Фантастика : Ужасы : Шесть мессий The Six Messiahs : Марк Фрост

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу

На борту «Эльбы», судна, следующего из Европы в Америку, происходит загадочное убийство. А там, где есть убийство и тем более убийство загадочное, — там всегда найдется над чем поломать голову Артуру Конан Дойлу, большому любителю подобных тайн. Вскоре он выясняет, что причиной преступления стала книга о началах каббалистического учения, которая была похищена у несчастной жертвы. Кроме того, аналогичные исчезновения священных книг уже произошли в разных уголках планеты. И во всех случаях следы похитителей ведут к таинственной черной башне, настойчиво являющейся во сне избранным, число которых равно шести.

Моей семье, Линн и — с особой благодарностью — Эду Виктору, Сьюзи Патнэм, Говарду Камински, Уиллу Швабле и Бобу Микою

Марк Фрост

«Шесть мессий»

Моей семье, Линн и — с особой благодарностью — Эду Виктору, Сьюзи Патнэм, Говарду Камински, Уиллу Швабле и Бобу Микою

ПРОЛОГ

Восточный Техас, июль 1889 года

Скорпион неподвижно сидел на тыльной стороне ладони игрока. Его членистое, покрытое хитином тело содрогалось, но агрессивные инстинкты насекомого были подавлены превосходящей силой, а примитивная нервная система не умела задавать вопросы.

Он знал лишь одно: еще не время.

Игрок чувствовал, что та же самая сила пригвоздила его к земле. Его безумные, вытаращенные глаза еще могли вращаться, и он видел скорпиона — но не согбенного проповедника, расхаживавшего позади него; доносился только хруст ледяной корки, трещавшей под сапогами. Сознание игрока полнилось песнью ужаса, громкой, как в это… ито… какой-то там льянской опере, которую он слышал в Сент-Луисе. Его мысли таяли подобно весеннему снегу, не успев сформироваться, ум, на тренировку которого он положил столько усилий, был теперь бесполезен для него так же, как сухой колодец.

Наконец проповедник оказался над ним, остановился, смачно сплюнул табачной жвачкой, едва не попав в лицо, и ухмыльнулся, глядя на незадачливого щеголя, чья безрукавка и гетры были пришпилены к пыльной земле колышками, как края палатки.

— Вот что, приятель: того, кто жульничает со мной в покере, я награждаю за хлопоты чем-то большим, чем пуля, — произнес проповедник медоточивым голосом в протяжной манере жителя Алабамы. — Обрати внимание, сынок: я воздам тебе по делам твоим, и от меня ты получишь награду даже более заслуженную, чем нож в брюхо.

Проповедник встряхнул кистями рук и почувствовал, как по позвоночнику потек священный огонь.

«О да, — подумал он, — воистину Господь праведно награждает своего верного слугу. Моя бесконечная боль, потерянные годы, черный отрезок пустынной дороги… — все ныне забыто: во мне посеяны семена пророка! Я избран! Видение, что нисходит в мои сны в последние месяцы, — дар Господа. Я поведу за собой народ в пустыню и воздвигну там новый Иерусалим. Молотом спасения ударим мы по гнусному испорченному миру».

Глядя на игрока, проповедник презрительно усмехнулся. Этот ничтожный карточный шулер и все остальные безмозглые головорезы прерий — лишь пустые сосуды, ожидающие того часа, когда он наполнит их скулящие души благодатью и придаст цель их существованию.

«Воистину архангел поднимает меня на своем крыле, исполняя душу мою силой».

Подготовив себя, проповедник схватил клокотавшую внутри его силу и швырнул ее через пустыню. В ответ прозвучал сухой трескучий шорох, а затем песок, в угасающем красном свете, вспучился, закипев жизнью. Прикрыв глаза от низко висевшего солнца, пророк присмотрелся к движущейся в его сторону живой волне. Гремучие змеи, многоножки, гадюки, жабы, тарантулы — все ядовитые твари пустыни были уловлены магической сетью его слова.

— Кто бы мог подумать, — прошептал он, — что их здесь так много.

Нараставший вал скорпионов, пауков и змей докатился до игрока, но не захлестнул, а обтек со всех сторон, обрисовав его контуры в дюйме от тела.

Проповедник воздел руки, его воля потекла в сгрудившуюся массу тварей, и они, как единый организм, накрыли, словно ковром, каждый дюйм тела игрока. Его слабое дыхание с хриплым свистом пробивалось сквозь толщу конечностей и тел. Потом твари, парализованные, как и человек под ними, замерли, покорно ожидая следующего приказа.

Проповедник, отступив назад, скрестил руки на груди — ни дать ни взять пародия на художника, восхищающегося своим полотном.

— Нужно подыскать подходящее название для столь изысканной работы, ты ведь согласен, приятель? — сказал проповедник, потом щелкнул пальцами. — Почему бы не… «Натюрморт пустыни»?

Влажный, булькающий смешок сорвался с его губ. Проповедник почувствовал, как радость омыла его, словно теплая морская вода.

Да. Это лучше, чем просыпаться на обочине дороги, замерзая и трясясь, без имени, не в состоянии говорить. Без прошлого или будущего, немой зверь, загнанный в ловушку в расщелине времени. Воскрешенный. Возродившийся в образе своем. Пребывающий здесь, дабы распространять слово и приступить к священнодействию.

Истинный дирижер перед своим чутким оркестром, он драматически воздел руки. Оркестранты откликнулись — изогнулись хвосты, раздвинулись жвала, оскалились зубы.

Игрок почувствовал перемену вокруг себя; то, что осталось от его сознания, пыталось убежать, как ночной грабитель.

Исполнив предначертанное, масса хищников и паразитов мигом утратила единство, рассыпалась, распалась, в неосознанном страхе разбегаясь по пустыне. Проповедник попытался придумать какую-нибудь подходящую речь, чтобы произнести ее над телом игрока, но утратил к этому интерес; его взгляд скользнул мимо мертвеца к видневшемуся вдалеке городу, строения которого чернели на фоне красно-оранжевого горизонта. В окне верхнего этажа салуна, где они играли в покер, мигала лампа.

«Как там они называют теперь это место? Техас? Богом забытая захолустная пустыня — вот что такое этот американский Запад; никакой культуры, никаких театров или кофеен. Что за бесполезное использование прямо-таки идеальной недвижимости. С другой стороны, на нынешних людей куда легче произвести впечатление».

Проповедник кинул горсть земли на распухший обескровленный труп, повернулся на каблуках и направился обратно к городу; серебряные шпоры позвякивали, когда его поврежденная нога подволакивалась на полшага назад.

«Мне нужно прочитать Библию. Вот самое малое, чего будут ждать от меня эти провинциалы».

КНИГА ПЕРВАЯ

«ЭЛЬБА»

ГЛАВА 1

19 сентября 1894 года. 11.00

Каким чертовым надоедой оказался этот напыщенный павлин Холмс! Никчемная по большому счету персона, ходячая вычислительная машина, человек, в котором человеческого не больше, чем в деревянной лошадке-качалке: то, что его образ вызывает столь страстный отклик в сердцах читающей публики, на мой взгляд, есть тайна куда большая, чем любая из загадок, когда-либо разгаданных этим сыщиком.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне не удается от него избавиться. Сегодня вечером, на моем прощальном ужине, даже на фоне разговора о нахрапистой манере добиваться политического влияния в Америке, опять доминировала тема безвременной кончины Холмса. Придуманный между делом, в момент, когда моей единственной заботой было накрыть на стол, этот персонаж — рассудочная марионетка — занял в жизни некоторых моих читателей более реальное место, чем иные их подлинные, живые друзья и родственники. Это шокирует, но кто может предсказать, чем обернется его творение, если уж даже Тот, Наверху, не добивается от них предсказуемости.

Как наивно с моей стороны было вообразить, что достаточно сбросить старину Холмса в пропасть у Райхенбахского водопада, чтобы положить конец всей этой осточертевшей истории и затем вернуться к серьезной литературной работе. Вот уже почти год прошел с тех пор, как я попытался избавиться сам и избавить общество от этого наваждения, но шумиха все никак не уляжется, общественность продолжает выражать возмущение его гибелью, и конца безумию не видно. И ладно бы оно ограничивалось словами, так нет же — в некоторых случаях я всерьез опасался подвергнуться физическому насилию. Близ Лидса крепкая краснолицая женщина набросилась на меня, размахивая зонтиком, мужчина, больше похожий на пугало, с безумным взглядом таскался по городу за моим экипажем, а приблизившегося ко мне на Гросвенор-сквер мальчишку распирала такая злоба, что казалось, его дергающаяся голова вот-вот взорвется.

Сумасшедший дом!

Меня лично доводит до исступления вполне реальная возможность того, что столь фанатичная преданность публики этому Франкенштейну с Бейкер-стрит приведет к тому, что остальные мои сочинения, в которые я вложил душу и сердце, возможно, никогда не встретят того приема, на который рассчитывает каждый автор. И все же я утешаю себя мыслью о том, что, если бы не мистер Холмс, вполне возможно, мои так называемые собственные сочинения занимали бы место не на полках магазинов и библиотек, а лишь на дне моего дорожного сундука.

Что же касается жгучего вопроса, который столь энергично задавался мне чуть ли не всеми и каждым, то в любой ситуации, когда я считал возможным давать на него публичный ответ (причем даже в самых ужасных обстоятельствах, скажем, когда я во время недавнего похода к дантисту был беззащитен и с открытым ртом созерцал орудия пытки в руках моего инквизитора), он был одним и тем же.

НЕТ, НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ.

Не будет никакого воскрешения. Человек свалился в расщелину с высоты две тысячи футов. Разбился так, что никакой, даже самой слабой надежды на исцеление нет и быть не может. Он мертвее, чем Юлий Цезарь. Надо, в конце концов, воздать должное богам логики.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы все эти люди осознали: он не только покойник, но и живым-то никогда не был! Всего-навсего вымышленный персонаж. Он не может отвечать на их письма и вряд ли придет им на помощь в разгадке той жгучей тайны, которая не дает им покоя. Если бы я получал полшиллинга за каждый вопрос о нем… Что ж, мысль неплохая.

Интересно, что в связи со смертью Ш. Х. ожидает меня в Америке, где, как говорят, страсти по Холмсу разгораются все жарче? Впрочем, мое желание ступить на тот берег таково, что пересиливает все возможные неудобства, порожденные прыжком мистера Холмса в пустоту. Соединенные Штаты и американцы с детства пленили мое воображение, их бурное, самобытное развитие, деловой напор, служащий двигателем небывалого, ослепительного прогресса молодой республики, должны подействовать на меня как сильный и оживляющий тоник.

Пять месяцев за границей. Моя дорогая жена, совсем не такая сильная, какой бы ей хотелось выглядеть в моих глазах, твердо настроена стать свидетельницей того успеха, который, по ее мнению, должна принести мне эта поездка. Пусть будет так. Этот проклятый ее недуг, невзирая на все мои усилия, развивается и двигается своим неизбежным курсом, а расстояние между нами увеличивается вне зависимости от того, где я нахожусь. Чем больше я открываюсь миру, тем дальше она удалялась от него, и энергию, которая затрачивается ею сейчас на меня, было бы куда лучше потратить на восстановление собственных ресурсов. Потому что этот бой в конце концов ей придется вести в одиночку.

Стало быть, прочь сожаления. Предстоящие дни быстро пройдут так, как они обычно проходят; я проведу свое турне по Америке и достаточно скоро вернусь домой. Ну а младший мой брат Иннес составит мне прекрасную компанию, благо два года службы в королевском фузилерском полку сотворили с юношей настоящее чудо. Нынче вечером в «Гаррике», когда он так рьяно бросился защищать меня, мне показалось, что Иннес живо напоминает того пылкого юнца, каким я сам был лет десять назад. Тогда мне выпал случай совершить краткое путешествие в обществе одного человека, о котором я по сию пору храню несравненные, самые яркие в моей жизни воспоминания…

Наш поезд отправляется в Саутгемптон с первыми лучами, корабль отплывет завтра в полдень. Жду не дождусь целой недели ничем не тревожимого, мирного отдохновения.

А до тех пор дневник…


— Иннес, живо отдай эти чемоданы носильщику, на то он здесь и находится! Не зевай!

— У нас еще уйма времени, Артур, — заметил Иннес, поднимая чемодан.

— Нет, не этот чемодан, в нем моя корреспонденция, не упускай его из виду…

— Я прекрасно знаю, где что находится… Пожилой носильщик взвалил первый кофр на свою тележку.

— Нас должен дожидаться экипаж, багаж нужно доставить к нему. Эй, носильщик, поосторожнее, этот ящик битком набит книгами!

Выкрикнув это, он отвел Иннеса в сторону.

— Дай этому малому полкроны, ни пенни больше, эти стариканы вечно устраивают показуху из борьбы с узлами да чемоданами. Черт возьми, где же Ларри?

— Поезд только что прибыл, Артур, — напомнил Иннес.

— И он, чтоб ему провалиться, должен был ждать нас здесь, на платформе. На кой черт было отправлять его днем раньше, если он не в состоянии найти…

— Сэр! Эй, сэр! Мы здесь!

Помахав рукой, Ларри поспешил к ним от вокзального входа.

Дойл бросил взгляд на часы и проворчал:

— Мы прибыли десять минут тому назад. Вовремя, по расписанию. А между прочим, суда тоже отплывают по расписанию и не ждут опоздавших.

— Послушай, Артур, до отплытия еще целый час. А вон и пароход! Думаю, что можно не беспокоиться…

Иннес указал на Королевский пирс, где на фоне серого, низко висящего неба выделялись массивные двойные красные трубы «Эльбы».

— Я успокоюсь только тогда, когда мы окажемся на борту, в своей каюте, а наш багаж будет надежно уложен в трюме, и ни мгновением раньше, — заявил Дойл, проверяя, в третий раз с момента выхода из поезда, билеты и паспорта.

— А ты, похоже, и вправду беспокойный путешественник, — заметил Иннес с ухмылкой, приберегавшейся для тех случаев, когда поведение старшего брата казалось младшему нелепым.

— Валяй, смейся. Вот опоздаешь на поезд или на пароход — тогда посмотрим, покажется ли тебе все это таким забавным. Представь, путешественника всегда подстерегает уйма препон, и любая оплошность может помешать ему добраться до места назначения. Прибытие куда-то вовремя не есть вопрос везения: это просто акт воли. А все, что противоречит этому, равносильно приглашению во вселенную хаоса, неразборчиво громоздящую на тебя все несчастья — правда, они вовсе не нуждаются в приглашениях…

— Сэр, вот и мы.

— Боже милостивый, Ларри, где ты был? Мы уж сто лет как прибыли.

— Прошу прощения. Сегодня выдалось сумасшедшее утро, — пропыхтел приземистый мужчина; ему пришлось пробираться навстречу основному потоку пассажиров.

— Сумасшедшее? — Дойл покосился на Иннеса. — То есть?..

— Представьте себе, в пять утра переполошилась вся гостиница. Шум, гам, женщины голосят в коридорах — все повыскакивали и часа три не могли угомониться. Кажется, какой-то арабский шейх готовил карри у себя в номере и поджег занавеску.

— Ужас, — не сводя глаз с Иннеса, кивнул Дойл, ему было интересно, какое впечатление произвела эта история на брата. — И что же было дальше?

— Дальше все покатилось, как снежный ком. Все покидают гостиницу, устремляются на вокзал, и на такую уйму народу, естественно, не хватает экипажей. И хотя я заранее заказал на сегодня экипаж, кучер из-за толчеи на улице не мог подогнать карету к гостинице, а мне в этой мешанине было его не разглядеть. Я уже собираюсь бросить корабль и искать спасательную шлюпку, когда наконец из этой стаи выныривает пропавший. Мы трогаем и даже ухитряемся выбраться из затора перед отелем «Риц», но тут, как назло, на Хай-стрит — знаете это место? — застрял, перегородив дорогу, пивной фургон. Ну и все, стоп, приехали: ни назад, ни вперед. Новый затор, на целых два квартала.

— Должно быть, потребовалось полчаса, чтобы убрать фургон, — предположил Дойл, снова покосившись на Иннеса.

— Полчаса — самое меньшее, а только мы покатили дальше, как один из его меринов теряет в грязи подкову и начинает ковылять, как собака с подбитой лапой. Тут мой кучер окончательно впадает в уныние, и черта с два его успокоишь, потому как он валлиец, а это, сами понимаете, случай еще тот… Ничего не остается, как бросить чертову колымагу и последние полмили тащиться по городу под проливным дождем, а потом еще и проталкиваться сквозь эту ошалевшую толпу туристов, чтобы найти другой кеб. Хорошо еще, что я вышел за час до отправления вашего поезда…

— Спасибо, Ларри.

Дойл торжествующе улыбнулся: «Вот и превратности судьбы», — но Иннес, как истинный младший брат, не выказал ни малейшего намерения признать себя побежденным, а вместо этого уставился на горизонт с таким вниманием, словно там виднелась не холмистая гряда, а самое меньшее — великие пирамиды.

Поманив за собой носильщика, Дойл сухо хмыкнул и указал в сторону выхода. Рослый Иннес двинулся первым, прокладывая путь сквозь толпу, как ледокол.

— Можно поблагодарить судьбу за тот факт, что наш новый кучер оказался поклонником «Арифмометра», — сообщил Ларри, используя одно из принятых между своими обозначений опостылевшего персонажа. — Пришлось пообещать ему ваш автограф за то, чтобы он подождал.

Он достал из-под плаща номер журнала «Стрэнд» со старым рассказом о Холмсе. Пять лет на службе у Дойла сформировали почти сверхъестественную способность предугадывать каждую надобность своего хозяина.

— Вот… взял на себя смелость.

— Похвально, — кивнул Дойл, доставая ручку из кармана. — И как зовут этого малого?

— Роджер Торнхилл.

Дойл взял журнал у своего верного секретаря и написал на обложке: «Роджеру. Игра началась! Ваш Артур Конан Дойл».

— У нас еще уйма времени, — невозмутимо заявил Иннес.

— И еще проблема, — добавил Ларри. — Чтобы докричаться, мне все время приходилось орать, перекрывая весь этот гам. Боюсь, что просочился слух о вашем прибытии…

— Вот он!

Вокруг Дойла сомкнулась толпа человек в пятьдесят (многие со «Стрэндом» в руках) — непроницаемая преграда между пассажирами и их кебом. Кучер Роджер отчаянно размахивал руками, на расстоянии дразняще маячили трубы «Эльбы»… Но, как говорится, видит око, да зуб неймет.

— Гейм, сет, матч, — сказал Дойл Иннесу, прежде чем надеть маску публичного человека, и с ручкой наготове, дружеским словом для каждого и демонстративной готовностью удовлетворить, насколько это в человеческих силах, любую просьбу своих почитателей направился в самую их гущу.

За написанием автографов, обменом приветствиями, выслушиванием анекдотов («У меня есть дядя в Брайтоне, который и сам немножко детектив…») и предложением любительских рукописей, дружелюбно, но твердо отвергаемых, пролетело полчаса. Десятиминутная поездка в экипаже к причалам прошла без инцидентов, заполненная лишь монологом кучера о том, насколько ему повезло, и вариациями на тему: «Вот когда моя хозяйка услышит об этом…»

По прибытии на таможню они проскочили через игольное ушко бюрократических процедур на удивление легко, и Дойл почувствовал даже укол разочарования. Он-то уже разработал прекрасную схему изничтожения первого же бюрократа, который только попытается им воспрепятствовать, и вот, надо же, ему не представилось возможности пустить ее в ход.

Что-то не так… слишком легко все получается.

Дойл стоял перед клерком, державшим бумаги в одной руке и печать в другой (последняя преграда перед благополучным финишем). До отплытия оставалось еще пять минут, когда он краешком глаза углядел и безошибочным чутьем загнанной жертвы мгновенно опознал одинокого журналиста, нацелившегося на него, словно дикий кот.

— Мистер Конан Дойл!

Журналист — мятый костюм, во рту сигара, в руке блокнот, панама на голове и уверенность напавшего на след терьера во взгляде — рванулся к нему. Он был новостной ищейкой, причем ищейкой американской, самой опасной из этой породы.

Дойл быстро осмотрелся по сторонам. Вот незадача! Ларри и Иннес были полностью заняты багажом. Прикрыть некому, а поскольку он пригвожден очередью к месту, бежать тоже некуда.

— Мистер Артур Конан Дойл!

— К вашим услугам. — Дойл повернулся к нему.

— Потрясающе! Вы отправляетесь в Штаты сегодня — это ваш первый визит? Какие мысли это в вас пробуждает?

— Их слишком много.

— Конечно! Само собой! А как же иначе! Вас полюбят в Нью-Йорке — великий город, огромный! Это нужно увидеть собственными глазами. — Он выразительно воздел руки к небу. — Увидеть собственными глазами!

«Этот малый спятил. Улыбнись, Дойл, к сумасшедшему нужно отнестись с юмором».

— Итак, большие планы! Турне с чтением, пятнадцать городов. Как насчет этого? Разве вы не последуете по стопам старины Чарли Диккенса?

— Невозможно следовать по стопам бессмертного Боза[1] иначе, как только с глубочайшим смирением.

Глаза репортера затуманились, но полнейшее непонимание было, по-видимому, его природным состоянием и ничуть его не беспокоило.

— Сенсационно!

— Извините, но мне нужно подняться на борт…

— Какой у вас самый любимый?..

— Что вы имеете в виду?

— Рассказы о Холмсе, есть любимый?

— Я не знаю, может быть, рассказ о змее — прошу прощения, никак не могу вспомнить его название…

Репортер щелкнул пальцами.

— «Пестрая лента»! Великолепная история!

— Я полагаю, вы не читали… других книг.

— Каких книг?

— Ладно. Простите, мне действительно пора…

— О'кей, скажите правду: что вы надеетесь найти в Америке?

— Номер в гостинице и небольшую толику личного пространства.

— Черта с два! И не надейтесь! Ваше прибытие станет главной новостью, мистер Дойл. У нас царит шерлокомания, а это, дружище, поветрие чище лихорадки. Придется привыкать. Будут выстраиваться очереди, чтобы сфотографировать вас.

— Сфотографировать?

— Все без исключения захотят узнать: что это за малый? Что делает его такой персоной? Что за странный склад ума нужно иметь, чтобы придумывать подобные истории?

— Ужасно.

— Эй, а как вы думаете, почему газета купила мне билет на этот пароход? Чтобы получше увидеть вас, вот в чем идея.

— Купила вам билет на это судно?

Увы, менять планы было слишком поздно.

— О'кей, у меня есть к вам предложение. — Коротышка доверительно придвинулся к нему. — Помогите мне с несколькими эксклюзивными интервью по пути, и я смогу весьма облегчить вам дела по ту сторону океана. У меня есть связи в Нью-Йорке. — Репортер подмигнул.

Что за невероятное существо!

Таможенный чиновник вернул Дойлу документы, показав в застенчивой улыбке отсутствие нескольких передних зубов.

— Может, не стоило его убивать, а, приятель?

— Ничего не поделаешь, такова судьба, — отозвался Дойл, забрал документы и быстрым шагом направился к воротам.

Репортер пошел за ним по пятам, держа карточку перед лицом Дойла.

— Меня зовут Пинкус, Айра Пинкус. «Нью-Йорк геральд». Подумайте об этом, хорошо?

— Спасибо, мистер Пинкус.

— Могу я сегодня вечером пригласить вас на ужин?

Дойл махнул рукой и улыбнулся.

— А как насчет выпивки? Коктейль? Что скажете?

Охранник у ворот остановил Пинкуса. Неужели? Ага! Репортер еще не прошел таможню.

Разрыв между ними увеличился, и Дойл усмехнулся: все-таки есть ли в человеческом опыте что-либо более приятное, чем избавление от назойливых приставаний?

— Скажем, планы по возвращению Шерлока?.. — крикнул ему вдогонку Пинкус. — Нельзя же оставить его погребенным в Швейцарских Альпах! Мы хотим продолжения! Ваши читатели готовы поднять бунт!

Дойл так и не оглянулся.

Ларри возился с тележкой, Иннес расплачивался с носильщиком. Дальше по пирсу ряд простых деревянных гробов загружали с подводы прямо в грузовой трюм судна.

«Странно… Конечно, перевозка трупов трансатлантическим рейсом — дело обычное, но погрузка, как правило, производится по ночам, скрытно от пассажиров. Надо полагать, эти прибыли в последнюю минуту».

Озабоченные чиновники смотрели на Дойла, один из них перевел взгляд на часы. Две минуты до полудня. Похоже, они будут последними пассажирами, поднимающимися на борт, включая мертвецов и этого Пинкуса.

А если повезет, то исключая его.

— Боюсь, что у меня не будет времени попрощаться с вами на борту, — сказал Ларри.

— Тогда простимся сейчас. Вот, держи, сегодняшняя утренняя корреспонденция. — Дойл вручил ему солидную пачку писем.

— Очень жалко, что я не еду с вами. — Ларри уставился себе под ноги со скорбным видом брошенной собаки.

— Мне тоже, Ларри, — сказал Дойл, по-дружески похлопав его по плечу. — Не знаю, как я справлюсь без тебя, но кому-то нужно заниматься домашними делами. И по этой части, старина, никто лучше тебя не справится.

— Просто и думать не хочется, что настанет момент, когда я могу вам потребоваться, а меня не будет под рукой, вот и все.

— Я уверен, случись что-нибудь чрезвычайное, Иннес заменит тебя.

— Или умрет, пытаясь это сделать, — заявил Иннес, бодро отсалютовав.

— Мы будем писать каждый день. Ты тоже пиши. Это для детей, — сказал Дойл, вручая пакет безделушек и сластей.

— Мы будем страшно скучать по вам… — Нижняя губа Ларри задрожала.

— Будь добр, Ларри, позаботься о хозяйке. — Дойл стиснул руку секретаря. Голос выдал его волнение, и он отвернулся, чтобы сдержать слезы. — Ну, Иннес, пора. Вперед! На завоевание Америки!

— Счастливого пути, сэр, — произнес Ларри, энергично замахав рукой, хотя они стояли всего в нескольких футах от трапа. — Счастливого пути.

По восшествии на борт их тепло приветствовал старший стюард. Дюжая фигура Ларри — он по-прежнему махал рукой — маячила на пристани.

И тут позади него появилась другая фигура, стремительно мчавшаяся к трапу от таможенного поста.

Айра Пинкус. Вот черт!


Дойл поднялся на верхнюю палубу и глубоко вдохнул соленый морской воздух, радуясь тому, что впервые после того, как буксиры оттащили корабль от причала, остался один.

В свои тридцать пять лет при росте шесть футов два дюйма он весил двести фунтов, причем не за счет жира, а благодаря прекрасно развитым регулярными занятиями боксом и гимнастическими упражнениями мышцам. Его вытянутое лицо, которое очень красили густые холеные черные усы, носило отпечаток опыта и уверенности в себе, естественной при столь широкой, фактически всемирной популярности, каковой, судя по одежде и манере держаться, он отнюдь не тяготился, но, напротив, находил ее весьма приятной. Однако при всей присущей ему магнетической ауре человека, рожденного для великих дел, сам Дойл прежде всего видел себя в роли отца и мужа и считал предстоящую разлуку с женой и тремя маленькими детьми серьезным испытанием.

Для него не составило труда понять, что слава никак не защищает ее обладателя от всевозможных мелких жизненных неприятностей, не говоря о таких глубинных проблемах, как одиночество или внутреннее смятение. К тому же постоянное поддержание образа жизни, достойного этой славы, требует такого капитала, что грань между доходами и расходами была не толще лезвия бритвы.

Не то чтобы Дойл оказался категорически не готов к испытанию обретенным вдруг богатством, просто очень скоро выяснилось, что оно вовсе не столь велико, как могло показаться, и что какие бы суммы ему ни выплачивались, они имели обыкновение испаряться, причем чем значительнее были эти суммы, тем быстрее они тратились на всякого рода мелочи, без которых вроде бы вполне можно было обойтись. Для истинного шотландца, с детства воспитанного в духе бережливости и всю сознательную жизнь старательно избегавшего всякого рода экстравагантности и мотовства, это тоже было испытанием.

Впрочем, он уже усвоил, что бороться с этим бесполезно: к трате денег следует относиться как к одному из непреложных законов природы. Сначала человек трудится, чтобы зарабатывать достаточно для удовлетворения своих основных потребностей: в тепле, еде, крыше над головой, плотских радостях. Потом, добыв деньги, он, стремясь вознаградить себя за эту изнурительную работу, пускает их избыток на всякие там излишества и быстро растрачивает добытое, ставя тем самым под угрозу наличие самого необходимого. Приходится снова браться за проклятую работу — и так без конца. Поневоле чувствуешь себя загнанным в ловушку естественного порядка вещей, словно лосось, упорно плывущий вверх по течению к месту нереста — и своей гибели.

Неделя в море — великий боже, с каким нетерпением он ждал ее! Возможность хоть на какое-то время оставить позади всю эту изматывающую рутину. Не отправившись в путешествие, трудно даже осознать истинные размеры своих обязательств перед людьми. Да хотя бы та же корреспонденция — шутка ли, шестьдесят писем за день, и на каждое из них нужно ответить!

И какое великолепное средство для побега — величественный пароход, роскошная колесница, неудержимо прокладывающая путь по волнам, почти неподвластная переменам ветра и погоды. Какой возвышенный, исполненный достоинства опыт дает такое плавание в сравнении с путешествиями на тесных фрегатах и шлюпах, памятных ему по дням молодости и службе корабельным врачом. Правда, теперь, по прошествии пятнадцати лет, те долгие месяцы, проведенные им в море, воспринимались как сон, увиденный по меньшей мере столетие назад.

Упершись ногой в борт, он некоторое время наблюдал, как отдаляется Англия, а потом навел новую подзорную трубу на бульвар, который опоясывал побережье Саутгемптона ниже гавани. По дощатому настилу пляжа прогуливались отдыхающие. Дойл подкрутил винт настройки и теперь смог разглядеть кресла-каталки и сидящих в них, кутающихся в черные одеяла чахоточных больных…

У него сжалось сердце. Менее трех месяцев тому назад он возил жену Луизу в одном из таких кресел-каталок по дорожке санатория в Швейцарии. Холодное голубое небо. Горы, возвышающиеся над головой… С какой обидой относился он к величественному равнодушию этих неколебимых твердынь, испытывал ненависть к тому стандартному, снисходительному добродушию, с каким персонал санатория обращался с Луизой. В конце концов он схватил за руку одну из них, медсестру с отстраненным выражением лица, сильно встряхнул ее и заорал:

— Вы разговариваете с болезнью! Поговорите с ней, в этом кресле человек!

Луиза смутилась; медсестра отпрянула, ее бледные руки дрожали.

Он ненавидел их всех! Они не знали его жену, не пытались понять ее, никогда не ценили то, что уже вытерпела эта отважная женщина с добрым сердцем.

Почему люди отворачиваются от страданий? Да, воздействие недуга жестоко, иметь дело с больными нелегко, и он сам не раз упрекал себя за то, что в подобных ситуациях отступал. Да, прятался за маской врача, тогда как человек перед ним нуждался не столько в лечении, сколько в добром слове и взгляде, который устремлялся бы в самое сердце, туда, где душа взывает об утешении. Отчасти та вспышка гнева на равнодушие медсестры отражала его внутреннее недовольство собой, неспособность избавить жену от опустошающей, неизлечимой болезни, неумолимо отделявшей их друг от друга. Сколько времени прошло с тех пор, как они действительно были близки как муж и жена? Три месяца? Четыре?

На востоке в поле зрения показались верфи военно-морской базы в Портсмуте. Как много ленивых деньков провел он там во время медицинской практики, наблюдая из окна своего кабинета за тем, как маневрируют в гавани канонерские лодки… Когда у тебя появляется один пациент за полгода, только и остается, что любоваться канонерками. Прошло почти десять лет с тех пор, как он переехал туда, после той истории с «Семеркой». Возможно ли это?

Хлынул поток воспоминаний: маленький Иннес — тогда ему было всего двенадцать, — исполнявший роль помощника, в отглаженном голубом костюмчике, с нетерпением ждущий возможности приветствовать клиентов, которые так и не приходили. Теплые лучи утреннего солнца, лениво скользившие по стене кухни их коттеджа в Саутси. Смеясь, он перенес Луизу через порог, и с этих неуемных чувств и слепой веры в лучшее начался их брак… Резкий запах керосиновой лампы, письменный стол, за которым он просиживал ночи напролет и писал, писал бесконечно, мечтая о новой жизни, которая начнется после его писательских успехов. Крохотная спальня, где была зачата и появилась на свет их старшая дочь Мери…

Горизонт расплылся, глаза затуманились.

«Не надо об этом думать, старина, — сказал себе Дойл. — Убери, спрячь свои мысли куда-нибудь подальше».

Нижняя палуба заполнялась пассажирами, слышался оживленный говор — в основном немецкая речь. «Эльба» из Бремена, немецкий пароход. Девять тысяч тонн. Прекрасные машины, высокая маневренность, позволяющая развить семнадцать узлов уже в Ла-Манше. Каюты первого класса, рассчитанные на двести семьдесят пассажиров, и всего пятьдесят кают второго класса. Безупречная, дисциплинированная команда. Германские линии почти монополизировали североамериканские торговые маршруты благодаря свойственным немцам высочайшим профессиональным стандартам. Да, эта нация на марше…

Вот и Иннес — кто-то наседает на него, размахивая визиткой. Разглядеть человека под таким углом зрения было затруднительно, впрочем, он подозрительно напоминал чертова Айру Пинкуса.

— Домой или из дома?

Дойл резко обернулся — кто осмелился нарушить его хрупкое одиночество? — и футах в десяти увидел пузатого, краснолицего человека лет пятидесяти с редеющим венчиком тронутых сединой рыжих волос, седеющими бачками и усами. В голосе угадывался ирландский акцент.

— Уезжаю, — ответил Дойл.

— Грустные прощания обычно предшествуют долгой разлуке, — произнес незнакомец.

Дойл вежливо кивнул в знак согласия. Да, ирландец. Воротничок как у священника, грубые башмаки, черные четки и распятие, торчавшее из кармана. Черт, в чем он вовсе не нуждается, так это в непрошеных поучениях и проповедях!

— Что-то новое вошло в нас. Мы способны смотреть на неведомое без предубеждения или предвзятости, — продолжал священник. — Приветствуйте это как новую возможность. И может быть, мы обнаружим в себе неведомую территорию, место, которое хранит разгадку того, кто мы на самом деле.

Голос звучал мягко, с неподдельной ноткой искренности. То было не обычное ханжеское пустословие, и, хотя Дойл противился любым попыткам такого рода воздействия, его это тронуло. Он поймал себя на том, что удивляется проницательности незнакомого священника: как точно смог этот посторонний человек проникнуть в его чувства! Неужели они так прозрачны? Священник тем временем, блюдя приличия, не отводил взгляда от моря.

— Порой самое лучшее в себе мы оставляем позади, — сказал Дойл.

— Может случиться так, что в ходе путешествия появится цель, о которой путник вначале не имел представления. — Священник говорил, словно ни к кому не обращаясь. — Высокая, способная спасти жизнь. А может быть, даже спасти душу.

Дойл позволил этим словам скользнуть внутрь и успокоить себя, внутренняя преграда пала. Ленивые волны Ла-Манша ласкали взгляд, и на Дойла снизошло умиротворение.

Из забытья его вырвал отразившийся от воды и ослепивший Дойла на мгновение блик солнечного света. Дойл не знал в точности, как долго стоял там, пока они не заговорили, но прибрежная линия с тех пор изменилась. Открытая сельская местность, пологие холмы. Океан манил вдаль.

Дойл оглянулся. Священника нигде не было.


На палубу уровнем ниже той, где стоял Дойл, вышел и направился к грузовому трюму «Эльбы» красивый широкоплечий блондин. Он плавно слился с толпой, мимоходом заговаривая с людьми на безупречном немецком, в котором ощущался аристократический акцент, характерный для жителей Гамбурга. Не привлекая к себе особого внимания, с непринужденной улыбкой на лице человек заказал выпивку, зажег сигарету и прислонился к колонне, внимательно рассматривая своих попутчиков.

И пришел к выводу, что никто из этих самодовольных, глазеющих на береговую линию бюргеров не заметил, как он поднялся с нижней палубы.

Это хорошо. Никто не видел его и в трюме. И до сих пор ни один из офицеров корабля не обратил на него особого внимания, разве что скользнул по нему мимолетным взглядом, не более.

Наконец земля исчезла за горизонтом, и пассажиры, не замечая его пристального взгляда, начали расходиться с палубы; многие двинулись к бару, собираясь обсудить будущий переход через Атлантику.

А вот и двое молодых людей, с виду торговцы, одетые не столь элегантно, как эти праздные буржуа; они остались в стороне, возле спасательной шлюпки, где вели разговор в той серьезной, заговорщической манере, которую он так часто отмечал, наблюдая за ними в Лондоне.

Поняли ли эти два еврея, что за ними наблюдают? Пока нет. Но что-то спугнуло их, насторожило обоих еще в Лондоне, побудив так быстро собраться и отбыть за море. Ему пришлось нелегко: попробуй-ка в такие сжатые сроки собрать команду и направить ее сюда. Но он справился.

По ходу беседы оба покосились в его сторону, но он перевел взгляд на проходившую мимо женщину и приподнял шляпу. А когда незаметно взглянул на них снова, двое уже забыли о нем и покидали палубу, поглощенные своим разговором.

Блондин наблюдал за тем, как они удалялись. Следующей его задачей было найти их каюты; потом он подключит остальных.

Бросив сигарету за борт, он последовал за молодыми людьми.

Затруднений не предвиделось.


В море. Прибытие в Сан-Франциско

В это время на палубе другого корабля (ржавого убогого корыта под названием «Кантон», плывшего из Шанхая со всяким сбродом), только что одолевшего полмира и вошедшего в пролив, ведущий к широкой глубоководной гавани, — у правого борта стоял мужчина и спокойно смотрел на приближавшийся неведомый материк. Когда четко обрисовалась мифическая земля изобилия, заполнявшая палубу толпа обездоленных иммигрантов разразилась ликующими возгласами. После двух недель, проведенных в душных, грязных трюмах, так хотелось верить, что рискованная игра, в которой они поставили на кон свои жизни, возможно, и вправду стоила свеч.

Мужчина стоял почти посреди толпы, однако отдельно от нее, сам по себе; никто не задевал и не толкал его. Среднего роста и телосложения, внешне ничем не примечательный, места он занимал совсем немного, но это было его место, его личное пространство, никто не думал на него посягнуть, а сам факт присутствия этого человека не задерживался ни у кого в памяти. Даже здесь и сейчас, посреди возбужденной, взбудораженной толпы, он, хотя вовсе не прятался и не маскировался, оставался незамеченным. То была одна из самых удивительных его способностей — когда дело того требовало, становиться фактически невидимым.

Мужчина не знал своих родителей и настоящей фамилии; когда его, младенцем, нашли брошенным в переулке, при нем не обнаружилось ничего, что хотя бы как-то намекало на его имя. Однако он с ранних пор выказывал такую уверенность, целеустремленность и силу воли, что братья из воспитавшей мальчика обители нарекли его Канацзучи, что значит «молот».

Когда корабль причалит и они будут проходить в Сан-Франциско иммиграционный контроль, ни один чиновник не усомнится в том, что имеет дело с одним из четырех сотен бедняков кули, нищих китайских поденщиков из провинции Гуандун в Поднебесной. Он знал, что с выбритым лбом и узлом волос на макушке может вполне положиться на неспособность белых людей отличить одного азиата от другого.

Никому из них и в голову не придет то, что перед ними японец, тем более — святой муж из древнего монашеского ордена с острова Хоккайдо. И уж конечно, в этом можно было не сомневаться, ни у кого не зародилось бы и мысли о том, что он является одним из самых опасных людей на планете.

Канацзучи закончил медитацию, наконец-то, пусть на время, достигнув внутреннего равновесия. По мере того как судно подходило к берегу, видения, которые последние три месяца терзали его сны, становились все более тревожными, и лишь эти медитации оказывали какое-то успокаивающее воздействие.

Пологие прибрежные холмы, на которых раскинулись пригороды, приближались, и возбуждение на палубе нарастало. Переместив на спине легкий продолговатый сверток, Канацзучи задумался: попросят его показать его содержимое, когда он будет проходить досмотр? Многие из квалифицированных работников на борту — плотники, каменщики — везли с собой инструменты. Может быть, им разрешат пройти, не показывая свои пожитки, или ему придется изыскать способ обойти контроль.

К этому Канацзучи был готов. Он проделал слишком далекий путь и не допускал даже мысли о неудаче, а потому знал, что, если чиновники увидят спрятанный меч, придется их убить.

ГЛАВА 2

— Меня зовут Вернер. Если у вас возникнут какие-то вопросы и пожелания, способные сделать ваше путешествие более комфортным, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

— Спасибо, Вернер.

Дойл хотел было войти в свою каюту, но Вернер преградил ему путь.

— Простите мою смелость, сэр: я читал о вашем знаменитом детективе, и мне хотелось бы продемонстрировать, что великий мистер Холмс не единственный, кто владеет дедуктивным методом. — Щеголеватый немец-стюард говорил по-английски с жестким акцентом.

— Прекрасно. Каким же образом вы хотите это сделать? — вежливо осведомился Дойл.

— Надеюсь, вы согласитесь с тем, сэр, что я наблюдаю за вами лишь несколько мгновений?

— Не могу против этого возразить.

— И все же я могу сказать вам, что за прошлый год вы посетили Шербур, Париж, Женеву, Давос, Мариенбад, возвращались в Лондон, один раз в Эдинбург и дважды в Дублин. Разве я не прав, сэр?

Ничего не оставалось, как согласиться.

— А хотите, я скажу вам, как пришел к этому выводу, сэр?

Дойл был вынужден признать, что хочет.

— Я посмотрел наклейки на вашем багаже, сэр. Вернер подмигнул, покрутил маленький светлый ус и, ловко козырнув, плавно ускользнул по коридору.

Дойл только что начал распаковываться, когда в каюту, задев котелком за притолоку, влетел Иннес.

— Потрясающе хорошая новость! — заявил он. — Я нашел человека, который по прибытии в Нью-Йорк окажет нам неоценимую помощь.

— Кто же это, Иннес?

— Он дал мне свою визитку. Вот. — Молодой человек достал карточку. — Его зовут Нильс Пиммел.

— Пиммел?

— Репортер из «Нью-Йорк пост». Тебя, Артур, он должен заинтересовать. Ему присуще то, что ты назвал бы настоящим характером…

— Дай-ка я посмотрю. — Дойл взял карточку.

— И весьма приятный малый. Похоже, он знаком решительно с каждым, кто в этих Соединенных Штатах хоть что-то собой представляет.

— И чего хотел от тебя мистер Пиммел?

— Ничего. Он пригласил нас поужинать с ним сегодня вечером.

— Ты, конечно, его приглашение не принял.

— Я не вижу в этом никакого вреда…

— Иннес, послушай меня внимательно: с этого момента ты не должен искать встреч, заговаривать или хотя бы в малейшей степени поощрять какие-либо поползновения этого человека.

— Но почему?.. Он славный парень, по всему видно.

— Этот человек не славный парень, не добрый малый и вообще не нормальный человек, а журналист. Это особая порода живых существ.

— Значит, ты считаешь, что он пытается завести дружбу со мной только для того, чтобы подобраться поближе к тебе?

— Если это тот самый человек, о котором я думаю, будь уверен, он ничуть не заинтересован не только в твоей дружбе, но даже в простом знакомстве…

Два маленьких красных пятна появились на щеках Иннеса, его зрачки сузились, превратившись в щелки.

«О боже! Опять! И ведь сколько раз я уже видел эти признаки!»

— Значит, ты хочешь сказать, что нелепо и предполагать, будто я сам могу представлять для кого-либо хоть малейший интерес…

— Иннес, пожалуйста, это вовсе не то, что я хотел сказать!

— В самом деле?

— Существуют особые правила для общественных отношений на борту корабля. Этот Пиммел, или Пинкус, или… не важно, как его зовут… уже приставал ко мне. Он из тех типов, которым стоит ухватить палец, как оттяпают целиком руку, и, если его поощрить, нам не отделаться от него до самого конца плавания.

— Хочешь знать мое мнение? — Голос Иннеса звенел от возбуждения. — Сдается мне, ты зачитался публикациями на свой счет, а поскольку таких материалов хоть отбавляй, возомнил себя выше других людей. Позволю напомнить тебе, что мне двадцать четыре года, и пусть я никогда не плавал на таких кораблях, но правила поведения где бы то ни было мне хорошо известны, и я сам в состоянии решить, с кем мне разговаривать и с кем ужинать.

Желая усилить эффект своих слов драматическим уходом, Иннес повернулся, но, перепутав, вместо двери каюты распахнул дверцу шкафа. Надо отдать ему должное, он сохранил самообладание, внимательно осмотрел содержимое шкафа, как будто это и было его первоначальным намерением, захлопнул дверцу, удовлетворенно хмыкнув, и стремительно вышел из каюты, снова задев котелком за притолоку.

В тот вечер Дойл ужинал за столом капитана Карла Хейнца Хоффнера без своего младшего брата, который расположился в дальнем конце элегантного холла, в компании Айры Пинкуса, он же Нильс Пиммел, он же обладатель еще четырех псевдонимов, под которыми этот писака помещал свои материалы в шести различных нью-йоркских газетах. Пинкус-Пиммел выказал мимолетное разочарование тем, что знаменитый брат Иннеса не пожелал к ним присоединиться, но ведь червь прогрызает путь к центру яблока снаружи, а не начиная с сердцевины.

Взбешенный снобизмом Артура, Иннес без зазрения совести прошелся по полному меню анекдотов про брата, которые и выложил Пиммелу за ужином, — но что в этом плохого? В конце концов, этот американец был прекрасным собеседником и к воспоминаниям о службе Иннеса в рядах королевских фузилеров выказывал ничуть не меньший интерес, чем ко всему, что имело отношение к прославленному писателю. Сам же Пиммел оказался сущим кладезем историй о Нью-Йорке, особенно о своих похождениях с красотками из бродвейских шоу.

— А что, мне ничего не стоит познакомить тебя с некоторыми из тех девиц, — заверил его Пиммел. — Как тебе вот такая идея? Почему бы нам вдвоем не прогуляться с компанией этих очаровашек вечерком по городу, а еще лучше — устроить вечеринку? Пусть они придут к нам в гости! Хочешь еще вина, Иннес?

Хороший малый этот Пиммел!

Дойл очень скоро осознал, что, как почетный пассажир, он будет проводить каждый вечер в обществе капитана Хоффнера, столпа мореплавания, кладезя морской статистики, ревнителя корабельного этикета, знатока таблиц приливов и отливов, который, похоже, был всерьез настроен вести застольные разговоры на подобные темы. Артур принялся задавать почтенному шкиперу вопросы об «Эльбе», полагая, что, по крайней мере, столь близкий ему предмет подвигнет капитана к живому, заинтересованному изложению, но просчитался. На каждый вопрос следовал точный, исчерпывающий, но краткий и сухой ответ, словно параграф из морского справочника. За долгие годы службы на море капитан приобрел множество познаний, но не обзавелся ни по одному вопросу собственным мнением и, по всей видимости, никогда в жизни не раскрывал ни одной книги. Даже написанной самим Артуром Конан Дойлом.

От других почетных гостей, разделявших трапезу за капитанским столом, увлекательной беседы тоже ждать не приходилось. То были пивные бароны из Баварии, решившие вместе с ухоженными женами совершить ознакомительное турне по пивоварням Среднего Запада. Английским они владели более чем скромно, да и эти свои скромные познания предпочитали не использовать. Большую часть ужина они ловили каждое слово Дойла так, как будто всякое его высказывание содержало тайный религиозный смысл. Оказывается, Шерлок Холмс в Германии значил очень много.

Обычно «синдром знаменитого автора» развязывал Дойлу язык, и он, наслаждаясь вниманием слушателей, заливался соловьем, но нынешняя его аудитория мало к тому располагала, а вид того, как увлеченно и оживленно беседовал Иннес с чертовым борзописцем, и вовсе портил настроение. Вдохновения не было; бедный Дойл чувствовал себя таким же занудой, как педантичный капитан Хоффнер. По мере того как унылые паузы между репликами становились все длиннее, скрип ножей о фарфоровую посуду начинал казаться оглушающим.

— Кажется, я где-то читала, что вы, мистер Дойл, питаете неиссякаемый интерес ко всему оккультному, — решилась вступить в беседу единственная за столом англичанка, до сего момента хранившая настороженное молчание.

— Это правда, — кивнул Дойл. — Интерес, который умеряется прирожденным здоровым скептицизмом, — поспешил добавить он.

Хмурые лица за столом оживились. Жены бюргеров обрушили на Хоффнера водопад немецких слов, видимо, подбивая его на некое высказывание или действо с участием Дойла. Некоторое время Хоффнер стойко держался под этим напором, однако потом, с прочувствованно-извиняющимся видом, обратился к знаменитости:

— Похоже, некоторые из моей команды убеждены, будто у нас на борту есть призрак.

— На корабле обитает привидение, — заявила англичанка.

Она примостилась на краешке стула — маленькая, похожая на птичку; на протяжении ужина Дойл не обращал на нее особого внимания. Но сейчас, стоило ему затронуть ее любимую тему, и он заметил в ее глазах легкую искорку безумия.

— Боюсь, что не могу утверждать это с уверенностью, миссис Сент-Джон, — учтиво возразил капитан Хоффнер и, уже обращаясь к Дойлу, чуть виноватым тоном продолжил: — На протяжении нескольких лет на борту «Эльбы» произошла череда непонятных и… необъяснимых происшествий.

— Почему бы вам не рассказать мистеру Дойлу о самом последнем из эпизодов, капитан? — сверкнув нервной улыбкой, заметила миссис Сент-Джон.

— Он имел место не далее как сегодня вечером. — Пожав плечами, капитан понизил голос.

— После того как мы отчалили…

— Одна пассажирка слышала какие-то странные звуки из грузового трюма, серию пронзительных криков, повторяющийся стук…

— Есть другие свидетели? — уточнил Дойл.

— Нет, всего одна женщина, — ответил Хоффнер.

— Это классическое проявление призрака, — заявила миссис Сент-Джон, нервно теребя кольцо для салфеток. — Уверена, мистер Конан Дойл, вы согласитесь с моим диагнозом: шаги в пустом холле, глухие удары, постукивание, скорбные голоса. И главное — появление в коридоре грузового трюма зловещей серой фигуры.

— Ничего этого я сам, как вы понимаете, на борту «Эльбы» не видел. — Хоффнер дал понять, что на его корабле не должно быть места для привидений.

— Капитан, — осведомился Дойл, — а не случались ли на борту «Эльбы» какие-нибудь трагические события?

— Я занимаю этот пост вот уже десять лет и должен сказать, что, когда в каком-либо месте собирается множество людей, множество жизней и судеб, этому, сколь сие ни печально, неизбежно сопутствуют трагические события.

— К сожалению, это так, — согласился Дойл, мысленно подивившись тому, что подобное наблюдение подвигло Хоффнера на красноречие. — А были особо выделяющиеся случаи? Я имею в виду убийства или, наоборот, драматические, запоминающиеся самоубийства.

Бюргеры и их жены, похоже, были слегка заинтригованы. «Наконец-то, — удовлетворенно подумал при этом Дойл, — возникла тема, которую я могу развить». А вслух произнес:

— Простите за прямоту, леди и джентльмены, но нет смысла смягчать мои слова. Явления того рода, о которых упомянула миссис Сент-Джон, обычно связаны с каким-либо ужасным несчастьем, каковое мы все равно не сможем исправить, если во имя соблюдения приличий будем ходить вокруг да около, замалчивая факты и отказываясь называть вещи своими именами.

— В прежние времена, — осторожно начал капитан, — произошло несколько таких случаев…

— Вот-вот, и чтобы не досаждать вам излишними подробностями за ужином, я позволю себе предложить вам, meine Damen und Herren,[2] одну интересную теорию относительно призраков, причем, на мой взгляд, самую достоверную. Призрак представляет собой эмоциональный осадок жизни, которая неожиданно закончилась или пребывает в большом духовном смятении. Вот почему привидений зачастую связывают с жертвами убийств, несчастных случаев или самоубийств — это эквивалент, если хотите, отпечатка следа, оставленного на песчаном берегу. Остаток былой жизни, который существует за пределами нашего восприятия времени. Собственно говоря, связь ушедшего с призраком не больше той, которая существует между следом и человеком, который его оставил…

— О нет! Нет, нет и нет! То, что встречают, — бессмертная душа самого бедняги… — пылко возразила миссис Сент-Джон. — Оказавшаяся в ловушке между небом и землей, в пустоте чистилища…

— Это совершенно иной взгляд, — сказал Дойл, раздосадованный тем, что его так агрессивно столкнули с накатанной колеи. — Взгляд, который, боюсь, я не готов всецело поддержать.

— Но я могу заверить вас, мистер Конан Дойл, что это действительно так. В этом убеждает наш опыт, впечатления от неоднократно повторяющегося…

— Наш опыт?

Миссис Сент-Джон утвердительно улыбнулась собравшимся за столом.

— Я имею в виду в основном мою спутницу и в гораздо меньшей степени себя.

— Спутницу?

«Боже! Неужели она имеет в виду одного из тех невидимых духов, которые, по мнению некоторых слегка истеричных особ средних лет, отираются вокруг них на манер пекинесов? Определенно с приветом».

— Боюсь, что Софи чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам сегодня за ужином, — пояснила миссис Сент-Джон. — Она только что завершила утомительное лекционное турне по Германии, и мы направляемся в Америку, даже не задержавшись дома.

— Похоже, вы с вашей подругой очень востребованы.

«Подруга, по крайней мере, человеческое существо. Это радует».

— Да. Мы познакомились три года тому назад, вскоре после того, как скончался мой муж. Естественно, я была безутешна, тем более что придерживалась в ту пору примерно таких же взглядов, что и вы, мистер Конан Дойл. Верила, что дорогой Бенджамен просто ушел навеки, в небытие. А потом, сострадая моему отчаянию, близкая подруга настояла, чтобы я познакомилась с Софи. Софи Хиллз.

— Та самая Софи Хиллз?

— А, так вы знаете ее…

Софи Хиллз являлась самым известным медиумом Англии. Эта женщина утверждала, что ее посещает огромное количество бестелесных духов и она пребывает в постоянной и непосредственной связи с потусторонним миром, откуда время от времени, снисходя к просьбам почитателей, черпает самую точную информацию об усопших, потерявшихся конвертах, пропавших обручальных кольцах, таинственных медицинских недугах… Она получила откровение о неразгаданном преступлении, имевшем место в Хердсфордшире десять лет назад, что привело к признанию в убийстве. Порой Софи демонстрировала необычную способность к паранормальному перемещению объектов, а также побуждению духов вещать из самых разнообразных предметов, принадлежавших коллекционерам: из гнезд африканских птиц, из древних римских монет и экзотических рыб. Скептически настроенное научное сообщество подвергало ее способности утомительным проверкам, однако до сих пор ни одна попытка разоблачения успехом не увенчалась. В одном таком случае, в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, облаченная в смирительную рубашку, с джутовым мешком на голове, она ухитрилась вызвать духа, который исполнил «Индюка в соломе» на спрятанном на другом конце комнаты под корзиной аккордеоне.

О да, Дойл был наслышан о Софи Хиллз. И был более чем заинтересован в возможности лично проверить хваленые таланты старой девы.

— Я предложил миссис Сент-Джон, — сказал капитан Хоффнер, — чтобы мисс Хиллз нашла возможность выбрать вечер и продемонстрировать нам свое дарование.

— И при этом подвергнуть испытанию измученного духа, который обитает на славном корабле «Эльба», — добавила миссис Сент-Джон. — Как только мне стало известно, что вы собираетесь отплыть с нами, мистер Конан Дойл, именно я предложила провести нечто подобное — с непременным вашим участием. Если уж вы сочтете, что увиденное вами заслуживает внимания и доверия, то это, благодаря вашей известности и репутации человека правдивого и непредвзятого, станет серьезным аргументом в пользу широкого признания благодетельных способностей Софи. И столь же серьезным ударом по скептикам.

— Может быть, завтра вечером? — вопросительно взглянул на него капитан. — Я бы предложил провести сеанс после ужина.

— С удовольствием, капитан, — принял предложение Дойл.

Как бы помешать узнать об этом зловредному Айре Пинкусу? Ему уже виделись заголовки газет, поджидающие его в Нью-Йорке: «СОЗДАТЕЛЬ ХОЛМСА ПРЕСЛЕДУЕТ ПРИВИДЕНИЕ НА БОРТУ КОРАБЛЯ!»


Чикаго, Иллинойс

Посмотри на себя, Иаков, что ты здесь делаешь? Могут ли быть какие-то сомнения? Нет, по правде говоря, я так не думаю. В зрелом возрасте, в твои шестьдесят восемь, когда большинство людей твоей профессии давным-давно научились управлять своим сознанием и собой, ты, похоже, окончательно и бесповоротно лишился здравого смысла.

Ты старый дурак! Лучшая часть твоей жизни только начинается, так вспомни же, как ты крепился, боролся и терпел лишения в надежде на то, что после ухода от дел целиком посвятишь себя науке! Никаких суетных обязательств, домашних или профессиональных, благостное одиночество в тиши библиотеки, в окружении собранных во множестве томов человеческой мудрости, тишина, покой, бесконечные месяцы занятий метафизикой и одиноких размышлений. Столь радостная перспектива, логически венчающая труды всей жизни, истинное и притом реально достижимое блаженство просвещенного ума.

Но вместо того чтобы сидеть за письменным столом в окружении книг, в уютном кабинете цокольного этажа на Деланси-стрит, отпивая из чашки горячий чай с лимоном, ты стоишь здесь, на железнодорожной платформе, под проливным дождем в деловой части Чикаго, штат Иллинойс, в ожидании поезда, который следует — куда? — в Колорадо. Господи помилуй, туда, где ты не знаешь ни единой души! И когда они в последний раз видели ребе в Колорадо, хотел бы я знать.

И все только потому, что тебе велено было так сделать во сне.

Ну ладно, пусть то был не просто сон, а, если угодно, видение, которое не давало тебе покоя на протяжении последних трех месяцев. Видение мощное и пугающее настолько, что ты бросил свою заячью нору ради пустыни, ну прямо-таки как какой-то безумный библейский пророк. Своего рода Ветхий Завет, пробирающий до мозга костей кошмар из тех, о которых ты читал раньше с таким интересом. В своем удобном кресле. В теплых, сухих носках.

Meshugener manzer![3] Тебе не нужен билет на Дикий Запад, все, что тебе нужно, — консультация врача. Может быть, это начало экзотической лихорадки или прогрессирующая быстрыми темпами душевная болезнь? Еще не поздно передумать. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк, никому не обмолвившись об этом безумии до того, как твой сын сойдет с этого корабля. И послушай, Иаков, ты можешь представить, как встревожится Лайонел, когда приедет с книгой, добыть которую для тебя стоило ему таких трудов, а тебя и след простыл? Есть поезд, который отбывает в Нью-Йорк через два часа, и что, бога ради, может помешать тебе сесть на него?

Э-э, старик, ты прекрасно знаешь, что тебя останавливает.

Посвятив всю свою жизнь изучению мифов и аллегорий каббалы, ты знаешь, что в древних свитках, передаваемых из поколения в поколение на протяжении веков, содержится нечто большее, чем просто слова. Ты знаешь, что земля — это поле битвы между силами света и тьмы, и, когда тебя призовут участвовать в этой борьбе (а в душе, Иаков, ты веришь, что именно это сейчас и происходит), ты не сошлешься на свои хвори, хотя перечень их, от невралгии до артрита, ей же богу, получился бы ой какой убедительный!

Что говорили тебе раввины, когда ты только начал изучать каббалу? Только человек, который женат, который достиг возраста сорока лет, прочно вставший на ноги, должен изучать эту странную книгу. То, что находится под ее обложкой, слишком опасно для дилетанта. Знание есть сила, и эзотерические сочинения подобны динамитным шашкам, говорили умные люди. Надо быть человеком совсем особого склада, чтобы взять на себя такие обязательства.

И спрашивается, зачем, что на тебя накатило? Если это жажда мудрости, то есть сотни менее опасных источников, из которых можно пить. И вот, двадцать восемь лет спустя, ты стоишь здесь, дожидаясь поезда. Загадочнее некуда!

Будь честен с собой, старик. Какая-то часть тебя уже знала — с того момента, когда ты открыл Зогар,[4] — что в итоге с тобой приключится нечто невероятное. Ты хотел этого. Так зачем же теперь жаловаться? И вообще, что такого драгоценного в той жизни, которую ты ведешь? Твоя жена скончалась уже шесть лет тому назад, упокой Господь ее душу, твой сын вырос. И наконец, Иаков, твой кабинет в том подвале на Деланси-стрит вовсе не то святилище, каким оно тебе воображалось. Там плохо. Ну вот, ты и сказал это.

Ты собираешься сесть на тот поезд в Колорадо, раввин Штерн, и совершить свое путешествие бог весть куда по той же причине, которая привела тебя в Чикаго. А почему?.. Да потому, что ты человек, который считает, что пророческие видения нельзя оставлять без внимания, даже если они приходят непрошено к шестидесятивосьмилетнему не слишком здоровому старику, который вел не ту жизнь, которую можно было бы с чистым сердцем назвать праведной. Потому что в определенной части они уже начали сбываться: экземпляр Тикуней Зогар[5] похищен из храма ребе Брахмана в Чикаго.

Ну а главное, потому что если ты сейчас повернешь назад, и Люцифер и впрямь объявится где-то в пустыне, и земля, на что намекает твой сон, попадет в руки владыки зла… что ж, если сейчас ты чувствуешь себя неважно, то представь, как хреново ты будешь чувствовать себя тогда.

А вот и поезд. Господь на Небесах, пригляди за моим сыном. Расслабься, Иаков. Дыши, успокой свое сердце. Так-то лучше. Может быть, ты и вправду не в себе, ребе, но с потерей рассудка обретается дивная уверенность, позволяющая избавиться от сомнений.

У тебя есть билет? Да, вот он. Жаль только, что этот старый чемодан такой тяжелый, я никогда не собирал вещи для такого непредсказуемого путешествия, кто знает, сколько нужно брать…

Постой! Какими словами ты сам обычно утешал страждущих в своей синагоге? Все земные проблемы преходящи, так стоит ли сокрушаться и печалиться по поводу того, что столь бренно?

К тому же разве ты не можешь почерпнуть-таки утешение из той, другой, части видения, той, которую ты, по правде, до конца не понял? Понять, может, и не понял, но звучавшие во сне слова ты мысленно твердишь вновь и вновь: «Нас шестеро».

Не имею представления о том, что это значит. Хотя звучит ободряюще.


Сан-Франциско, Калифорния

«Кантон» прибыл в Сан-Франциско после полудня, но первым работникам-иммигрантам разрешили сойти на берег лишь к ночи. Канацзучи рассудил, что это сделано, чтобы не портить настроения белым горожанам: наверное, они не обрадовались бы, увидев при свете дня, сколько азиатов высаживается на их территории.

Когда кули, теснясь и толкаясь, устремились к трапу, он, напротив, отошел в сторону, чтобы с расстояния понаблюдать за тем, что происходит на пристани. Два китайца у подножия трапа выкрикивали указания: прямо, вперед, никаких разговоров, в здание! Охранники в черной форме, с длинными палками образовали широкий коридор, и поток иммигрантов, как скот на бойню, протекал по нему по направлению к высоким воротам длинного строения — контрольного пункта.

Внутри ангара, следуя отрывистым, лающим приказам, они послушно выстроились в очереди и предъявляли свои документы белым чиновникам. На широкие столы охранники выкладывали пожитки работников и открывали для проверки.

Канацзучи сообразил, что ему нужно сделать определенные приготовления.

До его слуха с передней части верхней палубы донесся разговор троих матросов, обсуждавших предстоящий отпуск на берег. Используя свое второе зрение, Канацзучи установил, что их низменные центры уже стимулируются предвкушением пьянства и разврата, и, когда последнего китайца отправили вниз по сходням, скользнул не вниз, а вверх.

Ухватившись за фал и перебирая руками, японец поднялся на двадцать футов, бесшумно спрыгнул позади матросов и дождался, когда один из них, кривоногий, мускулистый помощник механика, отошел к борту, обращенному в сторону моря, чтобы опустошить мочевой пузырь. Это оказалось последним, что бедняга сделал в своей жизни, потому что его голова оказалась в медвежьей хватке. Резким движением святой муж сломал моряку шею и всего за полминуты раздел тело, затем взвалил его на спину, добрался вдоль фальшборта до якорной цепи, скользнул по ней к маслянистой поверхности бухты и осторожно, без всплеска, опустил труп в воду. Держа одежду и сверток, в котором находилось его оружие, порошки и травы, над водой, он проплыл четверть мили вдоль пирса к пустому причалу и по лестнице выбрался на пристань.

Одежда оказалась вполне подходящей по размеру, а в карманах нашлось некоторое количество американских денег. До сих пор боги улыбались ему, но его путешествие только началось. Стоит поблагодарить мертвеца.

Никем не замеченный, Канацзучи легко перемахнул забор, забросил за спину сверток, в котором находился «косец», и направился в сторону Сан-Франциско. Он знал, что его сознанию незачем беспокоиться о том, куда он идет или как доберется: сэнсэй сказал, что видение, избравшее его для этого задания, само приведет его к пропавшей книге.


Темная башня поднимается из песка.
Черный лабиринт под землей.
Китайцы-кули роют туннель.
Старец худ, борода бела, шляпа его черна и кругла.
Нас шестеро.

Шагая, Канацзучи повторял фразу, с которой раньше начинал свои медитации: «Жизнь есть сон, из которого мы пытаемся убежать».


Бьютт, Монтана

— Они ни за что не вернут меня живым в ту проклятую черную башню Зенда! Тебя же, о мой лучший, дражайший друг и кузен Рудольфо, я должен возблагодарить за спасение моей жизни и возвращение на трон Руритании!

Бендиго Ример тяжело опустился на колени рядом со смертным одром короля, приведя в содрогание тронутый молью задник сцены с изображением Руританианских Альп, и замахал руками, что должно было обозначить глубину овладевших им чувств и то, что от избытка оных он лишился дара речи.

— Давай, бездарь несчастная, только декорации не порушь, — пробормотала Эйлин, созерцавшая это действо из-за кулис в ожидании своего выхода. Она проверила заколки в волосах, желая убедиться в том, что ее корона не слетит в оркестровую яму, как произошло на прошлой неделе в Омахе.

— Ваше величество, завершив здесь свои труды, я не считаю себя вправе принять какие-либо похвалы, ибо был горд и счастлив тем, что мне представилась возможность послужить вам так, как только и может англичанин, всем сердцем и душой, — произнес наконец Ример, прежде чем встать. Освещенный огнями рампы, он повернулся к публике. — Легко и радостно на душе у того, кто жертвует собой во имя великого, благородного дела.

Это сильное заявление побудило мужчин захлопать в ладоши, а женщин достать и поднести к глазам носовые платочки. Растрогать непритязательных граждан этого, как его, Бьютта, штат Монтана, было совсем нетрудно, и сейчас Ример нежился в лучах их некритичной любви.

Эйлин с отвращением фыркнула. Этот тип был слишком бесстыден даже для актерского племени.

— Но есть еще нечто, чем я мог бы послужить…

С этими словами Бендиго совершил стремительный бросок к левым кулисам. Шесть месяцев гастролей, а умение держаться на сцене так и не выработалось!

— Я верну вам любовь вашей невесты, принцессы Флавии, которая все то тяжкое время, когда судьба ваша оставалась неведомой, провела в молитвах о вашем возвращении.

«Ха! Да будь я Флавией, которой предстоит выйти замуж за этого плохо подстриженного олуха, я бы уже переспала с целым эскадроном драгун».

Ример сделал широкий жест в сторону кулис. Эйлин всколыхнула грудь, чтобы она попышнее выглядела в декольте (и плевать, что ее тут держат в качестве инженю), и, ни дать ни взять эфирное создание, выпорхнула на сцену.

— Мой господин, милорд, вы живы! Ужель осуществилась заветная моя надежда! Небеса да благословят вас!

Она склонилась над королем-болваном и принюхалась. Хоть то хорошо, что, пока этот тип находился за сценой, «в башне Зенда», он не ел лук. Последовавший смачный поцелуй обошелся без попыток с его стороны просунуть язык ей аж в горло — охоту к такого рода поползновениям она отбила у него еще в Кливленде, основательно двинув куда надо коленом. Бендиго трагически прикрыл глаза, не в силах видеть, как любимая женщина возвращается к королю, которого он спас. Тут опустился занавес, и публика, как и положено, разразилась аплодисментами. Ох уж эта американская публика — ублажить ее ничего не стоит.


— Эйлин, дорогая, во время нашей последней сцены вместе, когда я объявляю о моей… э-э… неумирающей любви к тебе, не могла бы ты произносить строчку о том, что мое кольцо всегда на твоем пальце, малость… э-э… побыстрее?

Бендиго Ример пялился на себя в зеркало, замерев в процессе снятия грима. Смотрел завороженно, как зачарованная змея.

«Ну и на что он, черт его побери, уставился?» Играть с этим типом на сцене уже было достаточным наказанием, делить же с ним одну уборную, к чему порой в таком захолустье вынуждала теснота помещений, и вовсе тюремный приговор.

— Бендиго, дорогой, смысл колебаний Флавии состоит в том, что она разрывается между ее долгом по отношению к королю и невероятной страстью, которую испытывает к дорогому Рудольфо. Если ответ Флавии прозвучит слишком поспешно, это, боюсь, не создаст впечатления напряженной внутренней борьбы. — Она подождала, пока эта мысль не дойдет до шестеренок в его башке, и чуть было не услышала, как они вращаются. — В общем, так я всегда это понимала.

— Если смотреть на роль с такой позиции, — пробормотал он, поглаживая подбородок с таким видом, словно каждое поглаживание придавало импульс мучительно трудному мыслительному процессу, — получается, что эта пауза для нас полезна.

— Если Флавия отчаянно влюблена в тебя, то лучше всего, наверное, не хранить это в тайне от зрителей, а дать им возможность догадаться.

— Как ты права! — проревел он, вскочив на ноги. — Благослови тебя Бог, моя дорогая! Я всегда считал, что ты замечательное приобретение для моей труппы!

Бендиго откинул голову назад и прыснул себе в рот из пульверизатора патентованного ароматизатора Маккариджа, который хранился в ящике его стола.

«О господи, значит, он собирается поцеловать меня!»

Дыхание Римера в целом позволяло заподозрить, что он недавно сожрал набальзамированного кота; Маккаридж лишь усиливал это впечатление, как будто кот был замаринован в дешевом одеколоне.

Ример навис над ней. Эйлин с отработанной грацией подставила ему макушку, к каковой и приложились его сальные губы. Потом Бендиго заходил по комнате, теребя длинные крашеные пряди — то есть изображая человека, охваченного лихорадочным вдохновением.

«Я живу в сущем кошмаре», — не в первый раз подумала Эйлин Темпл.

И даже не в первый раз за этот вечер. Когда десять лет тому назад на крыльях надежды и юношеского честолюбия она отправилась в Америку, кто бы мог представить, что ее звезда закатится так далеко за край горизонта?

«Странствующая предультимативная антреприза Бендиго Римера».

Ей так и не хватило духу спросить его, известно ли ему значение слова «предультимативная», скорее всего, оно понравилось ему из-за своей непонятности. Бывшему сценическому кумиру женской публики Бендиго Римеру (Оскару Кранцу из Скрэнтона, штат Пенсильвания, — она как-то наткнулась на лежавшее в сейфе труппы его свидетельство о рождении) было пятьдесят два.

«Зря я переспала с ним тогда в Цинциннати».

Проявила в начале турне минутную слабость: с одной стороны, слишком налегала на vino blanco, а с другой — чертов придурок еще мог произвести впечатление почти симпатичного мужчины, особенно в темноте.

«И вообще, — напомнила, извиняя себя, Эйлин, — ты всего лишь человек, и одиночество запросто может привести в твою постель самых странных мужчин».

После того случая ее тревожили их будущие отношения, но отклонить последующие поползновения Римера к близости оказалось до смешного легко: он был слишком занят собой, чтобы питать интерес к другому человеку. А происходивших время от времени побед над какой-нибудь восторженной провинциалкой было более чем достаточно, чтобы удовлетворить его, как бы это помягче выразиться, скудные мужские потребности.

«А как же тогда мои потребности?»

Жизнь на сцене оказалась совсем не такой, какой представлялась; ее радужные надежды, увы, не оправдались. Нет, конечно, были и славные деньки в начале ее артистической карьеры — блистательный Бродвей сулил славу, богатство и несчетное множество сказочно привлекательных мужчин. Это продолжалось, как теперь кажется, с неделю. Увы, театр суров к женщине, когда той переваливает за тридцать, а по правде, дело идет к сорока. Слава богу, у нее есть косметика, длинные густые волосы, тело, которое пока еще в норме, иначе она бы уже осталась без работы. Эйлин, сама того не желая, была и сердцем и умом реалисткой, что в ее профессии, где полно витающих в облаках мечтателей, считалось недостатком. Лучшие роли обычно доставались девицам помоложе, с голодными глазами, а единственное, к чему стремились завсегдатаи кулис, — это провести веселый уик-энд вне надоевшего семейного лона. Не говоря уж об их упорном стремлении напоить вас до смерти шампанским, от которого живот пучит.

Господи, все, что эти женушки знают о сексе, может уместиться в голове комара. С чего бы еще их мужья, лишь выпадет свободная ночь, стремятся на поиски приключений? Эйлин вела скрупулезный перечень своих недостатков, и неумение проявить себя в постели к числу таковых никак не относилось. Беда заключалась в том, что она не могла этим заработать. Не то чтобы ей не случалось задуматься над такой перспективой, да и предложения поступали довольно щедрые… При случае она с благодарностью принимала экстравагантные безделушки от своих поклонников, но никогда не допускала того, чтобы их более откровенные предложения поставили под угрозу ее положение одаренной и старательной любительницы. По ее глубокому убеждению, с превращением секса в бизнес это занятие перестало бы доставлять удовольствие, а удовольствий в ее жизни было не так уж много. Не говоря уж о том, что век куртизанки, как и век актрисы, недолог.

Но каковы бы ни были ее планы, рано или поздно настанет время, когда даже самый никчемный на свете Бендиго Ример не захочет взять ее в третьеразрядное провинциальное турне с «Узником башни Зенда». За все эти годы она так и не отложила денег на черный день; практически все уходило на поддержание гардероба в состоянии, более-менее позволявшем вызывать интерес со стороны мужчин…

«Впрочем, что толку думать о будущем. Живи сегодняшним днем, а завтра пусть само о себе позаботится». Последнее представление в Бьютте, а потом Бойс, штат Айдахо. Три недели уйдет на дорогу в еще большее захолустье: Бендиго только что добавил к гастрольному маршруту городишко неподалеку от Феникса, который она не смогла даже найти на карте. Похоже, как он сказал, поселение какой-то секты вроде мормонов. Его совершенно не волновало, во что они верят и кому молятся, — главное, чтобы у них было желание выкладывать наличные за возможность пристроить задницы на сиденья в зрительном зале. Просто удивительно, к скольким разочарованиям в жизни человек может приспособиться…»

Между тем Бендиго мерил шагами комнату, размахивая руками на манер рассерженной обезьяны. И чего это он так разбушевался?

— …Он не имел никакой законной причины отпускать меня! Я исполнил ту роль блестяще! Бле-стя-ще! Трактовка роли была позаимствована у Кина. Подлинное видение Шекспира! Это все проклятая зависть… Эдвин-Бут-уволил-меня-в- двадцать-шесть-завидуя-моему-гению-единолично-разрушил-мою-репутацию-помешав-моей-карьере-достичь-олимпийских-высот-что-всегда-было-моей-судьбой…

«Ну вот, опять завел свою волынку: так и спятить недолго. Что за наказание — смотреть, как выпускает пар старый клоун. Жаль, что в дополнение к его эпической самооценке у него нет и малой толики настоящего таланта. Впрочем, не будь у него мании величия, разве смог бы он так пыжиться? И уж если быть честной, мисс Разумница, то раз уж ты делишь с ним уборную в этом богом забытом Бьютте, штат Монтана, то стоит задаться простым вопросом: а больше ли пользы принес тебе твой хваленый здравый смысл, чем ему его пустые иллюзии? Да и где он бывает, этот здравый смысл, когда букетик, поднесенный каким-то воздыхателем-ковбоем из прерий, трогает тебя до слез?

Нечего ныть, подруга, может, твоя жизнь и не ахти, но зато это твоя жизнь. У тебя нет мужа, который велел бы тебе стирать и штопать его носки, нет орущих детей, карабкающихся по занавескам. Можно увидеть новые места. Познакомиться с новыми людьми. Всегда остается возможность встретиться где-то за поворотом с чем-то ярким и удивительным. И сколько девушек тешат себя этим каждое утро? “Торжество надежды над опытом” — после того как я отыграю все свои роли и на сцене, и в жизни, пусть эту фразу высекут на моей могильной плите».

ГЛАВА 3

Немецкие флажки на столиках. Немецкие песни, исполняемые в обеденном зале баварским оркестром. Немецкие вина, пиво и немецкая еда, подаваемая немецкими официантами, говорившими с пассажирами-немцами по-немецки.

«Дай им волю, они все устроят на германский лад, — подумал Дойл. — Взять хотя бы декор: прусские знамена, двуглавые орлы, геральдические щиты на стенах. Не хватает только портрета кайзера Вильгельма. Хорошо хоть добрые бюргеры Франкфурта и Мюнхена не воротили носы, когда мы, на свой юмористический лад, отплатили им такой же монетой: Иннес водрузил на стол собственноручно изготовленный “Юнион Джек”,[6] а я реквизировал в оркестре тубу и исполнил собственную инструментальную версию «Боже, храни королеву». Иннес, растрогавшись, даже похлопал меня по спине. Похоже, он почти гордился своим старшим братом. У меня потеплело на сердце. Если на то пошло, Иннес весь день сегодня вел себя вполне пристойно и секретарские обязанности исполнял быстро и эффективно. И о Пинкусе-Пиммеле с ужина даже не заикнулся. Может быть, мне пока рано ставить на пареньке крест».

Братская патриотическая контратака братьев взбодрила сердца немногих находившихся на борту англичан, и Дойл понял, что не стоило беспокоиться о том впечатлении, которое он произвел на немцев; он вообще находил их веселым, общительным народом, хотя порой подозревал, что если бы немец потерпел кораблекрушение и оказался один на необитаемом острове, то одичал бы довольно быстро. Но их аплодисменты после его выступления казались вполне искренними; улыбка тронула даже гранитное лицо капитана Хоффнера. Дойл подметил это не только у него, а вынес из опыта предыдущих путешествий: чем дальше люди оказывались в море, тем менее обременяло и сковывало их то, какими они были на суше.

Однако что же означал тот странный инцидент до ужина? Очевидная, хотя и приглушенная конфронтация близ мостика: капитан Хоффнер и два озабоченных молодых человека. Судя по выговору, американцы еврейского происхождения; они выражали пылкую озабоченность относительно безопасности на борту судна и местонахождения некоего предмета. Вроде бы книги. Еврей помоложе, с жидкой бороденкой и песочными усами, имел вид растерянный и даже напуганный. Тот, что постарше, заметил Дойла, и на его лице отразилась целая гамма переживаний — узнавание, ожидание, облегчение. Хоффнер держался учтиво, но напряженно, словно ему пытались что-то навязать. Он кивнул Дойлу, выждал, пока тот пройдет мимо, и лишь тогда, в нетерпеливом стремлении избавиться от навязанной проблемы, заговорил снова.

За ужином Дойл высматривал их в зале, но странная парочка так и не появилась, и лишь после окончания трапезы старший из них замаячил в холле перед кают-компанией. Вот он — стоит на цыпочках, вытягивает шею, силясь углядеть кого-то в расходящейся толпе.

«Неужели ищет меня?»

Но сейчас заниматься этим человеком некогда; он уже опоздал на вечернее представление.


У Софи Хиллз было большое, чувственное лицо и солидные манеры любимой нянюшки или супруги зеленщика. Невысокая, с сединой. Никаких уступок моде. Глаза ясные и настороженные. Рукопожатие твердое, как у адмирала. Она обходилась без корсета, как суфражистки, но в отличие от них вовсе не выказывала склонности к аффектации, эпатажу и высокопарным речам и, после того как ее представили Дойлу, начала свой сеанс в корабельной библиотеке так, словно это была встреча Уимблдонского клуба садоводов, расположившихся на пяти рядах стульев.

Здесь не было всего того, что казалось неотъемлемой частью любого спиритического сеанса: никто не вращал столики, люди не держались за руки, не трепетали в сумраке свечи. Мисс Хиллз сразу взялась за дело. Один стул был зарезервирован рядом с ней для миссис Сент-Джон, которая взяла на себя роль ведущей. Дойл занял место в первом ряду слева от них. Ни Иннеса, ни американского репортера не было видно; Дойл не сообщил об этом событии брату, и, очевидно, слух о нем не дошел до Пинкуса.

Он заметил, что рыжеволосый ирландский священник устроился позади него, чуть правее. Они не виделись со вчерашней встречи на верхней палубе и сейчас обменялись вежливыми кивками.

Миссис Сент-Джон предварила действо обычной преамбулой, позволяющей уклониться от ответственности за результат. Порой духи следуют собственным предпочтениям, их поведение по меньшей мере непредсказуемо, не всегда объяснимо, и уж, во всяком случае, истинность и даже разумность их высказываний решительно невозможно гарантировать.

— Духи могут быть столь же вздорны, упрямы и недалеки, как живые люди. Особенно наши ближайшие родственники.

Зазвучал добрый смех. Лед сломан. Ловко. Непринужденная атмосфера. Никаких дешевых эффектов, никакой показухи.

Пока.

Дойл огляделся по сторонам.

Молодой еврей — на миг их глаза встретились — скользнул на одно из немногих оставшихся мест.

«Ну а этому что нужно? Впрочем, это скоро выяснится. Постойте-ка: а что это еще за две фигуры позади того молодого человека? Иннес и чертов Пинкус в своей нелепой шляпе».

— А сейчас, дамы и господа, внимание: я попрошу полнейшей тишины, — объявила миссис Сент-Джон.

Софи Хиллз улыбнулась, помахала ладошкой (ну словно ребенок на прощание), закрыла глаза и начала серию глубоких вздохов. Ее тело постепенно расслабилось, потом неожиданно приняло неловкую позу, совершенно не похожую на ту, в которой она находилась до начала своего транса: пальцы сцеплены, руки сомкнуты перед ней на столе. Голова на длинной шее плавно покачивалась из стороны в сторону, как будто балансируя на веретене. По лицу расплылась широкая, загадочная улыбка. Глаза оставались открытыми, но сузились и, кажется, стали как-то странно косить…

«Надо же, а ведь она сейчас похожа на китаянку!»

Женщина рассмеялась — рассыпчатым, звонким смехом.

— Вижу здесь одни лишь дружеские лица, — произнесла она высоким, но, несомненно, мужским, сильно отличающимся по звучанию от ее собственного голосом да еще и с отчетливым мандаринским акцентом. И снова залилась смехом.

Ее аудитория непроизвольно рассмеялась в ответ.

— На этом корабле все счастливы. Все оставили свои невзгоды на берегу. — Она вновь разразилась смехом.

Аура неуемного добродушия заполнила комнату; казалось, сама атмосфера стала более легкой, бодрящей, как животворный источник.

«А что, я ведь и сам, пожалуй, чувствую себя лучше. Интересно, в чем тут фокус? Заряжать счастьем — это что-то новенькое».

— Морская болезнь никого не донимает?

Коллективный стон, еще больше смеха. Одна женщина в среднем ряду подняла руку.

— Да, леди, для вас это нелегко. Вы уж лучше сидите, где сидится, ладно?

Некоторые слушатели уже держались за бока, складываясь пополам.

— Как на этом корабле с едой? Нормально кормят?

— Да, нормально! — крикнули из толпы.

— Да, тут вам не повезло, — обратилась она к женщине, страдавшей морской болезнью. — Обидно упускать хорошую кормежку, пока живой. У нас тут, представьте, вообще никакой еды нет.

Ничего похожего на обычные спиритические сеансы, где медиумы, как правило, вызывают угрюмых духов, мрачный нрав которых заставляет предположить, что они и духами-то стали, покончив с опостылевшей жизнью. Этот дух, безусловно, являлся самым веселым и беззаботным из всех, кого вызывали медиумы в присутствии Дойла. Неудивительно, что сеансы мисс Хиллз так популярны.

— Меня зовут мистер Ли, — сказала Софи. — Но вы можете звать меня… мистер Ли.

Даже его самые глупые шутки звучали забавно; может быть, в своей прошлой жизни мистер Ли был придворным шутом.

— У нас здесь есть самые разные люди. Уйма всяческого народу. Все счастливые, дружелюбные, да почему бы им и не быть такими, после знакомства с мистером Ли? То же самое относится к вам. Жизнь должна сделать вас счастливыми. К чему быть такими серьезными? Все не так плохо. Посмотрите на себя. Вы плывете на корабле. Хорошая еда. Никто не страдает от морской болезни. Кроме одной дамы. Не садитесь к ней слишком близко!

Она снова рассмеялась, и собравшиеся сразу подхватили ее смех.

«Поразительный талант подражания! Я совершенно убежден, что вижу перед собой старого китайского балагура, а вовсе не солидную англичанку средних лет, которую можно встретить на прогулке в Гайд-парке. Это здорово, но ничего сверхъестественного нам пока не показали».

— Самые разные люди собрались здесь сегодня вечером. Если кто-то там захочет поговорить с кем-то здесь, скажите мистеру Ли. Если они здесь, мистер Ли поищет, договорились? Мистер Ли будет как… э-э-э… как телефонист.

Ну что ж, пока все шло как положено. Теперь посмотрим, как этот «мистер Ли» будет осуществлять связь между тем и этим светом.

— Поднимайте руки, пожалуйста, — предложила миссис Сент-Джон. — Мы попробуем дать ответы всем желающим, если только позволит время.

Присутствующие начали задавать Софи вопросы о покойных дядюшках, кузинах и мужьях, и она сообщала прямые подробные ответы, которые, похоже, удовлетворяли всех. Призвав на помощь всю свою проницательность и наблюдательность, Дойл не смог обнаружить обычных на таких сеансах оплошностей, свидетельствующих в пользу его собственной теории. Она в общем виде заключалась в том, что медиумы каким-то образом выуживают из сознания задающего вопрос информацию о тех, к кому этот вопрос обращен. Теория была не то чтобы идеальной, но все-таки более правдоподобной, чем представление о море бестелесных духов, подключающихся к межпространственному коммутатору.

Но у Дойла еще оставалась козырная карта. Он достал ручку и написал имя на салфетке: «Джек Спаркс».

Когда миссис Сент-Джон указала на него, он вручил ей салфетку.

— Это покойный, с которым вы хотели бы поговорить? — спросила миссис Сент-Джон.

— Да, — ответил Дойл.

То самое испытание, которому он подвергал каждого медиума во время своих исследований за последние десять лет, с тех пор как погиб Джек. Испытание, которое не прошел ни один из них.

Миссис Сент-Джон наклонилась и произнесла шепотом это имя Софи. Пауза. «Мистер Ли» нахмурил лоб, вытянул шею, закрыл глаза. Наконец он покачал головой.

— Этого человека здесь нет, — прозвучал ответ.

— Значит, вы не можете войти с ним в контакт? — уточнил Дойл.

Любопытно, обычно он получал кучу всякого вранья, но такого ответа ему не давали никогда.

— Нет. Его здесь нет. Простите.

— Прошу прощения. Я не понял.

— Чего вы не поняли, мистер? Вы очень умный малый. Я так думаю. Послушай мистера Ли. Его здесь нет. Этот человек не мертвый.

— Не мертвый? Это невозможно.

— О, так вы думаете, что мистер Ли лгун? Так вот, знайте, что мистера Ли, бывало, обзывали и хуже…

Дойл почувствовал себя дураком. Он сидел и спорил с англичанкой, притворяющейся китайцем перед толпой немецких туристов и одним американским репортером, о гибели человека, упавшего в водопад, сцепившись в смертельной хватке с собственным братом, что видел и описал Ларри, секретарь, которому он всецело доверял. Ну не бред ли ему, знаменитому писателю, выставлять себя на посмешище?

С другой стороны, все до единого медиумы, с которыми он имел дело и которых спрашивал о Джеке, выдавали фальшивые банальности, явно не имевшие отношения к этому человеку…

Раздался громкий треск. Над их головами взорвалась электрическая лампочка. Душ из искр каскадом осыпал публику.

— Ну, видит мистер, что происходит? Что бывает, когда духов выводят из себя?

Мистер Ли снова рассмеялся, но на сей раз никто не поддержал его. Публика была ошарашена, тем паче что и сам мистер Ли держался теперь не столь доброжелательно: его голос обрел холодную, металлическую потусторонность. Температура в комнате понизилась. Дойл и сам почувствовал тошноту, которая бывала всегда, когда начинало остывать тело.

Люди вокруг ежились, кутались кто во что, обнимали себя руками. Какая-то женщина непроизвольно издала стон.

Воздух вокруг Софи Хиллз стал плотным и ярким, отчего ее стало трудно видеть. Смех мистера Ли замер, Софи задыхалась, казалось, у нее перехватило горло. Ее глаза широко раскрылись, видно было, что она охвачена паникой. «Мистер Ли» исчез. Миссис Сент-Джон застыла там, где сидела, в несомненном испуге.

«Это не часть их программы», — подумал Дойл, встав со стула.

Никто в помещении не двинулся с места. Пинкус вжался в стену, охваченный первобытным страхом. Дойл увидел, как Иннес сделал шаг в сторону двух женщин…

Взорвалась еще одна лампочка. Раздались крики. Перепуганные люди, спасаясь от искр и осколков, вскакивали со стульев. Началась суматоха.

Дойл почувствовал на плече чью-то руку и, повернувшись, увидел священника.

Софи упала на колени, ее тело непроизвольно сотрясала дрожь, но глаза оставались ясными и полными мольбы, она боролась с чем-то или кем-то невидимым, словно какая-то сила пыталась в нее войти.

Священник быстро приблизился к ней.

— Кто-то в этой комнате! — Голос Софи наполнял ужас. — Кто-то не тот, кем кажется! Здесь есть лжец!

Иннес схватил ее за руку. В этот момент Софи Хиллз проиграла сражение, которое вела за контроль над телом: глаза закрылись, а все тело отвердело, уподобившись камню. Она повернулась к Иннесу, открыла глаза, встряхнула рукой — и молодой человек, отлетев, словно его лягнула взбесившаяся лошадь, врезался в отстоявший футов на шесть первый ряд палубных стульев. Дойл, опустив плечо, атаковал женщину всем своим немалым весом, но эффект был таким, словно он налетел на стену: она едва ли подалась и на дюйм. Он, однако, не оступился и, скользнув Софи Хиллз за спину, обхватил ее медвежьей хваткой, прижав ее руки к корпусу, тогда как подоспевший священник поднес к ее лицу распятие. Она перестала биться, взгляд ее оказался прикованным к кресту. Иннес, поднявшись на ноги, снова подскочил к ней, чтобы помочь брату ее удерживать. Женщина больше не вырывалась, но сквозь ее тело струилась яростная энергия: впечатление у обоих братьев было такое, будто они удерживали бенгальского тигра.

Священник не растерялся.

— Во имя всего святого, я повелеваю тебе, нечистый дух, оставь это тело!

Женщина посмотрела на него. Безмятежно, спокойно. Ангельски улыбнулась.

— Ты помнишь свой сон? — спросила она. Голос снова был женским, мелодичным, доверительным, тихим. Но не голосом Софи.

Священник воззрился на нее в изумлении.

— Их шестеро. Ты один из них. Внемли этому сну.

Ну и что это за чертовщина?

— Ты должен найти остальных. Их пятеро. Ты их узнаешь. Если тебе это не удастся, надежда умрет вместе с тобой. Таково слово архангела.

Теперь голос звучал так тихо, что больше никто его не слышал: только Дойл, Иннес и священник. Улыбка потухла, и женщина обмякла в их руках. Дойл бережно опустил Софи на пол. Она медленно, прерывисто дышала и была без сознания.

Воздух в комнате снова прояснился. Время, казалось, остановившееся, возобновило свой ход. Миссис Сент-Джон наклонилась в сторону, но Иннес успел подхватить ее прежде, чем она упала на пол. Рядом с Дойлом возник капитан Хоффнер, от былой невозмутимости которого не осталось и следа.

— Mein Gott… Mein Gott… — повторял моряк.

— Перенесите их на кровати, — распорядился Дойл.

Хоффнер кивнул. Появились матросы. Софи Хиллз бережно унесли. Иннес обмахивал миссис Сент-Джон платком, стараясь привести ее в чувство. Толпа постепенно приходила в себя: не очень-то понявшие, что именно произошло, люди с облегчением убеждались, что больше им ничто не угрожает. Многие медленно, поддерживая друг друга, расходились; те, кто еще не пришел в себя, оставались на месте.

Молодой человек, тот, что высматривал его в обеденном зале, такой же напряженный, как и там, снова поймал взгляд Дойла. В его глазах читалась настоятельная просьба. Дойл кивнул ему: да, в моей каюте, через полчаса. Сперва он хотел поговорить со священником, но тот исчез.

Зато в углу был Пинкус, которого рвало в собственную шляпу.

Ну что ж, раз так, вечер удался.


— Мисс Хиллз в порядке, она отдыхает, — сообщил с порога влетевший в каюту Дойла Иннес.

— А священник? — спросил Дойл, оторвав глаза от книги.

— На палубе его нет. Я пытался узнать номер его каюты в офисе стюарда, но похоже, что никто не знает, в какой он каюте. Официанты говорят, что его зовут Девин; отец Девин из Киларни…

Тихий стук в дверь. Дойл кивнул. Иннес впустил мужчину лет двадцати пяти, среднего роста, с высоким лбом, большими совиными глазами, редеющими каштановыми волосами, слегка сутулившегося — явный тип человека, привыкшего к самоуничижению и старающегося оставаться в тени. Хотя мертвенная бледность, оттененная темными кругами под глазами, сразу приковывала взгляд.

— Мистер Конан Дойл, спасибо вам, сэр, большое спасибо за то, что согласились встретиться со мной. Я искренне прошу прощения за то, что побеспокоил вас…

Американец. Похоже, из Нью-Йорка. Человек бросил взгляд на Иннеса, не уверенный, что можно продолжать.

— Мой брат не помешает нам, сэр. Кто вы и чем я могу вам помочь?

— Меня зовут Лайонел Штерн. Я поднялся на борт одновременно с вами, джентльмены. Путешествую со своим товарищем по бизнесу. Я хотел поговорить с вами, сэр, потому что у нас есть основания полагать, что некто на этом корабле намеревается убить нас до того, как мы доберемся до Нью-Йорка.

— Вы уже говорили об этом с капитаном?

— Можно сказать, пытались. Он утверждает, что судно безопасно, предприняты все возможные меры предосторожности, но предложить нам какие-либо дополнительные гарантии не может.

— А какие доводы привели вы в подтверждение того, что для вашей жизни существует угроза?

Штерн опешил.

— За нами следили на протяжении всего пути от Лондона до Саутгемптона…

— И вы полагаете, эти люди находятся и на «Эльбе»?

— Да.

— Предпринимались ли против вас какие-то непосредственные действия?

— Пока нет, но…

— Видели ли вы сами человека или людей, которые, по вашему мнению, задумали вас убить? А может быть, вступали с ними в контакт?

— Нет.

Гость выглядел смущенным: по-видимому, аргументы в пользу его версии событий на этом и исчерпывались. При этом книгу, о которой шла речь в беседе с капитаном, он не упомянул. Дойл выразительно посмотрел на Иннеса, давая понять, что ждет от него поддержки, потом подошел к двери, открыл ее и решительным жестом указал Лайонелу Штерну на выход:

— Я попрошу вас покинуть мою каюту, сэр.

У Штерна отвисла челюсть, выглядел он ужасно.

— Вы серьезно?

— Человеку, который вламывается ко мне непрошеным и просит о помощи, ничем свою просьбу не обосновывая и не открывая всей правды, рассчитывать не на что. Пожалуйста, уходите сейчас же.

И тут сила, до сих пор позволявшая Штерну кое-как держаться, оставила его: он обмяк, опустился на стул и обхватил голову руками.

— Простите. Вы просто понятия не имеете, какое напряжение я постоянно испытываю. Вы не можете себе представить…

Дойл закрыл дверь, подошел к Штерну, присмотрелся к нему и заговорил:

— Вы родились и выросли в Нижнем Ист-Энде, Нью-Йорк. Старший сын иммигрантов из России. Еврей, но не ревностный иудей, добровольно ассимилировавшийся и усвоивший американскую культуру. Ваш отказ воспринять религиозные догматы привел к нешуточной размолвке с отцом. Далее: в Лондон вы отплыли из Испании, думаю, из Севильи, где пробыли примерно месяц, и в сотрудничестве с человеком, сопровождающим вас на борту «Эльбы», договорились о сложной сделке, включающей использование или приобретение чрезвычайно редкой и ценной книги, которую вы теперь везете в Америку. Книгу существенной религиозной или философской значимости. Эта книга, мистер Штерн, и есть причина ваших, возможно обоснованных, опасений за свою жизнь, и с этого момента я хочу, чтобы вы были полностью откровенны. В противном случае наш разговор продолжения не получит.

Штерн, как, впрочем, и Иннес, непонимающе уставился на него с отвисшей челюстью.

— Я что-то упустил? — спросил Дойл.

Штерн медленно покачал головой.

— Как вообще… — начал Иннес.

— Вы носите на шее звезду Давида на цепочке.

Штерн потянул из-под рубашки вышеупомянутый медальон.

— Но как ты узнал, что он русский? — спросил Иннес.

— Штерн — американизация целой группы фамилий, распространенных среди русских евреев. Но внешне вы еврейским ортодоксом не выглядите. Скорее всего, ваш отец, наверное, принадлежавший к первой волне еврейской эмиграции из России, был ревностным иудеем, вы же, несмотря на отсутствие фанатизма, носите на шее религиозный символ, который служит и своего рода символом вашего конфликта, не столь уж редкого в отношениях отцов и детей. Верх ваших туфель — относительно новых, что видно благодаря отсутствию изношенности на краях подошв, то есть купленных полторы-две недели назад, — явно из испанской кожи, работа, характерная для Севильи. Ваше пребывание в этом городе было достаточно длительным, чтобы успеть заказать и изготовить эту пару — что требует обычно от трех недель до месяца, — а это наводит на мысль о том, что вы, вероятно, были там по делу. Ну и наконец, сегодня днем я случайно услышал часть вашего разговора с капитаном относительно сохранности книги.

Штерн признал, что почти все заключения Дойла точны, за исключением мелочей. Его туфли были куплены у сапожника на Джермин-стрит в Лондоне, но продавец уверял, что использовал для работы кожу из Севильи, а книга, о которой идет речь, действительно испанского происхождения.

Иннес вполне разделял изумление еврея, но виду не подал он не желал выказывать восхищение. Конечно, ему было известно, что Артур время от времени консультируется с полицией и, конечно, пишет эти рассказы, но Иннес и не представлял себе, что детективные способности старшего брата отточены до совершенства.

— Итак, мистер Штерн, — продолжил Дойл, возвышаясь над собеседником с видом судьи и со сложенными за спиной руками, — теперь вам лучше всего рассказать нам о книге, из-за которой за вами предположительно следят и в которой вы так заинтересованы. Прежде всего, как случилось, что она оказалась у вас?

Штерн кивнул, пробежав бледными изящными руками по своим непослушным волосам.

— Она называется Сефер га-Зогар — Книга Сияния, сборник сочинений двенадцатого века, составленный в Испании. Эти сочинения являются основой того, что известно в иудаизме как каббала.

— Традиция еврейского мистицизма… — пробормотал Дойл; он рылся в памяти и находил, что его познания в этой области, увы, раздражающе скудны.

— Верно. На протяжении столетий эта книга была доступна лишь ограниченному кругу лиц: ее изучением занимались приверженцы одного направления талмудической науки, которое многие считали эксцентрическим.

— Ну и что же это такое? — спросил Иннес, растерявшийся от всей этой раввинской премудрости.

— Каббала? В общем, трудно дать однозначное определение: это лоскутное одеяло из средневековой философии и фольклора, духовных толкований, легенд, представлений о творении, мистической теологии, космогонии, антропологии, учения о переселении душ.

— Ох! — отозвался Иннес, уже пожалев, что спросил.

— Большая часть книги написана в форме диалога между легендарным, может быть, вымышленным наставником по имени Шимон бен Йохай и его сыном и учеником Элеазаром. Эти двое предположительно тринадцать лет прожили в пещере, скрываясь от преследования со стороны римского императора; когда император умер и раввин вышел из уединения, он был настолько обеспокоен замеченным им среди людей упадком духовности, что прямиком вернулся в пещеру — обдумать путь к исправлению ситуации. Спустя год он услышал голос, который велел ему предоставить обычным людям идти своим путем и наставлять только тех, кто готов. Принято считать, что Зогар — это записи такого рода наставлений, которые велись преданными учениками.

— Похоже на диалоги Сократа, записанные Платоном и… э-э… как его зовут?.. — встрял Иннес, не желая показаться совсем невеждой, хотя представление об этом имел самое смутное.

— Аристотель, — дружно ответили Штерн и Дойл.

— Точно.

— А уцелели ли эти первоначальные манускрипты? — спросил Дойл.

— Может быть. Книга Зогар была написана на арамейском языке, распространенном в Палестине во втором веке. Авторство оригинала остается под вопросом, но чаще всего его приписывают малоизвестному испанскому раввину Моше де Лиону. Было найдено всего два сохранившихся манускрипта изначального сочинения де Лиона, один называется Тикуней Зогар — приложение, составленное через несколько лет после главной книги. В прошлом году группа еврейско-американских ученых Университета Чикаго, среди которых был мой отец, раввин Иаков Штерн, получили Тикуней для изучения из Оксфорда. Как вы правильно догадались, мистер Дойл, он является одним из ведущих религиозных авторитетов.

После долгих переговоров мы с партнером добились получения во временное пользование старейшего и самого полного рукописного списка, именуемого Херонская Зогар. Список датируется началом четырнадцатого века и был найден несколько лет тому назад на месте древнего храма близ Хероны, в Испании. Среди экспертов было немало споров относительно подлинности Херонского списка — мой отец и его коллеги надеются, что, получив обе книги, они могут непосредственно сопоставить одну с другой и разрешить эти вопросы раз и навсегда.

— Хорошо, но что же особенного в этой старой Херонской Зогар? — спросил Иннес, подавляя зевок.

— Честно говоря, я сам никогда ее не изучал. Я бизнесмен, редкие книги — мое ремесло, но не страсть. У меня нет ни должного образования, ни интереса к такого рода теоретическим изысканиям. Но мой отец, который изучает каббалу почти тридцать лет, скажет вам, что, по его глубокому убеждению, если успешно расшифровать эту книгу, она поможет познать тайны творения, идентичность Создателя и точную природу отношений между нами.

— М-м-м. Завышенные надежды, — пробормотал Иннес.

— Но до сих пор это никому не удавалось, — уточнил Дойл.

— Для меня все это: тайна творения и прочие премудрости — китайская грамота, — признался Штерн. — Мне только и объяснили, что среди единоверцев моего отца принято считать, что Зогар содержит откровения, дающие ключ к тайному смыслу Торы… тогда как Тора предположительно представляет собой непосредственную запись наставлений, полученных Моисеем лично от Господа на горе Синай.

— Вы говорите — «предположительно».

— Как вы точно заметили, мистер Дойл, я по характеру и склонностям ни в малейшей степени не являюсь религиозным человеком. Если существует всемогущий, всеведущий Бог и если в Его намерения входило то, что человек разгадает загадку Его собственного творения, то сильно сомневаюсь, чтобы Он пошел на все эти ухищрения и спрятал ключ к разгадке величайших тайн бытия на заплесневелых страницах старой книги.

— Книги, из-за которой тем не менее, вы полагаете, кто-то хочет вас убить.

— Знаете, хотя я и позволяю себе сомневаться в мистической ценности этой книги, земной ценности она определенно не лишена: перед тем как вступить во владение, мы застраховали Херонскую Зогар в Лондоне у Ллойда на сумму в двести пятьдесят тысяч долларов.

— Невероятно! — хмыкнул Иннес. — И кто же заплатит за книгу такую сумму?

— В мире есть частные коллекционеры, которые сочли бы ее бесценным дополнением к своей библиотеке, — пояснил Дойл. — Люди, для которых деньги — не проблема и которые вполне могли бы заказать кражу такого экспоната.

— Заказать кражу? Что за вздор! Кому?

— Ну, естественно, ворам.

«Боже милостивый, какую же тупость демонстрирует порой этот мальчишка».

— Вы уже добрались до корня моих опасений, мистер Дойл, — сказал Штерн. — Как я и говорил, ни мой коллега, ни я — его, кстати, зовут Руперт Зейлиг, он управляет европейскими банковскими счетами и работает отдельно от нашего лондонского офиса — не можем привести прямые доказательства того, что за нами следят. Но с тех пор как мы с книгой прибыли в Лондон, мы оба испытывали жуткое ощущение постоянной слежки. Это ощущение продолжало усугубляться, когда мы направились в Саутгемптон и поднялись на борт «Эльбы». Я не знаю, как еще описать его: мурашки, бегающие по позвоночнику, слабые, почти за пределами слышимости звуки, стихающие, стоит остановиться и насторожиться, тени, которые замечаешь, неожиданно повернувшись, хотя они тут же исчезают из поля зрения….

Мне знакомо это ощущение, — кивнул Дойл.

Прямо как духи вроде тех, которых вызывали на сеансе, — заметил Иннес.

— Совершенно верно. Не знаю, как вас, но меня это сегодняшнее представление напугало, — признался Штерн. — Как уже говорилось, я не склонен к мистике, но у меня почему-то возникла уверенность в том, что увиденное сегодня и вся эта история со слежкой каким-то образом связаны. Я считаю себя приверженцем логики, мистер Дойл, тем не менее вынужден это сказать, хотя тут, конечно, никакой логикой и не пахнет. Надеюсь, что ничего более нелогичного вам от меня услышать не придется.

Дойл почувствовал, что его отношение к Штерну смягчилось: после того как молодой человек освободил себя от первоначального бремени недомолвок, его честность, скромность и ум не могли не вызвать расположения.

— Когда подобное чувство возникает на глубинных уровнях интуиции, я советую не игнорировать его.

— Вот почему, когда капитан сказал, что не может нам помочь, я обратился к вам: я читал в газетах о том, как вы помогли полиции в ряде таинственных случаев. Вы также поразили меня как человек, который не боится постоять за то, во что он верит…

— Мистер Штерн, где сейчас находится ваш экземпляр Зогара?

— Под замком в трюме корабля. Я проверял ее сегодня днем.

— А ваш спутник, мистер…

— Мистер Зейлиг. В нашей каюте. Как я уже говорил вам, обеспокоенность Руперта относительно нашей безопасности еще сильнее моей. С тех пор как мы отплыли, он отказывается выходить на палубу с наступлением темноты…

Иннес презрительно, в лучших традициях королевских фузилеров, хмыкнул — но тут же спохватился, поняв неуместность такой реакции, и сделал вид, будто на него напал кашель.

— Должно быть, — пробормотал он, — мне попалась подушка, набитая гусиными перьями.

— Может быть, нам стоит побеседовать и с мистером Зейлигом, — сказал Дойл, не удостоив Иннеса даже сердитым взглядом.


Лайонел Штерн тихонько постучался в дверь своей каюты — три быстрых удара, потом два коротких. Иннес был поражен отсутствием роскоши в этой каюте второго класса, но решил, что такое наблюдение лучше всего оставить при себе.

— Руперт, Руперт, это Лайонел.

Никакого ответа. Штерн озабоченно посмотрел на Дойла.

— Спит? — спросил Дойл.

Штерн покачал головой и постучался снова.

— Руперт!

По-прежнему никакого ответа. Приложив ухо к двери, Дойл услышал негромкий скрип, за которым последовал легкий щелчок.

— Ваш ключ?

— Остался в каюте… — Штерн пожал плечами. — Мы решили, что лучше не ходить по кораблю с ключом.

Иннес закатил глаза.

— Нужно позвонить стюарду. — Дойл посмотрел на брата. — Иннес?

Тот вздохнул и неспешно двинулся по коридору в поисках стюарда, полагая, что в столь неаристократических местах судна таковые едва ли обитают.

Лайонел подергал за дверную ручку.

— Руперт, пожалуйста, открой дверь!

— Говорите тише, мистер Штерн. Я уверен, что оснований для тревоги нет.

— Вы сами сказали, чтобы я прислушивался к интуиции.

Он забарабанил кулаком в дверь.

— Руперт!

Иннес вернулся со стюардом, который сначала выслушал торопливое объяснение и лишь затем вынул из кармана специальный универсальный ключ. Дверь, однако, приоткрылась лишь на шесть дюймов: изнутри была наброшена цепочка.

Стюард начал было объяснять, что цепочку может убрать только тот, кто находится внутри, но тут Дойл изо всех сил ударил в дверь сапогом. Цепочка порвалась, дверь распахнулась.

Каюта оказалась длинной и узкой, с двумя, одна над другой, койками у левой стены, освещенная светом из иллюминатора над умывальником, расположенным напротив входа.

Руперт Зейлиг лежал на полу, вытянув ноги и сжав в кулаки руки. Глаза были открыты, и в них застыл такой непередаваемый ужас, какого Дойлу еще видеть не доводилось.

— Не приближаться! — скомандовал он.

Стюард побежал за помощью. Штерн привалился к стене; Иннес поддерживал его.

— Он мертв? — прошептал Штерн.

— Боюсь, что да, — ответил Иннес.

Глаза Штерна закатились, и младший Дойл деликатно направил его в коридор.

Дойл-старший опустился на колени рядом с телом Зейлига, чтобы рассмотреть что-то слабо нацарапанное на стене. Его взгляд остановился на маленьком комочке грязи на плитках у двери. Следы той же грязи были видны под ногтями правой руки покойного.

— Иннес, постарайся некоторое время не пускать никого в каюту, — попросил Дойл, вынув из кармана увеличительное стекло.

— Конечно, Артур.


Резервация «Бутон Розы», Южная Дакота

Оставалась одна ночь до полнолуния, ветер уже нес холодное дыхание грядущей зимы. Листья пожелтели, гуси с криками потянулись на юг. Оглянувшись на скопище хижин, она невольно подумала о том, сколько еще ее соплеменников не переживет прихода снегов. А сколько останется в живых и встретит весну?

Женщина плотно натянула на плечи одеяло. Хотелось верить, что ей удастся не наткнуться на патруль, который отошлет ее обратно в резервацию. Хуже некуда: отвратительная еда, виски, хронический кашель. Винтовки «синих мундиров». Сидящий Бык, убитый одним из соплеменников.[7] Белые со всеми их лживыми союзами, вскрывающие брюхо священных черных холмов ради золота…

И еще она боялась спать из-за сна о том, что наступает конец света. Хотя, казалось бы, чем это могло быть хуже того, что представало ее взору, когда глаза были открыты?

Она знала, что для народа дакота конец света уже наступил, потому что их мир ушел навсегда. Чтобы понять это, ей хватило одной поездки в город Чикаго. Белые построили новый мир — машины, прямые дороги, необыкновенные дома, и если, согласно сну, погибнет и этот проклятый мир, то стоило не бояться спать, а получше присмотреться к этому пророчеству. Оно вполне может оказаться истинным: ведь если мир дакота, первых людей, удалось практически уничтожить за время жизни одного поколения, то и никакой другой мир не сможет существовать долго. И уж во всяком случае, мир, построенный на крови и костях ее народа.

Этот сон не был проклятием, которое она призывала на белых, хотя многие проклятия срывались с ее губ. Они убили ее мать и отца, но это не было видением мести. Непрошеный сон вот уже три месяца прокрадывался по ночам в ее сознание, превратившись в кошмар, от которого не было избавления. Это он вынудил ее стоять здесь, на равнине за пределами резервации, и просить ответа у своего дедушки, ответа, который так и не пришел после семи ночей ожидания.

Ее семья заслуженно гордилась знахарскими познаниями, и ей было известно, что, когда приходит гость сна, она должна следовать за ним, куда бы он ее ни повел. Правда, в этом видении не было ничего знахарского — темная башня, вздымавшаяся в горящие небеса над безжизненной пустыней, дороги, прорытые под землей, шесть фигур, взявшиеся за руки, недра земли, огненный круг, человек в черном венце. Эти образы напоминали ей то, что христиане называли апокалипсисом, но коли на то пошло, она не боялась умереть: когда начнется битва и ее, как во сне, призовут, она если и будет бояться, то не того, что погибнет, а того, что не справится.

Ей тридцать лет. В жены ее хотели многие, но мужа у нее нет. Как можно стать женой мужчины, никогда не ездившего на охоту, никогда не участвовавшего в сражении, того, кто принял договор и отказался от обычаев своего народа! Но других нет, самых сильных и смелых если не убили белые, то сгубил не менее страшный враг — виски. Поэтому она научилась ездить верхом, стрелять и свежевать добычу, стала воином и телом и духом. Она посещала школу для белых, как требовал закон, научилась читать их слова и понимать, как они живут. Они крестили ее — один из многих странных обрядов белых людей, почему-то считавших ее народ примитивным, — и дали ей имя Мэри Уильямс.

Когда ей было угодно, она отзывалась на это имя, носила их одежду — эти юбки, неудобные корсеты со шнуровкой — и наводила красоту с помощью их красок, но взяла себе возлюбленного, только когда сама захотела этого, и даже с ним всегда держалась отстраненно. С детства ей было ведомо, что ее ждет путь воина, и когда начались эти сны… значит, время пришло.

Филин описывал круги под восходящей луной. Дед рассказывал ей о духе филина. Какой совет дал бы ей дед, будь он с ней сейчас?

Птица бесшумно опустилась на сосновую ветку над ее головой, расправила крылья, пристально посмотрела вниз, на нее — и в этих лишенных возраста глазах женщина ощутила присутствие деда.

Филин дважды моргнул и улетел в ночь.

Ей вспомнилось еще одно из поучений деда: «Будь осторожна в том, о чем просишь богов».

Ходящая Одиноко вернулась на территорию резервации. После столь долгого ожидания сон придет быстро.


Новый город, Аризона

У Корнелиуса Монкрайфа чертовски болела голова. «Господу ведомо, в первый раз я изложил ему это ясно как день и исключительно любезно, это политика компании, но белоглазый святоша-горбун в черном сюртуке, с жиденькими волосенками, похоже, не может понять природу моей власти из-за своего ханжеского фанатичного упрямства. А что тут непонятного? Я здесь, чтобы диктовать ему условия, а он знай высокопарно вещает вздор и несет бредятину, как будто я какой-то грешник на рынке, где такие парни, как он, торгуют спасением».

Где бы этому типу в самый раз читать проповеди, так это на похоронах — у него самого физиономия как у покойника. Такой взглянет, и монеты сами перебегут из твоего кармана в церковную кружку. Правда, кружка у него еще та, ящик с крышкой, намертво прибитой гвоздями, да и вообще, все вокруг него буквально скисает. Но пусть киснет его паства, а с Корнелиусом Монкрайфом все в порядке.

Да, потому что никакая душеспасительная чепуха преподобного не может выбить Корнелиуса из колеи. Он пятнадцать лет проработал на Диком Западе: сплошь убийства, насилие, чуть что — каждый хватается за пушку. Это нормально, трудно предположить, чтобы люди, живущие на границе, вели себя иначе. Но кто-то должен был, несмотря ни на что, продвигать интересы железной дороги, и в качестве переговорщика синдиката Корнелиусу не было равных. Какая бы ни возникла проблема — трудовые споры, сбежавшие кули, задолженности по счетам, — его направляли урегулировать ее, когда не срабатывали все остальные варианты. Корнелиус всегда имел в дорожной сумке ружье системы Шарпса для охоты на бизонов, на поясе — кольт сорок пятого калибра с рукояткой, отделанной жемчугом. Имея к тому же рост шесть футов четыре дюйма и вес двести восемьдесят фунтов, он никогда не сталкивался с вопросами, которых не мог бы решить.

Но с того момента, когда Корнелиус вылез из седла в этом паршивом захолустном городишке, его постоянно что-то раздражало и тревожило, ну словно противное пиликанье на скрипке.

И почему это забытое богом место назвали Новым городом? Корнелиуса так и подмывало спросить преподобного — а был ли «старый»? Какого черта к рожам здешних тупиц вечно приклеены благостные улыбки? Он ни разу и слова поперек не слышал ни от кого из здешних горожан, хотя кого тут только не намешано — и черномазые, и краснокожие, и китаезы с мексикашками, и белые. А уж как они все были любезны и милы с ним — ну словно он сам Джеймс Корбетт, заявившийся в их паршивую дыру, чтобы провест


Содержание:
 0  вы читаете: Шесть мессий The Six Messiahs : Марк Фрост  1  ПРОЛОГ : Марк Фрост
 2  КНИГА ПЕРВАЯ ЭЛЬБА : Марк Фрост  3  ГЛАВА 2 : Марк Фрост
 4  ГЛАВА 3 : Марк Фрост  5  ГЛАВА 4 : Марк Фрост
 6  ГЛАВА 1 : Марк Фрост  7  ГЛАВА 2 : Марк Фрост
 8  ГЛАВА 3 : Марк Фрост  9  ГЛАВА 4 : Марк Фрост
 10  КНИГА ВТОРАЯ НЬЮ-ЙОРК : Марк Фрост  11  ГЛАВА 6 : Марк Фрост
 12  ГЛАВА 7 : Марк Фрост  13  ГЛАВА 8 : Марк Фрост
 14  ГЛАВА 5 : Марк Фрост  15  ГЛАВА 6 : Марк Фрост
 16  ГЛАВА 7 : Марк Фрост  17  ГЛАВА 8 : Марк Фрост
 18  КНИГА ТРЕТЬЯ ЧИКАГО : Марк Фрост  19  ГЛАВА 10 : Марк Фрост
 20  ГЛАВА 11 : Марк Фрост  21  ГЛАВА 12 : Марк Фрост
 22  ГЛАВА 9 : Марк Фрост  23  ГЛАВА 10 : Марк Фрост
 24  ГЛАВА 11 : Марк Фрост  25  ГЛАВА 12 : Марк Фрост
 26  КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ НОВЫЙ ГОРОД : Марк Фрост  27  ГЛАВА 14 : Марк Фрост
 28  ГЛАВА 15 : Марк Фрост  29  ГЛАВА 16 : Марк Фрост
 30  ГЛАВА 13 : Марк Фрост  31  ГЛАВА 14 : Марк Фрост
 32  ГЛАВА 15 : Марк Фрост  33  ГЛАВА 16 : Марк Фрост
 34  Использовалась литература : Шесть мессий The Six Messiahs    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap