанных упражнений; и когда овладеете всеми семью, вы должны будете проходить их в том же порядке всякий раз, когда пожелаете стать невидимым. По своему опыту могу сказать: при любой ошибке или потере концентрации на одной из ступеней придется начинать все с начала, с первой. Прохождение некоторых ступеней требует значительных усилий в течение нескольких часов или даже дней, и если в последний момент дрогнете, у вас могут опуститься руки. Но ведь я и не обещал, что стать невидимым будет легко.

Семь ключевых слов таковы: Цвет, Свет, Облако (или Дыхание), Туман, Тьма, Индиго и Пустота. Я изложу вам суть семи упражнений ясным и простым языком — никакой таинственности, никакой зауми. Вы, со своей стороны, должны сознавать, что с первой попытки может ничего не получиться, а иногда и после двадцать пятой. Но не сомневайтесь: результат в конце концов будет, причем столь ошеломительный, что сами не поверите.

Хочу лишь предупредить: на этой стадии в том, что я предлагаю вам совершить, чрезвычайно опасно проявлять скептицизм. Вы не только гарантированно потерпите неудачу, но еще реально рискуете повредиться умом, как в физическом, так и в психическом смысле. Если вы не способны заглушить в себе голос протестующего разума, настоятельно советую не читать дальше, а ограничиться тем, что узнали.

В конце концов, я держу волка за уши.

5

В «Дрейке» Джека ждали два письма. Одно было от Луизы. Она встречалась с друзьями в баре в центре города, приглашала и его тоже. Он позвонил ей и оставил на автоответчике сообщение, что у него другие планы на вечер. Второе письмо было от миссис Прайс, его лондонской секретарши. Возникло какое-то осложнение в деле Бёртлса. Он знал, что, если позвонить ей немедленно, еще можно застать ее в конторе, несмотря на разницу во времени. Но решил, что не станет этого делать.

Джек предпочел бы присоединиться к Луизе, но он уже договорился встретиться после работы с восхитительной Салли в баре «Рок-боттом». Удачно все складывается. Всего второй вечер в Штатах, а он уже выбирает, на какое из двух свиданий пойти — «жаркое», как пообещала Салли, или родственное, чуть греющее — с Луизой. До этого у него больше двенадцати месяцев не было вообще никаких свиданий.

С женщинами Джеку катастрофически не везло. Неудачи преследовали его, и это было тем более досадно, что он просто обожал женщин. Три четверти своей жизни он провел, с унизительной тоской глядя на них: проходящих по улице — из окна своего кабинета; останавливающихся рядом на красный свет светофора — из своей машины; на пассажирок встречных маршрутов — со второго этажа лондонского автобуса; на поднимающихся по эскалатору — спускаясь под землю на соседнем. Его снедала нереализованная потребность любви, нет, не к какой-то единственной, но ко всем женщинам. Издалека.

Он был недостаточно уверен в себе, чтобы проявить активность, и ждал, что жизнь сама сделает первый шаг. И она делала, обычно воплощаясь в образе женщины, желавшей спасти его, исцелить, опалить и сломить. Дважды женатый, он при обоих разводах оказывался на грани самоубийства.

Мешало ему в отношениях с женщинами то, что он видел их насквозь. Понимал, когда они легко, не задумываясь, лгут, когда с улыбкой на устах морочат голову, когда умирают от скуки, но прикидываются, что им очень интересно, когда страдают, но делают вид, что счастливы. Столь полное отсутствие таинственности просто убивало его. Он читал их лица, как книгу. Каждое движение мышц, каждую морщинку и складочку, движение, подергивание или трепет он читал, как буквы знакомого алфавита. Особенно когда занимался любовью. Тогда они говорили ему столько всего, что он предпочел бы этого не слышать.

В начале вечера Чикаго перелил всю армию своих служащих из офисов в бары. «Рок-боттом» был битком набит. Музыка гремела так, что сердце останавливалось, но ее не было слышно за гулом голосов. Это было все равно что выпивать в переполненном зале биржи: все орут, физиономии багровые, еще не отошли от горячки дневной работы и уже тепленькие от льготной выпивки. Салли сидела на высоком табурете у стойки, выставив на всеобщее обозрение ноги, обтянутые мерцающим нейлоном. Темные глаза сверкали, поверх помады — блеск для губ. Она заняла ему соседний табурет, на который он и взгромоздился, растерянно моргая.

— Молодец, пришел!

Она обняла его, но в то же время, похоже, смотрела через его плечо в зал. Пока он заказывал водянистое американское пиво, она, отбросив назад черные, отливающие блеском волосы, болтала о всяких пустяках, просто чтобы не молчать:

— Здорово здесь. Столько народищу. В английских пабах тоже такая обстановка? Да? Нет? Я представляю себе английский паб именно таким. Ты все еще живешь в «Дрейке»? Там отлично. Я там однажды останавливалась. Ух и ночка была! А почему ты не остановился в квартире? В квартире своего папаши? Ты…

— Это была идея твоего босса.

Джек подумал, что пора прервать Салли, чтобы можно было нормально поговорить.

— Так это Майк предложил! — Она всматривалась в толпу в баре. — Он любит водить туда свою любовницу, и если ты живешь в отеле в кредит, он проведет там несколько ночей, а потом приплюсует к твоему счету. Вот почему он советует останавливаться в «Дрейке», хотя должна сказать…

— Он пытался уверить меня, что я еще и сэкономлю.

— Ах он подонок! — Она продолжала тралить глазами бар, глядя поверх его плеча. — Все похлопывает меня по заду. Ты бы не…

— Ты кого-то высматриваешь?

— Высматриваю? Да не особенно. Говорила я тебе, как мне нравится твой акцент? Как тебе Чикаго?

— Очень ветрено.

— Чикаго называют Ветреным городом не из-за ветра, а потому, что…

— Так все мне говорят, но скажу тебе по секрету: здесь все равно очень сильный ветер. Салли, ты уверена, что никого не ищешь?

В бар вошел человек в сером деловом костюме. Обшарил глазами толпу. На какое-то мгновение Джеку показалось, что в баре повисла тишина, но на самом деле это было ощущение разреженного пространства, возникшего за любовниками, которые взглядами рванулись друг к другу через зал. Мужчина засек его возле Салли и, увидев в нем соперника, отвернулся. Глаза Салли сузились, как вольфрамовые жала дротиков. Она поставила стакан и, не снимая наманикюренных пальцев с плеча Джека, проговорила:

— Хочу сказать тебе три потрясающие вещи о Чикаго. Во-первых…

Джек заметил новую компанию, входящую в бар, и перебил ее:

— Хватит! Я прилетел сюда на реактивном самолете с «роллс-ройсовским» двигателем, а не приплыл на какой-нибудь пироге.

— Мне нравится, как ты произносишь «пироге»… — Поняв, что Джек раскусил ее, Салли уронила руки. — Ладно. Я тебе кое-что объясню. Да, мне хотелось сегодня вечером быть с кем-то, чтобы тот парень… но главное, что я решила пригласить на свидание не кого угодно, так сказать, а человека, которого уважаю…

— Стоп! Помолчи немного. Ты хочешь, чтобы он ревновал?

— Человека, которого, уверена, могла бы не использовать, так сказать, а завязать с ним отношения, которого…

Ему пришлось закрыть ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать.

— На счет «три» ты должна будешь громко засмеяться. Как будто я сказал что-то ужасно смешное. Ему это не понравится. Он подумает, что если мне удалось так тебя рассмешить, значит, я потащу тебя в постель. Не оглядывайся; я его вижу отсюда. Потом подними руку к губам, словно смущаешься подобной несдержанности на публике. Готова? Раз, два, три…

Салли проделала все отлично. Ее хохот раскатился по залу. Несколько человек повернули к ним головы.

— Молодец! — сказал Джек и продолжил наставления: — Переведи дыхание, и повторим еще раз. Сначала я пошепчу тебе на ухо.

— Он смотрит? Смотрит?

— Он теребит воротничок рубашки. Злится. Ну, готова? Раз, два…

Теперь, казалось, весь зал смотрит на них. Салли рассмеялась так натурально, что едва не свалилась с табурета; она помахала ладонью перед лицом, охлаждая щеки, и прижала к губам красивый платочек. Настоящий спектакль. Джек даже подумал, что, может, он и правда самый веселый человек в Чикаго.

Потом он почувствовал, как кто-то протиснулся к стойке рядом с ним.

— Развлекаешься?

— Луиза! Так и думал, что встречу тебя здесь. Познакомься, это Салли.

— Он такой забавный, — сказала Салли.

— Не сомневаюсь, — ответила Луиза и повернулась к Джеку. — Получила твое сообщение. Я бы хотела познакомить тебя кое с кем.

— Эй! Не порти мне свидание! — недовольно сказала Салли.

Джек протянул ей руку, прощаясь.

— Придержи этот табурет, Салли. Твой дружок подойдет через две минуты. Будь уверена.

Он последовал за Луизой сквозь толпу пьющих к ее друзьям.

— Мы только что пришли. — сказала Луиза.

— Знаю. Видел, как вы входили.

Приятели Луизы были добродушные чикагские кретины; они поставили ему выпивку, предложили сыграть партию в бильярд, позаботились, чтобы он проиграл. Луиза поинтересовалась «той женщиной у стойки», он ответил уклончиво.

— Не предполагала, что тебе нравятся женщины подобного сорта, — едко сказала она, и Джек пригнулся, чтобы ударить по шару. — Как бы то ни было, она уходит.

— С мужчиной в сером костюме.

— Что происходит?

— Я просто играю в бильярд.

А потом один из приятелей Луизы отравил ему весь вечер, сказав:

— Эй, я слышал, ты раньше был в Англии полицейским.

Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на Луизу; у нее задрожали ресницы. Он спрашивал себя: что еще она знает о нем?

На улице ливень хлестал, как шестидюймовые гвозди вколачивал, и Луиза подбросила его до «Дрейка». Прежде чем выйти из машины, Джек спросил об их отце.

— Что тебе известно об этой Натали Ширер из Рима?

— Я ничего не знаю о его тамошних делах. Он вел двойную жизнь. Подозреваю, было кое-что, что он скрывал от меня, не хотел, чтобы я знала.

— И что это могло быть?

Луиза, курившая сигарету, выпустила дым и улыбнулась.

— Ты взглянул на рукопись?

— Какой-то бред, изображает из себя сумасшедшего.

— Мне пришлось набирать все это на компьютере.

— Ты знала про трюк с чернилами?

— О да! Ему хотелось проверить, возможно ли опубликовать ее в таком виде. Ты тоже можешь попробовать; но это жутко дорого. Не хочешь спросить, во что обойдется этот невинный фокус, просто ради смеха?

Они посидели еще немного, и Луиза сказала:

— Извини, что проболталась о твоей работе в полиции. Не сообразила, что тебе будет неприятно. Папа сказал, ты пошел в полицию просто в пику ему. Это правда?

Джек отшутился:

— Не все, что я делал, делалось ради него.

Хотелось, чтобы она поднялась к нему в номер и осталась на ночь, но не хватало смелости предложить. Хотя она выключила зажигание. Хотя закурила новую сигарету и опустила окно, чтобы лобовое стекло не запотевало. Хотя они еще несколько минут болтали о всяких пустяках, прежде чем он заставил себя выйти из машины и распрощаться. Он был зол на себя. То, что она ему сестра, позволяло ему спокойно пригласить ее к себе; но он опять не смог этого сделать.

Когда она уехала, Джек постоял у входа в отель, глядя на ночной Чикаго под дождем. Это было похоже на картину маслом с изображением ночного города, размытым, испещренным красными, как тлеющие угли, отражениями задних огней машин и ядовито-синими — неоновой рекламы. Тьма погасила башни домов, как тлеющие самокрутки. Что-то новое, холодное надвигалось от озера Мичиган, и ливень был только предвестием.

На другой день Джек расплатился в отеле и переселился в отцовскую квартиру. Он обошел все комнаты, зная, что в царстве этой маниакальной чистоты должна обитать тень отца. Джек верил в призраков, плавают ли они в аромате масла для волос или кружатся в хороводе пылинок, горящих под утренним солнцем, что висит над бескрайним озером. Что-то щелкнуло, включив давнее воспоминание, чувство застарелого страха перед стариком. Разбираться в этом было так же бесполезно, как пытаться, дунув носом, избавиться от феромона — какого-то одного из волны запахов, которые вызывают испуг или возбуждают желание. Джек всегда воспринимал это как сигнал, нечто среднее между запахом и белым шумом; сигнал, который отец посылал только в определенное время. Это было предупреждение.

Когда Джек в тот первый приезд к отцу, наскоро собравшись, покинул Нью-Йорк, он долго ломал голову, не в силах понять, что мог сделать или сказать такого, что не понравилось Чемберсу. Он выждал несколько месяцев, а потом написал ему, прося объяснить, чем провинился. Не получив ответа, позвонил. Тим Чемберс отнесся к его вопросу несерьезно, сказал, что Джек слишком чувствителен, и пригласил приехать снова, чтобы «еще прекрасней провести время».

Поймав его на слове, Джек наскреб денег и собрался лететь в Нью-Йорк. Когда он позвонил предупредить, что вылетает, отец на другом конце провода казался рассеянным, сбитым с толку и как будто с трудом вспомнил, кто такой Джек. Но Джек все же вылетел. На сей раз это был совершенно другой человек. Их первый разговор велся через хриплый домофон.

— Кто там?

— Джек.

— Какой еще Джек?

— Господи, да из Англии. Твой сын.

— Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? Увидеться с тобой, вот чего я хочу!

— Зачем?

— Могу я войти?

— Сейчас неподходящее время. Приходи в другой день.

Джек швырнул на бетонный тротуар рюкзак и сел на него. Немного погодя снова нажал кнопку домофона, намереваясь откровенно высказать, что он думает по поводу такого приема. Но никто не ответил. Ничего не понимая, в смятении, Джек отправился к парню, с которым подружился в прошлый приезд, а на другой день вернулся к отцовскому дому.

Все повторилось в точности как вчера. Кипя от злости, чуть не плача, он сказал:

— Если не откроешь, я разнесу дверь.

Замок зажужжал и щелкнул, открываясь. Он вошел в подъезд.

Отец, сложив руки на груди, стоял посреди квартиры. На нем был шелковый китайский халат, ноги, как всегда, босые. Он, не отрываясь, смотрел на Джека.

— Не люблю, когда мне угрожают.

— Если не хотел меня видеть, тогда зачем звал?

— Звал?

— Мы говорили по телефону. И ты пригласил меня приехать.

Отец вздернул подбородок. Тогда-то Джек в первый раз уловил предупреждающий сигнал, исходивший от Тима Чемберса: белый шум, запах, металлический привкус во рту. Казалось, мозг Тима ожил, как ржавый механизм, в который капнули смазки.

— Тебе недостает знания человеческой психологии. Услышал несколько ободряющих и сочувственных слов и воспринял их как приглашение приехать.

— А как понимать твой тогдашний прием? — изумленно спросил Джек, имея в виду подарки, вечеринки, веселье.

— Снова незнание психологии.

— Значит, ты просто хотел несколько дней побыть отцом, так?

Чемберс быстро шагнул к нему, и Джек отскочил в сторону. Отец схватил телефон, набрал номер. Джек слышал, как он сказал в трубку:

— Вот что, тут у меня молодой человек, который заявляет, что он мой сын. Да, из Англии. Так. Так. Спасибо.

Чемберс невероятно осторожно положил трубку на место и повернулся к Джеку.

— Похоже, ты прав, утверждая, что ты мой сын. Так что прими мои извинения. Но скажу тебе вот что: я не музыкальный автомат. У тебя не получится заставить меня сыграть сентиментальную и отечески-ласковую песенку когда вздумается.

У Джека даже темя побагровело.

— Почему ты так со мной говоришь? Не понимаю, о чем ты!

— Кто ты? Знаю, ты Джек, и знаю, откуда ты. — Чемберс двинулся к двери, распахнул ее, ожидая, когда Джек уйдет. — Я хотел, чтобы ты вернулся. Действительно хотел. Но не раньше чем поймешь, кто ты.

Джек был уничтожен, сгорал от стыда и унижения. В этот момент ему хотелось сказать отцу что-нибудь оскорбительное, но голос не повиновался ему от ярости и боли за того брошенного маленького мальчика в нем, которого наконец-то поманили — лишь затем, чтобы дать пощечину. Он молча вышел, отправился в аэропорт и, прилетев домой, узнал, что, пока он отсутствовал, мать умерла.

Миновало двадцать лет, и теперь Джек стоял среди бездушной чистоты отцовской квартиры, ярясь оттого, что последние мысли матери были о сыне, улетевшем к презренному отцу. И он чуял отца — улавливал его ненавистное и неистребимое присутствие где-то в квартире, его запах и эхо его белого шума.

Джек серьезно отнесся к оценке имущества Тима Чемберса. Пригласил агента по продаже недвижимости и договорился о цене квартиры. Учитывая расположение дома — в пределах золотой мили Лейк-Шор-драйв, — он запросил шестьсот тысяч. Относительно мебели, картин и прочего, висящего на стенах, нужно было еще посоветоваться с Луизой.

Он принялся снимать картины, чтобы посмотреть, нет ли на обратной стороне каких-то сведений об авторе. На первой, которую он снял, в центре был намалеван темно-синий угорь на черном фоне. Полотно называлось «Невидимость 1», художник — Николас Чедберн. Джеку не нужно было быть дипломированным искусствоведом, чтобы догадаться: два других произведения, оставшиеся на стене, называются «Невидимость 2» и «Невидимость 3»; любопытно, однако, сколько отец заплатил за них. От картин на стене остались светлые прямоугольники следов. Наконец он снял двенадцатую картину, но ничего нового так и не узнал; впрочем, это было лишь начало.

Теперь предстояло испытание чуланом. Джек открыл дверь, увидел груду старых вещей и покачал головой. Потом нашел несколько черных пластиковых мешков для мусора и принялся наполнять их.

Он работал методично. Сначала разобрал кучи одежды; тут были фирменные шмотки, которые прекрасно подошли бы ему, но невыносимо было даже думать о том, чтобы надеть их. Отдам в благотворительные организации, решил он, укладывая вещи в мешки, проверяя содержимое карманов и с удовольствием представляя себе чикагских бездомных в одежде от Армани и Гуччи. Была тут и женская одежда — джинсы и белье, раскиданное как попало, поношенная обувь — пары не сыскать, кожа покрыта плесенью. Еще были стопки журналов по искусству, явно подписные и нечитаные. Их он выбросит.

Кроме того, нашлись фотографии, в основном такие старые, что почти полностью обесцветились; торшер; африканские маски; аудиокассеты со спутанной лентой; романы в бумажных обложках; лыжные крепления; магнитола; старое компьютерное железо; пустые деревянные рамки; дюжины пустых пузырьков из-под витаминов; засохшие домашние растения прямо в горшках… Все без разбора швырялось сюда.

И в самом низу — еще картины, ничем не примечательные на взгляд Джека, — целый штабель.

Джеку попалась газетная вырезка в прозрачной пластиковой папке. Заголовок привлек его внимание:


ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ХУДОЖНИКА

В короткой заметке говорилось об исчезновении молодого художника, который пропал накануне вручения ему национальной премии — диплома и денежного чека. В этой связи газета упоминала о «Марии Селесте»,[5] заявляя, что друзья художника нашли в его квартире остатки еды и полупустую бутылку вина. Случилось это два года назад. Заметку сопровождала фотография двадцатисемилетнего художника — темпераментного и нервного молодого человека в очках в тонкой оправе и с козлиной бородкой, надменно смотрящего прямо в объектив. Имя его было Николас Чедберн.

Джек отнес заметку в гостиную и сверил имя с подписью на обороте одной из картин, чтобы убедиться: художник был автором «Невидимости 1». Потом положил вырезку к остальным своим документам и закончил уборку в чулане.

Когда под вечер приехала агент по недвижимости, озеро было спокойным, а Джек уже наполнил старьем пятнадцать мешков. Женщина с блокнотом — волосы налакированы так, что можно порезать палец, — обращалась к нему почти как к родственнику, как к человеку, который наконец-то проявил здравый смысл и решил продать старую квартиру. Предварительная цена, названная Джеком, была, по ее мнению, слишком низкой. Она ушла меньше чем через полчаса, заверив его, что использует любую возможность, чтобы быстро продать квартиру, и перед уходом посоветовала Джеку повесить картины на место.

Джек позвонил Луизе и попросил совета относительно картин и мебели, надеясь воспользоваться предлогом и пригласить ее куда-нибудь пообедать. Она дала ему телефон мебельного перекупщика, сказала также, что большинство картин в квартире принадлежат неизвестным художникам, к которым Тим испытывал симпатию, и только на то и годятся, чтобы придать помещению более привлекательный вид. Наконец Луиза произнесла:

— Джек, я должна идти. Нужно что-то сообразить насчет еды.

— Еды? Я тоже, как переехал из отеля, не сообразил поесть.

— Не хочешь присоединиться? Мог бы поесть со мной и Биллом.

Билл? У Джека сжалось сердце. Первый раз он слышал о Билле.

— Нет.

— Не «нет», а «да». Прихвати бутылку вина.

Она назвала ему адрес, сказала, чтобы он взял такси, и, не слушая его возражений, положила трубку. В любое другое время, поставленный перед выбором — болтать с каким-то неведомым Биллом, втайне представляя себе, как раздеваешь его жену (которая, так уж случилось, сестра тебе), или в одиночестве жевать двухфунтовый стейк в тоскливом дешевом ресторанчике, — он предпочел бы полное одиночество.

К тому времени, как он вылез из такси где-то поблизости от Чикагского университета, настроение у него окончательно испортилось.

На кухне что-то готовилось. Луиза впустила его, приняла из его рук вино, которое он так тщательно выбирал, и, не глядя на этикетку, сунула в холодильник.

— Где Билл? — спросил он помимо воли.

— В другой комнате, — ответила она приглушенным голосом и ему показала, чтобы говорил потише. — Ты остаешься? Если да, то снимай пальто. А то у тебя такой вид, будто ты сомневаешься.

Квартирка была маленькая, но, как у Тима Чемберса, в ней царили чистота и порядок. Гостиная служила одновременно и столовой; Луиза зажгла свечу на столе, но еще не поставила третий прибор для Джека. В глубине комнаты на малой громкости туманно и грустно мурлыкала Этта Джеймс. Джек заметил на серванте знакомый диск цвета кости на кожаном ремешке. Талисман, который обычно носил отец.

— Я только что рассказывала Биллу о тебе. Я солгала и сказала, что ты был знаменитым в Европе футболистом. Ничего?

— Зачем? Разве он любит футбол?

— Не смеши меня. Хочешь с ним познакомиться? Проходи. Он, наверно, уснул.

Джек не был уверен, что хочет знакомиться с сонным мужем в неглиже, но Луиза, не обращая внимания на его протесты, потащила его в спальню. Билл в самом деле спал. В детской кроватке. Пухлые губки походили на землянику. Спал, сжав в крохотном кулачке уголок одеяла.

— Ну, хватит смотреть на него, — сказала Луиза.

— Я могу часами смотреть на спящего ребенка. Это как смотреть с моста на реку.

Пришлось ей тащить его за рукав.

— Пойдем поедим.

Она приготовила джамбалайю, притом так наперчила, что у него на лице выступила испарина.

— Сколько Биллу?

— Год. С половиной.

— Чудный малыш. А его отец?..

— Мне тридцать один. Я хотела ребенка, но не нашла подходящего человека. Так что выбрала одного посимпатичней, забеременела. В спутники жизни он не годился, и я дала ему отставку, когда убедилась, что он свое дело сделал. Он ничего не знал о Билле до последнего времени. Я тебя шокировала?

Да, Джек был шокирован, но, поскольку это был Чикаго и холод тут царил во всем, ответил:

— Нисколько.

— Правда? Это многих шокирует.

— Нет, вру. Это очень шокирует. Это очень по-современному. Очень по-американски.

— По-американски? Ты считаешь, это типично для Америки? Интересно. Разве англичанка не способна на что-нибудь подобное?

Он подумал и решил, что да, женщины в любой стране могут поступить так же, если захотят.

— Иногда я несу чушь, чтобы скрыть удивление, только и всего. До чего остро — во рту горит!

— Нравится?

Он не сказал, что ему нравится, только то, что джамбалайя чересчур острая, но взял еще вилку, желая показать, что не жалуется.

— И кто же отец ребенка?

Улыбка на ее губах погасла.

— Этого я не скажу. Иначе ты будешь знать то, чего Билл не знает.

— Не надо мне было спрашивать.

— Ничего, вопрос естественный. — Она встала, вспомнив о вине в холодильнике. — Просто я не как все.

Это правда. Как все она не была. Луиза снова села и разлила вино по бокалам; в ровном пламени свечи льющаяся струйка была такого же зелено-желтого цвета, как ее глаза. Он вновь заметил, что ее гложет какая-та забота, и знал: к заботам матери-одиночки это не имеет отношения.

— Ты в порядке? — спросила она. — Вид у тебя рассеянный.

— Да задумался о вещах, что остались в отцовской квартире.

— Я тебе сказала: картины принадлежат неизвестным авторам. Одна или две, возможно, представляют какой-то интерес, но это все в теории, пока не найдешь человека, который захочет их купить. Все по-настоящему ценное он обычно тут же продавал. Я это знаю, потому что я и занималась этим.

— Я нашел газетную вырезку об одном из художников, чьи работы висят в квартире.

Луиза слегка помрачнела и отложила вилку.

— Он был таким же, как те юнцы, которые обычно окружали Тима. Молодым последователем. Друзей-ровесников у отца никогда не было, а эти… Ему нужно было, чтобы они сидели у его ног и взирали на него затуманенным взором. И они были такими же, как он. Они узнавали в нем себя.

— Не понимаю.

— Все они были личности с неустойчивой психикой. Иногда квартира походила на палату в психбольнице. Депрессивные типы, жертвы, отщепенцы, всякого рода бродяги и заблудшие. Тим поощрял их и помогал воспринимать себя художниками, которые находятся в мучительных поисках. Покупал их картины, развешивал у себя в квартире. Они считали его богом.

— Почему ты говоришь, что они были такими, как он?

— Тебе стоит кое-что узнать о Тиме. В разное время он бывал настолько разным, что трудно поверить.

— О, кое-что я об этом знаю.

— Ты так считаешь? Да что ты можешь знать, так, самую малость!

— Мне нравится твой акцент.

— У меня нет акцента. — Смотреть, как улыбается Луиза, было все равно что смотреть на вспыхнувшую спичку. — Ты в Америке. Это у тебя акцент, малыш, а не у меня.

Она наморщила лоб. Допила вино и потерла глаза двумя пальцами. От него не укрылась ее усталость. Теперь он точно знал: дело не только в том, что как матери-одиночке ей приходится тяжело. «Отключи. — сказал он себе. — Отключи ты свой полицейский глаз».

— Послушай, я действительно устала, — сказала она. — Ты не против, если я сейчас вызову такси?

В Англии, отметил про себя Джек, в такой ситуации как бы случайно, поправляя ремешок, посмотрели на часы и, зевнув, изумились бы: господи, неужто так поздно?!

Пока они ждали такси, Луиза спросила, собирается ли он все же публиковать рукопись.

— Придется, иначе не получу вознаграждения.

Они еще поговорили об условиях, поставленных в завещании.

— Забавная это вещь, — сказала Луиза, снова зевая. — невидимый текст. Тем не менее работает. — Раздался звонок в дверь. Прибыло такси Джека. — Не так, как ты думаешь. Но поразительным образом. Открывает глаза.

— Как так?

— Попробуй, и узнаешь. — Она помогла ему надеть пальто. Потом удивила его, взяв за подбородок тонкой прохладной ладонью и коснувшись поцелуем щеки. — Спасибо, что зашел. Приятно было пообщаться.

Он пристально посмотрел в ее желтые глаза львицы.

— Иди, такси ждет. — сказала она.

6

— Привет, мам!

Луиза толкнула ногой заднюю дверь и положила на кухонный стол сумку с продуктами и подарками.

Мать Луизы жила в пригороде Мэдисона, штат Висконсин, долгий путь от Чикаго на север, если не ехать через Канаду. Из какого-то принципа, так до конца и не объясненного, она никогда не запирала заднюю дверь.

— А, привет, дорогая! — Дори Даррелл — от мужниной фамилии она избавилась, разойдясь с Тимом Чемберсом, когда Луизе было три года. — бросилась через всю кухню к дочери, звонко чмокнула ее в подставленную щеку и забрала у нее Билли. — Ах ты, моя радость! Моя радость! Он еще вырос, Луиза. Еще вырос.

И то, что Дори видела Билли только несколько дней назад, ничего не значило; Луиза навещала мать по меньшей мере раз, а бывало — и дважды в неделю. Дори души не чаяла в малыше, была прекрасной нянькой, обладавшей неистощимыми запасами материнского опыта и тепла. Луиза и она были привязаны друг к другу — как дочь и мать. Крепчайшая из привязанностей. Тем более что обе пострадали от одного человека.

— Не ждала тебя сегодня. — сказала Дори Биллу, приглаживая его волосы. — Пахнет кофейком, чувствуешь? — пропела она. (В доме Дори упоминание о кофе всегда подразумевало еще и домашней выпечки кексы и печенье, хотя готовила Дори ужасно.) — Просто захотелось тебя удивить.

— Ты, мам, на это способна, когда к тебе ни придешь. Ну-ка, посмотрим, что тут бабушка приготовила для тебя, какое печенье?

Билли понюхал протянутое ему печенье и нехотя взял одно. Они прошли в гостиную. Дори вытащила игрушки для Билли и убавила давление пара в новой системе отопления, как показали ей мусорщики. Она рассказала Луизе о скандале, который закатила по телефону «бездельнику», как она выразилась, в конторе, которая устанавливала систему. Когда Дори начинала что-то рассказывать, не всегда удавалось вставить словечко, прервав ее монолог, и хотя Луиза посмеялась и поддержала Дори, проехавшись насчет бездельников-в-конторах, ей было трудно сосредоточиться на словах матери. Сегодня она приехала обсудить кое-что серьезное, а не выслушивать ее обычную болтовню.

Дори стала грузной, поседела, хотя всегда ходила в широких брюках и черной майке, чтобы напомнить себе о своей, как она любила говорить, «богемной юности». Она познакомилась с Тимом Чемберсом вскоре после первого приезда «битлов» в Штаты, а год спустя появилась Луиза. «Англичане, — язвительно сказала однажды Дори, — были в большой моде, и я, черт побери, просто обязана была найти себе какого-нибудь англичанина, верно?!» Хотя ей было двадцать четыре, когда она встретила Тима Чемберса, — несколько старовата для того, чтобы до хрипоты визжать на концертах лохматых ливерпульцев. Ее больше влекло к джазу и к поэзии битников, уже сходивших со сцены, к фолк-кафе и художникам.

Теперь она ненавидела всяческие «художества». Сама обладая немалыми способностями, она сумела направить весь свой художественный талант в домашнее русло. Луиза взяла в руки лоскутное одеяло, лежавшее на диване. Это было «одеяло Билли». Дори начала его шить восемнадцать месяцев назад, в день, когда родился Билли, и надеялась закончить, когда ему исполнится три.

— Прекрасная работа, мам, — сказала Луиза, разглядывая квадрат лоскута. — Правда, прекрасная.

— А, все это так, чтобы было чем заняться, когда бессонница мучит.

Излишняя скромность. Одеяло было великолепно.

— Просто произведение искусства. Настоящее произведение искусства.

— К черту искусство! Если одеяльце смотрится и ребенку под ним тепло, то и хорошо.

Но она лукавила. Замысел Дори был в том, чтобы сшить одеяло на тему сказок, какие рассказывают на ночь. На каждом квадрате была вышита сцена из какой-нибудь сказки. Без всякой последовательности тут чередовались библейские сюжеты, греческие мифы, басни Эзопа, легенды американских индейцев, китайские притчи, волшебные сказки, народные сказания и семейные анекдоты. Сперва Дори собрала все эти истории, потом сделала эскиз и принялась вручную сшивать и вышивать все это многоцветное великолепие. Не нужно будет читать ребенку на ночь, сказала она. Достаточно лишь показать ему на отдельный квадрат и рассказать, что на нем изображено. На каждой стороне одеяла было тридцать пять квадратов.

— Всего — тридцать пять, — уточнила она.

Луиза знала, что Дори сидела над одеялом почти каждый божий вечер с рождения Билли, не считая нескольких вечеров, когда неважно себя чувствовала или куда-нибудь уезжала отдохнуть. Если она закончит к третьему дню рождения, то на всю работу у нее уйдет тысяча вечеров. Не одеяло, а утешный шепот Шехерезады и ковер-самолет, колыбельная и уютная пижама. Столько любви было вложено в него, что стоило Луизе только подумать о нем, как ей хотелось разреветься.

— Один лоскут я задумала сделать абстрактным, — сказала Дори.

— Да-а?

— Конечно. Я сейчас работаю над исламским преданием и прочитала о том, как ткачихи-мусульманки намеренно допускают ошибки в работе, потому что лишь Аллах совершенен и пытаться подражать ему — грех. Мне до них далеко, но, я считаю, Билли следует увидеть, что есть истории, которые можно рассказать только словами. Как смотришь на это?

Но Луиза знала: абстрактный — это квадрат Индиго.

— Ты уже сама все обдумала, мам.

— Ты совершенно права. Черт, Луиза, тебя что-то заботит? Ты не слушаешь, что я говорю.

— Конечно, слушаю. Одеяло…

— К черту одеяло! Я слышу, как у тебя в мозгу сверлит, др-р-р. Как те парни, что сверлят дыру там, на дороге.

— Хорошо. Дело в моем брате.

Дори выхватила у нее одеяло, сложила его, чтобы убрать.

— Он тебе брат по отцу.

— Не важно. Ты даже ни разу не видела Джека…

— И не горю желанием.

— Ты не обязана любить его, но…

— Уж это точно, не обязана!

— Ты замолчишь, мам? Не можешь помолчать хотя бы две секунды? Ладно?

Луиза прикусила язык, заметив странное выражение во взгляде матери. Это продолжалось не более секунды-другой, но Луиза безошибочно узнала его. Зрачки Дори повернулись, застыли и остекленели, будто она вдруг увидела что-то в верхнем углу комнаты и увиденное потрясло ее. Всякий раз, замечая у нее этот взгляд, Луиза отступала.

Двое людей могут безмерно любить друг друга, но при этом часто случается, что не проходит и десяти минут, как они повышают голос. По привычке, которую дочь переняла у нее, Дори сжала губы и положила одеяло и шкатулку для рукоделия на пуфик позади дивана. Билли, услышав крик матери, бросил играть и подбежал к ней. Она подхватила его на руки. Луиза мучилась тем, что матери с такой легкостью удается вывести ее из себя. Не было ничего страшного в том, что они повышали голос друг на друга, поскольку это всегда мгновенно забывалось, но поводом для вспышки неизменно была одна и та же тема, стоило ее поднять или хотя бы коснуться намеком.

Дори никогда не заговаривала о Чемберсе и никогда не отвечала на какие бы то ни было вопросы дочери о нем. В свою очередь, она никогда не пыталась узнать — в те времена, когда Чемберс на законных основаниях встречался с дочерью, — где они бывали, что делали или о чем говорили. Отрицать его существование было невозможно, поскольку суд при разводе вынес решение о праве отца навещать ребенка и забирать на выходные. Невозможно было отрицать, что он занимает важное место в жизни Луизы, но Дори не хотела ни видеть его, ни разговаривать с ним, ни иметь с ним дела. Для нее он существовал в параллельном мире, — мире, населенном призраками; в углу ада, где для него было припасено самое горячее место.

— Что бы ты там ни думала, — упорно продолжала Луиза, — он мне брат, и хотя я только теперь познакомилась с ним, считаю, ты должна сделать то же самое.

— В нем слишком много от того типа, убеждена. Иди сюда, Билли. Садись ко мне на колени.

Билли не желал сидеть на коленях у Дори. Начал рваться к Луизе, но Дори не отпускала его.

— Мам, мне кажется, что он хочет попросить меня поехать с ним в Рим и…

— В Рим? Держись подальше от него и от того места, слышишь?

— Я хочу знать, если он все же попросит, ты присмотришь за Билли?

— Черта с два! Говорю тебе: в этом человеке, каким бы он ни был, слишком много от его отца.

— И как я после этого буду выглядеть? Что бы ты ни думала, мне ясно: Джек тоже жертва своего отца. Как ты. Как я.

— Жертва? Никакая я, к черту, не жертва! — Дори посадила Билли себе на плечо и пошла с ним на кухню.

Луиза следовала за ними.

— Именно что жертва. Ты даже не выносишь, когда при тебе произносят его имя. Ни секунды не можешь о нем говорить.

— Потому что даже мысль о нем или звук его имени отравляют мой дом и воздух, которым должны дышать мои дочь и внук. Ну, хватит, можем мы прекратить этот разговор?

С вопящим и вырывающимся Билли на плече она ногой распахнула дверь и двинулась в сад.

— Черт! — крикнула Луиза ей вслед. — Что он тебе такого сделал?

Избавиться от недвижимости Тима Чемберса — по крайней мере, от ее американской части — оказалось проще, чем ожидал Джек. По совету агента он повесил картины на место, чтобы закрыть оставленные ими пыльные пятна на стене. Мешки со старьем вынес, а мебельный перекупщик только ждал разрешения вывезти все. Единственным, что Джек оставил себе из отцовского имущества, были несколько альбомов с фотографиями.

В Чикаго его держало только одно незаконченное дело — публикация отцовской рукописи. А там — последнее: Натали Ширер. И Рим.

Кто бы она ни была, она должна была получить кучу денег. После того, как Луиза заберет свою долю (довольно значительную, куда больше, чем рассчитывал получить Джек), и после расходов на издание рукописи основная часть оставшегося отходила Ширер. Прочее — пожертвования двум неведомым благотворительным фондам, ну и щедрое вознаграждение Джеку.

Он с сожалением оглядел квартиру с ее картинами, снова висящими на стенах, посмотрел в окно на Лейк-Шор-драйв. Интересно, как долго дозволяется душеприказчику обретаться в доме, предназначенном к продаже? Тут он вспомнил свои квартиру и офис в Кэтфорде.[6]

Вспомнил с унынием. Его офис состоял из единственной комнаты, которую он делил с миссис Прайс и которая выходила окнами на шумную улицу. Уйдя из полиции, он стал судебным исполнителем, поскольку это была самая безобидная для юриста должность, где он еще мог использовать свой опыт полицейского. Поначалу работа показалась ему легкой. Ему поступали регулярные заказы от поверенных на вручение судебных повесток, и он получал особенное удовлетворение, предъявляя их мужьям, бьющим своих жен, и злостным неплательщикам алиментов. Но душу это не грело, как не доставляет удовольствия лизать марки перед наклеиванием на конверты.

Однажды ему было небольшое откровение психологического порядка: он вдруг осознал, почему получает такое непомерное удовлетворение, загоняя в угол беглых отцов, безответственных папаш, жестоких мужей; чувствуя отвращение к самому себе, он понял, что и тут не обошлось без старого Чемберса. Джек солгал Луизе: он оттого и пошел в полицию, что Чемберс высказался о своей к ней ненависти; и вот, порвав с отцом, он продолжает вымещать личную обиду на всяком простофиле, который не сумел выполнить минимальные отцовские обязанности, определенные законом.

Он все дольше и дольше не возвращался в контору после обеденного перерыва, пьянствуя в одиночестве в лондонских пабах. Миссис Прайс заметила, что количество заказов сокращается, и предупредила его. И тут, когда неожиданно возникло это чикагское дело, он совершил непростительное в случае с Бёртлсом.

Его мучила совесть, оттого что забыл перезвонить миссис Прайс после ее попытки связаться с ним. Но в любом случае он знал, что не может оставаться в Чикаго слишком долго, какие бы ни придумывал для этого причины. Здесь от всего несло трупным запахом Тима Чемберса. Квартира еще воняла им. Все, кого он знал в Чикаго, имели какое-то отношение к Чемберсу. Как все дороги вели в Рим, так и все разговоры неизбежно возвращались к человеку, который был отвратителен ему.

После того, что ему пришлось пережить в Нью-Йорке, Джек жил презрением к отцу. Еще до неожиданного появления Чемберса в университете в тот памятный день экзаменов Джек считал отца виновным в том, что они с матерью жили в маленьком, сыром домике в окружении соседей, которые выглядели так, словно спали в угольном сарае; в том, что он не мог купить новый велосипед с модными наклейками; в том, что первая пара джинсов не подошла ему по размеру; в том, что каждую ночь приходилось рукоблудить, чтобы уснуть; в том, что подростком он не избежал прыщей; в том, что поступил не в тот университет, в который хотел…

Но потом отец вернулся. Это была ужасная ошибка! Принц рос в крестьянской халупе! Теперь принц должен вернуться во дворец отца за океаном, в мир беззаботного веселья и часов «Ролекс». Но отец был странным человеком, он скоро устал от грубых привычек крестьянского парня и отослал его обратно, за океан, где ему ничего не оставалось делать, кроме как, пока не ляжет в глину, день за днем клясть судьбу и предаваться горьким мыслям.

А теперь, когда Тим Чемберс умер, на кого Джеку валить всю вину?

Джек потратил день, пытаясь пристроить рукопись, и это был кошмар. Он оказался полным профаном в издании книг. «Руководство» трудно было назвать увлекательным чтением. Ни одно преуспевающее издательство не желало брать бред сумасшедшего, чтобы потом выдавать его за книгу из тех, что читают запоем, хотя не раз проделывало подобное. Он позвонил в Академию чикагских издателей, и секретарь был так любезен, что в свой обеденный перерыв ответил на его звонок и назвал издателя, который печатал книги за счет авторов, присовокупив, что таких издателей, кто напечатает что угодно, лишь бы им заплатили, пруд пруди.

Коммерческое издательство, входящее в группу «Брэйс», клюнуло сразу, едва почуяв наживу. Человек, назвавшийся Джозефом Руни, попросил Джека зайти в офис «Брэйса», находившийся в Южном Чикаго. Джек вылез из такси — район не вдохновлял, как не слишком вдохновлял и офис, куда Джек добрался, преодолев три лестничных пролета.

Руни, огромный и толстозадый медведь, с первого взгляда вызывал симпатию. Он вышел с ним из комнаты, заставленной штабелями картонных коробок, и отвел в тесный, разделенный стеклянными перегородками офис в задней части здания. У Джека было ощущение, будто он оказался на территории Аль Капоне; он знал, что должен уйти отсюда, поискать что-то более пристойное, но когда Руни признался, что все издательство состоит только из него да пожилой редакторши, это напомнило ему собственную лондонскую контору.

На протяжении всего разговора Руни улыбался, утирал свою огромную физиономию носовым платком, даром что в офисе было не особенно жарко.

— Издаем мы что ни попадя. Всякую дрянь. Мало того, если попадается что поприличней, отклоняем. Мы специализируемся на сортирной поэзии. Кое от чего из того дерьма, что мы печатаем, лошадь сдохнет.

— А вы не думали представить все это как великую поэзию?

— Нет. Это в Англии такими делами занимаются. Те, кто издает книги за счет авторов. И еще заявляют, что оказывают людям услугу. Мы открыто говорим: пусть вы не умеете писать, не важно, только платите. Вот образчики того, что мы издаем.

Джек был поражен. Тут были пара биографий неизвестных людей, побывавших на Второй мировой, и несколько антологий поэзии — изящные томики, щеголявшие красивыми глянцевыми переплетами, шрифт четкий и легко читаемый. И что бы там ни говорил Руни, он явно гордился результатом своей работы.

— Поэзия — вот где настоящее золотое дно, — разоткровенничался Руни. — Уговариваем людей выложить денежки за то, чтобы сунуть два-три ихних любовных стишка под одну обложку с кучей шедевров других простофиль. Тем и держимся. Меня тошнит от поэзии.

Джек выложил отцовскую рукопись. Руни схватил ее, швырнул в лоток «Входящие» и сказал:

— Отлично.

— А взглянуть сначала?

— Не к чему. На это у меня есть люди, которым я плачу. И если я смогу вытрясти из тебя достаточно зелени, они и орфографию исправят, и с грамматикой разберутся. Я же говорил, пусть тебя это не заботит, мы все сделаем в лучшем виде. По телефону ты сказал, мол, не имеет значения, сколько это будет стоить. Замечательно. Я, со своей стороны, обещаю, что отнесусь к твоей рукописи со всем вниманием, как если б это были признания наложниц персидского шаха. О каком тираже идет речь?

— В завещании указано двести тысяч.

Руни на секунду замер, потом вскочил со стула. Глаза выпучились, как два яйца на сковородке его огромной красной рожи.

— Да ты издеваешься!

— Ничуть. Что, не по зубам?

— Не по зубам? Слушай, мне — по зубам; это тебе будет не по зубам.

— Не понимаю.

Махнув Джеку, Руни враскачку обошел стол.

— Пойдем. Пойдем со мной. Идем, идем. — Джек последовал за ним в помещение, где хранился невывезенный тираж. — Обычно мне заказывают под пятьсот экземпляров. Но этот — больше, отпечатал на прошлой неделе для одного человека. Ждет отправки. Посмотри на все эти коробки. Сколько, думаешь, здесь? — Джек обвел глазами высокий и широкий штабель картонных коробок, протянувшийся вдоль стены, и пожал плечами. — Полторы тысячи.

— Всего-то?

— Так куда ты собираешься девать свое? Для твоих двухсот тысяч потребуется немаленький склад.

— Я не собираюсь хранить их, — не задумываясь, сказал Джек. — Я их распродам.

— Распродам! Ха! Ха-ха-ха! Ну, да ты просто чертов комик из Лондона, который в Англии, Джек. Ха-ха-ха! Пойдем сядем.

Усевшись за стол, Руни потер руки.

— Объясняю, чем я тут занимаюсь. Если желаешь пару сотен тысяч, ты их получишь. Да хоть миллион, в этой хреновой Канаде лесов хватит. Но в этом гребаном издательском деле есть одна загвоздка. Ты можешь отпечатать какой угодно тираж. Но сбыть его тебе не удастся.

— Тут я явно не подумал.

— Явно. Зато я подумал. Книжные магазины их у тебя не примут, даже за бесплатно. Можешь встать на улице и попытаться совать их в руки прохожим, но они у тебя не возьмут. Остается единственное — посылать книги по почте людям, которых ты ненавидишь.

Джек и секунды не задумывался над тем, что будет делать с таким количеством экземпляров. Он рассчитывал, что арендует какой-нибудь склад, но сколько он сможет их там держать и что с ними делать потом? Он покачал головой. Представил себе, что Руни запросто мог бы выполнить заказ и умыть руки.

Руни как будто прочитал его мысли.

— Я говорю это сейчас, чтобы потом у тебя не возникли проблемы.

— Дело просто в том, что я должен неукоснительно выполнить условия завещания.

Руни высоко подтянул брюки и посоветовал:

— Отправляйся домой. Обдумай все. Если захочешь такой тираж, ты его получишь. Если захочешь, чтобы я напечатал меньше, дай знать. Вот, возьми свою рукопись. Найдешь меня здесь.

Провожая Джека, Руни показал ему на другие коробки с книгами, от которых не мог избавиться уже несколько лет. Признался, что вынужден тайком выкидывать их с мусором по сотне зараз. Джек поблагодарил его за откровенность.

— Я честный парень, — ответил Руни. — Печатаю всю эту макулатуру, и единственное, что имею, — это свою честность. Вот, я говорю людям прямо: то, что вы принесли, — дерьмо, и это позволяет мне оставаться нормальным человеком. Ты надолго в Чикаго? Пойдем как-нибудь, попьем пивка.

— Можно.

— Я пью пиво да гляжу на голых девочек. Нравится мне это — голые девочки. Когда такой толстый, девочки не дают прикоснуться к себе. О'кей, нет так нет, я просто смотрю. Я знаю все местечки в Чикаго, где можно пить пиво да глядеть на голых девочек.

— Буду иметь в виду, — сказал Джек.

Руни улыбнулся и помахал ему на прощание. Но Джек подумал, что вид у него грустный и что он страдает даже от собственной честности.

7

Громадный небоскреб медийной компании «Трибьюн» на Мичиган-авеню весь облеплен неровными камнями и скальными обломками, как днище корабля — ракушками; и каждый камень — добыча, свезенная сюда со всего мира, — говорил о знаменитом или историческом сооружении, частицей которого был изначально. Первый камень, на который упал взгляд Джека, — глыба в декоративной кладке — был из римского Колизея. Соседний с ним — осколок Царских врат римского же собора Святого Петра. Дороги, камни и условия отцовского завещания — все вело в Рим.

После встречи с Руни Джек позвонил Луизе, чтобы посоветоваться относительно издания «Руководства». Разговор с Руни привел его в уныние. Он-то думал, что опубликовать рукопись будет простым делом. Мелькнула даже мысль отпечатать тираж и тут же пустить его под нож, но это выглядело чистым расточительством и извращением. Да и в любом случае тогда он нарушил бы свой долг как исполнитель последней воли.

Последней воли невменяемого папаши.

Он ничем не был ему обязан. Но в каком-то смысле был благодарен ему за наследство совершенно иного рода. Основываясь исключительно на столкновении с отцом, Джек построил свои отношения с людьми на безупречной честности. Отец стал для него образцом того, как нельзя вести себя. Часто, если он терялся или не был уверен, что делать в какой-то конкретной ситуации, он спрашивал себя, как на его месте поступил бы отец, и, поскольку тот всегда виделся ему в наихудшем свете, выбирал противоположный вариант, проявляя великодушие, благожелательность или сердечность. Так что и годы спустя после необъяснимо закончившейся поездки к старику, поблекшей до смутного воспоминания, отец продолжал сильно влиять на его жизнь.

Эта порядочность, или злость в оболочке порядочности, всегда поддерживала в работе дома. Когда он был офицером полиции, безупречная честность отделяла его от тех, кем ему приходилось заниматься, а также и от некоторых из коллег. Все, что в Англии требовалось от судебного исполнителя, — полезная вещь в случае с такими скользкими угрями, как Бёртлс, — это чтобы его клиент «прикоснулся» к соответствующим документам. Потом документы могли соскользнуть на пол или их мог унести порыв северо-восточного ветра, это уже было не его дело, а суда. Больше того, исполнитель мог солгать (как не однажды лгали те, кому он должен был вручить повестку), большой разницы тут не было, поскольку часто это было ответом на другую ложь; но моральный кодекс судебного исполнителя, подобного Джеку, не позволял скатиться в трясину взаимного блефа. Джек должен был коснуться Бёртлса; иначе Бёртлс так и останется для суда абстрактным понятием, а не реальным человеком.

Необходимо было немедленно связаться с миссис Прайс. Хотя не сказать, чтобы он не знал, какого рода осложнение там возникло.

Он снова задумался о проблеме с публикацией отцовской рукописи. Тогда, вернувшись от Луизы, он еще раз взялся за «Руководство», заинтригованный ее утверждением, что эти бредовые инструкции реально работают. Нечто вроде этого, конечно, пригодилось бы, чтобы как-нибудь вечером всучить Бёртлсу повестку в задней комнате пивной «Оленья нога»: Мать честная! Да порази меня Господь на этом самом месте, если я вру, но что-то такое подкралось ко мне и тронуло за ухо! Может, именно потому, что у него не вышло вручить Бёртлсу повестку по всем правилам, он был настроен печатать отцовскую книгу.

Луиза говорила с ним по телефону сочувственно, но она только что вернулась из Мэдисона, от матери, и Джек слышал приглушенный рев Билли. Она не могла посоветовать ему ничего путного по поводу публикации.

— Ну, не знаю. Понятия не имею, что делать со всеми этими книгами.

Музыканты в клубе «Тип-топ-тэп» играли у них за спиной так здорово, что Джеку захотелось обернуться и посмотреть на них. Он-то думал, что в Чикаго уже не услышишь настоящего джаза и блюза, и представить себе не мог, что в кабаке вроде «Тип-топ-тэпа» собираются такие классные джазисты. Играли тягучий, непристойный «Гарлемский ноктюрн», солировал чернокожий саксофонист, ему сонно, чуть ли не презрительно подыгрывали виртуозные орган «хаммонд», бас и вибрафон. Джек отхлебнул из бутылки и, чувствуя себя преступником, снова украдкой взглянул на квартет.

— Куда это ты смотришь, а? — рявкнул Руни, не отрывавший глаз от помоста. — Хочешь еще пива или чего другого?

В шести футах от них прогибала спину мерцающая голая девица. Огромная туша Руни развалилась на стуле, руки свисали по бокам, бутылка пива, зажатая в кулаке, касалась липкого пола. Взгляд сосредоточен. От немигающих глаз словно протянуты стальные струны к пуденде, вращающейся на помосте в призрачной луже голубого света.

Джек предпочел бы сидеть так, чтобы не слепило и чуть подальше от представления, но Руни потащил его к самой сцене. Танцовщица была юна и привлекательна, и это скорей приводило Джека в смятение, чем возбуждало. Вдобавок подобная близость к анатомическим подробностям вызывала в нем легкую тошноту. Может, поэтому ему хотелось отвернуться и взглянуть на музыкантов; но он не мог этого сделать, потому что не хотел, чтобы Руни заподозрил в нем гомосексуалиста.

Факт тот, что он с большим удовольствием провел бы вечер с Луизой. Луиза одетая волновала его куда сильней, нежели эта женщина — как там ее имя? не разберешь в слепящем голубом свете, — вызывающе нагая. Он попытался было пригласить Луизу куда-нибудь на этот вечер, но не смог улучить момент во время их телефонного разговора. Луиза радостно трещала о Билли, какой она провела с ним сумасшедший день, и ему так и не удалось повернуть разговор в нужном направлении. Вот и получилось, что у него осталось последнее средство от одиночества — провести этот вечер в обществе своего будущего издателя. Руни бодро потащил его в клуб «Тип-топ-тэп», гордо объявив, что он состоит его членом; хотя Джек не заметил, чтобы там особенно просеивали публику, а цена бутылки пива была такой заоблачной, что астронавт бы ужаснулся.

Девица на сцене совершенно не привлекала его. Ни контакта, ни желания. Но раз уж он пришел сюда, то принялся наблюдать за тем, как она смотрит на — точнее, сквозь — публику. Возможно, это был профессиональный прием, как у балерины, которая «смотрит в определенную точку», чтобы голова не закружилась во время танца. Девица улыбалась, даже встречалась взглядом с сидевшими в зале, но все это было как если бы она танцевала перед зеркалом в уединении своей спальни. Она нашла способ сделать так, чтобы ее зрители превратились в невидимок.

Наконец она закончила свой номер, хотя концовки, как в традиционном стриптизе, не было, поскольку девушка как вышла на помост голой, так голой и ушла. Руни вынырнул из глубины в пять морских саженей, вытирая платком мокрый лоб и счастливо улыбаясь Джеку.

— Я ж говорил: прекрасно проведешь время.

— Играют действительно классно. — бросил Джек.

Руни резко обернулся, чтобы взглянуть на музыкантов, которые устроили перекур. Нахмурился, будто пытаясь сообразить, как они сюда попали.

— Да, наверно.

— А порнографию ты издаешь? — спросил Джек.

— Твоя книжка об этом?

— Нет. Просто интересно знать.

— Я издаю все, что мне приносят. Я уже говорил тебе, Джек, сам я этого не читаю. Лично мое мнение: читать — вредно для здоровья.

— Ты прав.

— Так ты решил, что будешь делать с книгой своего старика?

Джек решил.

— Вчера вечером еще раз попробовал почитать ее. Не стал бы со всем этим связываться, но если не напечатаю рукопись, не получу своей доли.

— Я тут слегка проверил твоего старика. Из добрых побуждений.

Руни подозвал официантку и заказал еще пару пива. Официантка была с голой грудью. Соски выглядят воспаленными, подумал Джек, и вены выступают на набухшей груди, как у кормящей матери.

— Я хожу сюда не слишком часто, — сказал Руни. — Это не самое мое любимое место в Чикаго. Не то что у твоего старика. Да, он любил сюда захаживать.

— Шутишь? — Джек оглянулся, словно видя зал в первый раз. — Ты был знаком с ним?

Руни повернулся к нему:

— Нет. Но знаю людей, которые имели с ним дело. Я, может, издал пару книг по искусству. С цветными иллюстрациями. Все — жуткая мазня: гребаные зигзаги да всякие штуки, похожие на микробов. А еще твой папаша занимался тем, что ввозил предметы искусства эпохи Возрождения из Италии и Восточной Европы. Без лицензии, мягко говоря. — Судя по рассказу Руни, Джек недооценивал отца. — Похоже, он был с причудами, твой-то старик. Часто бывал тут. Некоторые из здешних девочек, знаешь, они не только танцуют… Я не задеваю твои сыновние чувства, а, Джек?

— Нет, продолжай, пожалуйста.

— Кажется, больше всего он любил взять девочку и сделать ей татуировку. Вот тут, на плече. Крохотные волнообразные лучи. Это, похоже, его возбуждало. Странный был мужик.

Официантка вернулась с двумя бутылками с длинным горлышком. Теперь была очередь Джека платить. Он дал щедрые чаевые. Руни пришлось завершить свою речь, чтобы обернуться к сцене. Музыканты вернулись к инструментам, и саксофонист взял такую низкую ноту, что у Джека затрепетали тестикулы. Появилась новая танцовщица, изящная девушка с иссиня-черными крашеными волосами. Джек с облегчением вздохнул, когда она повернулась и он увидел, что на плече у нее нет татуировки. Интересно, есть ли татуировка у Луизы?

Он повернулся к Руни, чтобы что-то сказать ему, но Руни ничего не слышал, устремив взгляд на сцену.

8

Рим, 9 октября 1997 года

Когда самолет пошел на посадку в аэропорту Фьюмичино, Джека прошиб пот. Он попробовал было встать, но стюардесса мягко усадила его обратно в кресло.

— Куда вы собрались, сэр? Самолет идет на посадку!

Билли расплакался, оттого что у него от декомпрессии заболели уши. Луиза, успокаивавшая его в кресле у окна, повернулась к Джеку:

— С тобой все в порядке?

— Я говорил тебе, что ужасно переношу самолет. Просто ужасно. Ну и вот, пожалуйста. — Джек потер шею у затылка.

Луиза положила прохладную ладонь ему на запястье. Она впервые прикоснулась к нему — приветственные рукопожатия или прощальный быстрый поцелуй в щеку не в счет. Он почувствовал странное облегчение. Джек посмотрел ей в глаза. Билли прекратил вопить и переводил взгляд с нее на него, удивленный тем, что вдруг перестал быть центром всеобщего внимания. Потом завопил с новой силой.

Джека совершенно не трогали вопли Билли. Он был просто счастлив, что Луиза согласилась отправиться с ним в Рим. После того пивного вечера с Руни Джек уже не сомневался, что торчит в Чикаго единственно из-за Луизы; а поскольку никаких дальнейших отношений между ними быть не могло, он вполне мог лететь в Рим, уладить все дела с Натали Ширер, а там и возвращаться в Англию.

Он подписал с Руни договор об издании рукописи, сообщил Майклсону, что летит в Рим, и заехал к Луизе попрощаться.

— Рим, — вздохнула Луиза, принимая у него пальто. — Вряд ли тебе понадобится там чья-либо помощь, да?

— Прости?

— Нет, зачем она тебе? Просто я подумала…

Джек услышал свой мятно-прохладный, словно чужой, голос:

— Раз уж ты сама заговорила, пожалуй, в этом есть смысл. То есть ты же досконально знаешь, чем занимался отец. Мне ведь мог бы понадобиться помощник? Разумеется, я заплачу — сколько он обычно платил.

— Заплатишь мне? Издеваешься? Я вытягивала у него только на самолет да пиццу на Испанской лестнице.

— Нет, конечно, я должен заплатить тебе. Из выручки за недвижимость. Должен.

У нее от радости отвис подбородок.

— Эй! Уж не думаешь ли ты, что я подлая вымогательница?

— Можно считать это за согласие?

— Ой, это было бы здорово! Только нужно подумать, что делать с Билли.

И тут Джек услышал, как убеждает ее, что Билли можно взять с собой, что он уже достаточно большой, что ей следует захватить лэптоп и что Билли им не помешает. Он говорил, что, в конце концов, они — одна семья и что им следует проводить как можно больше времени вместе, чтобы наверстать упущенное. Вообще наговорил слишком много всякого, так что Луиза стала странно поглядывать на него. Но отказываться от поездки в Рим не собиралась.

Из аэропорта они поездом доехали до Термини, а оттуда на такси отправились прямиком во владения Чемберса. Одноквартирный дом находился в квартале таких же домов цвета охры на трехрядной улице в юго-восточной части города, между Колизеем и Аппиевой дорогой. Рим погружался в сумерки какого-то неопределенного — между синим и лиловым — цвета. Можно было вдыхать его, как аромат.

Они вошли внутрь. Громко звучал оркестр, из комнат неслось контральто и вечерним туманом плыло по дому.

— Разве тут кто-нибудь живет? — удивился Джек, ставя сумки на пол в передней.

— Ничего об этом не знаю, — ответила Луиза.

Джек посмотрел вверх, куда уходила лестница.

В доме было три этажа; он поскрипывал и пах сыростью. Настоятельно требовал ремонта и отнюдь не поражал убийственной чистотой, как чикагская квартира. Перила лестницы шатались. Синие обои с золотым рисунком, напоминавшим гербы, отстали в углах. Повсюду — лепнина, золотые листья, зеркала в пышных рамах, толстые, наполовину выгоревшие свечи в кованых шандалах. И ни единой картины на стенах.

Громкая музыка звучала из комнаты в нижнем этаже, из салона. Как был в пальто, Джек пошел проверить, но замер на пороге. Кто-то стоял в углу комнаты. Мгновенно включился его глаз полицейского, Джек тут же почувствовал: что-то в этой фигуре не то.

Джек по опыту знал о такой способности зрения, как широта охвата. Человеческий глаз движется быстро, слишком быстро, так что мозг не успевает осознавать все увиденное. Но в этом движении он выхватывает предметы в порядке строгой иерархии. Охватывая все, находящееся в комнате, в каждый последующий момент, глаз видит женщину раньше мужчины, человека раньше собаки, собаку раньше кошки, кошку раньше растения и растение раньше любого неодушевленного предмета. Все в четкой последовательности и в течение доли секунды. Джек знал: это непреложный закон.

Вот что насторожило Джека, остановило в дверях: на фигуре, притаившейся в углу, был смокинг и бабочка, но это он заметил в последнюю очередь. Кроме того, на ней были темные очки и берет.

— Жуть какая, — сказала Луиза, протискиваясь с Билли на руках в комнату мимо Джека. — Я на секунду подумала, что это живой человек.

Это был портновский манекен. Луиза потрогала прекрасную английскую материю смокинга, а Билли схватил берет и сорвал его с головы манекена. Сквозь трещину на разбитом темени виднелась вата.

— Чертовски голосистый тип! — заметила Луиза.

Джек промолчал. Он принюхивался. Пахло еще горячим свечным воском, но что более тревожило — так это слабый аромат, который он почувствовал, когда повернул ключ и вошел в дом. Вместе с запахом сырости он уловил нечто предостерегающее, запах, который у него всегда ассоциировался со страхом перед отцом. Он взглянул на Луизу.

Та крепче прижала к себе Билли и шагнула к стереосистеме, чтобы выключить музыку.

— Малер. Das Lied von der Erde[7] Одна из любимых вещей отца.

— Подожди меня здесь. Я проверю, что наверху.

Джек отсутствовал не больше двух минут.

— Никого, — сказал он, вернувшись, — Свет наверху не работает.

— Может быть, это уборщица оставила музыку включенной, — сказала Луиза, словно прочитав его мысли.

— Может быть.

— Конечно, незримое присутствие отца всегда сильно ощущалось. Надо бы немного прогреть комнату.

Одного возбуждения Билли было достаточно, чтобы прогнать призраков. Поскольку кругом в продуманном порядке стояли подсвечники, Луиза зажгла свечи в них, чтобы помочь тусклым электрическим лампочкам. Свечи наполнили комнату мягким оранжевым светом, и Луиза с Джеком принялись распаковывать сумки. Скоро аромат крепкого арабского кофе поднял им настроение. Джек обнаружил на кухне забитый бутылками бар. По-прежнему приглушенно звучал Малер.

— «Ich suche Ruhe fur mein einsam Herz», — продекламировала Луиза, — «Страждет покоя мое одинокое сердце».[8]

— Откуда ты так хорошо разбираешься в музыке?

— Думаю, это одна из вещей, которым он научил меня.

— И которым он никогда не учил меня, — сокрушенно сказал Джек. — Ты, кстати, обратила внимание — у него дома нигде нет телевизора? Ни здесь, ни в Чикаго. Кто в наше время, в нашем веке живет без телевизора?

— Он не переносил телевидения. В любом случае мы — в Риме. Кто, к черту, захочет тут пялиться в ящик? — Она вскочила на ноги. — Можем мы сделать ужасно банальную вещь? Пойти посмотреть Колизей ночью? Ты сказал, он рядом.

Джек взглянул на нее, освещенную оранжевым пламенем свечей, и понял: он попытается найти путь назад сквозь Время, если она попросит.

— Возможно ли что-то более великолепное, что-то, что так притягивало бы людей? — в благоговении сказала Луиза.

Колизей, самая громадная и сладкая конфета Рима, полусъеденная временем, все еще несет на себе следы зубов истории. Джек столь часто видел в кино этот монумент с потоком машин, движущихся у его подножия, что то и другое слилось в его сознании, стало неразделимым; гладиаторы прибывали на бои не иначе как в «фиатах».

Они ожидали, что в Колизее будет не протолкнуться от туристов, но вокруг не было ни души. Закрытое на ночь, сооружение было залито золотистым светом прожекторов, и можно было погулять под внешними арками. Джек нес Билли, а Луиза бегала под арками, раскинув руки, как самолет или парящий орел.

— Он кажется больше, чем на самом деле, — крикнула на бегу Луиза, — когда ты с кем-нибудь, кто тебе нравится.

Джек оглянулся на нее, но она влетела в глубокую тень, клубящуюся под аркой. Джек непроизвольно прижал к груди Билли и поцеловал его. На всем пути от чикагского аэропорта он изображал отца; сейчас он вдруг увидел, сколь опасно близок к этой роли.

— Когда я был маленьким, отец часто рассказывал мне о львах и христианах, — сказал он, когда Луиза вынырнула из тени. — И добавлял, что он на стороне львов.

— Я тоже, — ответила Луиза.

Неясно было, то ли она имеет в виду, что тоже на стороне львов, то ли тоже слышала от отца эти рассказы. Но Джек не успел это выяснить, потому что она воскликнула:

— Голова кружится! От одной мысли, что ты тут! В Риме! Я словно пьяная.

Он понимал ее. Ветерок нес запах Тибра. Ты не смотрел на Рим, а нырял в него, и он принимал тебя, как теплая вода. История была повсюду, как слой целебной грязи на речном дне; она сверкала, вырываясь на поверхность. Древний мир махал огромными скоплениями актинидий и манил обратить внимание на затонувшее сокровище или подводную скалу, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась памятником культуры. Тут не осталось нетронутой, естественной скалы. Все прорыто шахтами, распилено на блоки, превращено в скульптуры, обработано, использовано, освобождено от лишнего, приобрело сияющую плавность. В Риме нужны были жабры, чтобы плавать в толще истории, и если ты всплывал на поверхность за глотком воздуха, то обнаруживал, что даже небо засеяно пылью древних кирпичей. Город был сытен, приторно сладок и покрыт жемчужной глазурью ассоциаций. Каждый вечер он рассыпался под гнетом собственной памяти; каждое утро отстраивался опять из только что обожженного, горячего кирпича — обновлением прошлого.

Слишком много истории, шарик наркотика. Жемчужно-серый газ. Джек посмотрел на виа ди Сан-Грегорио с ее чадящими автобусами и сигналящими «фиатами», перевел взгляд на колеблющуюся в неверном свете арку Константина, с нее — на черное небо над охряным кирпичом, чувствуя влажное и усталое дыхание Рима на своей шее, пугаясь, что, наверно, начинает влюбляться в собственную сестру.

— Все, — сказала Луиза. — Я так пьяна им, что больше некуда, можно возвращаться.

Билли уснул на руках у Джека. До дома было двадцать пять минут ходьбы, но он настоял на том, чтобы нести его, хотя затекшие руки покалывало. В какой-то момент на обратном пути Луиза взяла его под руку, и так они шли по тихим темным улицам под тусклыми фонарями, словно супруги, возвращающиеся домой.

На этот раз дом встретил их тишиной. Джек привел в порядок пробки на верхних этажах, но Луиза предложила не включать свет внизу. Она предпочитала свечи. Осматривая дом, он еще трижды пугался, наткнувшись на манекены. Один стоял в нише на лестничной площадке первого этажа, одетый в шинель и противогаз времен Первой мировой войны; другой, тоже с пробитой головой, одетый в тогу, находился в спальне; третий, в балетной пачке и тяжелых армейских башмаках, притаился в ванной комнате.

Когда Луиза приготовила постель и уложила Билли, Джек открыл бутылку вина. Луиза отошла со стаканом к окну, двумя пальцами раздвинула полоски жалюзи и долго смотрела на улицу внизу. Волосы она заколола, и Джек не сводил глаз с ее загорелой шеи. Ему хотелось подойти к ней, стать рядом, близко-близко.

— Этот дом… — выдохнула она, — Просто находиться здесь…

— Мы ничего о нем не знаем.

Она повернулась к нему:

— Но ведь это не просто то, что бывает в старинных домах, правда?

— Нет. Не то. Это похоже на… Я хотел сказать, на некую незримую силу, властвующую в этом городе. Может, я начитался той бредовой книги, которую написал отец.

— Так ты читал ее? — Она подошла к дивану, сбросила груду подушек на пол к его ногам, снова наполнила стаканы, себе и ему, и опустилась на подушки.

— Только потому, что ты сказала мне: это работает. Но она похожа на бред психопата.

— Я лишь сказала, что она воздействует как-то странно. Если б ты мог стать невидимым, как бы поступил?

— Ходил бы всюду за тобой. Смотрел, что ты делаешь.

Джек увидел, как вспыхнула у нее шея, даже мочки ушей покраснели.

— Что именно?

— Я наблюдал, как ты разливала вино. Мне понравилось. Наблюдал, как укладывала Билли. Вот за такого рода вещами.

Она скосила глаза в стакан, и он пожалел о своих словах. Ей пора ложиться спать, сказала Луиза. Она уже перенесла свои вещи в одну из комнат с огромной скрипучей кроватью. Джек спросил, не нужно ли перенести туда Билли, но она лишь поблагодарила его. Мол, чувствует она себя прекрасно, и будет лучше, если сделает это сама. Пожелала ему покойной ночи, но не поцеловала.

В доме было несколько спален на выбор. Большинство выглядело так, будто еще совсем недавно ими пользовались. Он устроился в комнате с окнами на главную улицу. Постоял у окна. Он забыл выключить музыку внизу. Нежное контральто звучало на фоне негромкого несмолкающего гула машин, бегущих по магистралям Вечного города.

9

Чтобы овладеть искусством Невидимости, прежде необходимо развить в себе способность видеть определенный цвет — неуловимый цвет Индиго.

Вы никогда не видели цвет Индиго. Вы можете считать, что видели, но на самом деле — нет. Думаю, есть несколько адептов или людей анормальных, к которым вышесказанное не относится, но я очень бы удивился, если бы на пять миллионов нашлось больше одного человека, который по случайности или вследствие родовой травмы появился на свет с необычайной способностью видеть этот ускользающий оттенок.

Разумеется, такое название довольно часто употребляется в обычных неточных описаниях цветовых составляющих спектра. Скептику я отвечаю: найдите предмет или среду, где происходит рефракция света. Рассмотрите его спектр внимательно. Отметьте для себя всю гамму красного, оранжевого, желтого, зеленого, синего, и почувствуете, как ёкнет у вас сердце — почти неощутимо, но ёкнет, — когда поймете то, что знали всегда: глаз не отмечает никакой градации цвета при переходе от синего к фиолетовому. Куда пропал Индиго? Покажите его. Не сможете. Выделите. Не получится. Притворитесь, что тонкие градации синего, с одной стороны, или фиолетового, с другой, образуют этот таинственный, сомнительный оттенок.

Внушите это себе во что бы то ни стало. Вы занимались этим всю жизнь; отчего не поступить так же сейчас?

Полагаю, вы только что проделали этот опыт и убедились, что я, как ни удивительно, говорю правду. Боюсь, что читатель, чей ум ленив, устрашится требований и упражнений, о которых говорится дальше, в отличие от его лучше подготовленного собрата.

Если на этих страницах я велю вам сделать что-то и вы не сумеете выполнить мое требование, успеха вам не достичь. Сам я обошел семь континентов в поисках этого цвета, ведомый другими адептами, оккультными манускриптами и тайными знаниями. За все это время я обнаружил лишь три места на нашей планете, где этот цвет легко увидеть, во всяком случае, адепту или человеку, строго следующему моим указаниям, и одно из тех мест ныне недоступно по причинам политическим и военным, порождающим хаос в данной стране. Из двух других упомянутых мною мест одно находится в Чикаго, США, второе — в столице Италии, Риме. Вы можете отправиться туда и лично убедиться в этом, хотя ни в одном руководстве, кроме этого, не найдете упоминания о существовании неуловимого Индиго.

Существует и иная возможность увидеть его, требующая, однако, таких средств и усилий, какие, полагаю, чрезмерны для большинства людей. Я лишь коснусь ее для полноты картины. Искомый оттенок открывается мгновенно, и не только адепту, на каждом из полюсов.

Направляемый другими путешественниками, я присоединился к пешим экспедициям на Северный и Южный полюсы. Обе закончились неудачей и не смогли достичь Грааля, находящегося на полюсах, и нам пришлось вернуться назад; но в обоих случаях я оказался единственным членом экспедиции, кто не был разочарован. Я случайно обрел собственный Грааль; и там, и там я видел и обнимал ускользающую цель своих поисков.

Позвольте добавить, что невозможно воспользоваться самолетом, чтобы попасть в Арктику или Антарктику и рассчитывать возвратиться с сей особой чашей. Успех достигается лишь при неослабном воздействии на вас на протяжении долгих дней Белого Света. На Крайнем Севере и Крайнем Юге человек не видит естественного разнообразия красок. Земля — белая, небо — белое. Вскоре даже ваши спутники становятся не более чем цепочкой серых призрачных фигур, бредущих впереди или позади вас. Первонача


Содержание:
 0  вы читаете: Индиго : Грэм Джойс  1  Пролог : Грэм Джойс
 2  1 : Грэм Джойс  3  2 : Грэм Джойс
 4  3 : Грэм Джойс  5  4 : Грэм Джойс
 6  5 : Грэм Джойс  7  6 : Грэм Джойс
 8  7 : Грэм Джойс  9  8 : Грэм Джойс
 10  9 : Грэм Джойс  11  10 : Грэм Джойс
 12  11 : Грэм Джойс  13  12 : Грэм Джойс
 14  13 : Грэм Джойс  15  14 : Грэм Джойс
 16  15 : Грэм Джойс  17  16 : Грэм Джойс
 18  17 : Грэм Джойс  19  18 : Грэм Джойс
 20  19 : Грэм Джойс  21  20 : Грэм Джойс
 22  21 : Грэм Джойс  23  22 : Грэм Джойс
 24  23 : Грэм Джойс  25  24 : Грэм Джойс
 26  25 : Грэм Джойс  27  26 : Грэм Джойс
 28  27 : Грэм Джойс  29  28 : Грэм Джойс
 30  29 : Грэм Джойс  31  30 : Грэм Джойс
 32  31 : Грэм Джойс  33  32 : Грэм Джойс
 34  33 : Грэм Джойс  35  34 : Грэм Джойс
 36  35 : Грэм Джойс  37  36 : Грэм Джойс
 38  37 : Грэм Джойс  39  38 : Грэм Джойс
 40  39 : Грэм Джойс  41  40 : Грэм Джойс
 42  41 : Грэм Джойс  43  Использовалась литература : Индиго



 




sitemap