Фантастика : Ужасы : Пособие для внезапно умерших : Анна Фауст

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу




Это роман о людях, внешне благополучных и даже вызывающих зависть. Кажется, у них есть все – но что-то не дает покоя, как будто неведомая сила толкает в область запретного, и, лишь испытывая мучения, они обретают покой. Так, что даже разум ужасается, в какие бездны тянет подсознание.

Почему они не могут быть счастливыми? Быть может, душа помнит более страшные вещи, по сравнению с которыми физическая боль кажется пустяком.

Откуда это появилось? Как может быть связано с тем опытом, который человек вынес из прошлой жизни? Где эта роковая ошибка, когда все пошло не так? И как вырваться из круга жестокости – и окружающей человека, и поселившейся внутри него?

Никто из них – ни жертва, ни преступник – не может успокоиться, пока не произойдет примирение.

Каждый из героев романа идет своим путем ошибок и прозрений, пока наконец все эти линии не пересекаются…

Восход пытается нас настигнуть, но ему нас не догнать. Мы летим быстрее. Мы летим на запад. Меня переполняет эйфория, энергия и любовь ко всему живущему.

Часть первая

Сны Вероники

Вероника. Сегодня

Сегодня я была гостем утреннего ток-шоу, сидела на диване в самом центре студии. От осветительных приборов шел жар, слепило глаза.

И вдруг у меня снова возникло это чувство. Как будто все происходит не со мной. Женщина в зрительном зале слева на втором ряду что-то говорила своей соседке на ухо, придерживая рукой, чтобы не падала на глаза, прядь своих светлых волос. Мне показалось – возможно, только показалось, – что я знаю ее откуда-то. Женщина почувствовала мой взгляд и повернулась ко мне. Это оказалась не она.


Мне сорок. И так уж вышло, что мне не нужно думать о хлебе насущном, потому что я богата. Спасибо бывшему. Наш брак не выдержал количества заработанных мужем дензнаков и повышенного внимания юных барышень.

Зато теперь я могу себе позволить все, о чем мечтают миллионы мужчин и женщин, изнывающих в унылых офисах, – свободу перемещения и только ту работу, к которой лежит душа.

Как говорится, могу копать, а могу не копать. Могу лежать с книжкой целый день на диване и не отвечать на телефонные звонки. Правда, недолго – потом меня замучает совесть. Как будто внутри меня есть кто-то с кнутом, кто гоняет меня по кругу и повторяет: «Вперед, быстрее, не останавливайся!»


Этот самый кто-то и пригнал меня в Останкино на съемки для Первого канала. Обычное добро-утреннее шоу, куда меня часто приглашали, потому что мой язык подвешен чуть лучше, чем у других психологов. Правда, там запрещено употреблять слова, в которых больше трех слогов, потому что Первый – проект региональный, да и так рано встает только служивый люд, о котором редакторы в своей непомерной гордыне думают, что проще него только домохозяйки. А тема у них была в тот день про знакомства по Интернету.

Тема мне близка, можно сказать, родная тема. Я и сама иногда не против познакомиться в Сети с каким-нибудь симпатичным дяденькой, ведь женщина я теперь свободная, в поисках любви и смысла.

На таких сайтах сидят и мои клиенты – под моим же руководством. Я их туда посылаю учиться общаться, потому что в Интернете все как в жизни, только безопаснее. Квакнул – и в тину, если что не так.

Допустим, приходит ко мне на прием деловая и успешная бизнес-барышня. И выглядит она на миллион, вся с головы до ног облизанная в дорогущем салоне красоты, прямо журнальная картинка, а не барышня. А в глазах – тоска. Диагноз – недотрах. Не строятся у нее отношения с мужчинами, и каждый раз одно и то же: после первой же встречи парень голосует ногами.

Но при этом уже на стадии переписки с потенциальными партнерами можно понять, что она делает не так. Наша барышня демонстрирует, как она безумно хороша. Особенно по сравнению с ними. Бывает, они начинают о чем-то спорить, и барышня оказывается права. Не правда ли, это самый эффективный способ заставить оппонента вас ненавидеть. Спрашивается, будет ли мужчина дальше продолжать отношения?

Я могу показать ей, где она ошибается. И если человеку надоело биться лбом об одну и ту же стену и он готов меняться, появляюсь на сцене я, и мы вместе пересматриваем базовый концепт – как же так получилось, что в ее картине мира она сверху, а они снизу или почему она их боится, не уважает, хочет доказать… Ну а дальше уже проще. В зависимости от типажа подбираем партнера – анкеты же очень информативны, хотят люди того или нет.


Вот что я убедительно рассказывала многомиллионной аудитории ток-шоу. Со мной пытались спорить, но очень быстро оппоненты были разбиты в прах.

Воодушевленная своей речью, я вернулась домой и решила зайти на какой-нибудь сайт знакомств – не зря же я сегодня столько про это говорила.

Повинуясь инстинкту исследователя, я зарегистрировалась под вымышленным именем, пролистала фотографии невнятных качков, людей в серых синтетических пиджаках, мужчин с ярко выраженной криминальной внешностью и наткнулась на одну примечательную анкету. Это же просто мечта психоаналитика.

В графе «О себе» человек утверждает: «Вам не будет стыдно». Это он, видимо, про свою привычную эмоцию. В графе «Профессия» стоит «волшебник» (юношеские мечты о всемогуществе и контроле). А там, где нормальные люди заказывают, кого им собственно надо, этот персонаж, наоборот, пишет: «А вы, всякие подмигивающие идиотки, даже не пытайтесь меня доставать, все равно не отвечу». А парню – сорок два годочка. Свою основную черту характера определяет как требовательность. Классика. Параноик. Успешные параноики в кризисе среднего возраста – мои любимые клиенты. Правда, у этого немножко больше агрессии, чем хотелось бы, но ничего.

Начинаем переписываться. И тут до меня доходит, что ему-то неоткуда знать, что я здесь, так сказать, в роли исследователя, он принимает меня за классическую обитательницу этого сайта и начинает попросту клеить.

Фотографии свои шлет. Ничего так. Симпатичный параноик. Даже красивый. Оставляет телефон, просит звонить.

Мало ли кто оставляет вам свой телефон. И как часто мы не перезваниваем тем, с кем хотим увидеться. А тут… Иными словами – нет никакого логического объяснения тому, что я позвонила незнакомому человеку с сайта знакомств и согласилась с ним встретиться.

– Я только что вернулся из Перу, – чуть ли не вместо приветствия сказал Вадим (так зовут моего параноика). Мы сидим в японской забегаловке.

По удивительному совпадению моя лучшая подруга тоже недавно ездила в Перу. Поскольку она отличный фотограф, то привезла оттуда потрясающий слайд-фильм. Была везде: и пустыню Наска с самолета сфотографировала, и на Мачу-Пикчу поднималась, и на лежбище морских львов в засаде сидела.

Эти два рассказа сливаются у меня в голове в один, и я начинаю чувствовать, что Вадик совсем свой, отличный парень и ему можно доверять, раз он тоже любит путешествовать. А мой собеседник стремительно переходит на личные темы, хотя мы меньше часа знакомы, и рассказывает, как он ищет, ищет и никак не может найти свою любовь, а все потому, что слишком требовательный.

Тут у меня на секунду включается профессиональный интерес. Но тут же выключается, потому что Вадим, глядя мне прямо в глаза, спрашивает, не собираюсь ли я снова замуж. Разговор принимает неожиданный оборот.

Честно, я очень хочу выйти замуж по любви, жить долго, счастливо и умереть в один день. Я этого хочу лет с одиннадцати. Одну такую попытку я уже предприняла, она несколько затянулась и в конце концов была грубо оборвана. Но я сохранила в нетронутой первозданной чистоте свое романтическое отношение к браку, и оно существует во мне отдельно от моих психологических знаний, вернее, я его от них оберегаю, потому что во многих знаниях многие печали.

И когда мне предлагают выйти замуж, я с большой благодарностью начинаю относиться к такому человеку: во-первых, за то, что он готов взвалить на свои хрупкие мужские плечи все тяготы семейного быта и обустройства новой жизни, а во-вторых, за то, что именно меня счел достойной, именно меня хочет взять в свою жизнь. Где-то секунд через десять, к сожалению, «включается» моя взрослая ипостась, грозит пальцем невесть откуда вылезшей малолетке с косичками и гонит ее делать уроки.

Вот и сейчас Вадим становится в моих глазах все привлекательнее и привлекательнее. Но профессионал во мне все равно не дремлет, и угловым зрением я отмечаю инфантильность, зависимость, слабую критику. А с другой стороны – громкий голос, слишком уверенные движения, очень категоричные суждения. Диагноз понятен, но какая разница, если мужчина мне нравится.

Вадик в порыве откровенности сообщает, что он обязательно хочет съездить в Тибет и совершить кору[1] вокруг Кайласа[2]. И тут же рассказывает, что Кайлас это священное место для всех буддистов – пуп мира, расположенный на высоте 5000 метров. Одна кора вокруг этой священной горы снимает грехи одной жизни.

Я знаю, что подобное притягивает подобное. Но чтоб настолько… Два дня назад я как раз закончила читать Мулдашева[3], который охотился за Шамбалой – и популярностью – как раз в тех местах. Он понастроил всяких безумных гипотез про каменные зеркала смерти, якобы охраняющие подходы к саркофагу, в котором покоятся тринадцать учителей человечества – и все это там, на Кайласе. Конечно, моя девчонка с косичками на все это клюнула и загорелась, и стала понукать меня туда поехать.

Но и у моей взрослой ипостаси тоже имелась причина туда стремиться, решить неразрешимые проблемы, но сейчас – не хочу об этом…. И тут вдруг на ловца и зверь прибежал: вот сидит передо мной живой обладатель информации, как туда добраться. Сам меня нашел.


А Вадим меж тем продвигается все дальше и дальше по стезе романтизма: он уже, оказывается, не просто хочет поехать в Кайлас, он туда хочет поехать с любимой девушкой, вновь обретенной, чтобы там древние горы и святые места Силы их венчали.

Ну что сказать? Красиво жить не запретишь. Какое точное попадание в мои одиннадцать лет! Все остальное про этого человека становится окончательно неважным, и взрослая тетенька теперь должна обслуживать желания малолетки и находить привлекательные черты в этом малоадекватном и зависимом субъекте. Впрочем, от такой же и слышу: малоадекватной и зависимой.

Заведение, в котором мы сидим, закрывается. На улице дождь со снегом, промозгло и сыро. Мы перемещаемся в ресторан на Патриарших, усаживаемся у камина, пьем свежесваренный грог.

А Вадим все говорит и говорит. Случайный знакомый стремится рассказать мне все о себе – наверное, живой огонь располагает к откровенности. Ему сорок два года (знаем!), по образованию он биолог, его исследования посвящены стволовым клеткам, сейчас он занимается разработкой экспериментальных медикаментов… Затем он переходит на свою родословную.


Довольно-таки странно на первом свидании начинать повествование про своих дедушек и бабушек. Но я слушаю эту историю не перебивая и ощущаю какую-то странную тревогу.

История Вадима

Его бабка была немкой, жила в Германии и родила отца Вадима в 1941-м в «Лебенсборне»[4], потому что родной дед Вадима куда-то исчез.

«Лебенсборн» в нацистской Германии – это такая сеть домов, то ли родильных, то ли домов терпимости, которые служили исключительно для воспроизводства истинных арийцев. Туда сгоняли белокурых голубоглазых девушек со всей Европы и подкладывали их под проверенных на чистоту крови немецких офицеров, чтобы девушки беременели и рожали маленьких арийцев. Дети потом воспитывались в специальных детских домах или усыновлялись проверенными до 4-го колена нацистскими семьями. Одинокие беременные немки, по какой-то причине оставшиеся без мужа, также могли рассчитывать на помощь и приют в «Лебенсборне».

Бабушка отдала будущего отца Вадима на воспитание в приемную семью совсем крохой, когда ему было всего несколько месяцев. Она успела назвать сына Адольфом (видимо, была большой поклонницей Шикльгрубера). А сама пропала без вести в конце Второй мировой. Про нее известно очень мало. Что случилось с родным дедом Вадима, и вовсе покрыто мраком, и сколько сын позже ни разыскивал родителей через Красный Крест – все безрезультатно. Он даже не сумел выяснить свою настоящую фамилию. Тогда многие исчезали бесследно.

Так получилось, что маленький Адольфик с рождения воспитывался в приемной семье в Кенигсберге, который после капитуляции Германии стал советским Калининградом. Приемная семья принадлежала к нацистской интеллектуальной элите.

Ходили слухи, что глава семьи, приемный отец, Алекс фон Дитрих, создавал известное подразделение Аненербе[5] «Кёнигсберг-13», специализировавшееся на мистике, эзотерике и оккультизме.

После того как Германия капитулировала, в распоряжении Алекса фон Дитриха было несколько месяцев для того, чтобы раствориться в воздухе и не достаться НКВД. А вот четырехлетнему Адольфу повезло меньше: он попал в советский детдом. Там его пожалели и дали другие имя и фамилию. Генрих Покровский. В детдоме же он и познакомился с матерью Вадима, еврейкой по национальности, все родные которой погибли на оккупированных территориях от рук нацистов.


Вадим Генрихович, значит. Бедный, какое наследство ему досталось. Его, наверное, на части разрывает.

Вадим продолжает свою увлекательную историю, в которой есть что-то глубоко меня волнующее. Еще бы, ведь моя мать родилась в Равенсбрюке.

История Вероники

Моя мать родилась в Равенсбрюке[6]. Моя бабушка не очень походила на еврейку и была замужем за белорусом. Дед Константин работал в горкоме начальником отдела, был идейный, коммунист. Когда началась война, его оставили на оккупированных территориях для организации партизанского движения. Бабушка очень любила моего деда и не хотела уезжать в эвакуацию без него. Тем более что детей к началу войны у них еще не было.

И, наверное, ничего ужасного бы с ней не случилось, даже и в оккупированной Белоруссии, из-за ее европейской внешности, если бы дед не ушел в леса. Бабушке еще сильно повезло, что ее сразу не повесили как жену партизана. В концлагерь она попала беременной и выжила там только чудом.

Она со дня на день ожидала отправки в газовую камеру. В ту ночь, когда она родила мою мать, в ее бараке умерла от пневмонии одна женщина приблизительно ее возраста. Надсмотрщица сжалилась над ребенком и помогла бабушке переправить номер на руке. Так бабушка Ева стала Магдой Полонской. Под этим именем ее перевели на более легкие работы на заводы «Сименс».

После освобождения бабушка вернулась в Минск и узнала, что дед Костя погиб. Она так никогда больше и не вышла замуж и воспитывала мать одна.


Какое странное переплетение судеб. В Вадиме течет немецкая кровь… Я смотрю на его профиль и вдруг осознаю, что он очень красив. Перевожу взгляд на себя… Да, что-то я слишком по офисному, слишком невыразительно одета сегодня.

Эти дамские мысли уводят меня от чего-то важного, что прозвучало в его рассказе. Наверное, это защитная реакция: мы затронули слишком болезненные темы.

В моей семье не принято было вспоминать это тяжелое время. Бабушка никогда не говорила со мной о том, через что ей пришлось пройти. Если после своего удивительного спасения она и поверила в Бога, то в синагогу все равно никогда не ходила. Может быть, поэтому и у меня с моим еврейством – сложные отношения.

С одной стороны, мне глубоко безразлична идея субботы, с другой – я не могу читать или смотреть что-то о холокосте, о насилии над евреями. До рвоты дело доходит. Но зато мне болезненно интересно все, что связано с нацистами. Вот такая я плохая еврейка.

Интересно, всех евреев рано или поздно затягивает в буддизм? Судя по нам с Вадиком – многих.


А время между тем приближается к утру. Мы собираемся. Пора ехать. Вадик подвозит меня к дому. Пауза. Я не приглашаю зайти. Я устала. Он обнимает меня, несет какую-то чепуху про то, что влюблен как гимназист, что завтра обязательно встретимся, чтобы звонила, когда освобожусь.


Под утро мне приснился тот же сон. Кошмар, который преследовал меня с ранней юности. Я снова видела женщину, внешне совсем не похожую на меня. Но каким-то шестым чувством я понимала, что она – это я. Женщина была испугана, и я знала, что она в опасности, но не могла понять, что же угрожает ей.

Я знала только, что речь идет о страшном выборе: жить ей или умереть. И мне никогда не удавалось увидеть того, от кого это зависит. Однако что-то подсказывало мне, что с этим человеком женщина из сна связана очень сильно… Даже слишком сильно. И она, и я.


Сон всегда кончался одинаково: я сижу и жду приговора. Открывается дверь, два шага в тишине, как выстрелы… И голос, смутно знакомый: «Что ж, ты все решила правильно…»


Но сегодня сон кончился не так. Сегодня женщина, которой я была во всех этих снах, увидела лицо Того человека. Он – судья, и моя жизнь в его руках. Я смотрю ему в глаза, я тону в них, я задыхаюсь…

Вероника. Завтра

Завтра выдалось суматошным. Большой прием: четыре пациента подряд без перерывов. Это тяжело, выматывает. Нужно постоянно быть очень сконцентрированной. А я, не выспавшаяся, периодически проваливаюсь в дремоту, продолжая на автопилоте, как в классических анекдотах про психоаналитиков, кивать и вставлять что-нибудь весьма неопределенное типа: «Нда, вам, наверное, очень тяжело сейчас; я понимаю, что вы чувствуете».

У каждого психолога есть свой любимый тип клиента. Мои любимые – успешные мужчины в кризисе среднего возраста. Так вот, забавно, что моим любимым пациентам ничего, кроме такого сочувствия, и не требуется. Они на самом деле ничего не хотят в своей жизни менять, ну разве что одну подругу на другую.

Давно миновали те счастливые времена, когда я с пылом неофита бросалась на помощь, ожидая немедленного результата. Результат, как правило, наступал и длился три дня. Но в жизни человека ничего не менялось. Старшие коллеги обещали, что через год встреч по два раза в неделю можно ожидать первых незначительных изменений. И они, как правило, происходили. Но стоило человеку попасть в ситуацию, которая затрагивала его болевые точки, как он тут же начинал реагировать по-старому.

В общем, мне остается только их усыновить, одобрять и успокаивать.

В восемь я освободилась и тут же позвонила Вадиму. И что же я услышала? Что у него очень сильно болит голова и врач диагностировал мышечный спазм где-то там, в глубине шеи.

«Наверное, у меня остеохондроз», – трагически заключил Вадик.

«Да, и самое время писать завещание», – подумала я про себя. Вслух правда, не произнесла, а напротив, посочувствовала. И еще отметила про себя, что стала конченой стервой. Был бы он моим клиентом, я бы его тоже усыновила, а так нет, не могу.

Через 40 лет. Чаран Гхош

Высокий черноволосый мужчина с трубкой телефона в руке неприкаянно бродил по своему огромному дому на Ривер-сайд. Каждые десять минут он набирал один и тот же номер, но автоответчик информировал его, что абонент сейчас не может подойти к телефону. Она находится на лечении и свяжется со всеми заинтересованными лицами, когда вернется.

Мужчину звали Чаран Гхош, он был наследником одной из самых богатых семей Соединенных Штатов, а связаться он пытался со своей двоюродной сестрой Лейлой, которая неожиданно отбыла в неизвестном направлении, так что никто из родственников и понятия не имел, где она может находиться. Вся полиция штата уже сутки была поставлена на ноги, однако не нашлось даже намека на след девушки. И хотя Чаран не знал, где она, он слишком хорошо понимал, почему она исчезла. Это разрывало его на части, терзая неизбывной виной и стыдом.

Вероника. Еще через пару дней

Еще через пару дней Вадим мне не менее трагическим голосом сообщил, что его положили в санаторий, где в четыре руки делают пять массажей в день.

«Красиво жить не запретишь» – подумала я про себя, а вслух сказала:

– Ты, наверное, очень ответственный человек. Только у очень ответственных людей бывает остеохондроз. Добро пожаловать в клуб!

Вадик все принял за чистую монету и стал отнекиваться:

– Да нет. Ну что ты. Просто делаю свое дело.

Тут у меня мелькнула мысль, что этот, столь простодушно любящий себя парень никак не годится мне в бойфренды, но зато он попал в яблочко моей неразрешимой проблемы. Как только мужчина не дается в руки сразу, мой интерес к нему возрастает обратно пропорционально степени его доступности.

У каждого психолога, кроме любимого типа клиента, есть своя неразрешимая проблема, ради решения которой он и стал психологом. Эта проблема подобна айсбергу. Сначала вы видите только то, что торчит над поверхностью. Это ваше необъяснимое для вас самих поведение. Потом вы снимаете слой за слоем, обнажая бессознательные причины и следствия, копая все глубже в детство, в род, пока лопата не упрется во что-то твердое и непреодолимое, что называется судьбой, кармой, роком. И вот тогда можно наконец-таки расслабиться и понять, что вы не в силах это изменить.

Через несколько дней я снова позвонила Вадику, чтобы хоть как-то завершить гештальт. Было понятно, что он едет в машине. После дежурных расспросов о здоровье и обязательных слов утешения речь зашла о планах. И тут Вадим проникновенным голосом произнес:

– Ты знаешь, я купилсебе на Соколе квартиру, делал ремонт, ударился лбом о подоконник, и теперь у меня под обоими глазами бланши. Ну, очень плохо себя чувствую.

Когда мне врут так откровенно и беззастенчиво, я сначала зверею и только потом беру себя в руки.

– Да, – ехидно заметила я, – а еще ты шестнадцать раз упал на вилы. В общем, удачи.

Вадик больше не звонил. Я еще не один раз укорила себя за то, что была черства и не вникла в детали ушиба, но, подумав, решила, что не судьба и все к лучшему.

Чаран Гхош

Господин Чаран Гхош прилетел в Непал из Нью-Йорка в начале мая на собственном лайнере, самом маленьком из четырех, принадлежавших ему. Это был частный визит, и Чаран не хотел, чтобы кто бы то ни было знал о его планах. Он остановился в Катманду в отеле «Рэдиссон» в президентском сьюте на одну ночь и уже на следующее утро, погрузившись в заранее нанятый вертолет, добрался до непало-китайской границы.

Здесь его поджидал джип с водителем – офицером китайской службы безопасности, который выдал ему специальное разрешение на посещение китайского Тибета, и в частности Кайласа.

Чаран специально выбрал такой старомодный способ перемещения для того, чтобы насладиться величием окружающих гор. Их сумасшедшая дикая красота так сильно контрастировала с оставленным всего сутки назад Нью-Йорком и как будто морально готовила к тому, что ему предстоит. Склоны были покрыты только-только распустившимися нежными цветами.

На второй день дорога резко испортилась. Растительность исчезла. Да и характер местности изменился. Джип въехал на плоскогорье. Вокруг возвышались небольшие безмолвные холмы, метров по 600 высотой.

У Чарана сильно болела голова и началась одышка, несмотря на специальные травяные таблетки от горной болезни. Он и раньше бывал в горах, но никогда – в Гималаях. Поразительно, но местность ему казалось настолько знакомой, словно он уже видел все это раньше. Ощущение дежавю еще больше усилилось, когда они наконец добрались до Дарчена – маленького нищего поселка, где и начинается паломнический обход вокруг Кайласа – внешняя кора. Здесь обычно приезжающие берут проводников, которые сопровождают их, нагруженные багажом.

Человеку, родившемуся на равнине, нужна по крайней мере неделя для акклиматизации. У горцев, всю жизнь проживших на высокогорье, количество красных кровяных телец в крови почти на треть больше. Так они справляются с дефицитом кислорода в воздухе.

Чаран год готовился к этому, тренировался каждый день в специальной камере с пониженным кислородным давлением. Потому что он хотел совершить не просто кору, а кору с простираниями[7]. А кора с простираниями снимает грехи не одной, а нескольких жизней. Так говорил Учитель Чарана Гхоша.

Чаран был молод, богат и успешен. Большинство людей ему люто завидовали. Но они даже не догадывались, какие кошмары терзают этого благополучного парня. Насколько он одинок, несчастен и невыносим самому себе. Чаран обращался к лучшим нью-йоркским психоаналитикам, но это не помогало. В своей семье он чувствовал себя белой вороной. Да и не только в семье. Отношения с женщинами были мучительными, всегда кончались одним и тем же. Чаран отлично понимал, что все дело здесь в страстях, не имеющих никакого отношения к сексу, в желаниях, которым не было объяснения и оправдания.

Несмотря на Гарвард с отличием, Чаран по убеждениям был буддист и верил в свою отягощенную карму. Учитель предлагал медитировать, и Чаран медитировал. Учитель предлагал изживать желания, мгновенно воплощая их, и у Чарана для этого были все возможности. Он воплощал и воплощал, и довоплощался однажды до того, что эти воплощения были сняты скрытой камерой с последующим шантажом. Тогда Чаран усомнился в правоте Учителя на какое-то время. Этого времени хватило для того, чтобы сходить к психоаналитикам. И, поскольку психоаналитики категорически не помогали, он решил вернуться к истокам и испробовать традиционный путь, совершить кору вокруг Кайласа, паломнический обход Горы, чтобы избавиться от грехов хотя бы этой жизни. Но, перфекционист во всем, Чаран решил выполнить кору с простираниями – то есть после каждых нескольких шагов падать плашмя и молиться. А такая кора снимает не только грехи уже нескольких предыдущих жизней, но и конечно же поможет избавлению от пагубной страсти, причины неиссякаемого стыда господина Гхоша.

И вот, переночевав в гестхаузе, который представлял собой грубо сколоченную коробку без отопления и удобств, в одной комнате с шестью другими паломниками, храпящими и стонущими,

Чаран, полностью экипированный, в традиционном фартуке для простираний, отправился в путь.

Вероника. Три недели спустя

Три недели спустя, когда я уже все подзабыла, вдруг как ни в чем не бывало позвонил Вадим. Прямо из Домодедово, только приземлился, ездил в Чили и опять хочет немедленно встречаться.

Мне приятно, черт возьми. Наконец-то парня проняло. Но в глубине души меня терзает мысль, что встречаться нам бесполезно. Все равно кончится тем же самым… Эх, знал бы он…

Но мы все-таки встречаемся. Идем в ресторан и смотрим друг на друга горящими глазами. И говорим, говорим и не можем наговориться.

– Ты можешь себе представить! – Вадим выглядит потрясенным. – Со мной в группе оказался твой однофамилец. Или родственник?

Родственников точно быть не может, а фамилия у меня действительно редкая, бессарабская. Я ему как-то говорила.

– Вероятность попадания в одну группу второго персонажа с такой же фамилией ничтожно мала, а значит, это – знак, – решил Вадим.

Честно говоря, я не могу разделить этих восторгов. Какой-то человек в группе – подумаешь, событие. Но поддавшись его влиянию, я вдруг тоже начинаю думать, что это мистика, и мне на мгновение становится страшно. Такое ощущение, что меня подхватил какой-то поток и несет. Но я не очень понимаю куда.

А потом словно волной смывает все опасения, страхи и обстоятельства непреодолимой силы, и мы начинаем целоваться, говорим слова, едем ко мне. Я улетаю от его прикосновений. Мне хочется, чтобы это длилось вечно.

В сексе Вадим страстен и нетерпелив, но все происходит так быстро и часто, что больше напоминает швейную машинку. А я себя чувствую куском прострачиваемой ткани. Опять у меня ничего не получается.

Может быть теперь, когда первый накал страсти спал, мне попробовать объяснить ему… И я осторожно прощупываю почву. Но его ответы лишь усиливают безнадежность. Зря я вообще затеяла этот разговор. Есть вещи, которыми нельзя делиться.

Теперь ему пора. На тумбочке он забыл свои часы, которые снял перед сексом. Я приношу их ему к лифту. О боже, как мне грустно.


Под утро мне снова приснился тот же кошмар. Я вижу золотоволосую женщину, я смотрю ей в глаза и понимаю, что на самом деле это я. Я в опасности, речь идет о моей жизни. Меня ждет расплата за что-то, в чем я не виновата. Виноват кто-то другой, близкий мне, почему-то исчезнувший. И вот теперь я должна отвечать вместо него.

Но есть надежда избежать наказания. Все в руках человека, которого я хорошо знаю. Я полностью от него завишу. Он не злодей, нет, он ни к чему меня не принуждает, он хочет сохранить мне жизнь, и есть выход… но решать все равно должна я. Цена спасения – ужасна.

Я хочу жить, и я говорю «да». И в этот момент понимаю, что погибла. Я проваливаюсь куда-то вниз… и открываю глаза, у себя дома, в кровати, в холодной испарине, с выпрыгивающим из груди сердцем.


Когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить детали. Кто этот человек из моего сна? Мне незнакомо его лицо, но у меня есть чувство, что я с ним встречалась и даже хорошо его знаю. И еще мне кажется, что это имеет отношение к моей маленькой тайне.

Чаран Гхош

И вот, переночевав в гестхаузе, который представлял собой грубо сколоченную коробку без отопления и удобств, в одной комнате с шестью другими паломниками, храпящими и стонущими, Чаран, полностью экипированный, в традиционном фартуке для простираний, отправился в путь.

Его сопровождали двое местных парней лет двадцати, тащившие палатку, на всякий случай прихваченное кислородное оборудование и провиант, и стая крупных шавок, безобидных днем, но чрезвычайно опасных ночью. Эти собаки кормились в том числе и телами пришедших на Кайлас йогов, чьи души окончательно отбыли в астрал во время медитации. Познавшие вкус человеческого мяса, они уже не всегда довольствовались только добровольно оставленными телами, а бывало, что и нападали на вышедших по нужде паломников.

Пейзаж вокруг был суровый: безжизненные холмистые пространства на много, много километров вокруг, огромная пирамида Кайласа. С утра было холодно, что-то около минус пятнадцати. Паломники медленно брели по каменистой осыпи, и даже восходящее солнце не смягчало картины, а скорее наоборот – делало ее еще более жесткой. Чарану казалось, что он маленькая пылинка, затерянная в хаосе мироздания. Он падал и вставал, и снова падал, пока вконец не обессилел. Тогда он лег на спальник и провалился на какое-то время в забытье, которое и сном-то нельзя было назвать.

В этом забытье он вдруг явственно почувствовал себя девочкой лет десяти. На нем было некрасивое коричневое платье и черный фартук. В руках он нес странной формы розовый ранец. Он или, вернее, она шла по коридору школы, совсем непохожей на ту, в которой в свое время учился Чаран. Здание выглядело очень убого, зато пол был паркетный, деревянный, что считалось роскошью. Рядом шел толстый, высокий и неуклюжий парень в очках и рассказывал что-то интересное.

Коридор был пуст, но в нем присутствовала какая-то опасность.

Вероника. В воскресенье

В воскресенье мы с Вадимом договорились встретиться. Несмотря на то что первый раз, как водится, вышел комом, меня совершенно необъяснимо влекло к этому человеку, а его, судя по всему, ко мне. Наши отношения с ним возникли и развивались в результате какой-то данности, над которой мы оба были не властны.

Мы играли в теннис, а потом, бросив машины, гуляли по улицам, взявшись за руки. Мы заходили в маленькие ресторанчики, и его колючая бритая макушка так уютно устраивалась у меня в ладонях, когда мы ждали чай. Как мы понимали друга, как обжигало меня каждое его прикосновение.

В какой-то момент, несмотря на все свои знания со многими печалями, я вдруг поняла, что влюбилась в него по уши. И он, кажется, тоже. Я явно переоценила степень своего цинизма. Даже призрак разделенной любви растворяет наш хитиновый панцирь, и мы выставляем на всеобщее обозрение свою нежную розовую подбрюшину. Давно я не была так беспечна.

И только один момент омрачал безоблачную картину. Хотя каждое Вадькино прикосновение было блаженством, как только я оказывалась с ним в постели, мое возбуждение быстро сворачивалось в клубочек и исчезало. Мне надо было с самого начала рассказать ему… Но я не могла. Зато я добросовестно притворялась. Однажды он поймал меня на этом и страшно разозлился. После этого он и начал особо пристально следить за моими оргазмами. Странные мужчины все-таки существа, – подумала одиннадцатилетка, которая безраздельно правила в тот момент в моем сознании.

Как-то под утро мы лежали обнявшись. Вадим только что кончил, я как всегда – нет, и он вдруг сказал мне: «Мне так больно, что я не могу сделать тебя счастливой». Мой милый, любимый дурачина…

Я-то все равно была счастлива. Или мне так казалось. Я так остро чувствовала, что теперь не одна на этом свете. Все приобрело новый смысл: и работа, и общие друзья, и простые ежедневные заботы…

Но счастье, как всегда, оказалось недолгим. Беда подкралась с неожиданной стороны. Я никогда не спрашивала его, сколько он зарабатывает. Мне не важно было, на какой машине он ездит. Я знала только, что у него маленькое экспериментальное производство лекарств, и мне казалось, что все в порядке, если человек каждый год может позволить себе два-три далеких путешествия. Это уже позже я поняла, что он живет не по средствам, весь в долгах и кредитах, и небольшая квартирка, где он и правда когда-то ударился лбом о подоконник, куплена по ипотеке. Ему так хотелось казаться себе и другим успешным, преуспевающим. Он был таким самолюбивым, мой Вадька….

А классовое чувство тесно связано с чувством справедливости. И зависть тоже тесно связана с чувством справедливости. И все эти чувства абсолютно неистребимы. Потому что истреблять надо на самом деле не их, а чувство справедливости. Но это делать не принято.

Как только Вадим узнал, что для меня деньги всего лишь побочный продукт удовольствия и что я свободна от необходимости их зарабатывать, как только он понял, сколько стоит мебель в моей спальне, он позволил ему взыграть. Чувство справедливости убивает чувство любви. Легко.

Ну а дальше все понеслось по накатанной. Поскольку секс есть продолжение отношений другими средствами (это еще Бисмарк про войну и политику подметил), то наше счастье закончилось, едва начавшись. Вадима стало раздражать, что я не кончаю, он уличал меня в притворстве и прочих смертных грехах, выяснения отношений прерывались лишь скандалами по поводу не вовремя поданного ужина.

Мужчины боятся решительных шагов, и Вадим не был исключением. Он вынуждал меня первой разорвать отношения. Но я не поддавалась. Я не могла представить себе, что снова останусь одна, теперь, когда я нашла свою любовь. И из-за чего? Из-за какой-то ерунды вроде денег или отсутствия оргазма….

Когда сначала тебе предлагают ВСЕ, ты пробуешь вкус этого ВСЕГО, и тогда ты понимаешь, что это ровно то, к чему ты всю жизнь стремилась. И ты купаешься в ЭТОЙ ЛЮБВИ, а потом раз – и ЛЮБОВЬ прекращается, и тебя начинают избегать непонятно почему. Отсутствие оргазма на плохое не тянет. По крайней мере, в глазах одиннадцатилетнего ребенка.

И когда каждый день отнимают по кусочку то, что давали раньше, и даже объясняют, что, оказывается, сама и виновата, что не поставила на стол тарелку, а всего лишь приготовила поесть (вопрос, почему он не поставил на стол тарелки, как-то даже и не возникает, потому что понятно же, что это я теперь должна и готовить, и ставить, и обхаживать…), ты думаешь: «Ну разве могло такое случиться между тобой и тем, кто так любил тебя?» А ведь могло, оказывается…


И ты не знаешь, что делать, потому что еще не умерла надежда, что, может, ВСЕ вернется, что он опомнится, обнимет как раньше и снова мы почувствуем, что не одни на свете. А голова-то, голова-то взрослая понимает, что это только начало, дальше будет хуже, и если сейчас я виновата в том, что на губе вскочила простуда, потому что заразила, то дальше…

И, так и не дождавшись, когда я сама уйду, Вадим меня бросил. Напоследок, видимо, для того, чтобы справиться с чувством вины, он прошелся по всем болевым точкам, и, когда я лежала втоптанная в грязь и со вспоротым животом у него под сапогом, он, приподняв мою голову и глядя мне в глаза, спросил: «Ну что, принесли тебе твои деньги счастье?»

Я чувствовала себя собакой, по которой проехал самосвал. Я подползла было к его крыльцу, чтобы лизнуть руку напоследок, но передо мной захлопнули дверь. И я осталась один на один с серым небом, под которое уже четыре месяца не заглядывало солнце. Зимний авитаминоз усугублялся многочасовыми пробками, и все вместе рождало безысходность. Непонятно было даже не то, как работать, а как просто пережить март. А может быть, все дело было в том, что я по гороскопу – Овен. И март – последний месяц перед днем рождения – месяц тайных врагов. Все не ладилось, рассыпались намеченные планы, разочарование окутывало будущее плотным коконом, не оставляя места для надежды. А еще мне почти каждую ночь снова начал сниться мой старый кошмар.

И тогда я, не в силах больше сопротивляться, опять позвонила Тому человеку.

Вероника. Восемнадцать лет назад

Восемнадцать лет назад, в первый день путча, я стояла в очереди в кассах «Аэрофлота». Накануне я прилетела в Москву на побывку с маленького острова, где мы тогда жили с моим бывшим мужем. И тут вдруг танки на улицах, жуткие рожи в телевизоре. И стало яснее ясного, что, как говаривала Раневская, надо уебывать как можно скорее.

Я стояла в очереди в кассах «Аэрофлота», тех, что между Октябрьской и Добрынинской, а по Садовому кольцу лязгали гусеницы. Все в очереди это слышали и хотели, так же как и я, поменять свои билеты на вчера, ну уж в крайнем случае на сегодня. А завтра может быть уже поздно. И поэтому атмосфера в очереди – раскаленная до предела. Мне невольно вспомнился последний пароход, на котором из Крыма после проигранной Гражданской войны отбывали в эмиграцию проигравшие. А также то, что было с теми, кто не успел.

Но в этот раз мне повезло. Я успела, мне хватило места на последнем пароходе, потому что… Потому что в гудящей толпе вдруг появился высокий стройный мужчина, чем-то разительно отличавшийся от окружающих. На нем был черный френч и черные брюки странного нездешнего покроя. Я оценила это одеяние как дорогущий дизайнерский костюм. Он был спокоен, он не находился, как мы все, в состоянии озверения. Я поймала на себе его взгляд, он посмотрел мне прямо в глаза и слегка кивнул головой, приглашая к окошку кассы. Я решила, что это один из тех, кто занимает очередь и потом ею торгует.

Мне удалось незаметно проскользнуть к окошку – я ожидала диких криков, что меня здесь не стояло, – но, к моему удивлению, пространство в радиусе метра от меня вдруг опустело. Усталая кассирша подняла глаза и приветливо улыбнулась. Это вообще было за гранью. Я поменяла билеты на ближайший рейс и вышла на свежий воздух. Мой благодетель подошел ко мне на улице.

– Как вам это удалось? – спросила я его. – Сколько я вам должна?

– Ничего, – ответил он. – Выпьете со мной кофе?

У него была странная улыбка, правая бровь слегка подергивалась. На вид около сорока – сорока пяти, кого-то он мне напоминал. Кого-то очень хорошо знакомого. Но я не могла вспомнить кого.

Мой рейс улетал ночью, и у меня был еще вагон времени. Мы сели в его машину, доехали до кафе – странно, что оно работало в этот день. Странно, что меня это не насторожило.

– Мы встречались с вами? Мы знакомы? – Мне очень хотелось выяснить, кто это, где и когда мы пересекались, хотя еще полчаса назад я и не подозревала о его существовании.

– Да, встречались, но очень давно, – он улыбнулся мне ласково, – однако я вас сразу узнал.

– А я не могу вспомнить. Ну не томите, когда, где… Как вас занесло в эти кассы, вы тоже уезжаете?

– Нет, я остаюсь. – Он не ответил на мои вопросы, но это не вызвало у меня никакого раздражения. Мы разговаривали уже около часа, когда вдруг Алекс, так назвался мой новый знакомый, вытащил бумажник и достал оттуда очень старое черно-белое фото. Это был портрет женщины, с прической, какие носили в тридцатых – сороковых, с тонкими и правильными чертами лица.

Сердце мое вдруг остановилось, а потом стало рваться из груди. Я почувствовала сильную предобморочную дурноту. Стало нечем дышать. В этом кафе было слишком душно. Мой новый знакомый увидел, что со мной творится неладное. Он накрыл своей ладонью мою руку, и я сразу успокоилась.

– Тебе она знакома? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. К тому времени мы уже перешли на «ты».

– Нет, первый раз вижу этот портрет. Откуда он у тебя? – Меня все же не оставляло ощущение, что лицо женщины мне кого-то напоминает, так же как и лицо моего нового знакомого… Но смотреть на это старинное фото мне было почему-то страшно.

– Из одного архива. Я историк. Специалист по нацистской Германии.

– А кто эта женщина? – Непонятная тревога все же поднималась колющим холодком по моей спине.

– Эта женщина была надсмотрщицей в концлагере.

– Она военная преступница?

– Нет, скорее жертва обстоятельств.

– Почему ты показал мне это фото?

– Ты немножко похожа на нее, только ты брюнетка, а она была блондинкой.

– Не вижу ни малейшего сходства. Кроме того, я еврейка, а она – немка. Моя бабушка прошла Равенсбрюк, и там родилась моя мать. Так что с нацисткой мы в родстве находиться не можем.

– Конечно нет. Просто, когда я увидел тебя в толпе, мне показалось…. – Алекс не договорил. – А знаешь, поехали ко мне, если у тебя есть время до отлета. Я покажу тебе много интересного. У меня есть материалы и по Равенсбрюку. Ведь нацизм тебя интересует, я заметил. – Он усмехнулся, и правая бровь его опять дернулась.

Так я первый раз попала в гости к Алексу.

Черные шелковые занавески с огромными красными пентагонами закрывали окна в его огромной квартире в сталинской высотке.

– А это еще зачем? – фыркнула я, когда Алекс зажег какую-то пахучую палочку. Не отвечая, Алекс подошел к большому письменному столу и достал оттуда альбом с фотографиями. Он открыл его и жестом пригласил посмотреть. Со старого фото на меня смотрела та же женщина, что и на первом, только теперь уже в эсэсовской форме.

– Это она спасла твою бабку, – произнес он, не сводя пристального взгляда с моего лица.

– Откуда ты про это знаешь и как ты нашел меня? – Мне хотелось задать ему множество вопросов, но ощущение абсолютной невероятности происходящего парализовало мою волю.

– Я многим могу тебя удивить, – произнес он, и только позже я до конца поняла, что он имел в виду. Меня пугал этот человек. Я наконец снова задала ему вопрос, с которого мы начали:

– Кто ты?

Он снова ловко увел разговор в сторону, пригласив меня на кухню выпить кофе. Он удивительным образом умел направить беседу в нужном ему направлении.

У меня и в мыслях не было изменять мужу. Но когда Алекс обнял меня, он сделал это как-то по-особому – так, что нечего было и пытаться вырваться из его мягкого объятия. Весь мир сузился до кольца его рук. Он ласкал меня, и все мое внимание было сконцентрировано на его ладонях, на подушечках его пальцев, и не существовало ничего, кроме этих ощущений, ни одной мысли в голове, ни угрызений совести, ничего…

Уже не помню, как я оказалась в его постели абсолютно голая. Алекс за чем-то вышел из спальни, и ко мне на секунду вернулась ясность восприятия. Я по-настоящему испугалась. Но тут он снова вошел в комнату, в черном шелковом кимоно, держа что-то за спиной, и лег рядом. И снова мир перестал существовать. Откуда-то издалека доносился его голос: «Мне хотелось бы привязать тебя к кровати…»

У меня даже и тени сомнения не появилось: можно или нельзя. Конечно можно. Он вытащил веревку и привязал мою руки к спинке. И я вдруг почувствовала, что это именно то, что мне нужно и чего всегда недоставало. Я должна чувствовать свою беспомощность, иначе что же я за женщина? А потом он меня спросил: «А можно я завяжу тебе глаза?» И я опять ответила «да». И он завязал мне глаза шарфом. И снова стал ласкать меня.

С тех пор мы стали встречаться.

Чаран Гхош

Коридор был пуст, но в нем присутствовала какая-то опасность. Вдруг из-за угла выскочили четверо мальчишек. Они выхватили из ее рук ранец, вырвали портфель у очкарика и с криками скрылись в мужском туалете. Андрей, так звали ее спутника, побежал за ними в туалет, и там началась драка. Она металась перед туалетом, не решаясь войти, но, как назло, вокруг – никого, помощи ждать неоткуда, занятия давно закончились. Однако Андрею нужна была помощь, и она наконец решилась и вбежала в туалет. Картина, которую она увидела, была ужасна. Эти четверо пытались засунуть ее друга головой в унитаз, заломив ему руки назад и поставив на колени. Чаран вдруг явственно почувствовал стыд и ярость. Стыд – за то, что ее друг был так слаб, и ярость – от дикости и несправедливости происходящего. Ее заметили. Все так удивились, что даже на какой-то момент бросили Андрея, и ему удалось вывернуться.

Чаран понимал, что девочка переступила какую-то черту. Ей совершенно точно нельзя было туда заходить. Она покрыла себя несмываемым позором. «Проститутка!» – радостно закричал один из нападавших. Чаран не знал этого слова, но оно было похоже на английское «prostitute» и, видимо, означало то же самое. Этот нападавший был рослый, очень крепкий для своих лет парень, с круглым лицом, толстыми щеками и низким лбом, похожий на борова. Он направился к ней, девочка лихорадочно оглядывалась в поисках какого-нибудь предмета, которым могла бы себя защитить. Ничего, абсолютно ничего. Тогда, выждав, когда он подойдет достаточно близко, она подняла ногу и резко ударила его в пах. Но немножко промахнулась. Ему все же стало больно, и он рассвирепел. Они начали драться, и Чаран чувствовал боль от его ударов. Парень повалил ее на пол и навалился всей тяжестью. Она кусалась и царапалась, но не могла спихнуть его с себя. Все остальные стояли и смотрели, не решаясь вмешаться. Шутки кончились. Он пытался стянуть с нее трусики. Она начала дико кричать. Боров накрыл грязной пятерней ее лицо, заграбастал рот и нос, так что стало невозможно дышать. Остальные стоявшие вокруг тоже что-то кричали, видимо, они испугались. Андрей же, воспользовавшись ситуацией, дал деру.

И тут в туалет вошла пожилая женщина со строгим неприятным лицом и в ужасе остановилась, а потом, схватив борова за шиворот, оторвала его. Чаран физически почувствовал облегчение, потому что, пока боров душил его, он действительно не мог вздохнуть. Чарана трясло вместе с девочкой, но ужаснее всего было то, что Андрей предал ее. Она осознала, что Андрей отсутствует, не сразу. Но, когда она поняла, что он сбежал, даже не пытаясь ее защитить, ее сердце охватила немыслимая тоска, а тело – такая слабость, что она не могла встать с холодного и грязного кафельного пола.

Чаран как будто выплыл откуда-то, ощутив снова себя собой. Вокруг была все та же безжизненная каменистая пустыня. Он почему-то вспомнил, что в детстве его любимой игрой была игра «Кто сильнее»: он брал по карандашу в каждую руку и устраивал между ними борьбу. Обычно побеждал левый. Чаран всю жизнь боялся быть слабым. Он с детства отлично знал: слабых предают. Он вспомнил и еще кое-что, и ему стало страшно. Поднявшись, он продолжил свой путь.

Вероника. Сейчас

Сейчас я опять позвонила Тому человеку. Сколько раз я давала себе слово больше никогда этого не делать. Сколько раз. Наверное, впереди у меня столько рождений и смертей, сколько раз я давала себе слово и нарушала его. Напоследок Он сказал мне, как всегда поддергивая правую бровь: «Ты нужна мне, смотри не пропадай больше так надолго».

После встречи мне стало легче. О, мой наркотик…

У меня даже появилась энергия строить планы. Я хотела вернуть мою любовь. Любой ценой. На любых условиях. Я чувствовала, что Вадим нуждается во мне. Я была готова давать, ничего не получая взамен.

Когда я поняла, что могу говорить с ним без слез, я набрала так хорошо знакомый мне номер, в котором все цифры, сложенные попарно, равнялись счастливому числу 13.

– Будем дружить, – сказала я, – обсуждать книги, играть в теннис.

Мне показалось, что Вадька рад моему звонку. Он согласился. Это после всего того, что он мне наговорил. Непонятно, почему дружить с зажиточной девушкой не зазорно, а любить – зазорно? Где логика?

И в этот момент я вдруг, словно очнувшись, увидела всю эту ситуацию со стороны. Я ищу контакта с человеком, который меня отверг, которому я не дорога… Зачем я это делаю? Что меня гонит?

– А ради любви, – включилась одиннадцатилетка.

– Он – твоя бутылка водки, алкоголичка, – парировал профессионал.

Но был еще третий голос, самый тихий, самый тревожный. Едва слышно он шептал: «Ты потеряла контроль над своей жизнью. И случилось это не сегодня».

Когда я думала об этом, у меня возникало ощущение, что я нахожусь в горном потоке, который тащит меня по камням к водопаду, к пропасти, и я изредка выныриваю, чтобы глотнуть воздуха. В эти моменты мне удавалось трезво взглянуть на ситуацию, но потом сознание снова затуманивалось. Я пыталась выныривать чаще, но что-то мешало.

Шло время, Вадим иногда приезжал в гости, мы проводили время вместе. Как мучительно это было. Видеть любимого, говорить с ним и не сметь дотронуться до бритой макушки. Каждый раз, когда я пыталась коснуться его, я натыкалась на холодную стену отчуждения. Мне не удавалось пробиться сквозь нее.

Вадька комплексовал от того, что он не олигарх, как мой бывший муж, и вымещал всю досаду от своего положения на мне. При этом расстаться он был не готов, потому что ему нужна была моя поддержка, но он избегал близости, которой так страстно желала я. Наверное, ему казалось, что если он устоит в схватке наших воль, то и в жизни сумеет продавить обстоятельства, которые из-за кризиса складывались против него.

О неприятностях я узнала от его друга и компаньона Саши. Они пытались запустить пробную серию лекарства нового поколения из стволовых клеток телят и взяли кредит в банке под залог имеющегося у их фирмы оборудования и помещений. Но грянул кризис, и помещения подешевели. Им не хватило буквально двух месяцев. Банк произвел переоценку их недвижимости и потребовал досрочного возвращения хотя бы части кредита. Денег было взять неоткуда. До выхода конечного продукта оставалось еще пара месяцев, перекредитоваться было невозможно, занять – негде.

Мне невыносимо было видеть Вадима слабым, побежденным Когда я перехватывала его потухший взгляд, смотрела на опущенные плечи, у меня мутнело в глазах, а в животе начиналась резь. Изнемогая от жалости, я всей душой хотела помочь. Но как? Таких денег, которые бы их спасли, у меня не было. Да если бы даже и были, Вадька бы все равно у меня не взял.

И тут мне в голову пришла отличная идея. У меня осталось много знакомых из прошлой жизни: влиятельных, состоятельных, в крупном бизнесе. Перебирая их одного за другим, я остановилась на Германе.

Он долго был в меня влюблен, и непреложный факт моего замужества его лишь подогревал. Когда я развелась, он продолжал делать безуспешные заходы, пока я не поменяла мобильный и не исчезла с его горизонта. Он подходил по всем параметрам. Во-первых, у него была плохо рубцевавшаяся язва двенадцатиперстной кишки, а-во-вторых – фонд развития чего-то там, чего понадобится впредь. Предварительно попросив ничего не говорить Вадиму, я взяла у Саши две ампулы их чудо-лекарства, которое в числе прочего рубцевало язву за неделю, и позвонила Герману.

Мы встретились в «Ванили», и Герман был так рад, что даже не спросил, где же это я так долго пропадала и чем занималась. Пока мы изучали меню, я заметила, что он до сих пор сидит на диете. Я начала издалека. Как настоящая Мата Хари, расспрашивала о делах и здоровье. Герман, почувствовав интерес, тут же начал жаловаться. Бедный, истосковался по нормальному человеческому общению. Это, кстати, нынче со многими успешными мужчинами происходит. Слово за слово, и я начала рассказывать про стволовые клетки и как они лечат все на свете болезни. Я хорошо подготовилась. Прошерстила Интернет. И, рассказав про последние медицинские разработки в этой области, вынула одну ампулу.

– Вообще-то я берегла ее для себя, – сказала я, придвинувшись немного и задев его коленом, – у меня тоже есть проблемы. Но тебе нужнее. Бери.

Герман, недоверчиво обнюхал запаянную ампулу.

– На курс нужно шесть таких, – продолжала я, – достать невозможно, но я знаю ребят, у которых экспериментальное производство. Попробуй, если почувствуешь изменения в самочувствии, звони, мы достанем.

Мы еще посидели. И потом Герман отвез меня домой. Его попытку подняться и выпить чаю я успешно проигнорировала.

Герман позвонил на следующий день. Он опять хотел увидеться, хоть в кино, хоть в ресторан – куда угодно, лишь бы со мной. Мы встретились, и он, уже не стесняясь, как совершенно своей, начал выкладывать интимные подробности своего состояния до и после приема. Я заинтересованно кивала и поддакивала. Какое счастье, что Вадим с Сашей сделали нормальное лекарство и оно действует. В противном случае я бы бледно выглядела – но, впрочем, когда я решилась на эту авантюру, то вообще не раздумывала о том, что будет, если…

Герман попросил меня достать ампул на курс. Я в ответ начала рассказывать про временные трудности экспериментального производства. В конце концов Герман согласился с ними встретиться, но предупредил, что такие вопросы он один не решает.

В этот вечер мне опять удалось ускользнуть от него под благовидным предлогом. Но, видимо, Герман заподозрил, что какой-то мой интерес в этом производстве имеется. Вопрос – даст ли он денег, если я с ним не пересплю, вставал довольно остро. Очень не хотелось.

– Он ведь сам теперь заинтересован, ему же лучше стало, – пыталась я убедить себя, – я, конечно, Вадьку люблю, но все же не настолько, чтобы из-за его денег позволить трахать себя черт знает кому. Не надо было влезать в долги.

Все эти доводы разбивались о Вадькин тоскливый взгляд.

Герман тянул со встречей, несмотря на то, что даже после одной дозы чувствовал себя явно лучше. Он решил одним махом убить двух зайцев. Мы с ним регулярно встречались, ходили в кино и ужинать. Но дальше этого дело не шло. Сроки поджимали.

В среду он встретил меня после работы, посадил в машину, и мы поехали в ресторан. Но по дороге он хлопнул себя по лбу.

– Я забыл дома документы от машины. Первый же гаишник будет мой.

Мы развернулись и поехали к нему за документами. Черт же меня дернул подняться вместе с ним. Хотелось в туалет.

Иногда легче дать, чем объяснять, почему это невозможно. Он запер дверь и обнял меня. «Голова болит», «месячные» и все прочие веские аргументы не действовали. Наверное, надо было отрывать от себя его руки. В какой-то момент мне стало безразлично, что будет. Вадька все равно меня больше не любит. Я расслабилась, но удовольствия никакого не получила.

На следующий день Герман встретился с Сашей. Я специально попросила его, пока ничего не решено, не говорить Вадиму, чтобы зря не обнадеживать. Герман держался очень доброжелательно. И зачем-то несколько раз обнял меня за талию. Демонстрировал отношения. Вот ведь засранец. Ладно, лишь бы денег дал. Саша смотрел на это широко открытыми глазами, и я поняла, что он все в подробностях расскажет Вадьке.

После встречи я нагнала его в коридоре. Лучшая защита – это нападение.

– Это мой друг детства, ему очень помогло ваше лекарство, поэтому и только поэтому вам перепадут денежки из его фонда. Так Вадиму и передай. Поэтому и только поэтому. Денежки вам перепадут, если передашь все точно. Ты меня понял? И мне нужно для него еще шесть упаковок.

– Конечно, Ник, – Саша понимающе кивнул.

Потом я сама позвонила Вадиму и подала всю историю в нужном ключе. Чтобы сохранить лицо, Вадька изобразил раздражение из-за того, что его так долго держали в неведении, но в целом, я поняла, что он счастлив: неразрешимая проблема разрешилась.

Лекарство и правда здорово действовало. Герман чувствовал себя все лучше и лучше. Это не могло не сказаться на частоте наших встреч. Я ждала лишь момента, когда деньги окажутся на счете Вадькиной компании – чтобы снова исчезнуть и раствориться в голубой дали. Ждать мне пришлось две недели. Все две недели я чувствовала себя проституткой, хотя уговаривала себя, что я Мата Хари.

Как только деньги объявились на его счете, перестал звонить Вадим.

Я грызла по ночам подушку, но тоже не звонила. В хорошие минуты я тешила себя иллюзией, что Саша что-то ему рассказал про меня и Германа. В плохие – что меня просто выбросили как использованную и отжатую тряпку. Значит, я все-таки рассчитывала на благодарность за принесенные жертвы. Все реже просыпающийся профессионал во мне диагностировал запущенный случай эмоциональной зависимости. Ноющая боль в груди стала привычным фоном.

В какой-то момент я решила для себя, что третий голос ошибался. Не судьба нам. И какая разница почему. Должно же когда-то это мучение закончиться. И, чтоб закончить его быстрее, я звонила Тому человеку снова и снова… Алекс был всегда рад моим звонкам.

После встреч мне становилось легче, но зато кошмары стали повторяться уже почти каждую ночь.

Они изменились. Начиналось все как и раньше. Я соглашаюсь на что-то очень страшное, чтобы спасти свою жизнь, хотя я ни в чем не виновата. Мой самый близкий человек бросил меня на произвол судьбы, и я должна отвечать вместо него. Потом шло какое-то действие, которое я не могла вспомнить, проснувшись. Но теперь я погибала в конце. Появлялись две огромные тени, от которых мне некуда было скрыться. Они надвигались, хватали меня…

Если мне удавалось здесь проснуться, то это был отличный вариант. Но чаще не удавалось. И тогда они сворачивали мне шею. Я не могла вздохнуть и просыпалась от удушья, обливалась потом.

Вероника. Я вспомнила

Я вспомнила, что я профессионал. Если к вам приходит клиент, которому на протяжении всей жизни в кошмарах снится одна и та же история – и в ней он точно сам не участвовал, – что вы посоветуете ему сделать? Самый правильный ответ – сходить на системно-семейную расстановку по Хеллингеру[8]. Сейчас в Москве это модная тема, хотя никто толком не может понять, что там происходит. Люди воспринимают расстановки как чистую мистику – на самом деле это мистика и есть, и все очень напоминает кручение столов и вызывание духов на рубеже XIX и XX веков.

Про самого Берта Хеллингера я, чтобы сэкономить ваше время, рассказывать подробно не буду.


Хотя биография у него очень непростая – начиная от сотрудничества с нацистами и заканчивая миссионерской деятельностью в Африке.

Сущность предложенного им метода заключается в следующем.

Каждый человек несет в своем бессознательном всю информацию, относящуюся к его роду.

На расстановку специально приглашаются незнакомые «клиенту» люди-заместители: таким может стать каждый, и я, и вы. Когда человек приходит на расстановку, он может доверить таким людям-добровольцам стать членами его семейной системы и расставить их в пространстве, чтобы это было проекцией того, как они связаны между собой в его сознании или бессознательном. И в результате эти заместители, которых выбрали, в каком-то смысле случайно, – переживают в расстановке чувства предков и родственников «заказчика расстановки», не имея никакой предварительной информации. Они говорят их словами, удивительным образом воспроизводят их интонации, даже если эти люди давно умерли. И когда заместителей просят выразить свои чувства, то они, следуя за внутренним импульсом, часто рассказывают то, что не было известно даже самому клиенту.

Идея, что в семье через поколения проявляются и повторяются события и судьбы, даже если потомкам никто о них ничего не рассказывал, поначалу звучит дико в наш материалистический век информации. Но мы остаемся вплетенными в свою семью, род и в отношения с людьми, которые давно умерли, и не властны прервать эти контакты, хотя это и противоречит нашему пониманию индивидуальности и автономии.

Выглядит это все абсолютно невероятно. Остается загадкой, откуда «заместители» получают информацию, особенно когда дело касается мертвых. Такие названия, как «знающее поле» (в которое они попадают), мало что проясняют, но очевидно, что Берт Хеллингер впервые сделал видимым нечто, имеющее отношение к Душе, Судьбе, смерти и жизни.

В Москве у Хеллингера огромное количество последователей, которые убеждены, что они могут, так же как и он, целительствовать, высвобождая людей из родовых переплетений. Но, увы, чтобы стать хорошим расстановщиком, нужно отказаться от своеволия, позволить вести себя чему-то Большему, не говоря уже о том, что этим имеет смысл заниматься только во второй половине жизни, когда психолог овладел многими методами и обогатил душу большим количеством жизненного опыта.

Есть у меня одна знакомая коллега, которой я доверяю. Она ведет расстановочную группу, и в то же время они экспериментируют с кармическими расстановками, то есть «расставляют» твои предыдущие воплощения и тех, с кем ты был связан в прошлой жизни. Вот к ней я и обратилась с просьбой разобраться в моих ночных кошмарах.

Когда я пришла на группу, Елена посадила меня справа от себя и попросила рассказать мой сон.

Она обратилась к «заместителям» и сказала: «Если в процессе кто-то из вас почувствует резонанс, идентификацию с персонажами из Никиного рассказа, вставайте и находите себе место в комнате».

По мере того как я говорила, со стульев поднимались люди.

Первой встала незнакомая мне блондинка и сказала: «Я та женщина из твоего сна, которой угрожает опасность». Потом – мужчина, который произнес: «Я тот, кто уехал очень далеко». Третьим тоже встал мужчина и сказал «Я тот, от кого зависит судьба этой женщины».

Затем поднялись двое мужчин и произнесли: «Мы две тени, которые угрожают тебе».

Прошло несколько минут после того, как я закончила говорить. Елена пока не разрешала никому двигаться.

Но было заметно, что женщина дрожит и плачет, а две тени сжали кулаки и агрессивно смотрят в ее сторону.

Елена спросила у женщины, что она чувствует. Та ответила: «С одной стороны, страх, а с другой – гнев по отношению к мужчине, который ее покинул». Когда она это сказала, мужчина повернулся, посмотрел на нее и ответил: «Я не мог иначе» – отвернулся и стал смотреть вверх.

– Куда ты смотришь?

– Я вижу много-много гор, целую горную страну. И там есть одна гора – пирамида. Мое место там. Я – монах. Если бы я мог сейчас уйти туда, я бы ушел. Там что-то важное.

Между тем женщина из сна сказала: «Здесь кого-то не хватает». Елена подняла с места еще одну женщину-заместительницу и поставила ее напротив «женщины из моего сна».

Вновь введенная женщина-заместительница вдруг опустилась на колени и буквально поползла к ней, подавляя рыдания.

Становилось все непонятнее и непонятнее, но у меня происходившее отзывалось дрожью во всем теле. Острые горячие слезы подступили к глазам, стало трудно дышать. Я подумала, что эти чувства должна была испытывать моя бабушка в концлагере.

Елена разрешила заместителям двигаться.

2 тени стали подбираться к первой женской фигуре.

Они явно хотели на нее наброситься. Она легла, закрыв голову руками. Один из заместителей, изображавших угрожающую тень, встал над ней так, что стало понятно – речь идет о насилии.

Елена подняла еще одну заместительницу и сказала: «Ты – Ника». И с этими словами ввела ее в поле расстановки.

Моя заместительница подошла сначала к монаху, глядя на него, произнесла «Пожалуйста…» и обняла его. Он мягко снял ее руки и сказал ей: «Я не могу тебе помочь, но есть место, где ты можешь помочь себе сама. Горы»

Тогда моя заместительница подошла к лежавшей женщине из сна, стала рядом с ней на колени, а потом легла рядом и обняла ее.

Человек, «от которого зависела судьба женщины из сна», подошел к моей заместительнице и попытался ее приподнять, но она со злостью отвела его руки и произнесла очень отчетливо: «Мое место здесь».

Елена повернулась ко мне и сказала: «Смотри. Твоя заместительница выбрала смерть».

Елена спросила агрессивную мужскую фигуру, что ей хочется сделать теперь?

И тогда этот мужчина-насильник лег рядом со своей жертвой, и они обнялись.

Он сказал: «Теперь хорошо. А тогда была война, все так поступали». При этих словах моя заместительница встала, сжав кулаки, и стала пристально смотреть на этих двух обнявшихся лежащих.

Человек, от которого зависела судьба, снова попытался увести мою заместительницу.

Но она не хотела уходить и говорила: «Все мое внимание там. Слишком несправедливо. Эта женщина не виновата так сильно, чтобы кончить так плохо. Во всем виноват он». И она показала на монаха.

«Моя бабушка» подошла к ней и обняла ее сзади.

Моя заместительница заплакала и произнесла: «Я очень виновата, ведь я могла просто уехать, но почему-то осталась…»

Стало понятно, что она отождествляет себя с лежащей женщиной.


– Мы не знаем точно, что случилось, – произнесла Елена, – но по всей вероятности, это произошло во время войны. Когда речь идет о жизни и смерти, события, в которых совершается несправедливость, сами соединяют жертв и преступников, хотят они этого или нет. Связь осуществляется независимо от личной вины или ответственности. Если эту связь не признают – а это, конечно, трудно сделать самим жертвам и агрессорам и их непосредственным потомкам, – тогда коллективное бессознательное принуждает рожденных позже членов семьи замещать исключенных жертв и преступников, которых вытеснили из сознательных воспоминаний, и еще раз продолжить их судьбу своей собственной жизнью. Как будто это единственный путь, который может привести к примирению между жертвами и преступниками. Но иногда это может происходить не с прямыми кровными родственниками участников трагедии, а с их инкарнациями.

Вот в таком узле, судя по всему, ты и оказалась, – добавила она, обращаясь ко мне. – По крайней мере, мы на это посмотрели.


Все эти слова про уравновешивающую справедливость вызывали во мне протест. По-моему, если человек совершил преступление, то нечего сваливать ответственность на жертву и на обстоятельство. Так все что угодно можно оправдать. Получается, что через годы уже не важно, кто прав, кто виноват, – все равно все умерли и лежат в сырой земле. И потомки не должны ненавидеть убийц и сожалеть о погибших? Иначе их жизнь, как Елена вещает, не сложится и будут сниться кошмары? Так и холокост можно оправдать. Нет, не пойду я больше на эти расстановки, как-то там мутно насчет добра и зла… А вот в горы поехать – идея заманчивая.

Вероника. Майские праздники

Майские праздники приближались, а мне не с кем и некуда было поехать. Пока длилась вся эта история, поклонники тихо сгинули за ненадобностью. Несчастная любовь располагает к размышлениям, и я решила рвануть куда-нибудь очень далеко, для того чтобы подумать как следует, от чего это все со мной произошло.

Я залезла в Интернет в поисках турагентства, которое отправляет страждущих в Непал или откуда там еще горы растут. Нигде – ничего, весь Тибет заказан на полгода вперед. Поздно я спохватилась. И тут в одном диковинном месте, у которого, судя по всему, даже лицензии туроператорской нет, «Свободный ветер» называется, мне и говорят, что одна вакансия только что освободилось, но на нее уже 3 претендента. До того это было похоже на дешевую разводку, что я сразу начала возмущаться. «Аукцион, – говорю, – мы устраивать не будем. А если место окончательно освободится, то вот вам мой мобильный, звоните, дорогие».

Через два дня действительно перезванивают со словами: «Место ваше, только вначале денег занесите». От этого сразу повеяло чем-то таким родным, наивным и хамским, что я была полностью обезоружена.

«А у нас завтра как раз собрание группы будет – приходите», – сказал человек на том конце провода и поспешил отключиться, видимо, чтобы я не передумала.

На следующий день я конечно же опоздала на их собрание. Пробки. Прихожу в офис «Свободного ветра», отдаю деньги и паспорт, а они переводят взгляд с документов на меня и обратно на документы, и челюсти у них отвисают.

«Как это, – говорят они, – у нас уже в группе есть человек с такой фамилией. Недавно от нас в Чили ездил. Это родственник ваш?»

Боже мой, тут я понимаю, что попала как раз в ту самую фирму, которая возит мою любовь по разным уголкам планеты. Это он вместе с моим однофамильцем в Чили ездил в одной группе.

«Так, – говорю, – а Вадим Покровский, случайно, на Тибет не едет с нами?»

«А как же, едет обязательно, – радостно отвечают они. – А вы что, с ним знакомы? Он у нас – почетный клиент».

Я, с одной-то стороны, конечно, рада до соплей, что вместе с Вадькой поедем, а с другой – возникает у меня такое странное ощущение обреченности. Третий голос. Я понимаю, что так не бывает, мистика… И мне начинает казаться, что решения не я сама принимаю, а кто-то за меня… Как будто меня ведут и нет возможности соскочить, выплыть из потока заранее организованных событий…

А впрочем, зачем так сильно нервничать? Только дураки считают, что в жизни бывают случайности. Вот и я раньше тоже так думала. Та самая сосулька, которая дожидается хорошего человека, никогда, однако, не дотянется до человека благоразумного, сторонящегося ранней весной домов с их ненадежными крышами и карнизами и поэтому жмущегося к краешку тротуара. Его, наоборот, заденет зеркалом троллейбус, после чего он, поскользнувшись, попадет под колеса не успевшей затормозить «газели». Но если «газель» все же затормозит вовремя, то ничто не помешает нашему лоховатому герою вслед за тем съесть на улице пирожок с хрустящей корочкой. Ну а что бывает с теми, кто ест на улице пирожки немытыми руками, вас мама предупреждала? Меня тоже. И ведь была права.

Но почему, почему все это так происходит? Почему женщина, спасшаяся из разрушенного небоскреба 11 сентября, погибла совсем скоро в рухнувшем авиалайнере, а другая женщина, опоздавшая на этот самолет, через неделю погибла в автокатастрофе, и все удивились и на какое-то время, может быть, даже испугались, а потом снова забыли. Что сделали эти женщины такого, почему им было не спастись? А я что кому плохого сделала? Почему мы боимся додумать дальше и останавливаемся на том, что от судеб защиты нет или что Аннушка уже разлила масло?

Надо заканчивать с такими длинными внутренними монологами.

«Ладно, – говорю, – ведите меня на собрание».

Вхожу. Ну и угадайте, рядом с кем осталось единственное свободное местечко? Правильно!

Чаран Гхош

Когда Чаран почувствовал, что силы к нему вернулись, он вновь простерся на холодной каменистой насыпи. Странное видение… Какое оно имеет к нему отношение? Еще шаг, и еще раз его распластанное тело прижалось к камням. Еще, еще… Его хватило на полтора часа. Он понял, что не может подняться. Солнце стояло уже высоко. Немного потеплело. Очертания гор стали резче. Чаран завернулся в спальник и лег на спину. Он знал, что будет тяжело, но чтобы так. Однако то, ради чего он приехал сюда, было по-прежнему слишком важно. С этим нельзя было дальше жить. И, значит, он завершит кору. На этой мысли его собственное сознание оставило его, он опять провалился в забытье. На этот раз он отождествился с этой девочкой гораздо сильнее, чем в прошлый. Чаран исчез. Осталась только она.

Абсолютно незнакомый мир и слова, значения которых он не всегда понимал. Поток чужого сознания захлестнул его и понес. Он снова почувствовал, что ему, то есть ей, – лет двенадцать…


Мне лет двенадцать… после школы мы идем в соседние дома собирать макулатуру («Что такое макулатура?» – успел включиться внутренний голос, но тут же Чаран понял, что это старая ненужная бумага, годная к дальнейшей переработке.). Звоним в квартиры, нам иногда открывают и дают связки старых газет и журналов. Мы радостно тащим все это на школьный двор. Наша бумажная куча растет. Она уже гораздо выше, чем у параллельного класса. Мне везет. Мне достаются квартиры с большими запасами старой бумаги. Дети замечают это, и все хотят собирать макулатуру со мной в паре. Когда мы заканчиваем, довольные, кто-то предлагает пойти на соседний чердак, посидеть. Почему-то этот чердак не заперт, и мы там иногда собираемся. Он совершенно сказочный, впрочем, как и многие чердаки на свете. Там уютно и непривычно, пахнет пылью. Нас туда тянет как магнитом.

Но сегодня всем уже пора по домам, и мы идем туда вдвоем с Анной, крупной усатой девочкой, записной отличницей. Мы открываем дверь на чердак, но там уже сидит большая компания мальчишек из параллельного класса. Удивительно, но я вижу их лица и всех их узнаю. Они как-то странно смотрят на меня, и я понимаю, что затевается что-то недоброе. Анна исчезает, и я остаюсь одна. «Это она?» – спрашивает кто-то. «Да», – отвечают ему. Они обступают меня, и кто-то что-то говорит про макулатуру, про соревнование, которое они из-за меня проиграли.

Мне страшно и сладко, на мне узкие брюки, которые врезаются мне в промежность, и это ощущение, болезненное и сладостное одновременно, на время отвлекает меня от угрозы, исходящей от мальчишек. А кольцо вокруг меня неуклонно сужается. Нити напряжения между нами становятся практически осязаемыми. У меня мелькает мысль: «Неужели они меня будут бить?»

Но нет, здесь что-то другое. Они боятся себя и меня. И я ощущаю свою власть над ними. Возбуждение достигает своего предела, и я делаю шаг вперед, надеясь, что они меня пропустят. Но на самом деле этот шаг – провокация. Я хочу, чтобы они меня схватили. И они меня хватают… Их руки неумело и жадно елозят по моему телу, по моей намечающейся груди. Но они избегают дотрагиваться до промежности. А это то, чего я больше всего хочу. Но впившиеся брюки доделывают то, на что они не решаются. Безумное сладостное ощущение пронизывает меня всю. Я на некоторое время выпадаю из реальности и улетаю далеко-далеко… Видимо, на моем лице что-то отражается, возможно гримаса, которая их пугает. И они меня отпускают. И убегают с криком: «Только попробуй расскажи кому-нибудь…» Но мои ноги словно приросли к полу. Я не могу бежать, кричать…


Чаран очнулся. Он абсолютно точно знал, что никогда не пытался насиловать девочек на чердаке. Чего не было – того не было. Но несмотря на усталость, боль во всех мышцах и отсутствие кислорода, у него стояло. Он ощутил эрекцию и понял, что это возбуждение той девчонки, которая ему снова приснилась. Что за напасть… Происходило совершенно не то, чего он ожидал.

Вероника. Оказалось, что…

Оказалось, что я попала на собрание Русского географического общества. Спонсорами исследований были как раз все небедные желающие приобщиться к тибетским святыням. Разводил нас некто Александр Шульга, 60 лет от роду, которого владельцы «Свободного ветра» представляли нам как всемирно известного путешественника, экстремальщика и автора научных теорий. Мужественное, загорелое лицо, кудрявые почти без седины волосы и камуфляжная одежда, перепоясанная многочисленными кожаными ремнями с навесными мулечками, – его внешний вид, судя по всему, должен был нас убедить в том, что все взаправду, без дураков и обмана, но на самом деле свидетельствовал только об отсутствии крупных жизненных проблем и ответственности. На столе перед ним лежала замечательно потертая кожаная планшетка с картой и маршрутом. Александр водил по ней карандашом и что-то объяснял, а затем раздал нам потрясающей силы программу научной экспедиции «Кайлас».


Когда люди заработали достаточно денег, в какой-то момент им кажется, что они понимают, как все в жизни устроено. А когда все понятно, то становится скучно.

И тогда, ослабевая под натиском экзистенциальной бессмысленности, люди, неважно мужчины или женщины, сдаются и дезертируют в детство, туда, где не было безответных вопросов, а были только азарт и наслаждение. Они завязывают с поисками смысла и просто начинают играть в то, во что не доиграли: в машинки, в лодочки, в самолетики, а некоторые особо продвинутые – в исследования.

Так вот, у нас собрались особо продвинутые, и, видимо, хозяева «Свободного ветра» это хорошо понимали. Потому что составитель программы в свое время явно работал на хозрасчете в советском НИИ. По крайней мере, формулировки были до боли узнаваемые в своей наукообразной бессмысленности.

Есть одно такое место на Кайласе, где только ленивый не отметился, – геопатогенная зона, вогнутые зеркала, искривляющие пространство, замедляющие время, место ритуальной смерти Шивы.

Никто на самом деле не замерял кривизну пространства, да это и невозможно, но звучит-то как заманчиво: «Исследование прохождения лазерного луча вдоль и поперек долины внешней коры, взаимодействия с Кайласом, вогнутыми монументами. После обеда – биолокационные исследования на плато 84 махасиддх». Цитата дословная.

Присутствующие разделились строго на две группы. Первая с горящими глазами слушала разводящего Шуру и жаждала мерить, а вторая считала, что в этом святом месте мерить нельзя, потому как кощунство, и сидела с поджатыми губами, всем своим видом выражая неодобрение.

Я подумала и присоединилась ко второй, потому что бесполезно им втолковывать, что из-за турбулентности воздуха их ошибка измерения будет на порядок больше, чем измеряемые величины, кому, в самом деле, нужно это знать…

Мой сосед, Вадик, очнувшись от первого шока, стал ерзать на своем стуле. Он периодически поворачивался ко мне и явно с трудом удерживался от того, чтобы начать выяснять, как я здесь оказалась, прямо сейчас.

Потом выступил географический член-корреспондент и потребовал, чтобы ему выделили персональный джип. Началась свара, и я с грустью подумала о том, что люди, едущие на Кайлас исправлять карму, пока еще ничем не отличаются от остальных жителей нашего мегаполиса.

Наконец наша организационная встреча закончилась, и Вадим обличающе на меня уставился: «Какими судьбами?..» Холод его взгляда парализовал меня. То, что полчаса назад казалось величайшей радостью и фантастическим везением, удивительным образом прямо на глазах превращалось в горку нечистот. За что он меня так ненавидит?

Я молча развернулась и вышла. Мне нужно время, чтобы прийти в себя и понять, что делать.

Чаран Гхош

Чаран сел и стал произносить мантру сначала вслух, потом – мысленно. Постепенно возбуждение улеглось. Прямо перед ним возвышалось северное лицо Кайласа – пирамидальная грань горы, обращенная на север. Чаран привычно пытался представить распускающийся на груди цветок лотоса, но это у него почему-то не получалось. Вместо этого он вспомнил, как на прошлой неделе на совете директоров он набросился на свою двоюродную сестру Лейлу. Она была старше его на два года и отвечала в семье за финансы. После смерти отца председателем совета директоров она не стала только потому, что не в традициях семьи было отдавать право принятия окончательных решений незамужней женщине. Но Чарану казалось, что блестящая Лейла имеет гораздо больше прав на председательское кресло, чем он. Он завидовал ее способностям.

И вот Лейла наконец-то вышла замуж. Ее избранником стал не индиец! Этот адвокатишка был англосаксом, протестантом! Он во всем уступал Чарану. Почему, ну почему Лейла так с ним поступила! Их связь продолжалась 3 долгих года, и ничего сладостнее и мучительнее не было в жизни Чарана. Они были созданы друг для друга, подходили как ключ к замку, это Лейла распознала в нем то особенное, что было ей так необходимо и что делало их любовь непохожей на все остальные любови мира. И они могли бы пожениться! Семья примирилась бы с инцестом – из-за финансовых соображений. Но Лейла не захотела этого и 6 лет назад объявила Чарану, что отныне они просто брат и сестра. Чаран не согласился. Он сначала попытался проделать с ней все то же, что и обычно, но поскольку Лейла сопротивлялась, то он случайно сломал ей руку. После этого они долго не виделись. Целых 3 месяца. Чаран честно пытался все забыть. Потом, потом он сделал нечто, что привело к еще одной встрече.

Лейла все равно его покинула. Он пробовал с другими женщинами… Жалкое подобие. Сначала та же острота ощущений, но интерес падал слишком быстро, и наваливалась липкая пустота. И надо было все начинать сначала с кем-то новым, для того чтобы хотя бы на время забыться, купить час свободы от воспоминаний, заплатив неделями опустошения и разочарования.

Нет, с этим надо покончить! Собрав всю волю в кулак, Чаран встал и сделал следующий шаг.

Вероника. Через два часа

Через два часа Вадим позвонилмне. Я уже вернулась домой и приняла решение. Я поеду с ним на этот Кайлас, и будь что будет. Все равно без него мне жизни нет.

– Ты сделала это специально. Я не верю, что бывают такие совпадения. У меня такие проблемы в жизни, мне так сейчас нужно одиночество, я даже друзей своих туда не взял… – с плохо сдерживаемой яростью начал он.

– Стоп, стоп, стоп, – я перебила его. – Да я только за 15 минут до начала собрания узнала, что ты тоже едешь. Уже после того, как деньги внесла. И вообще, дело не в этом. Слишком много совпадений вообще-то, тебе не кажется? – И стала ему в подробностях рассказывать всю историю про однофамильца и про то, как освободилось место именно в этой турфирме, именно в эту экспедицию.

– Знаешь, – говорю, – мы вообще неправильно все эти совпадения трактовали. У тебя с чувством юмора как дела обстоят?

– У меня хорошо, – спешит уверить он.

– Тогда мне представляется, что ты сыграл роль рюмки коньяка с лимоном на моем пути к блаженству, – мстительно выпаливаю я. – Тебя мне послали, чтобы ты стал моим проводником на Кайлас. Не тебе одному туда надо.

Как ни странно, эти слова Вадима успокоили. Видимо, он рад, что в мои намерения не входит пожениться с ним прямо там, в горах.

Ну и дальше мы уже просто стали обсуждать детали: женщин в этой экспедиции будет всего трое, включая меня, не мыться придется две недели, ночью температура может опускаться до минус 15, сколько кислородных баллончиков нужно иметь и какой спальный мешок. Сошлись на том, что руководитель экспедиции Саша доверия не вызывает.

Наши отношения, кажется, опять вступили в свою дружескую фазу. Вот так и должно быть в цивилизованном обществе, где все автомобили застрахованы, а в случае аварии всё решают между собой страховые компании, пока участники ДТП мило воркуют между собой, покуривая у обочины.

Изучив за время нашего общения все оттенки и нюансы его интонаций, я ощущаю легкую тревогу. Мне кажется, что Вадим чего-то недоговаривает. Суше и жестче, чем раньше, звучит его голос. А может, это мне только кажется?

Но я снова счастлива. Одна мысль о том, что 20 дней мы будем вместе, греет мне душу. А уж там я что-нибудь придумаю.

На следующий день Алекс, узнав, куда я собралась, стал пугать меня горной болезнью, как всегда поигрывая правой бровью. На высоте 5000 метров человек начинает чувствовать себя нехорошо. Я залезла в Интернет и прочитала, что это за болезнь такая. Отек легких, отек мозга… Он и правда встревожен или просто не хочет, чтобы я уезжала?

Я была очень напугана и даже позвонила Вадику (опять же есть повод), чтобы выложить ему всю собранную информацию. Вадим сделал последнюю натужную попытку отговорить меня от поездки. Странно, он говорил точь-в-точь такими же словами, как и Алекс. И даже с той же интонацией. Так, как будто между нами ничего не произошло, как будто он заботится обо мне.

На каждый его довод у меня уже был заготовлен контраргумент. Мы с ним еще немножко обсудили способы борьбы с горной болезнью, и я начисто забыла обо всем неприятном. Предвкушение совместного путешествия перевешивает. И потом я отлично помню, как Вадим говорил, что хочет, чтобы горы венчали его с любимой. И раз уж меня привели в это агентство, в эту экспедицию, на этот Кайлас, то все не просто так, зачем-то мне туда надо. А может, лучше расслабиться, может быть, там я наконец излечусь от…

Настал день вылета. Вся группа собралась в Домодедово. Все решения приняты. Обратной дороги нет.

Чаран Гхош

Чаран Гхош встал и сделал следующий шаг.

Если бы нашелся в тот далекий момент рядом с ним какой-нибудь мудрый советчик, чтобы предупредить его, что желания сбываются – но только не те, которые мы мысленно произносим, облекая в слова.

Сбываются лишь те, что присутствуют в нас постоянно, невыраженные, неосознанные и от того еще более мощные, подспудно определяющие наши поступки и нашу жизнь. А потом вдруг что-то происходит с нами, и нам кажется, что это провидение, или судьба, или боги, ну кто угодно, только не мы сами, вмешались и устроили нам необыкновенную встречу, или автомобильную аварию, или опоздание на самолет, который разбился через 10 минут после взлета. Нам кажется, что непредсказуемая цепочка случайностей ведет к тому или иному событию, а на самом деле мы генерируем эти случайности, они выстраиваются как железные опилки в магнитном поле, повинуясь невидимым силам, исходящим от полюсов наших желаний. И не важны становятся мелкие детали, как не важно в пробке в час пик, в каком ряду ты едешь, и можно суетливо менять ряды, но к светофору ты придешь все равно одновременно с красным «опелем». Если бы тогда кто-то сказал ему об этом….

Но здесь, в этом неправдоподобно пустом и жестком мире, он вдруг понял, что его слова и мысли материальны, что все в мире взаимосвязано. Он обругал нерадивого таксиста в Нью-Йорке, а в Хайфе террорист расстрелял из автомата автобус со школьниками. И никогда не знаешь, к чему приведет неверная мысль.

Когда их отношения с Лейлой только начинались, Чаран еще ничего не знал про себя, но другие девушки казались ему пресными, их ласки скучными, а слухи, что оргазм – это лучшее, что бывает в жизни мужчины, – сильно преувеличенными. Но в тот самый первый раз, когда они случайно встретились на вечеринке в загородном спортивном клубе и Лейла, встав перед ним на колени, начала неумело делать ему минет в раздевалке, в тот самый первый раз, когда он, намотав на руку ее длинные черные волосы, ощутил полную власть над ней, в тот раз он почувствовал, что все, что было до этого, – лишь предыстория, а его жизнь только начинается вот с этого самого момента.

Все случилось, когда он застукал Лейлу крадущей наличные из кассы клуба. Кассирша куда-то отлучилась и, видимо, забыла запереть ящик кассы. Лейла, воровато озираясь, быстро сунула пачку купюр к себе за бюстгальтер. Наследница миллиардного состояния была клептоманкой. По чистой случайности в этот момент Чаран и вошел в комнату. Он все видел. Не проронив ни слова, он подошел к оцепеневшей Лейле, с ужасом глядящей на него, и, взяв ее за запястье, повел на улицу, а потом в теннисную раздевалку. Там, так же молча, он сдавил ее шею и заставил опуститься перед ним на колени. Он нарочито медленно расстегивал молнию на брюках, и в тишине раздевалки этот звук был отчетливо слышен. Зрачки Лейлы расширились, рот приоткрылся, возбуждение Чарана передалось ей. Она взяла в рот его набухший, твердый член, и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Губы Лейлы скользили по шелковистой коже, и с каждым движением она втягивала его все глубже.


Содержание:
 0  вы читаете: Пособие для внезапно умерших : Анна Фауст  1  Вероника. Сегодня : Анна Фауст
 2  История Вадима : Анна Фауст  3  История Вероники : Анна Фауст
 4  Вероника. Еще через пару дней : Анна Фауст  5  Чаран Гхош : Анна Фауст
 6  Вероника. Три недели спустя : Анна Фауст  7  Чаран Гхош : Анна Фауст
 8  Вероника. В воскресенье : Анна Фауст  9  Вероника. Восемнадцать лет назад : Анна Фауст
 10  Чаран Гхош : Анна Фауст  11  Вероника. Сейчас : Анна Фауст
 12  Вероника. Я вспомнила : Анна Фауст  13  Вероника. Майские праздники : Анна Фауст
 14  Чаран Гхош : Анна Фауст  15  Вероника. Оказалось, что… : Анна Фауст
 16  Чаран Гхош : Анна Фауст  17  Вероника. Через два часа : Анна Фауст
 18  Чаран Гхош : Анна Фауст  19  Часть вторая Кайлас : Анна Фауст
 20  Вероника. Первый день : Анна Фауст  21  Чаран Гхош : Анна Фауст
 22  Вероника. Ночью в палатке : Анна Фауст  23  Чаран Гхош : Анна Фауст
 24  Вероника. Следующее воспоминание : Анна Фауст  25  Чаран Гхош : Анна Фауст
 26  Вероника. Через пару дней : Анна Фауст  27  Тайна Чарана : Анна Фауст
 28  Вероника. Кора вокруг Кайласа : Анна Фауст  29  Вероника. Неожиданно я просыпаюсь : Анна Фауст
 30  Вероника. День выл тяжелым : Анна Фауст  31  Чаран Гхош : Анна Фауст
 32  Чаран Гхош : Анна Фауст  33  Вероника. 17 часов : Анна Фауст
 34  Вероника. Первый день : Анна Фауст  35  Чаран Гхош : Анна Фауст
 36  Вероника. Ночью в палатке : Анна Фауст  37  Чаран Гхош : Анна Фауст
 38  Вероника. Следующее воспоминание : Анна Фауст  39  Чаран Гхош : Анна Фауст
 40  Вероника. Через пару дней : Анна Фауст  41  Тайна Чарана : Анна Фауст
 42  Вероника. Кора вокруг Кайласа : Анна Фауст  43  Вероника. Неожиданно я просыпаюсь : Анна Фауст
 44  Вероника. День выл тяжелым : Анна Фауст  45  Чаран Гхош : Анна Фауст
 46  Чаран Гхош : Анна Фауст  47  Часть третья Дневник Хельги Кохрау : Анна Фауст
 48  Чаран Гхош : Анна Фауст  49  Дневник Хельги Кохрау : Анна Фауст
 50  Чаран Гхош : Анна Фауст  51  Чаран Гхош : Анна Фауст
 52  Дневник Хельги Кохрау : Анна Фауст  53  Чаран Гхош : Анна Фауст
 54  Дневник Хельги Кохрау : Анна Фауст  55  Чаран Гхош : Анна Фауст
 56  Чаран Гхош : Анна Фауст  57  Использовалась литература : Пособие для внезапно умерших



 




sitemap