Фантастика : Ужасы : Список Семи The List of Seven : Марк Фрост

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22

вы читаете книгу




Главным героем романа является никто иной, как Конан Дойл, создатель великого сыщика Шерлока Холмса. После того, как писатель отдает в издательство роман "Темное Братство", ему начинает казаться, что за ним кто-то следит. Все объясняет новый друг Конан Доила Джек Спаркс. Оказывается, писатель многое угадал в своем романе — Темное Братство действительно существует и вынашивает кровавые планы всемирной бойни и воцарения Зла на Земле. Во главе Братства стоит родной брат Джека Александр, продавший душу Князю Тьмы…

Посвящается Джоди

Марк Фрост

«Список семи»

Посвящается Джоди

Все, чего от нас требует Дьявол, — это безмолвное согласие… не борьба, не бунт. Безмолвное согласие.

Глава 1

КОНВЕРТ

Конверт был кремового цвета из тонкой, но плотной бумаги с едва заметными бороздками, без водяных знаков. Дорогой конверт. На него кое-где налипла грязь, когда его подсунули под дверь, нечаянно замяв уголки. Доктор даже шороха не услышал, хотя слух у него был великолепный, как, впрочем, и зрение.

Он весь вечер сидел в гостиной, подбрасывая поленья в камин, погруженный в чтение весьма туманного сочинения. Минут сорок назад доктор отвлекся от текста, увидев краем глаза, как по лестнице поднимается госпожа Петрович со своей доходягой таксой. Собака упиралась и тянула хозяйку назад на кухню, к кастрюлям с тошнотворным варевом из тушеной капусты. Доктор заметил, как по натертому до блеска полу у двери промелькнули их колеблющиеся, расплывчатые тени. Тогда никакого конверта там не было.

Доктору было лень каждый час доставать часы из кармана и щелкать крышкой, проверяя время. И потому он положил их открытыми на письменный стол. Время, точнее, бессмысленная необходимость как-то его тратить донельзя досаждала ему. Он взглянул на часы, когда собака, морда которой почему-то казалась ему крысиной, и ее худосочная меланхоличная хозяйка прошаркали мимо. Было четверть десятого.

Доктор снова обратился к чтению. «Неизвестная Исида». Наверняка эта Блаватская просто сумасшедшая. Тоже русская, как и Петрович, которая любила побаловаться сливянкой собственного приготовления. Кто мог предвидеть, что разрешение русским подданным поселяться на английской земле станет роковой ошибкой? Пожив какое-то время на чужбине, эти люди просто начинали сходить с ума. Впрочем, это может быть и совпадение. Старая дева с больным сердцем и свихнувшаяся на сумасбродной идее маньячка-трансценденталистка с вечно торчащей во рту сигарой — еще не доказательства…

Доктор вернулся к началу книги, чтобы еще раз взглянуть на фотографию Елены Петровны Блаватской, помещенную на фронтисписе: сверхъестественное спокойствие, ясный пронзительный взгляд. Большинство людей инстинктивно отдергиваются от фотокамеры, жужжащей, как насекомое; Блаватская, наоборот, словно потянулась к ней и застыла… «Но кто я такой, чтобы комментировать внешность этой высокоученой дамы?» — подумал Дойл. «Неизвестная Исида». На сегодняшний день издано уже восемь томов, и обещают опубликовать новые, каждый том свыше пятисот страниц. И это только четвертая часть всех ее работ, смысл которых — проанализировать и посрамить все известные человечеству духовные открытия и философские системы; иными словами, создать новую теорию, переосмысляющую все сущее.

Факты биографии Блаватской свидетельствуют, что лучшие годы из своих пятидесяти с небольшим она провела, колеся по свету, общаясь с разными оккультистами. Происхождение своей книги она объясняет святым вдохновением, снизошедшим на нее благодаря милости богов, явившихся пред ней наподобие тени отца Гамлета. Далее она заявляет, что время от времени кто-то из святых вселяется в нее, берет бразды правления в свои руки и таким образом происходит процесс автоматического письма, как она изволит это называть. Действительно, в книге чувствуются два совершенно разных стиля — доктор не был уверен, что их стоит называть разными «голосами». Что же касается содержания, то все это несусветная чушь и мышиная возня: какие-то исчезнувшие континенты, космические лучи, коренные расы и вдобавок к этому каббалистические проделки черных магов. Справедливости ради надо сказать, что в своих собственных сочинениях он использовал сходные понятия, однако то были художественные произведения, а не новоиспеченная религия, которую подсовывает эта дамочка, черт ее побери.

Размышляя обо всем этом, доктор обернулся… и заметил конверт. Как он здесь оказался? Вероятно, что-то отвлекло внимание доктора и он не заметил, как кто-то сунул конверт под дверь. Он не помнил и не слышал ровным счетом ничего: ни шагов, ни шороха одежды, ни звука опустившегося на пол колена — в общем, ничего. Между тем на полу лежал предмет, свидетельствовавший о побывавшем здесь визитере. Неужели его так захватили мысли о Блаватской, что он потерял всякое ощущение времени и пространства? Маловероятно. Даже в операционной, полностью сосредоточившись на пациенте, он улавливал любой посторонний звук, словно спящая кошка.

И все-таки конверт лежал на пороге. И пролежал там… сейчас десять часов… целых сорок пять минут. А может быть, его принесли только что и визитер до сих пор стоит за дверью?

Доктор прислушался, чувствуя, как учащенно бьется его сердце и во рту от непонятного страха появляется противный привкус. Все это ему было слишком хорошо знакомо. Он встал из-за стола и взял из стойки у двери тяжелую трость. Выставив вперед блестящий шар набалдашника, доктор резко распахнул дверь.

То, что он успел разглядеть в полумраке освещенного газовым рожком коридора — хотя, возможно, он вообще ничего не видел, — было, скорее всего, лишь зацепкой для самоуспокоения: подгоняемая сквозняком, из холла выпорхнула легкая тень. «Это похоже на взмах черного шелкового платка мага», — подумал Дойл. Во всяком случае, так ему показалось в тот момент.

Коридор был пуст. Дойл не заметил ничего свидетельствовавшего о недавнем присутствии здесь постороннего человека. Где-то поблизости послышались заунывные звуки плохо настроенной скрипки; потом завопил младенец, а с улицы, вымощенной булыжником, доносился цокот копыт.

«Это все из-за Блаватской, — решил он. — Вот что значит читать ее белиберду после наступления темноты. Вероятно, я легко поддаюсь чужому влиянию», — пробормотал доктор, удаляясь в свою комнату и запирая дверь. Он поставил трость на место и вновь стал рассматривать конверт, который до сих пор держал в руке.

Конверт был квадратным. Без какой-либо надписи. Дойл поднес его к лампе, но бумага не просвечивала, и рассмотреть, что в нем, было невозможно. Обычный конверт.

Достав саквояж, он вытащил острый ланцет и уверенным движением хирурга вскрыл конверт. Тонкий пергаментный листок лежал у него на ладони. Никакой монограммы или другого знака на листке не было, и все же было ясно, что письмо мог отправить состоятельный джентльмен или благородная дама. Развернув сложенный вдвое листок, Дойл прочел:

«Сэр,

Требуется Ваше присутствие по делу чрезвычайной важности и срочности, имеющему касательство к мошеннической практике спиритуалистов. Мне известно о Вашем сочувственном отношении к людям, ставшим жертвами этих негодяев. Вы окажете поистине неоценимую помощь тому, чье имя не может быть названо в этом коротком послании. Как человека набожного и ученого, умоляю вас не опаздывать и явиться вовремя. Жизнь невинного находится под угрозой. Жду Вас завтра в восемь вечера в доме 13 по Чешир-стрит.

Да благословит Вас Бог».

Дойл повертел листок в руках. Письмо было написано печатными буквами, четко и разборчиво: писал человек, без сомнения, образованный. Перо словно врезалось в податливый пергамент; почерк был твердый, с нажимом; писавший не спешил, но и не раздумывал над каждым словом; все послание было пронизано плохо скрытым страхом.

Это был не первый случай, когда он получал письмо с просьбой такого рода. Деятельность доктора, направленная на разоблачение мошенничества бесчисленных медиумов и их прихвостней, была хорошо известна в определенных кругах Лондона. И хотя доктор не любил появляться в обществе и принимал различные меры к тому, чтобы о нем не распространялись нежелательные толки, слухи о его деятельности все же доходили до людей, нуждавшихся в его помощи. Итак, это была не первая просьба, хотя, пожалуй, самая страстная.

Ни запаха духов, ни другого запаха от листка не исходило. Почерк без всяких цветистых закорючек. Угадать по нему пол писавшего невозможно. Настоящая анонимка.

«И все-таки писала женщина, — подумал Дойл. — Богатая, образованная, испытывающая отвращение к скандалам. Замужняя или состоящая в известных отношениях с человеком, занимающим высокое положение в обществе. Новичок среди любителей спиритических сеансов. Вероятно, отправительница письма недавно перенесла тяжелую утрату или страшилась ее».

«Жизнь невинного находится под угрозой». Это мог быть ее супруг или ребенок…

Указанная улица находилась в Ист-Энде, возле Бетнал-Грин. Гнусное местечко. Приличная дама не рискнула бы разгуливать там одна. Но решительный, не знающий сомнения мужчина без колебаний ответит на брошенный ему вызов.

Прежде чем снова углубиться в чтение Блаватской, доктор Артур Конан Дойл подумал, что надо почистить и зарядить револьвер. Был канун Рождества 1884 года.

Квартира, в которой жил и работал Дойл, занимала второй этаж ветхого здания в рабочем пригороде Лондона. Это были скромные апартаменты, состоящие из гостиной и тесной спаленки, — квартира человека неприхотливого, ограниченного в средствах. Дойл обладал привлекательной внешностью и имел свой взгляд на вещи. Целитель по призванию и вот уже три года практикующий хирург, он приближался к своему двадцатишестилетию и должен был стать равноправным членом братства людей, с достоинством выполняющих свой долг и в то же время лучше других осознавших собственную смертность.

Как врач, он был абсолютно убежден в непогрешимости и надежности науки, однако это почему-то не ограждало Дойла от совершения ошибок на избранном поприще. Хотя он покинул лоно католической церкви почти десять лет назад, неутоленная жажда веры в Бога терзала его постоянно, и он надеялся, что религиозное чувство остается единственным фактором, который с помощью науки может доказать существование души в человеке. Он всерьез полагал, что именно наука откроет ему высшие тайны духа. Однако рядом с этой непоколебимой уверенностью в нем так же прочно уживалось дикое, абсолютно беспочвенное желание вырваться из пут до тошноты осязаемой реальности и с головой окунуться в мистический мир магии, не считающий смерть конечной точкой бытия. Эта страсть преследовала его, как неотвязный призрак. Но он никогда и никому не рассказывал об этом.

Чтобы хоть как-то усмирить желание бросить все и сдать свои позиции, он погрузился в чтение Блаватской, Сведенборга и других неисправимых мистиков. Он разыскивал их сочинения в неведомых никому книжных лавках, надеясь найти для себя доказательства их правоты, ощутимые и бесспорные. Он стал постоянным посетителем собраний Лондонского союза спиритуалистов. Он знакомился с медиумами, пророками и провидцами, устраивал спиритические сеансы у себя, посещал дома, где, по слухам, витали души умерших. Дойл твердо придерживался трех принципов: наблюдательности, точности и дедукции, именно они являлись краеугольными камнями теории, на которой он проверял собственные ощущения. Свои наблюдения он записывал по-врачебному тщательно, не делая поспешных выводов. Это была своего рода преамбула к более обширной работе, смысл и очертания которой со временем должны были определиться сами.

По мере того как углублялись исследования, его внутренние борения между наукой и верой, этими двумя непримиримыми полюсами, становились все более жестокими и неодолимыми. Тем не менее он не сдавался, слишком хорошо зная, что ждет проигравшего в подобной борьбе. По одну сторону баррикады сплотились оголтелые радетели общественной морали, прикрывавшиеся знаменами церкви и государства, заклятые враги любых перемен, давно никого не вдохновлявшие, но не желавшие отступать; по другую — тысячи несчастных, привязанных к койкам в домах для умалишенных и гноящихся в собственных испражнениях; их глаза загорались только тогда, когда помутненное сознание рождало в них совершенные образы божеств, посылавших им откровения.

Дойл не проводил четкой границы между этими крайностями, ибо отлично знал, что путь совершенствования человека — а именно его он жаждал найти — пролегает посередине. Доктора не покидала надежда, что если наука окажется бессильна помочь в поисках этого пути, то, возможно, его исследования дадут истинное направление самой науке.

Решимость Дойла принесла определенные результаты. Во-первых, когда ему доводилось сталкиваться с подлогами и бессовестным обманом слабых наглыми проходимцами, он без колебаний разоблачал этих мерзавцев. Большинство из них были обычными преступниками, понимавшими лишь язык грубой силы: бранные слова, разбитые головы, угрозы физической расправы… По настоянию инспектора Скотленд-Ярда Дойл с недавнего времени носил револьвер. Это произошло после того, как на него набросился с ножом разоблаченный им шарлатан. Ножевое ранение в грудь чуть не отправило доктора в Великое запределье.

Во-вторых, постоянно разрываясь между двумя несовместимыми стремлениями — жаждой веры и попыткой ее научного осмысления, вместо того чтобы безраздельно отдаться вере, Дойл остро нуждался в том, чтобы излить кому-то свою изболевшуюся душу.

Казалось, он нашел идеальный способ, начав писать художественные произведения. В них все его разнородные впечатления и знания, почерпнутые в этом безумном мире, сильно смахивавшем на преисподнюю, вылились в понятные всем рассказы с необычным содержанием: о страшных и загадочных поступках, совершаемых злодеями, которым бросали вызов люди просветленные и умные — в некотором роде похожие на него самого, — осознанно и бесстрашно кидавшиеся в бездну подстерегавших их опасностей.

Став беспристрастным биографом своих героев, Дойл за несколько лет закончил четыре рукописи. Следуя писательской традиции, он отослал три из них в разные издательства. Все они были единодушно отвергнуты и возвращены автору, и Дойл с чистой совестью сложил их в тростниковую корзину, привезенную им из странствий по теплым морям. Но он все еще ждал отзыва на свое последнее сочинение, озаглавленное «Темное братство». Дойл считал этот рассказ завершенным произведением, вполне пригодным для печати. Для такого суждения существовал целый ряд причин, немаловажной из которых являлось его горячее желание вырваться из сетей бедности и убогой обстановки всей его жизни.

Дойл был человеком, что называется, сделавшим себя. Он не особенно заботился о своем внешнем виде, но испытывал определенную неловкость при встречах со светскими щеголями, ибо вынужден был втягивать в рукава вытертые кромки манжет, красноречиво свидетельствовавшие о его финансовых трудностях.

Пороков за свою жизнь Дойл насмотрелся достаточно, его нимало не привлекали соблазны, манившие своей доступностью, и до сих пор ему удавалось их избегать. Хвастуном он не был никогда, предпочитая больше слушать, чем говорить. Как всякий нормальный человек, Дойл надеялся, что со временем его жизнь станет лучше, однако не особенно сокрушался, сталкиваясь с неизбежными разочарованиями. Представительницы прекрасного пола вызывали в Дойле естественный и здоровый интерес, и равнодушный взгляд женщины задевал его за живое, вместе с тем порождая в нем определенную нерешительность. Такое отношение пока что надежно защищало молодого человека от переживаний больших, чем обычная досада. Но, как ему вскоре предстояло узнать, переживания могли привести и к более серьезным последствиям.

Глава 2

ДОМ 13 ПО ЧЕШИР-СТРИТ

Дом 13 по Чешир-стрит был расположен в центре квартала. Его окружали точно такие же ветхие строения, более похожие на театральные декорации, чем на жилые дома. Четыре ступеньки вели к покосившейся входной двери. Дом нельзя было назвать развалюхой, но вид у него был обшарпанный и убогий. Однако зловещим он вовсе не казался. Обычное безликое здание, как десятки других вокруг.

Дойл наблюдал за домом с противоположной стороны улицы. Он прибыл за час до назначенного времени, а потому не торопился. Уличное освещение было никудышным, прохожие и экипажи были редки. Дойл расположился в тени какого-то строения, уверенный, что его никто не заметил, и следил в небольшую подзорную трубу за входом в дом, куда его пригласили.

Тусклый свет газового рожка пробивался сквозь легкие занавеси гостиной. Дважды в течение последней четверти часа в окне мелькали неясные тени. Один раз невидимая рука раздвинула занавеси, и какой-то мужчина выглянул на улицу…

В 7.20 Дойл увидел человека, закутанного в пестрый плед. Некто торопливо протопал вниз по улице, поднялся по ступеням и трижды, с короткими паузами, постучал в дверь. Помедлив секунду, постучал в четвертый раз. Рост, вероятно, чуть больше полутора метров, вес больше восьмидесяти килограммов. Лицо человека закрывал большой воротник, но Дойл успел заметить новые ботинки, застегивающиеся на пуговки. Значит, это женщина. Дверь отворилась, и тучная дама вошла внутрь. Но открывшего дверь человека Дойл разглядеть не успел.

Пять, минут спустя к дверям подлетел мальчишка и повторил условный стук. Он был одет кое-как, в руках держал увесистый сверток, обернутый в газету. Но и его Дойл как следует не рассмотрел.

Между 7.40 и 7.50 прибыли две пары. Первая — пешком. И мужчина и женщина явно люди простые; женщина с лицом землистого цвета была в положении. Мужчина крепкого телосложения занимался, по-видимому, тяжелым физическим трудом. Костюм был ему маловат, и он чувствовал себя крайне неловко. Они тоже постучали в дверь условным стуком. В подзорную трубу Дойл видел, что мужчина чертыхается, стараясь излить свою злость, а женщина, опустив глаза, терпеливо выслушивает его ругань. Дойл пытался понять по движению губ, что говорит мужчина. Получилось что-то вроде «Деннис» и «болтун». Болтун? Они вошли в дом; дверь захлопнулась.

Вторая пара приехала в кебе. Не в дешевом городском, а в собственном, с кожаным верхом, запряженном прекрасной гнедой лошадью. Судя по тяжелому дыханию животного, экипаж гнали не меньше часа. Если они приехали с западной стороны, то, значит, из Кенсингтона или из Риджентс-парка, который расположен в самой северной части города, предположил Дойл.

Кучер спустился со своего места и открыл дверцу экипажа. Платье кучера и его почтительность говорили о том, что это старый слуга, хорошо знающий свои обязанности. Ему было около пятидесяти, и выглядел он мрачновато. Первым вышел молодой человек, стройный, бледный, одетый в модный костюм с галстуком и манишкой. Он был в бобровой шапке, это говорило о том, что он, отправляясь на сеанс, либо перестарался в выборе туалета, либо прибыл с какого-то торжественного обеда. Молодой человек огляделся вокруг с видом наигранного превосходства, свойственного студентам Кембриджа или Оксфорда, — этих всезнаек Дойл недолюбливал. Отстранив кучера в сторону, он протянул руку, помогая своей спутнице выйти из экипажа.

Женщина, одетая в черное, была высокого роста, как и ее кавалер, изящная, с гибким станом и скользящей походкой, привлекавшей к ней внимание. Капор оттенял ее бледное лицо с высокими скулами; сходство с молодым человеком было поразительным. «Наверняка его сестра, — решил Дойл, — только чуть старше». Это все, что он успел разглядеть, пока молодые люди поднимались по ступеням. Мужчина постучал в дверь, ни о каком пароле, по всей видимости, и не подозревая. Пока они ждали, молодой человек в чем-то бурно упрекал свою сестру — возможно, выражая недовольство тем, что его занесло сюда. Похоже, он сопровождал молодую даму без особого энтузиазма, однако она не обращала внимания на упреки брата. Дойл почему-то решил, что, несмотря на внешнюю хрупкость, эта женщина обладает твердым характером.

Женщина беспокойно огляделась по сторонам. «Это она писала письмо, — подумал Дойл, — и, может быть, ищет меня». Он чуть было не бросился через дорогу, но в этот момент дверь отворилась, и пара исчезла в глубине дома.

На занавесях гостиной плясали тени. В подзорную трубу Дойл увидел, что к молодой женщине приближается человек, силуэт которого он недавно разглядел в окне. Человек подошел в сопровождении беременной женщины, которая взяла у вновь прибывших головные уборы. Мужчина жестом пригласил сестру и брата пройти в другую комнату, и Дойл не мог далее наблюдать за ними.

«Отчаяние в ее поведении вовсе не ощущается, — подумал Дойл. — Эта женщина движима прежде всего страхом. И если дом 13 по Чешир-стрит — ловушка, то она с готовностью устремилась в нее».

Сунув подзорную трубу в карман и убедившись, что револьвер в порядке, Дойл покинул наблюдательный пост, пересек улицу и подошел к кучеру, который в это время раскуривал трубку, опершись о дверцу кеба.

— Извините, любезнейший, — обратился к нему Дойл со сдержанной полуулыбкой. — Не здесь ли проходит спиритический сеанс? Мне сказали, это на Чешир-стрит, тринадцать.

— Не могу знать, сэр.

«Голос равнодушный, ничего не выражающий. Возможно, действительно не знает», — подумал Дойл.

— Но разве эта леди… Леди и ее брат… ну да, а вы их кучер, не так ли? Сид, верно?

— Тим, сэр.

— Тим, правильно. Это вы летом подвозили нас с женой с вокзала, когда мы возвращались из деревни.

Кучер искоса посмотрел на Дойла, видимо решив как-то поддержать разговор:

— Из Топпинга, стало быть.

— Именно. Из Топпинга. Туда приезжала…

— Опера.

— Конечно… Ладно, признайтесь, Тим: вы меня помните или нет?

— У леди Николсон каждое лето собирается куча народу, — словно извиняясь, пояснил Тим. — А уж особенно когда приезжает опера.

— Я пытаюсь припомнить, был ли ее брат в те выходные или он оставался в Оксфорде?

— В Кембридже. Полагаю, он был там, сэр.

— Конечно, теперь вспомнил. Хотя что удивляться, я ведь был в Топпинге всего однажды.

«Пожалуй, нужно прекратить этот идиотский разговор, — промелькнуло в голове у Дойла, — иначе все испорчу».

— А вы любите оперу, Тим?

— Я, сэр? Нет, такие штуки не для меня. Я кучер, мое дело господ возить.

— Ну и хорошо. — Дойл посмотрел на часы. — Надо же, уже почти восемь. Мне пора. Будьте здоровы, дружище. Не замерзните тут.

— Благодарю, сэр, — выразил свою признательность Тим и повернулся к лошади.

Дойл взбежал по ступенькам. Леди Кэролайн Николсон — он сразу вспомнил ее полное имя. Ее свекор занимает какой-то важный пост в правительстве, к тому же он один из пэров Англии. Топпинг — их родовое поместье, где-то в Сассексе.

Как лучше постучать? Пожалуй, условным стуком: три коротких удара, пауза, четвертый удар. Главное — вызвать кого-нибудь к двери, а там будет видно. Дойл собирался постучать своей тростью, однако едва он коснулся двери, как она широко распахнулась. Звука открываемой щеколды он не слышал, возможно, дверь была плохо заперта.

Дойл вошел. В просторном холле было темно и пусто, на дощатом полу не было даже обычного коврика. Он увидел закрытые двери справа, слева и впереди. Обшарпанная лестница вела куда-то наверх. Ступени заскрипели, когда он ступил на лестницу. Не успел он подняться на третью ступеньку, как услышал, что входная дверь захлопнулась. На этот раз он отчетливо различил звук падающей щеколды. Может быть, дверь захлопнуло сквозняком?

Кругом было темно, но на столе в бронзовом подсвечнике теплился огонек. Протянув руку к свече, пламя которой задрожало в ответ на его движение, Дойл заметил возле подсвечника стеклянную чашу, на поверхности которой плясали причудливые черные тени.

Чаша была большого диаметра; ее стенки покрывал толстый слой копоти, но под ним легко угадывался какой-то рисунок. Дойл нащупал пальцами заостренные рога, венчавшие голову животного. Чаша была наполнена каким-то варевом, черным и пенившимся, от которого исходил густой неприятный запах. Инстинктивно передернувшись от отвращения, Дойл хотел было тронуть жидкость, но в этот момент на ее поверхности что-то зашевелилось. Сосуд задрожал, ударяясь донышком о стол. Из него послышался звенящий, режущий ухо свист.

— Ну ладно, к этому мы еще вернемся, — пробормотал Дойл, отпрянув от стола.

Из-за двери донеслись тихие ритмичные звуки голосов, почти сливавшиеся с этим свистом и, возможно, как-то способствовавшие его появлению. «Похоже на ритуальное песнопение… Жаль, что слов не разобрать», — подумал Дойл, напрягая слух.

Дверь справа отворилась. Перед ним появился мальчик, тот самый, которого он заметил на улице. Мальчик смотрел на доктора, нисколько не удивляясь, что видит его здесь.

— Я пришел на сеанс, — сказал Дойл.

Мальчик нахмурил брови, внимательно изучая Дойла. «Он старше, чем мне показалось. И пожалуй, намного. Все дело в маленьком росте, — пронеслось в голове у доктора. — Лицо измазано сажей, и на уши надвинута вязаная шапчонка, но мелкие морщинки в уголках глаз все равно заметны, и этих морщин полным-полно. А в холодном блеске неподвижных глаз вообще нет ничего детского».

— Леди Николсон ждет меня, — добавил Дойл.

Мальчик словно высчитывал что-то в уме, его взгляд стал пустым и холодным, как у мертвеца. Дойл испугался. Ему казалось, что мальчик свалится сейчас у его ног, и он уже собрался протянуть вперед руку, когда взгляд мальчика снова стал осознанным. Он открыл дверь и неловким жестом пригласил Дойла войти. Похоже, эпилептик, которого постоянно подвергают унижениям, да и ростом не вышел из-за скверного питания. А может, он глухонемой? Улицы Ист-Энда как раз такое гнусное местечко, где обитают легионы подобных бедолаг. Дойл отлично знал, что услуги этих несчастных оплачиваются самой мелкой монетой.

Дойл направился в гостиную, откуда все отчетливее доносился хор голосов, проникавший сквозь неплотно закрытую дверь. Через мгновение дверь в холл за его спиной захлопнулась — мальчик ушел. Дойл ступал осторожно, вслушиваясь в ритмичные звуки пения, но оно внезапно оборвалось, и до его слуха долетало только шипение газа из рожков. Вдруг створки двери распахнулись — на пороге стоял все тот же мальчик, жестом приглашая Дойла войти. Комната была на удивление просторной, и сеанс уже начался.

* * *

Начало современному движению спиритуалистов положил случай банального мошенничества. 31 марта 1848 года в доме неких Фоксов — заурядной семьи, проживавшей в Нью-Йорке, — послышался загадочный стук. В течение последующих месяцев стук возобновлялся каждый раз, когда две взрослые дочери Фоксов находились вместе в одной и той же комнате. Сестры Фокс, нимало не смущаясь, быстренько превратили все возраставший интерес к мистическим стукам в процветающий семейный бизнес. Сначала издавали дешевые книжонки, а потом стали устраивать показательные сеансы, разъезжая по всей стране с лекциями, на которые непременно зазывали местных знаменитостей.

Только на закате жизни Маргарет Фокс призналась, что все их мистические стуки были не чем иным, как все более усложнявшимися трюками, которые они проделывали у себя в гостиной. Но к тому времени уже нельзя было унять разбушевавшиеся страсти vox populi,[1] жаждавшего убедительных доказательств существования паранормальных явлений. Утверждение приоритета науки над мрачными тенетами христианских догм создало ту благодатную почву, на которой спиритуализм расцвел бурно и безудержно.

Движение поставило своей целью подтвердить существование сфер бытия за пределами физического мира, непосредственно связываясь с миром духов через медиумов — людей, способных настраиваться на высшие частоты бестелесного мира. Однажды обнаружив и развив в себе подобные способности, медиум первым делом устанавливал «контакт» с духом-проводником, служившим посредником между медиумом и затерявшимися в космических сферах душами умерших. А поскольку с мольбой о помощи к медиумам обращались в основном люди, потерявшие недавно кого-то из своих родных и близких, то им не требовалось ничего, кроме доказательств, что их близкие, ушедшие в мир иной, благополучно миновали берега Стикса. Дух-проводник должен был установить контакт, подтвердив его «у тети Минни или брата Билли». Как правило, для этого было достаточно какого-нибудь семейного предания, известного лишь почившему и его здравствующим родственникам.

Ответом на такие несложные требования были сигналы от духа, поступавшие в форме разнообразных стуков и ударов по столу. Более опытные медиумы входили в состояние транса, во время которого дух-проводник словно бы «заимствовал» голос вызываемого духа умершего, повторяя его с изумительной точностью. Некоторые медиумы проявляли талант поистине редкостный: они выпускали из носа, ушей или рта клубы густого молочно-белого дыма, на самом деле являвшегося вовсе не дымом, а некой неизвестной субстанцией, не имевшей ничего общего со свойствами дыма. Эта субстанция не рассеивалась и не реагировала на окружающую среду, появлялась в виде трехмерных образов, принимавших очертания духовной или материальной сущности. Одно дело, когда слышишь, как «дорогая тетя Минни» шлет тебе послание в виде стука, и совсем другое, когда на твоих глазах клочковатый туман приобретает очертания ее тела. Странную субстанцию назвали эктоплазмом, ее много раз фотографировали, но никакого вразумительного объяснения ей так никогда и не было дано.

Кроме бесчисленных страдальцев, потерявших ориентиры в этом жестоком мире, поддержки медиумов, окруженных ореолом мистики, искали и другие люди. Эти люди были движимы сходными мотивами. Однако тех и других разделяла незримая, но четкая граница, по одну сторону которой находились жаждущие света и истины, а по другую — приверженцы царства тьмы. Дойл, например, был искренне убежден, что, овладев глубинной тайной знания, можно постичь многие неразрешимые загадки человеческого организма, делавшие одних больными, а других — здоровыми.

Он тщательнейшим образом изучил историю некоего Эндрю Джексона Дэвиса, неграмотного американца, родившегося в 1826 году. Еще подростком Дэвис обнаружил в себе способность распознавать болезни с помощью своего духовного зрения, позволявшего ему видеть тело человека насквозь. Для него тело было прозрачным, и каждый из видимых им внутренних органов имел свой цвет; по их оттенкам он мог определять, здоров человек или болен. С таким талантом, думал Дойл, Дэвис мог бы стать гениальным целителем.

Приверженцы царства тьмы стремились к познанию мистических тайн исключительно ради корысти. Примером тому было поведение первооткрывателей электромагнетизма, решивших держать свое открытие под спудом. Дойл с сожалением признавал, что подобных людей среди спиритуалистов гораздо больше, чем их оппонентов, и что они продвинулись на пути к своей цели намного дальше.

* * *

В тот же самый вечер и в то же самое время, когда происходили события на Чешир-стрит, меньше чем в миле от нее из пивной на Митрсквер вышла, покачиваясь, потасканная уличная проститутка. Она чувствовала себя в этот вечер совершенно несчастной. Праздник, когда люди дарят друг другу рождественские подарки, оказался для нее страшно неудачным. Несколько монет, которые ей удалось заработать, были тут же истрачены на рюмку джина, лишь едва-едва подбодрившего ее.

Уже давно ее жизненный тонус целиком и полностью зависел от глотка этого дешевого напитка, как правило повышавшего настроение. Выпивка была особенно кстати после коротких минут, проведенных с клиентом зачастую в какой-нибудь темной подворотне, пропитанной отвратительным запахом отбросов. Она давным-давно перестала заботиться о внешности и теперь ничем не отличалась от своих товарок, которыми буквально кишел этот рабочий район Лондона.

А ведь ее жизнь начиналась в настоящем раю. Она была когда-то любимицей счастливых родителей и считалась самой красивой девушкой в деревне. И как же она могла поверить в рассказы о сказочной городской жизни, которые нашептывал ей какой-то заезжий молодчик? Она отдалась ему, не задумываясь, и сбежала в Лондон, полная надежд, но не успела оглянуться, как оказалась на панели. Занятие проституцией и алкоголь разрушили молодой организм, и сладким мечтам о счастливой жизни пришел конец; в душе она ощущала пугающую пустоту, ее воля была окончательно сломлена.

Холод пронизывал девушку насквозь, драное пальтишко нисколько не помогало согреться. Как сквозь сон промелькнула вдруг мысль о тех счастливцах, которые сидят сейчас за семейным рождественским ужином в теплых столовых за подернутыми инеем окнами. И ей смутно вспомнилось что-то давно забытое из прежней жизни. В памяти всплыли слова из красивой поздравительной открытки, присланной ей когда-то. Но видение быстро исчезло, и она с тоской представила себе тесную грязную каморку за рекой, где она ютилась с тремя товарками. При мысли о скором отдыхе она немного оживилась; заледеневшие ноги кое-как понесли ее вперед. Ей хотелось поскорее очутиться в тепле, думать о чем-нибудь другом она была не в состоянии. Перейдя мост, она решила срезать угол на пути к Олдгейту и пройти по темному проулку между торговых рядов.

Глава 3

ИСТИННОЕ ЛИЦО

Леди Николсон первой заметила Дойла, стоявшего в дверном проеме. Дойл понял, что она узнала его. Леди Николсон постаралась скрыть это, хотя по ее щекам разлился легкий румянец и с губ слетел вздох облегчения. У Дойла мелькнула мысль, что более красивого лица он в жизни не видел. Взглянув на леди Николсон, он подумал, что она не только красива, но и умна.

Посередине комнаты стоял круглый стол, покрытый светлой скатертью. Свет струился справа и слева, но стены комнаты тонули в темноте. Воздух, как бы насыщенный электричеством, источал густой аромат пачулей.[2] Когда глаза Дойла привыкли к темноте, он обратил внимание на плотные парчовые шторы, а затем смог разглядеть фигуры шестерых человек, сидевших вокруг стола и державших друг друга за руки. Справа от леди Николсон расположился ее брат, по правую руку от него сидела беременная женщина; рядом с ней — мужчина, которого Дойл посчитал за ее мужа, дальше сидел человек, одетый в черное, силуэт которого Дойл видел в окне. Замыкала круг женщина-медиум, державшая руку леди Николсон.

Уместно отметить, что большинство медиумов заимствовали обстановку и ритуал проведения сеансов непосредственно из церковной литургии: тот же полумрак, ароматические курения, торжественные интонации в голосе медиума, бормочущего что-то неразборчивое. Собравшиеся за столом подхватывали невнятные слова, вылетавшие из уст медиума и служившие своеобразным прологом к тому, чтобы создать соответствующую атмосферу пугающего таинства. Именно это своеобразное пение слышал Дойл, стоя за дверью.

Глаза медиума были закрыты, голова откинута назад. Дойл решил, что это та тучная дама в новеньких ботинках. За годы наблюдений он составил каталог практикующих медиумов Лондона, в который он включил как настоящих мастеров своего дела, так и разных шарлатанов. Но эта дама-медиум была ему незнакома. Она была в черном шерстяном платье, не дешевом, но и не экстравагантном, с белым жабо. В лице женщины, усыпанном родинками, не было ни кровинки. Она прерывисто дышала, и было похоже, что она вот-вот впадет в транс.

На щеках леди Николсон пылал румянец, крепко сжатые пальцы побелели, она вздрагивала как бы в ответ на прикосновение руки медиума. Брат леди Николсон часто и обеспокоенно посматривал на нее. Это подтверждало, что он воспринимает разворачивающийся на его глазах спектакль с крайним недоумением. Беременная женщина напряженно вскинула голову, словно отказываясь безропотно подчиниться магической силе медиума. А вот ее супруг, чей профиль был хорошо виден Дойлу, тупо взирал на толстуху, ожесточенно поскрипывая зубами.

Следующим Дойла заметил Черный человек. Его глубоко посаженные глаза сверкнули, словно два горящих уголька, впалые щеки со следами оспы судорожно дернулись, тонкие губы сжались еще плотнее. Дойлу показалось, что взгляд этого человека словно прожигает его насквозь, но выражения глаз он не мог уловить. Мужчина отпустил руку сидевшего слева от него человека и махнул Дойлу.

— Присоединяйтесь к нам, — произнес он шепотом, но голоса его Дойл не услышал.

Переведя взгляд с Дойла на мальчика, Черный человек как будто отдал приказ. Мальчик послушно направился к доктору и взял его за руку. Прикосновение шершавых пальцев словно встряхнуло Дойла. Он позволил подвести себя к столу; в висках стучало: «За всем этим что-то кроется».

Дойла усадили на свободный стул между двумя мужчинами. Брат леди Николсон озадаченно уставился на него, как будто само появление Дойла требовало дополнительных пояснений.

Пожав протянутую Черным человеком руку, Дойл сел на указанный стул, и мужчина слева от него тут же схватил его за руку. Взглянув на леди Николсон, сидевшую напротив, Дойл встретил горячий взгляд женщины, по которому без труда можно было понять, что надежда возвращается к ней после столкновения с чем-то непостижимым и страшным. Ее красивое лицо сияло от возбуждения, в зеленых глазах сверкали искорки. Дойл с удивлением отметил про себя, что лицо леди Николсон покрыто тонким слоем грима. Губы женщины беззвучно прошептали: «Спасибо». Дойл чувствовал, что сердце его бешено колотится. Избыток адреналина в крови…

Их короткий безмолвный диалог нарушил резкий голос:

— У нас сегодня незваный гость.

Это был явно мужской голос. Глубокий, проникновенный и вместе с тем до странности холодный, словно струя ледяной воды.

— Мы приветствуем всех присутствующих.

Дойл перевел взгляд на медиума. Глаза женщины были широко раскрыты, говорила именно она. Она совершенно преобразилась, расплывчатые черты лица заострились, оно стало похоже на посмертную маску. Глаза засверкали странным хищным блеском, губы искривила улыбка сладострастия.

Удивительное дело: в своих исследованиях Дойл дважды зафиксировал подобное явление. Он назвал его физиологической трансмогрификацией, но никогда раньше ему не приходилось видеть это воочию.

Пронзительный взгляд медиума скользил по лицам сидевших за столом, но избегал Дойла. Рука мужчины слева от Дойла нервно подергивалась, словно под действием слабого тока. Брат леди Николсон не выдержал взгляда, отвернулся и посмотрел на сестру.

— Вы просили меня о помощи.

Губы леди Николсон дрогнули. Дойл усомнился, найдет ли она в себе силы ответить медиуму… Но неожиданно заговорил Черный человек:

— Мы все смиренно ждем твоей помощи и выражаем глубочайшую признательность за сегодняшний визит.

Слова, произнесенные Черным человеком, вырвались из его горла с тяжелым хрипом, как будто грудь говорившего сдавливало что-то. Он говорил с акцентом, свойственным скорее всего жителям Средиземноморья; впрочем, Дойл не стал бы это утверждать безоговорочно.

Итак, говоривший был связующим звеном между медиумом и обратившимся к нему за помощью клиентом. В нем чувствовался высокий артистизм, и свою роль человека, непоколебимо верившего в возможности спиритизма, он исполнял отменно. Но вот тут-то обычно и начиналось мошенничество, отметил Дойл. Клиента, как неразумного ребенка, заставляют принимать абсолютную чушь за чистую монету. Это и приносит участникам подобного спектакля приличный доход. Один знакомый Дойла, сын которого попал в весьма щекотливую ситуацию, так сформулировал этот феномен: «Когда вам дают уникальную возможность заглянуть за пределы реального мира, вы соглашаетесь на убытки, забыв обо всем на свете».

В данном случае налицо сплоченная команда актеров: медиум, ее помощник, мальчишка, беременная женщина, ее муж, этакий мускулистый здоровяк. Других пока не видно, но в такой темноте может притаиться кто угодно. Совершенно очевидно, что они собрались здесь из-за леди Николсон, которая, конечно, далеко не глупа, если решилась пригласить на этот сеанс Дойла. Ее опасения могли оказаться вполне оправданными. Любопытно узнать, как все-таки эта компания станет действовать в связи с неожиданным приходом Дойла? Впрочем, не так уж все было неожиданно.

— Мы все суть свет и дух как по эту сторону мира, так и в запределье. Жизнь есть выражение жизни, жизнь — смысл творения. Мы чтим свет жизни в тебе, как и ты чтишь его в нас. По эту сторону мы все едины, и тебе в твоей жизни по другую сторону мира желаем добра, благословения и вечного мира.

Речь медиума была плавной и прочувствованной и походила на многократно исполнявшуюся прелюдию. Женщина-медиум обернулась к Черному человеку и благосклонно кивнула, будто позволяя перейти к тому главному, ради чего все собрались здесь.

— Дух приветствует тебя. Дух знает о твоей печали и желает помочь тебе, если это в его силах. Ты можешь обратиться к Нему, — проговорил Черный человек, обернувшись к леди Николсон.

Охваченная глубочайшим волнением, леди Николсон ничего не ответила, как бы подтверждая, что сбывается все, во что она всю жизнь верила.

— Мы готовы, да, вполне, — охрипшим голосом подхватил ее брат.

— Начните с сына, — произнесла медиум.

Леди Николсон вскинула глаза, в которых промелькнуло искреннее изумление.

— Ты ведь пришла, чтобы спросить о сыне, разве не так?

— О господи, — дрожащим голосом прошептала леди Николсон.

— О чем ты хочешь спросить духа? — На губах медиума появилась натянутая улыбка.

По щекам леди Николсон заструились слезы.

— Откуда вы узнали?

— Твой сын ушел в мир иной? — спросила медиум все с той же улыбкой.

Молодая женщина неуверенно покачала головой.

— Ты видела его смерть? — спросил Черный человек.

— Я не знаю. То есть, в общем…

Леди Николсон запнулась.

— Видите ли, он исчез. Ему всего три года. Он пропал четыре дня назад, — пришел на помощь брат леди Николсон.

— Его зовут Уильям, — уверенно изрекла медиум.

«Наверняка имя ребенка разузнал Черный человек», — решил Дойл.

— Билли, — сдавленным голосом повторила мать малыша.

Легко же она проглотила наживку!

Дойл исподволь разглядывал комнату, надеясь заметить какие-нибудь приспособления: тщательно спрятанные провода или что-то вроде этого. Однако ничего подозрительного он не заметил.

— Ты уже обращалась в полицию. Это нехорошо…

— Но мы не знаем, жив он или мертв! — воскликнула леди Николсон. Долго сдерживаемые чувства выплеснулись наконец наружу. — Ради всего святого, вам известно так много, вы знаете, для чего я пришла сюда.

На какой-то краткий миг ее взгляд остановился на Дойле, словно ища поддержки.

— Умоляю вас, скажите, что с ним! Иначе я сойду с ума.

Улыбка слетела с губ медиума. Она понимающе кивнула.

— Мне необходимо время, — сказала она, закрыв глаза и откинув голову назад.

В комнате воцарилось гнетущее молчание.

Беременная женщина тягостно застонала. Широко раскрытыми глазами она с изумлением смотрела на клубившийся над столом густой белый дым. Он расходился кругами, постепенно приобретая очертания какой-то местности, — это был гористый полуостров, его границы были отчетливо видны.

Что это? Карта? Дым неподвижно повис в воздухе, и картинка стала проявляться все яснее. «Чисто сработано», — подумал Дойл, завороженный игрой света и тени на дымчатой картинке, чуть более размытой, чем фотография. И все же она была живой, полной движения и каких-то приглушенных звуков. Казалось, что видишь эту картинку в подзорную трубу с большого расстояния.

Видна была фигурка ребенка, свернувшегося калачиком под деревом. Он был в коротких штанишках, свободной рубашке и чулочках. Его руки и ноги были крепко связаны веревкой. На первый взгляд казалось, что мальчик спит, но при внимательном рассмотрении стало видно, что он тяжело дышит. Определить, задыхается малыш или плачет, было очень трудно… Тишину комнаты взорвал душераздирающий крик.

— Боже милостивый! Это он, он! — воскликнула леди Николсон. Увидев сына, она вскочила на ноги, тело ее дрожало как в лихорадке.

Перед собравшимися возникла новая картинка: теперь мальчик лежал на покрытой инеем опавшей листве, у ног его протекал ручеек. Веревка, которой были связаны его руки и ноги, тянулась к нижней ветке дерева. Позади малыша сплошной стеной стояли деревья. Рядом с ним можно было разглядеть какой-то предмет: это была маленькая коробочка с надписью «Мам…».

— Билли! — снова вскрикнула леди Николсон.

— Где он? Где? — настойчиво спрашивал ее брат, но осекся, смущенный общим молчанием.

Погруженная в транс женщина-медиум была безмолвна.

— Скажите же! — Молодой человек обрел дар речи и был готов снова и снова повторять свой вопрос.

Неожиданно раздался оглушительный рев труб, беспорядочный, без всякого строя. Потрясенный, Дойл не смел шелохнуться, словно пригвожденный к месту.

— Архангел Гавриил! — завопил сидевший слева от Дойла мужчина.

Расплывчатая картина перед глазами собравшихся стала внезапно чернеть, от нее повеяло чем-то жутким. Грозная тень надвигалась на беззащитного ребенка из призрачного леса, она источала отвратительное зловоние. Было странно, что присутствующие почувствовали смрад раньше, чем успели разглядеть эту зловещую тень.

Неожиданная мысль, что он уже видел эту тень накануне вечером у себя в холле, заставила Дойла прийти в себя и задуматься о рациональном объяснении всего происходящего. В голове возникла прочитанная где-то фраза: «Это не смерть, а уничтожение».

От безудержной какофонии у Дойла невыносимо разболелась голова. Прямо перед ним, как бы из воздуха, возник раструб медного горна, трубившего не переставая. «А вот это их первая грубая ошибка», — сказал себе Дойл, увидев тонкую нить, привязанную к горну. Возможно, ему это только показалось?

Свернувшись тугой спиралью вокруг малыша, черная тень заполнила собой всю картинку, фигурка мальчика должна была вот-вот исчезнуть в страшном объятии. Леди Николсон пронзительно закричала.

Дойл вскочил, резким движением высвободив обе руки, схватил стул и запустил им в расползающуюся тень. Покачнувшись в сторону, призрак с шипением рассеялся в воздухе. Державшие горн нити оборвались, и медный инструмент с грохотом упал на стол.

Дойл пригнулся, словно опасаясь удара. И все-таки удар настиг его. Чем-то тяжелым его огрели по спине. Он вскрикнул от боли, стремительно обернулся, схватил со стола горн и обрушил его на голову нападавшего. Из раны хлынула кровь, человек покачнулся, схватившись за лицо.

— Мерзкие злодеи! — заорал Дойл и решил пустить в ход револьвер. Однако удар по шее помешал ему сделать это.

Оглянувшись, он едва успел увернуться от нового удара палкой, которую занес над ним Черный человек.

— Болван!

Голос принадлежал медиуму. Со злобной ухмылкой, сверкая глазами, она вдруг распрямилась над столом.

Черный человек на мгновение замер, но палку из рук не выпустил. В ту же секунду Дойла крепко ухватил за ноги раненный им мужчина.

— Вообразил себя поборником истины? — зловещим тоном прошипела медиум.

Она вытянула перед собой руки ладонями кверху. Кожа на них вспучивалась, лопаясь с устрашающим треском. Из открытого рта вырвались серые клочья дыма, на мгновение скрывшие лицо злобной твари. Повиснув в воздухе, дым заструился вокруг возникшего из темноты зеркала, в котором появилось отражение женщины-медиума, поднявшейся во весь рост.

— Взгляни на мое истинное лицо!

Из пустоты всплыли неясные очертания фигуры, постепенно стиравшие отражение медиума. В зеркале появился мертвец с полуобнажившимся серым черепом, из черных провалов глазниц которого струилась красная жидкость, похожая на кровь. Клочья черных волос вздыбились на его черепе. Мертвец уставился на Дойла, словно собираясь ему что-то сказать. Медиум отстранилась, и из зеркала раздался глухой голос, который они слышали на протяжении всего вечера:

— Решил творить добро? Ну так полюбуйся, чем это кончится.

Из-за ширмы вдруг вынырнули две фигуры в капюшонах, двигавшиеся столь стремительно, что Дойл не успел отреагировать на их появление. Один из них занес кинжал над головой брата леди Николсон, и через секунду молодой человек рухнул на пол, обливаясь кровью. Другой схватил онемевшую от ужаса леди Николсон и тонким лезвием полоснул по шее — из рассеченной артерии хлынула кровь.

Слабый крик женщины замер у нее в горле, и она упала на стол.

— Боже! Нет! Нет! Нет! — не своим голосом заорал Дойл.

Раздался торжествующий рев обезумевшего чудовища; эктоплазматическое зеркало, неестественно ярко вспыхнув, взорвалось и исчезло.

Один из убийц переключил внимание на Дойла. Легко вспрыгнув на стол, он выставил вперед кинжал, которым только что убил брата леди Николсон, готовый перерезать глотку новому врагу. В этот миг Дойлу показалось, что над его головой просвистела стрела. Мелькнула черная тень, и в горло убийцы по самую рукоятку вонзился кинжал. Тот судорожно схватился за горло, вокруг которого обмотался капюшон, пришпиленный кинжалом. Пошатнувшись, убийца замертво рухнул на крышку стола.

Неожиданный спаситель Дойла отпрянул от стола и настойчиво потянул доктора за собой. Незнакомый голос проговорил:

— Доставайте наконец ваш револьвер, Дойл.

Заметив, что на него надвигается Черный человек, Дойл выхватил из кармана револьвер и выстрелил. Черный человек упал как подкошенный.

Дойл почувствовал какое-то движение у себя за спиной и услышал, как падает канделябр; в комнате стало совсем темно. Дойл успел заметить, что женщина-медиум исчезла, а к нему устремился второй убийца в сером капюшоне. По-прежнему невидимый спаситель Дойла рывком опрокинул стол, отбросив убийцу к стене. Он с силой потянул Дойла за рукав.

— Следуйте за мной, — сказал тот же незнакомый голос.

— Но леди Николсон…

— Слишком поздно…

Дойл последовал за своим спасителем в полной темноте. Они вышли через какую-то дверь и миновали длинный коридор. Дойл понял, что они направляются к заднему выходу. Ударом ноги мужчина распахнул дверь в конце коридора, и сумрачный свет проник в помещение. Они все еще находились в доме. Теперь наконец Дойл смог рассмотреть высокого мужчину с четко очерченным профилем.

— Сюда, — проговорил незнакомец.

Они собирались выйти, когда из темноты с глухим рычанием на них бросилось какое-то животное. Оно вцепилось в ногу незнакомца, и он пошатнулся. Не медля ни секунды, Дойл выстрелил несколько раз. Раненое животное отступило, завыв от боли. Дойл выстрелил еще раз, и вой прекратился.

Спаситель Дойла высадил дверь плечом. В лунном свете они увидели, что нападавшее на них животное — мальчишка-эпилептик. На его одежде расплывались темные пятна крови; острые зубы маленького хищника были стиснуты, на них тоже виднелась кровь.

— Ну что же, он получил по заслугам, — пробормотал мужчина, и они наконец покинули этот страшный дом.

Глава 4

СПАСЕНИЕ

Неожиданный спаситель Дойла, не оглядываясь, устремился вниз по темному переулку. Какое-то время, не видя ничего перед собой, Дойл силился не упустить из виду развевавшийся впереди плащ незнакомца. Они повернули один раз, другой и снова повернули. «Похоже, он знает, куда идти», — машинально подумал Дойл, когда они в темноте пробирались между домами и другими постройками.

Выбравшись из мрачных переулков на освещенную улицу, мужчина остановился. Дойл по инерции выскочил на проезжую часть, но рука незнакомца затащила его обратно в тень. Хватка была поистине железной. Дойл хотел было сказать что-то, но осекся, заметив поданный ему знак молчать. Мужчина указывал Дойлу на перекресток.

Из-за угла показалась фигура человека в сером капюшоне. Он крался вдоль улицы, двигаясь медленно, словно ищейка, взявшая след. «Любопытно, что за следы можно обнаружить на булыжной мостовой?» — подумал Дойл. И тут же удивился: как же это их преследователь смог оказаться здесь так быстро?

Дойл услышал скрежет стали и, обернувшись, увидел, как его спаситель вытаскивает из трости тускло сверкнувший стилет. Дойл потянулся за револьвером.

Слева от них прогрохотал экипаж. Из переулка показалась черная шестиместная коляска, запряженная четверкой вороных. Возничего видно не было. Человек в сером капюшоне приблизился к экипажу. Окно неслышно опустилось, внутри экипажа было темно. «Серый капюшон» кивнул, а громкое фырканье лошадей заглушило слова его невидимого собеседника.

«Капюшон» отступил от коляски и повернул голову туда, где прятались Дойл и его неожиданный друг. Оба инстинктивно вжались в стену. Человек сделал шаг вперед, остановился, задрал голову и втянул в себя воздух, будто гончая, учуявшая добычу. Он стоял так некоторое время, и от его неподвижной фигуры, как от каменного изваяния, веяло холодом. Дойл замер: ему показалось, будто он увидел нечто поистине странное. Приглядевшись внимательнее, он заметил, что на капюшоне не было прорезей для глаз.

Дверца черного экипажа распахнулась. Короткий пронзительный звук, больше похожий на свист хищной птицы, чем на человеческий голос, рассек воздух. В ту же секунду «серый капюшон» прыгнул в коляску. Дверца захлопнулась, и по каменной мостовой снова застучали копыта лошадей, уносивших тяжелый экипаж в мглистую даль.

Шум колес стих, и спутник Дойла спрятал клинок в трость.

— Какого черта… — нетерпеливо начал Дойл.

— Мы еще не совсем в безопасности, — тихим голосом произнес незнакомец.

— Согласен. Однако думаю, что пора бы нам и познакомиться.

— Не возражаю.

И мужчина снова замолчал, зашагав вперед. Дойл последовал за ним. Держась все время в тени, они замедляли шаг дважды, когда до их слуха доносился пронзительный свист. Дойл стал понимать, что их преследует не один «серый капюшон», а несколько. И только он собрался заговорить со своим спасителем, как увидел за углом еще один экипаж. Теперь на сиденье возвышалась складная фигура возницы. Спутник Дойла тихонько свистнул, и кебмен тут же обернулся. Его правую щеку пересекал грубый шрам, тянувшийся до подбородка. Коротко кивнув, он щелкнул кнутом, и спаситель Дойла, распахнув дверцу, быстро вскочил в экипаж.

— Ну же, Дойл, давайте, — поторопил он.

Дойл поставил ногу на ступеньку, однако невольно обернулся, услышав справа тупой звук удара. Длинное, зловеще поблескивающее в свете фонарей лезвие, пронзив дверцу кеба, подрагивало в каком-нибудь дюйме от груди Дойла. Все тот же пронзительный настойчивый свист, от которого по спине Дойла пробежал холодок, раздался вновь. Дойл оглянулся: «серый капюшон» был всего в двадцати ярдах от него и нагонял карету с невероятной скоростью, вытаскивая на бегу из-за пояса еще один кинжал. Высоко подпрыгнув, человек ухватился за крышу коляски и повис в дверном проеме. В ту же секунду сильные руки спасителя втащили Дойла внутрь кеба, и он рухнул на пол, судорожно пытаясь вытащить револьвер. Хлопнула дверца с другой стороны коляски, и Дойл успел заметить промелькнувшую тень плаща незнакомца. Дойл остался в экипаже один, лицом к лицу с безжалостным врагом.

Между тем «капюшон» пытался удержать равновесие, стоя на ступеньке в дверном проеме. Над головой Дойла послышался шорох, и он увидел, как его друг с силой захлопнул ногой дверцу экипажа. Острие торчавшего в двери клинка проткнуло нападавшего насквозь.

Из-под капюшона раздался пронзительный вопль, и человек с воем ухватился за лезвие, раскроив ладонь чуть ли не пополам. Потом он разом обмяк и повис, пришпиленный к дверце экипажа, словно чудовищное насекомое.

Кеб несся с большой скоростью. Дойл с трудом поднялся на колени, держась за сиденье. Он подполз к человеку в капюшоне, с любопытством разглядывая изодранный плащ и высокие сапоги на толстой подошве. Затем потрогал пульс и, не нащупав его, с удивлением отметил про себя, что рана не кровоточит. Не успев додумать эту мысль до конца, Дойл увидел, как в дверцу пролезает его спаситель. Он сорвал серый капюшон с головы убитого и отшвырнул его в сторону.

— Господи Иисусе! — воскликнул Дойл.

Белое как мел лицо мертвеца пересекали чудовищные шрамы; рот был зашит толстой голубой ниткой.

Придерживаясь за крышу, спутник Дойла приоткрыл дверцу снова. Труп болтался на ней, словно куль с мякиной, тяжело ударяясь о дверцу при каждом толчке экипажа. Просунув под пришпиленное тело длинный нож, спутник Дойла освободил труп, и он полетел куда-то в темноту.

Легко подтянувшись, мужчина проскользнул в кеб и опустился на сиденье напротив ошарашенного Дойла. Сделав два глубоких вдоха, он проговорил:

— Хотите выпить?

— Что это?

— Коньяк. В медицинских целях, — ответил незнакомец, протягивая Дойлу серебряную фляжку.

Дойл отхлебнул. Это был действительно коньяк, и преотличнейший, как заметил незнакомец. Теперь Дойл мог впервые как следует рассмотреть его лицо. Оно было худым и скуластым, с лихорадочным румянцем на щеках; длинные жгуче-черные кудри ниспадали на плечи незнакомца, открывая высокий лоб и крепкую шею. Орлиный нос и большие, пристально смотревшие глаза, в которых вспыхивали искорки веселого смеха, делали лицо этого человека по-настоящему замечательным.

— Вот теперь можем и поболтать, — произнес спаситель Дойла.

— Действительно. Вы и начинайте.

— С чего же мне начать?

— Ну, вам хотя бы известно мое имя…

— Дойл, не так ли?

— А вас зовут…

— Сэкер. Армонд Сэкер. Приятно познакомиться.

— Мне тоже, мистер Сэкер. В некотором смысле приятно.

— Хотите еще глоток?

— Да. Ваше здоровье.

Отхлебнув из фляжки, Дойл вернул ее Сэкеру.

Сэкер неторопливо расстегивал свой плащ. Он был одет во все черное. Приподняв штанину, он осмотрел рану от укуса мальчишки-эпилептика. Кровь давно запеклась, но вид раны Дойлу не понравился.

— Отвратительный укус, — сказал он. — Разрешите взглянуть?

— Не беспокойтесь. — Сэкер вытащил из кармана носовой платок и обильно смочил его коньяком. — Сам укус не так уж страшен, хуже, когда зверь рвет на тебе кожу…

— Значит, вы кое-что смыслите в медицине.

Сэкер улыбнулся и, даже не поморщившись, плотно приложил платок к ране. Лишь на мгновение он зажмурил глаза, как будто уступая минутной слабости. Но Дойл, как никто другой, знал, что боль от такой раны бывает нестерпимой.

— Ну вот, так-то лучше. А теперь объясните мне, Дойл, как вы оказались в этом доме?

Дойл рассказал о письме и о том, почему он решил прийти на сеанс.

— И правильно, — заметил Сэкер. — Хотя вовсе не обязательно рассказывать мне об этом. Однако вы попали в неприятную ситуацию.

— В самом деле?

— Еще в какую неприятную, — повторил Сэкер.

— А если яснее?

— Ну… Это длинная история, — пробормотал Сэкер, словно предупреждая Дойла.

— Но у нас, кажется, есть время…

— Да. Полагаю, в настоящий момент мы от них отделались, — сказал Сэкер, выглядывая в окошко.

— Тогда, если позволите, я задам вам несколько вопросов.

— Лучше бы вы их не задавали…

— Нет, я все-таки спрошу, — произнес Дойл, доставая револьвер.

Губы Сэкера растянулись в широкой улыбке.

— Правильно. Палите прямо сейчас.

— Сначала ответьте, кто вы?

— Профессор Кембриджского университета. Специалист по древностям.

— Чем вы можете это доказать?

Сэкер достал визитную карточку, которая подтверждала его слова. «Выглядит убедительно, — подумал Дойл, — хотя все это не столь уж и важно».

— Пусть она останется у меня, — сказал Дойл, пряча визитку Сэкера в карман.

— Как вам будет угодно, дорогой Дойл.

— Это ваш экипаж, профессор Сэкер? — спросил Дойл.

— Мой, — ответил Сэкер.

— И куда мы направляемся, если не секрет?

— А куда бы вы хотели? — вопросом на вопрос ответил Сэкер.

— Туда, где побезопаснее.

— Признаюсь: это довольно трудно, — сказал Сэкер.

— Потому что вы не знаете такого места или просто не хотите говорить мне о нем? — попробовал уточнить Дойл.

— В сложившейся ситуации осталось не так много мест, где вы по-настоящему можете чувствовать себя в безопасности. Должен вам сказать, что нам теперь далеко не убежать.

Он снова улыбнулся.

— И вы находите это забавным? — хмыкнул Дойл.

— Наоборот. Ваши дела складываются хуже некуда.

— Мои дела? — в изумлении поднял брови Дойл.

— Зная об угрожающей вам опасности, стоит принять соответствующие меры и начать действовать, а не паниковать впустую. Именно так, и никак иначе. Мой девиз: действовать при любых обстоятельствах.

— А сейчас мы действуем, профессор? — с иронией спросил Дойл.

— Ну конечно, — утвердительно кивнул Сэкер.

— Тогда доверяюсь вам целиком и полностью, — устало проговорил Дойл. Ему надоело строить догадки по поводу этого странного весельчака, который дважды в течение одного часа спас ему жизнь.

— Не хотите ли глотнуть еще? — Сэкер протянул фляжку. Дойл отрицательно покачал головой.

— Настоятельно рекомендую, — улыбнулся Сэкер.

— Ладно, давайте. — Дойл пригубил из фляжки. — И валяйте рассказывайте.

— Недавно вы пытались опубликовать кое-что из написанного вами, — начал Сэкер.

— Какое это имеет отношение ко всему происшедшему? — удивился Дойл.

— Именно об этом я и пытаюсь вам рассказать. — Улыбка не сходила с губ Сэкера.

— Ну так рассказывайте, — нетерпеливо заерзал на сиденье Дойл.

— Гмм. Тяжелое это дело — издать книгу. Общение с издателями быстро разочаровывает, так мне это представляется. Однако вы не производите впечатления человека обескураженного или отчаявшегося. Наоборот, вам, очевидно, присущи недюжинные упорство и настойчивость.

Дойл молчал, ожидая, когда Сэкер в очередной раз протянет ему фляжку.

— А совсем недавно вы попробовали предложить для публикации вашу рукопись под названием, если я не ошибаюсь, «Темное братство».

— Верно.

— Однако боюсь, что без особого успеха, — усмехнулся Сэкер.

— Ну так нечего мне напоминать об этом.

— Я просто констатирую факт, старина. Жаль, что я не читал рукопись. Однако, судя по тому, что мне удалось узнать, сюжет вашего рассказа — а это художественное произведение — строится вокруг… магических тайн.

— Да, отчасти.

«Интересно, откуда он узнал об этом?» — подумал Дойл.

— Что-то вроде ордена колдунов, — продолжал Сэкер.

— Вы недалеки от истины: речь действительно идет о сообществе негодяев, — не стал отрицать Дойл.

— Ну да, о тех, кто вершит темные дела, общаясь, скажем так, со злыми духами.

— Но ведь это обычный приключенческий рассказ, разве нет? — попытался защищаться Дойл.

— С элементами сверхъестественного, — добавил Сэкер.

— В общем, да, — подтвердил Дойл.

— Добро в борьбе против зла, и все такое.

— Вечная тема, — согласно кивнул Дойл.

— А проще говоря, «жареное».

— Вот как? Я почему-то надеялся, что мои произведения можно оценить и повыше, — с огорчением произнес Дойл.

— Не принимайте так близко к сердцу, друг мой. Я вовсе не литературный критик. Вы где-нибудь раньше публиковались?

— Да, несколько рассказов были напечатаны, — скромно пояснил Дойл, преувеличив самую малость. — Я сотрудничаю с одним из периодических изданий.

— Что за издание, разрешите узнать? — спросил Сэкер.

— Это детский журнал. Уверен, вы его не знаете.

— И все-таки, как он называется? — настаивал профессор.

— «Журнал для мальчиков», — ответил Дойл.

— Действительно, никогда не слышал о таком. Но скажу, что я думаю об этом. Совсем не плохо, если ваши рассказы развлекают. В конце концов, всем людям хочется именно этого — немного развеяться, забыть о своих тревогах и печалях, почитать нечто необыкновенное.

— Ну да. И чтобы голова немного работала, пока читаешь, — добавил Дойл.

— Само собой. Высокие устремления всегда подталкивают нас к подлинным свершениям, — без всякой иронии произнес Сэкер.

Дойл не без удивления посмотрел на него:

— Мне, естественно, интересны ваши взгляды, однако не могли бы вы все-таки сказать, какое отношение к сегодняшним событиям имеет моя книга?

Сэкер помедлил с ответом, затем доверительно проговорил:

— С вашей рукописи сняли несколько копий.

— Кто, хотелось бы узнать? — спросил Дойл.

— Те, у кого есть связи.

— И кому же в руки попала моя рукопись?

— В очень плохие руки, — со вздохом произнес Сэкер.

— Боюсь, вам придется кое-что уточнить.

Посмотрев на Дойла так, словно хотел его загипнотизировать, Сэкер заговорил вполголоса:

— Представьте себе группу совершенно необычных людей. Жестоких, но очень умных, в известном смысле просто блестящих. У каждого из них прочное положение в обществе, которое осыпало их многочисленными почестями и наградами за их достижения. И все они насквозь… аморальны. Этих людей объединяет одно — желание обрести безраздельную власть над миром. И даже больше. Они жаждут чего-то большего, и все, что связано с ними, абсолютно секретно. Никто не знает, чем занимаются эти люди. Однако в том, что они реально существуют, нет никаких сомнений. Вам не кажется это знакомым?

Дойл на минуту потерял дар речи. Потом ошеломленно сказал:

— Это мой сюжет.

— Да, Дойл, ваш сюжет. Вы написали художественное произведение, но каким-то непостижимым образом умудрились описать типы, потрясающе похожие на секту этих злобных негодяев, преследующих по сути те же цели, что и черные маги. Ведь и ваши герои стремились к тому… — …чтобы призвать на помощь злых духов, уничтожив ту тонкую грань, которая отделяет физический мир от эфирного.

— Для того чтобы…

— … владычествовать над материальным миром и теми, кто его населяет.

— Все правильно. И если сегодняшний сеанс научил вас хоть чему-то, друг мой, то вы должны были понять, что эти люди, вступив в схватку, уже переступили грань дозволенного.

— Но это невозможно! — воскликнул Дойл.

— Вы не верите тому, что видели собственными глазами? — с недоумением спросил Сэкер.

Отвечать на этот вопрос Дойлу не хотелось.

— Вот именно. Такое, оказывается, возможно, — ответил за него Сэкер.

Дойла охватило странное чувство. Казалось, что все происшедшее ему только что приснилось. Он пытался сосредоточиться, однако впечатление от разговора с Сэкером было слишком сильным. Дело в том, что не только название рассказа, но и идеи придуманных им негодяев он позаимствовал из самых запутанных сочинений госпожи Блаватской. Кто бы мог предположить, что мелкий плагиат приведет к таким ужасным последствиям?

— Если они завладели моей рукописью… — попытался объяснить что-то Дойл.

— А вы поставьте себя на их место, — сказал Сэкер. — Этим мерзавцам скучно жить без постоянной угрозы — реальной или выдуманной, неважно — со стороны ненавистных врагов или кого-то другого. Ведь само наличие противника оправдывает их безумные устремления к завоеванию мира.

— Ну да. И они решили, что я каким-то образом раскрыл их, — уныло произнес Дойл.

— Если бы они хотели просто убить вас, то, разумеется, не слишком бы утруждали себя поиском встреч с вами. Это наводит меня на мысль, что вы нужны им живым. Я понимаю, это слабое утешение.

— Но они должны знать… Я имею в виду, они же не могут всерьез полагать… Я хочу сказать, что это всего лишь вымысел, художественное произведение.

— Ну да. Понимаю. Жаль, конечно, — сказал со вздохом Сэкер.

Дойл пристально посмотрел на него.

— А к вам какое это имеет отношение? — недоуменно спросил Дойл.

— О-о, эти мерзавцы давно в поле моего зрения, — усмехнулся Сэкер.

— Понятно. Но я-то ими не занимался вовсе. До сегодняшнего дня я слыхом о них не слыхивал и даже не подозревал об их существовании.

— Видимо, так. Однако их в этом убеждать, наверное, бесполезно. Вы не согласны?

Дойл молчал.

— Благодаря слежке за ними я оказался сегодня рядом с вами. К несчастью, это означает, что за мной, как и за вами, будут теперь охотиться.

Сэкер громко постучал в стенку кеба. Экипаж тотчас остановился.

— На некоторое время отдых нам обеспечен. Сегодня мы им подложили большую свинью. Но держите ухо востро, друг мой, и не теряйте времени зря. И еще: на вашем месте в полицию я бы обращаться не стал, потому что вас непременно сочтут сумасшедшим, а уж слухи об этом разлетятся моментально, и как бы вам тогда не причинили вред еще больший.

— Больший, чем смерть? — вскинул брови Дойл.

Сэкер с грустью посмотрел на него.

— Есть вещи и пострашнее, — сказал он, открывая дверцу. — Удачи вам, Дойл. Мы еще увидимся.

И Сэкер протянул ему руку.

Выйдя из экипажа, Дойл, к своему изумлению, обнаружил, что стоит напротив собственного дома. В полной растерянности он наблюдал, как кебмен со шрамом приветственно приподнял свою шляпу, а затем повернулся к лошадям и, щелкнув кнутом, погнал экипаж по ночной улице.

Дойл раскрыл руку, которую на прощание пожал Сэкер. На ладони лежал тончайшей работы серебряный амулет в форме человеческого глаза.

Глава 5

ИНСПЕКТОР ЛЕВУ

В голове Дойла царила сумятица. Он взглянул на часы: 9.52. Где-то поблизости прогромыхала тележка жестянщика. Дойл вздрогнул, словно вся его обычная, каждодневная жизнь, за исключением последних двух часов, отодвинулась куда-то, рассеялась, как утренний туман. За время, достаточное для того, чтобы спокойно пообедать, вся его жизнь перевернулась с ног на голову.

На улице было тихо, но ему казалось, что за каждым углом таится опасность, в мелькавших тенях чудились злобные чудовища. Дойл поспешил к дверям своего дома, надеясь, что там он будет недосягаем для них.

Из окна верхнего этажа выглянуло чье-то лицо. Вероятно, это Петрович, его русская соседка. Стоп. Не мелькнуло ли в окне еще одно лицо? Дойл посмотрел еще раз. И точно: оба лица скрылись за покачнувшимися занавесками.

Неужели за этой дверью, ведущей в его тихую обитель, теперь тоже скрывается смертельная угроза? Не полагаясь на интуицию, Дойл достал револьвер. «Теперь я готов встретиться с кем угодно», — подумал Дойл и начал медленно подниматься по лестнице. Еще издали он увидел, что дверь его комнаты приоткрыта.

Дверная ручка была вырвана и валялась рядом. Дойл прислонился к стене и прислушался. В комнате было тихо. Он легонько толкнул дверь и остолбенел при виде своего жилища.

Вся его комната была залита какой-то прозрачной липкой жидкостью. Все внутри, от пола до потолка, было измазано этой дрянью, как будто по всем предметам и мебели прошлись огромной кистью. Воздух был пропитан отвратительным запахом, какой бывает при дезинфекции. В тех местах, где слой прозрачной жидкости был толще, курился слабый дымок. Дойл шагнул в комнату и почувствовал, как под ногами захлюпало, но подошвы не прилипали. Жидкость колыхалась под затвердевшей пленкой. Дойл смог разглядеть под ней рисунок своего персидского ковра, каждая ворсинка которого застыла, словно насекомое в янтаре. Стулья, диван-кровать, письменный стол у окна, керосиновая лампа, оттоманка, подсвечники, чашки, чернильница — буквально все вещи были облиты этой непонятной жидкостью.

Если это предупреждение — а такой вывод напрашивался сам собой, — тогда спрашивается, что ему пытались сообщить? Может быть, это намек на то, что они могут сделать с человеком? Дойл взял с полки одну из книг. Казалось, вес ее не изменился, хотя разбухшие страницы топорщились во все стороны. Книга стала разваливаться у него в руках. Ему удалось перевернуть несколько страниц и даже прочесть несколько строк расплывшегося текста. И все же то, что он держал в руках, уже нельзя было назвать книгой.

С трудом двигаясь по скользкому полу, Дойл добрался до спальни. Открывая дверь, он чуть не упал, так как верхний край двери загнулся, как уголок замусоленной страницы. Обнаружив, что жидкость проникла в спальню всего на несколько дюймов, Дойл облегченно вздохнул: все предметы здесь остались нетронутыми.

— Слава богу, — пробормотал Дойл, доставая из кладовки саквояж. Он положил в него смену белья, бритвенные принадлежности, коробку с патронами, которую хранил на верхней полке шкафа, а также полуразвалившуюся книжку без обложки и стал пробираться через гостиную, похожую теперь на декорацию из страшной сказки. За дверью послышались робкие, шаркающие шаги. Через дыру от выломанной дверной ручки Дойл увидел, что возле лестницы стоит его соседка Петрович, сложив руки на впалой груди.

— Миссис Петрович, что здесь произошло? — спросил Дойл, выходя из квартиры.

— Доктор, слава богу, это вы, — едва слышно проговорила женщина, цепляясь за рукав Дойла.

— Кто здесь был? Вы слышали что-нибудь?

Петрович выразительно закивала головой. Дойл не имел представления о том, насколько Петрович владела английским, но теперь он понял, что ее познания весьма невелики.

— Большой, большой, — сказала она. — Поезд.

— Звук, похожий на гудок паровоза? — попытался уточнить Дойл.

Петрович кивнула и постаралась воспроизвести звук, помогая себе размашистыми жестами. Опять она пила сливянку, сообразил Дойл. И результат налицо… Отвернувшись от соседки, он увидел вторую женщину, стоявшую у лестницы, ту самую, которая промелькнула в окне. Невысокая плотная особа пронзительно смотрела на Дойла. Что-то в ее облике показалось Дойл у знакомым.

— Дорогая миссис Петрович, что вы видели?

Глаза Петрович округлились от ужаса, она размахивала руками, рисуя очертания какой-то большой фигуры.

— Большой? Очень большой? — допытывался Дойл. — Это был мужчина, да?

Петрович отрицательно покачала головой.

— Черный, — сказала она. — Просто черный.

— Миссис Петрович, прошу вас: идите в свою комнату и не выходите оттуда до самого утра. Вы поняли?

Она утвердительно кивнула, а когда Дойл собрался уходить, потянула его за рукав, указывая на женщину.

— Мой друг…

— Я познакомлюсь с вашей подругой в другой раз. Сделайте, как я прошу вас, миссис Петрович. Пожалуйста, — сказал он, мягко отстраняясь. — А сейчас мне пора идти.

— Нет, доктор, нет… она… — забормотала Петрович.

— Вам необходимо отдохнуть, — сказал Дойл. — Пропустите стаканчик-другой и ложитесь спать. Спокойной ночи. Вы молодец, миссис Петрович.

С этими словами он поспешил к выходу.

* * *

Дойл шел по самым освещенным улицам, где, несмотря на поздний час, было довольно многолюдно. Но, вопреки его опасениям, никто не пытался подойти и остановить его. Дойл не почувствовал и никакого подозрительного взгляда, хотя повсюду ему мерещились сотни горящих злобой глаз.

Остаток ночи он провел в госпитале Святого Варфоломея, где его хорошо знали. Дойл устроился на узкой больничной койке в комнате для дежурных врачей; их было не меньше десятка, так что ни о каком уединении говорить не приходилось. Боясь показаться смешным, Дойл даже не заикнулся о том, что с ним произошло, не делая исключения даже для ближайших коллег.

С наступлением дня события прошедшей ночи представлялись ему несколько в ином свете. «Всему, что произошло на сеансе, должно быть какое-то разумное объяснение, — подумал Дойл. — Но этих мерзавцев я еще не раскусил. Стоп! Не стоит торопиться с выводами. Безусловно, я был в возбужденном состоянии, и теперь организму требуется отдых, это его естественная реакция. Но это не значит, будто я безоговорочно принимаю все, о чем говорил Сэкер. Бесспорно, что вчера вечером я перешел невидимую границу, и теперь отступление невозможно. Следовательно, Сэкер прав, нужно действовать, нужно атаковать».

Выйдя во двор госпиталя и вдохнув в себя прохладный утренний воздух, Дойл почувствовал, что страх и растерянность постепенно исчезают. При воспоминании о зверском убийстве леди Николсон и ее брата его охватила ярость. Вновь лицо несчастной женщины возникло перед глазами. Ее умоляющий взгляд словно просил о помощи. «А я едва унес оттуда ноги… Этого я так не оставлю», — поклялся себе Дойл.

И, несмотря на предостережение Сэкера, Дойл прямо из госпиталя направился в Скотленд-Ярд.

* * *

Час спустя вместе с инспектором Клодом Лебу Дойл стоял перед домом 13 по Чешир-стрит. Неяркий утренний свет не прибавил дому сколько-нибудь привлекательности, скорее наоборот, подчеркнул безликость и убожество этого строения.

— Так вы говорите, это произошло здесь? — спросил Лебу.

Дойл утвердительно кивнул. Он не стал выкладывать своему другу все детали того, что происходило во время сеанса, но слово «убийство» прозвучало в его рассказе весьма определенно. Показав инспектору письмо леди Николсон, Дойл решил пока не рассказывать ни о «серых капюшонах», ни о явившемся духе, ни о голубой нитке, которой был зашит рот мертвеца. Он также ни словом не обмолвился о профессоре Армонде Сэкере.

Инспектор Лебу — здоровяк с пышными рыжими усами, за которыми он тщательнейшим образом ухаживал и которые делали его совершенно неотразимым, — поднялся по ступеням и постучал в дверь.

Дойл познакомился с ним на флоте, в бытность свою судовым врачом. Целый год он бороздил моря и океаны на борту небольшой военной шхуны, заходившей в Марокко и другие южные порты. К удивлению многих, странная дружба Дойла и Лебу крепла день ото дня. Лебу, служивший на флоте простым матросом, был на пятнадцать лет старше Дойла. Человек он был весьма сдержанный, и те остряки, которым иногда приходило в голову подшутить над ним, ни разу не видели его вспылившим. Дойл и Лебу, частенько коротая время за картами и валяясь в гамаках на носу шхуны, вели ленивый разговор под жарким тропическим солнцем. Мало-помалу Дойл пришел к выводу, что за внешней сдержанностью Лебу скрывались чувствительное сердце и твердый характер. Лебу не интересовало то, что выходило за рамки реальной жизни, но именно этим он и гордился, считая разные фантазии занятием пустым и никчемным. Эти качества характера привели Лебу после службы на флоте прямехонько в лондонскую полицию. Он быстро продвигался по служебной лестнице и в настоящее время занимал пост инспектора.

Дверь открыла низенькая рыжеволосая ирландка, которую накануне вечером Дойл не видел.

— Что угодно?

— Скотленд-Ярд, мисс. Нам бы хотелось кое-что здесь осмотреть.

— А что тут осматривать?

Наклонившись к женщине, Лебу внушительно произнес:

— Приключилась большая беда, мисс.

— Меня это не касается, знаете ли. Я тут в гостях у матери, — произнесла она, посторонившись и пропустив мужчин внутрь. — Моя мать наверху, больная, уже несколько недель не встает с постели. Она-то уж здесь ни при чем…

— Ваша мать здесь квартирует? — спросил Лебу.

— Да.

— А кто живет внизу? — поинтересовался Лебу, останавливаясь у той самой двери справа, где накануне Дойла встретил мальчишка-эпилептик.

— Откуда мне знать? Кто-то нездешний, так мне представляется. Он редко сюда наведывается. Вроде меня. Признаюсь, я прихожу сюда только из-за матери.

Дойл сделал знак Лебу. Слово «нездешний» вполне соответствовало Черному человеку, которого он принял за иностранца. Инспектор постучал в дверь.

— Вы знаете, как зовут этого господина? — спросил он.

— Увы, сэр, не знаю.

— А вчера вечером вы были здесь?

— Нет, сэр, — ответила женщина. — Я была у себя. На Чипсайде.

Войдя в комнату, Дойл заметил, что странная стеклянная чаша исчезла со стола. Судя по застывшим каплям воска на полу, свечу тоже вынесли из комнаты. Лебу прошел в гостиную.

— Так это происходило здесь, Артур? — обратился Лебу к Дойлу.

— Да, — ответил Дойл. — Это случилось здесь…

И он направился в комнату с раздвижными дверями. Комната показалась Дойлу совсем другой, не такой, как вчера. Она была тесной, пыльной, забитой старой вычурной мебелью. Круглый стол, ширмы и занавеси на окнах отсутствовали. Потолок нависал прямо над головой.

— Что-то не то, — пробормотал Дойл, проходя вглубь комнаты.

— Стало быть, с этим жильцом случилось несчастье? — поинтересовалась женщина.

— Идите к себе, — приказал Лебу. — Если потребуется, мы вас пригласим. — И он захлопнул дверь.

— Они напихали сюда мебель из других комнат. Здесь было почти пусто, — сказал Дойл.

— Убийство произошло здесь? — спросил Лебу.

Дойл подошел к тому месту, где накануне стоял стол. Там, где упала леди Николсон, громоздилось тяжелое неуклюжее кресло.

— Да, это случилось здесь, — сказал Дойл, опустившись на колено. — Но ковра не было.

Отодвинув кресло, он увидел, что вмятина от его ножки глубокая и забита пылью. Вместе с Лебу они приподняли кресло и завернули ковер. Ожидаемых пятен крови на полу не было. Он был натертым и гладким.

— Они все вычистили, разве вы не видите? — обернулся к инспектору Дойл. — Надраили все от пола до потолка! И уничтожили все следы!

Лебу стоял не шелохнувшись, как будто равнодушный ко всему, что говорит ему Дойл. Дойл снова наклонился, чтобы получше рассмотреть пол. Он вытащил из кармана ершик, которым обычно чистил трубку, и поскреб между половицами. Ему удалось выковырять темные крошки какой-то засохшей массы. Осторожно собрав их на обрывок бумаги, Дойл протянул инспектору самодельный пакетик.

— Убежден, что здесь будет обнаружена человеческая кровь. Леди Николсон и ее брат были убиты в этой комнате вчера вечером. Советую известить об этом ее семью.

Засунув пакетик в карман, Лебу вытащил блокнот и записал имена погибших. Еще некоторое время они внимательно осматривали комнату, однако не заметили ничего, что бы говорило о совершенном здесь злодеянии или как-то характеризовало жившего здесь человека. Ничего не прибавило и то, что они вышли на улицу теми же темными коридорами, по которым накануне Дойл и Сэкер спасались от преследования.

Пока они осматривали часть дома, выходящую во двор, Дойл еще раз обрисовал все детали убийства, свидетелем которого он был. И на этот раз он ни словом не обмолвился о Сэкере и о том, что палил из револьвера, который вручил ему Лебу несколько месяцев назад. Скрестив руки на груди, Лебу стоял совершенно неподвижно, и ничто в его лице не выражало отношения к сказанному. Прошло довольно много времени, прежде чем он заговорил. Дойл привык к таким паузам, и порой ему казалось, будто он слышал, как медленно вращаются шестеренки мыслей в голове Лебу.

— Итак, вы говорите, что женщину убили кинжалом, — сказал Лебу.

— Да, это была жуткая картина, — подтвердил Дойл. Лебу кивнул, а затем неожиданно, словно у него появилась смутная догадка, предложил:

— Вам надо посмотреть кое-что. Пойдемте со мной.

* * *

Миновав три квартала, они оказались на пустынном углу торговых рядов и Олдгейта. Весь район был оцеплен полицией, и лондонские «бобби» без разговоров заворачивали редких прохожих. Лебу провел Дойла через оцепление к тому месту, где прошлой ночью как раз в то же время, когда Дойл возвращался домой, оборвалась короткая и безрадостная жизнь уличной потаскушки по имени Фэри Фей. Она была зверски зарезана.

Грубая накидка, служившая ей теперь саваном, была приподнята. Тело девушки было искромсано, внутренности удалены. Некоторые органы лежали рядом с телом, казалось уложенные в определенном порядке, смысл которого оставался тайной для всех. Тот, кто совершил это страшное преступление, использовал чрезвычайно острое оружие, ибо, как отметил Дойл, края раны были очень чистыми.

Дойл подал знак, и труп закрыли. Лебу молча прохаживался чуть поодаль.

— Это не леди Николсон? Что скажете, Артур? — спросил наконец Лебу.

— Нет, это не она.

— А эта женщина присутствовала на сеансе?

— Нет. Никогда раньше я ее не видел.

Неожиданно для себя Дойл понял, что Лебу выискивает в его рассказе слабые места. И это неудивительно, ведь он прежде всего полицейский. А настроение у всех полицейских сегодня — хуже не придумаешь. Ни одному из них прежде не приходилось сталкиваться с таким продуманным и жестоким убийством.

— Кто, по-вашему, эта несчастная? — спросил Дойл.

Лебу покачал головой.

— Похоже, проститутка. Послушайте, Дойл, как вы думаете, тем кинжалом, который вы мне описали, можно было проделать подобное?

— Да. Думаю, вполне.

Лебу заморгал, близоруко щурясь.

— А вы не могли бы еще раз описать нападавших на вас?

— Они были в серых капюшонах, — сдержанно ответил Дойл, не собираясь уточнять, что нападавшие были мертвецами. Рты, грубо зашитые ниткой, и смертельные раны без капли крови — вряд ли Лебу удержится от вопроса: и как это вы ухитрились убить мертвеца, Дойл?

Лебу чувствовал, что Дойл скрывает от него некоторые моменты случившегося, но, памятуя об их давней дружбе и убежденный в том, что Дойлу действительно пришлось пройти через жуткое испытание, он допускал такую недоговоренность. Глядя вслед уходящему Дойлу, инспектор с раздражением подумал о нескольких запутанных делах, о которых ему надо было срочно отчитаться. Но время терпит, любил повторять инспектор Лебу.

Мысленно вернувшись к обезображенному трупу женщины, он в который раз подумал о том, что такое мог сделать лишь человек, имеющий навыки практикующего хирурга.

Глава 6

КЕМБРИДЖ

Хорошо думается на сытый желудок, а у него не было и крошки во рту с того самого момента, как начался весь этот ужас. Рассуждая таким образом, Дойл зашел в первую попавшуюся таверну, устроился у камина и заказал плотный завтрак. Он благодарил Бога за то, что деньги, которые были у него дома, оказались не залиты липкой дрянью.

Покончив с едой, Дойл раскурил трубку и, пододвинувшись поближе к огню, попытался расслабиться. Теперь его мозг напряженно работал.

Если согласиться с мнением Сэкера, что за всеми этими событиями стоит какая-то тайная организация, то в ней должно быть хотя бы несколько человек. Организация действует, сохраняя полную секретность, но чем больше людей участвует в деле, тем труднее удержать все в тайне, тут уж ничего не попишешь. Вчерашние события на Чешир-стрит заставляют предположить, что такая организация существует. Что побудило прислуживавших на сеансе действовать строго по плану? Привычка подчиняться? Вероятно, не только. Упрекнуть этих мерзавцев в том, что они работали без вдохновения, нельзя. Кто они на самом деле? Адепты черной магии? Дойл никогда с подобными людьми не встречался и понятия не имел, как много их на свете. Может быть, их сотни? Тысячи?

Что до его рукописи, то выведенные в ней типы полностью вымышленные — тут его воображение поработало на славу, ничего не скажешь. А концепцию их зловещей деятельности и все, что с этим связано, он почти целиком позаимствовал у Блаватской, как ни стыдно в этом признаться. Отсюда естественный вывод: если они накинулись на него только из-за рукописи, то можно представить, насколько близко подобралась к истине эта ненормальная госпожа Блаватская. И если согласиться, что в данном случае она оказалась права, то значит ли это, что можно безоговорочно верить всему написанному ею в остальных книгах?

Вернемся ко вчерашнему сеансу. Сказать что-то определенное достаточно трудно. Хотя… Возьмем, к примеру, левитацию. Это делается элементарно: с помощью ниток и разных шкивов это зеркало можно соорудить из обычных зеркал. Голова зверя — просто чучело, которое притащил в свертке тот растреклятый мальчишка. Делаем вывод: всем этим эффектам можно найти логическое объяснение, если только… это не какая-то заумь, с которой Дойлу сталкиваться не приходилось…

«Стоп! Слишком легковесные объяснения, а это подозрительно. Ведь отвратительные мертвецы с кинжалами действительно гонялись за мной по Лондону, пытаясь зарезать меня, как рождественскую индейку. Я видел все это: жирную мерзавку, парившую в воздухе, черную тень, от которой замирало сердце, монстров с горящими глазами, отражавшихся в призрачном зеркале. Я видел брата леди Николсон, упавшего на пол бездыханным. И ее маленького сына, рыдавшего в темном лесу. Я помню взгляд молодой леди за секунду до того, как ей перерезали горло…»

Дойл вздрогнул. Но, оглянувшись, увидел, что никто в таверне не обращает на него никакого внимания.

«Не стоит обманывать самого себя, я успел влюбиться в эту женщину, — подумал Дойл. — Может, эти твари действительно охотились за мной… Но при воспоминании о том, что они сделали с несчастной женщиной и ее братом, кровь стынет в жилах. Брат и сестра попали в ловушку, приготовленную для другого человека. Эти чудовища уверены, что выследили меня. Отлично. Испокон веков ирландцы мстят за безвинно погибших… Кто бы ни были эти мерзавцы, вскоре они узнают на собственной шкуре, что жестоко просчитались, задев честь ирландца. Теперь Сэкер… Шокирующие обстоятельства встречи, драка в кебе и все прочее не позволили мне задать этому человеку ни одного важного вопроса».

Дойл вытащил из кармана визитную карточку Сэкера. Нужно срочно найти профессора, чтобы окончательно не потерять голову из-за всех этих тайных организаций. До Кембриджа каких-нибудь два часа на поезде. Помнится, кебмен Тим сказал, что брат леди Николсон учится в тамошнем университете. Возможно, это играет какую-то роль. И наконец, надо благодарить судьбу за то, что его врачебная практика достаточно скромна; он может не беспокоиться, что бросает больных, для которых его отсутствие было бы ощутимым. Итак, он немедленно отправляется на вокзал на Ливерпуль-стрит.

Пряча визитку в саквояж, Дойл увидел книгу, лежавшую сверху. «Неизвестная Исида». Вчера он был настолько взбудоражен, что не обратил внимания, какую именно книгу поднял с пола в своей разоренной квартире. Сочинение госпожи Блаватской — вполне подходящее чтение во время короткого путешествия… Сквозь тонкую пленку покрывшего страницу вещества можно разглядеть ее фотографию. О господи! Нет, не может быть! Он поднес книгу поближе к глазам. Да, так и есть!

С фотографии смотрело лицо женщины, которую он видел вместе с Петрович вчера вечером. Сомнений нет! Это была Елена Петровна Блаватская!

Кеб резко затормозил у двери дома. Дойл выскочил и побежал по лестнице.

— Миссис Петрович!

Он пробежал мимо своей квартиры, успев заметить через приоткрытую дверь, что там ничего не изменилось. Перескакивая через три ступеньки, Дойл влетел на третий этаж и заколотил в дверь Петрович.

— Миссис Петрович, это я, Дойл!

Только тут он заметил струйки дыма, выползавшие из-под двери.

— Миссис Петрович!

Отступив на несколько шагов, Дойл разбежался и плечом высадил дверь.

Петрович лежала посередине комнаты. Тяжелые портьеры на окнах полыхали, легкие занавеси почернели, съежившись от жара. С каждой секундой удушливый дым становился все гуще.

Дойл сорвал портьеры, пытаясь сбить огонь, который преграждал путь к распростертой на полу женщине. Погасив пламя, он склонился над телом соседки, но, едва дотронувшись до нее, понял, что Петрович мертва. Еще какое-то время он боролся с огнем и, убедившись, что с пожаром покончено, без сил опустился на пол. Дойл пытался представить, что здесь произошло.

Такса госпожи Петрович, повизгивая, выползла из-под дивана и стала беспомощно тыкаться мордой в ухо хозяйки.

Дойл внимательно осмотрел комнату. На столе стоял графин с наливкой, пробка лежала рядом, возле нее коробочка с пилюлями, на которой застыли капли воска. На полу возле тела валялся маленький хрустальный стаканчик, от него тянулся тонкий темный след, который заканчивался расплывшимся пятном. Стол, откуда упала свеча, стоял между окном и телом женщины. Окно было раскрыто.

Итак, вероятно, она зажгла свечу… Внезапно почувствовала боль в груди (Петрович страдала болезнью сердца — это Дойлу было хорошо известно)… Налила в рюмку сливянки… Открыла коробочку с пилюлями… Боль становилась невыносимой и пугающе острой… Почувствовав, что задыхается, Петрович распахнула окно и нечаянно опрокинула свечу… Увидев, что загорелись портьеры, страшно перепугалась… Сердце не выдержало, и Петрович замертво рухнула на пол…

Есть два возражения. Во-первых, на столе виднеется свежее мокрое пятно, а стаканчик должен был бы отлететь к портьере, как и свеча. Во-вторых, возле тела рассыпаны пилюли (одну из них сейчас пытается разгрызть такса). Может быть, Петрович уронила коробочку и собирала пилюли, когда… Но ни одной пилюли в руках у нее нет.

Дойл тщательно осмотрел коробочку. В ней были пыль и какой-то мелкий мусор вперемешку с пилюлями. Итак, пилюли рассыпались, а потом их снова собрали в коробочку.

Заскулила собака. Обернувшись, Дойл увидел, что тельце таксы сводит судорога; через минуту собака затихла. Сдохла, наверное. «Может, это и к лучшему, — подумал Дойл, — такая доходяга едва ли приглянулась бы кому-нибудь…»

Возможно, Петрович отравили, и сделали это нагло, в открытую. Дойл приподнял тело — под ним тоже валялись пилюли. На скулах женщины свежие царапины: наверное, она сопротивлялась как могла и отшвырнула коробочку… Тогда-то они и рассыпались… Но убийца силой всыпал отраву в рот несчастной и выскочил в открытое окно. Конечно, вот и грязный след на подоконнике. А свеча упала во время борьбы или, скорее всего, была намеренно сброшена со стола убийцей, чтобы запутать полицию. Тело Петрович было еще теплым. Следовательно, все произошло минут десять назад.

Еще одна смерть… Бедная Петрович, невозможно представить, чтобы у этой женщины могли быть враги, безжалостно убившие ее.

Стараясь не касаться пилюль, Дойл закрыл коробочку и положил ее в саквояж. Он был возле двери, когда заметил клочок бумаги, выглядывавший из-за зеркала. Вытащив листок, Дойл прочел:

Доктор Дойл!

Нам необходимо поговорить. Я уезжаю в Кембридж. Госпожа Петрович сообщит Вам, где меня найти. Не доверяйте никому. В действительности ничто не является тем, чем кажется.

Е. П. Б.

Записка была датирована сегодняшним числом. Итак, Блаватская в Кембридже. Убийца прикончил Петрович, но не заметил этот листок. Он отправил Петрович на небеса, приблизив свой страшный и неминуемый конец…

* * *

По пути на вокзал Дойл несколько раз проверял, нет ли за ним слежки, но ни возле кассы, ни в самом вагоне не заметил ничего, что вызывало бы подозрение. Заняв место в углу, откуда хорошо была видна дверь, он внимательно разглядывал каждого, кто входил в вагон. Однако никто из пассажиров не задержался возле него.

Постукивая колесами, поезд набирал скорость. Дойл неторопливо листал свежие газеты, сложенные на откидном столике, в надежде найти заметку об исчезновении леди Николсон. Тщетно: никакого сообщения об этом происшествии не было. Густой туман вперемешку с дымом, давно ставший привычной частью городского пейзажа, окутал последние вагоны поезда и почти скрыл их. Поглядывая из окна на спешивших куда-то людей, Дойл почувствовал, что его мечты о безмятежном существовании, состоящем из череды ничем не омраченных будней, уступили место неожиданному воодушевлению. «Да, мне грозит смертельная опасность, но я выполняю миссию, которую принял добровольно и которая освящена благородной целью. Мною руководит собственное понимание идей добра и зла». Сэндвич, купленный в дорогу, показался Дойлу неожиданно вкусным, как и теплое пенистое пиво, которое он прихлебывал прямо из бутылки. Покончив с едой, Дойл с удовольствием раскурил трубку — крепкий табак приятно закружил ему голову.

Напротив Дойла расположилась дородная индуска. Ее лицо закрывала узорчатая шаль; видны были лишь большие миндалевидные глаза и традиционный алый знак над бровями.

Из своих скудных познаний по индуистской философии Дойл извлек, что это олицетворяет мистический третий глаз и считается окном в человеческую душу и символом «лотоса». Он поймал себя на том, что тупо смотрит на женщину; она шелестела своими бесчисленными свертками и коробочками, и это вернуло Дойла к действительности. Приподняв шляпу, он вежливо поклонился. Реакция женщины была весьма сдержанной. Вероятно, она принадлежит к одной из высших каст, решил Дойл, разглядывая ее одеяние. «Странно, почему она не в первом классе? Вдобавок одна, без слуг?» — без особого интереса подумал Дойл.

Ритмичный перестук колес и плавное покачивание вагона незаметно убаюкивали, и, когда поезд миновал окрестности Лондона, Дойл уже дремал. Какое-то время он боролся со сном, вскидывая голову, его затуманенный взгляд постоянно натыкался на смуглолицую соседку, которая читала книжку, водя по строчкам пальцем. В конце концов Дойл погрузился в забытье. Оно было коротким, с обрывками неясных сновидений, в которых погоня сменялась страшными темными лицами и вспышками яркого белого света.

Дойл пробудился от резкого толчка. Раскрыв глаза, он увидел, что пассажиры, включая его соседку, чем-то обеспокоены и выглядывают в окно.

Поезд стоял посередине поля. Вдоль железнодорожного полотна тянулась узкая проселочная дорога, за которой виднелась широкая полоса земли, засеянная озимыми. Огромная повозка, груженная сеном и запряженная двумя тяжеловозами, перевернулась и лежала в канаве. Норовистый гнедой жеребец, запутавшись в упряжи, брыкался, болтая копытами в воздухе. Второй конь, серый в яблоках, лежал на боку в канаве; он хрипел и задыхался… Молодой парень, по-видимому возничий, пытался вырваться из рук двух здоровенных работяг, не подпускавших его к умирающему животному. Дойл посмотрел на дорогу, пытаясь сообразить, что же могло послужить причиной происшествия.

Неужели пугало, стоявшее на поле? Стоп! Но это не пугало, хотя и очень похоже. Сооружение было гораздо крупнее обычного пугала, примерно десяти футов в высоту, и сделано не из соломы, а из чего-то более прочного и гибкого, возможно из лозы. Это был крест, в перекладину которого были вбиты… толстые костыли, применяемые для скрепления рельсов. Да, никакой ошибки, посредине засеянного поля, лицом к железнодорожному полотну, возвышается огромное распятие. Только на голове распятого не терновый венок, а изогнутые рога. В памяти Дойла мгновенно возник образ мерзкого зверя, изображенного на стеклянной чаше в гостиной дома 13 по Чешир-стрит. Распятый был точной копией того отвратительного чудовища.

Пассажиры с ужасом смотрели на это богохульное творение. Раздавались возгласы, призывавшие немедленно сжечь эту мерзость. Но прежде чем праведный гнев пассажиров принял действенную форму, паровоз дал гудок, и поезд, убыстряя ход, помчался вперед. Жуткое видение осталось позади.

Индуска, сидевшая напротив, не сводила глаз с Дойла, но, едва он перехватил ее взгляд, женщина углубилась в чтение.

В остальном путешествие прошло без всяких неожиданностей.

* * *

На вокзале в Кембридже были расклеены афиши, приглашавшие желающих посетить лекцию Е. П. Блаватской. Афиша, украшенная фотографией лектора, гласила:


СЕГОДНЯ В 8 ЧАС. ВЕЧЕРА В ТЕОСОФСКОМ ОБЩЕСТВЕ СОСТОИТСЯ ЛЕКЦИЯ.


«Это в Грейндж-холле, недалеко от рынка», — подумал Дойл. Зная теперь с точностью до минуты, где найти госпожу Блаватскую, Дойл решительно направился в Кингз-колледж. Судя по визитной карточке профессора Сэкера, именно там находился его рабочий кабинет.

Короткий зимний день угасал. Закутавшись шарфом, защищавшим от порывов холодного ветра, Дойл зашагал по набережной реки Кем и далее вниз по Кингс-парад к центру старого города. Когда-то по этой дороге в бытность свою студентом ходил Чарлз Дарвин. А еще раньше Исаак Ньютон, а также Байрон, Мильтон, Теннисон и Колридж. Дойл почему-то вспомнил, что сам он учился в более дешевом университете в Эдинбурге, так как финансовые возможности его родителей были ограниченны. По возрасту Дойл был значительно старше своих сокурсников, и, вспоминая о мелких уколах самолюбия, он чувствовал, как у него щемит сердце.

Громадное здание Кингс-колледжа возвышалось напротив церкви Святой Марии. Миновав ворота, Дойл оказался во внутреннем дворике, безлюдном и темном.

В одном из окон горел свет. Дойл вошел в здание и уже в холле понял, что это библиотека. До его слуха донесся какой-то шаркающий звук, а затем хриплое посапывание. Дойл пошел на звук и увидел возле книжных стеллажей старичка библиотекаря, который, пыхтя и отдуваясь, перетаскивал тяжелые стопки книг с полок на неуклюжую тележку. Лицо старичка побагровело от натуги. Несуразный растрепанный парик и черная служебная форма целиком скрывали его тщедушное тело.

— Простите, сэр, не могли бы вы подсказать, как найти кабинет профессора Сэкера? — спросил Дойл.

Старичок шмыгал носом, не обращая на Дойла никакого внимания.

— Кабинет профессора Сэкера, специалиста по древностям, — повторил Дойл, повысив голос. — Египетским древностям и греческим…

— О господи! — испуганно воскликнул старичок, заметив наконец Дойла. Он покачнулся, почти упав на тележку, и в страхе прижал руки к груди.

— Очень сожалею. Я и не думал вас напугать…

— Но есть же звонок! — перебив Дойла, заверещал библиотекарь. — Полагается звонить в звонок!

Он попытался было выпрямиться, оттолкнувшись от тележки, но легкого толчка оказалось достаточно, чтобы и старичок, и тележка начали медленно-медленно откатываться по длинному библиотечному коридору.

— Извините, но я не видел никакого звонка, — попытался оправдаться Дойл.

— Вот это и отвратительно в нынешней молодежи! В былые времена студенты отлично знали, как надо вести себя!

«Под страхом телесных наказаний можно научить чему угодно», — чуть не сорвалось с уст Дойла. Сдержавшись, он шагнул вслед за стариком, продолжавшим пятиться вместе со своей тележкой.

— Надо, чтобы звонок был на видном месте… — вежливо предложил Дойл.

— Очень умно! — фыркнул библиотекарь. — Как только начнется новый семестр, я непременно доложу о вашем поведении декану.

— Простите, я вовсе не студент, — сообщил Дойл.

— Ну вот вы и сознались, что вам здесь делать нечего!

Старичок победно поднял вверх костлявый палец. По тому, как он без конца мигал и щурился, Дойл понял, что противный старикашка подслеповат. А вдобавок и глуховат. Дойл усмехнулся. Было бы забавно, если бы оказалось, что этот книжный червь сам когда-то был деканом, а теперь, выйдя на пенсию, помогает в библиотеке… В студенческие годы Дойлу частенько доставалось от таких типов.

— Я ищу кабинет сэра Армонда Сэкера, — повторил Дойл, показывая библиотекарю визитную карточку профессора.

Они пропутешествовали по коридору уже ярдов двадцать, но Дойл даже не сделал попытки помочь этой дряхлой курице оторваться от тележки и выпрямиться. Он держал визитную карточку на вытянутой руке.

— Уверяю вас, сэр, мое дело крайне важно и безотлагательно, потому-то я и пришел сюда в столь поздний час.

— Какое такое дело? — проскрипел библиотекарь.

— Обсуждать с вами мое дело я не намерен. Вопрос чрезвычайно щекотливый, и, если вы не проводите меня к профессору немедленно, я буду вынужден принять решительные меры.

И Дойл легонько ткнул старикашку тростью.

— Как вам, должно быть, известно, семестр уже закончился, — прокаркал библиотекарь. — И профессора здесь нет.

— Весьма признателен. По крайней мере, теперь мне известно, что профессор Сэкер существует на самом деле.

— Конечно существует, раз вы его ищете! — язвительно заметил старичок.

— Это слабое доказательство. Однако как вы думаете, где он может быть?

— Не имею ни малейшего представления.

— Пожалуйста, вслушайтесь хорошенько: где он может быть?

Тележка со стуком ударилась в стенку коридора, и библиотекарь шлепнулся на пол, растопырив ноги, до нелепости похожий на деревянную куклу. Он указал на дверь справа.

— В самом деле? — воскликнул Дойл. — Это и есть кабинет профессора Сэкера?

Старичок кивнул.

— Чрезвычайно признателен, — весело проговорил Дойл. — При случае непременно напомню о вас кому-нибудь из начальства.

— Был рад помочь. Очень рад.

Старичок расплылся в довольной улыбке, продемонстрировав все качества вставной челюсти.

Приподняв на прощание шляпу, Дойл вошел в кабинет Сэкера и закрыл за собой дверь. Он оказался в квадратной комнате с высокими потолками, стены которой были заставлены стеллажами с книгами. К одному из них была приставлена лестница. В центре кабинета, на громоздком письменном столе, в беспорядке лежали журналы, карты, компасы всевозможных размеров, кронциркули и другие картографические инструменты.

В пепельнице дымилась пирамидка золы из выкуренной трубки. Сама трубка — глиняная, с тонким рисунком — лежала рядом и была теплой на ощупь. Значит, ее владелец покинул комнату буквально пять минут назад. «Может быть, он улизнул, услышав в коридоре мой голос? Это возможно, ведь Сэкер престранный малый; но зачем ему избегать встречи со мной, если он дважды спас мне жизнь? Непонятно».

На письменном столе Дойл увидел древнегреческие рукописи, томик Еврипида, монографию о Сафо и старое издание «Илиады». Тут же лежали карты побережья Турции, сплошь испещренные точками и крестиками. Дойл предположил, что владелец «Илиады» отыскивал на картах местонахождение легендарной Трои.

Плащ и шляпа профессора висели на вешалке возле двери. Рядом стояла трость — коротковата для долговязого Сэкера, подумал Дойл. Он распахнул дверь в крошечную прихожую, где обычно толпились студенты в день экзамена. Дверь из прихожей вела в коридор. Дойл решил заглянуть и туда.

По обе стороны широкой лестницы на постаментах восседали жуткие мраморные монстры, похожие на часовых. Один из них — острозубый грифон с длинными когтями, другой — василиск, казалось, готовый сжечь ядовитым дыханием любого, кто осмелится приблизиться к нему. Дойл невольно поежился. Свет едва пробивался сквозь зарешеченные окна, отбрасывая призрачные тени на мраморный пол и стены. Скоро совсем стемнеет, надо побыстрее убираться отсюда, решил Дойл. Он прислушался, но ни звука шагов, ни какого-то шороха до него не доносилось.

— Профессор Сэкер!.. Профессор Сэкер!

Никакого ответа. Внезапно Дойл почувствовал, как по спине пробежал холодок, и резко обернулся. Каменные чудища пристально наблюдали за ним. Странно, минуту назад эти мерзкие рептилии смотрели друг на друга… Дойл передернул плечами. Куда же все-таки подевался профессор?

Все двери в коридоре были заперты. Многочисленные повороты коридора, по которому петлял Дойл, не вывели на мало-мальский след пребывания Сэкера в колледже. Стало так темно, что Дойл не мог ничего разглядеть на расстоянии вытянутой руки. Куда ни повернись, Дойл натыкался на стены. Похоже, он заблудился.

Тяжелый воздух в коридоре угнетающе действовал на него, как и темнота вокруг. Ладони стали потными, и Дойл сунул руку в карман за носовым платком. Вообще-то он не боялся темноты, но пережитое в последние двое суток лишило его обычной храбрости и наполнило душу суеверным страхом. Дойл решил вернуться и двинулся по коридору, придерживаясь рукой за холодную стену. Неожиданно ему показалось, что в кабинете Сэкера мелькнул свет. Он поспешил в кабинет, надеясь найти там своего спасителя.

Коридор разветвлялся в обе стороны. Куда теперь — налево или направо? Ответить на это Дойл не мог, но почему-то повернул направо.

Пройдя несколько шагов, Дойл замер. Ему послышался какой-то неопределенный звук. Что это? Может, объявился Сэкер и спешит ему навстречу? «Лучше всего оставаться на месте и ждать, пока звук не станет похож на что-то реальное. Наверное, это самое правильное: стоять и ждать. Я должен быть предельно осторожен, потому что в этой зловещей тьме за каждым поворотом кроется необъяснимый ужас, рожденный в непознанных глубинах эфира…»

Стоп! Вот, опять.

Что же это такое? Это не шаги, так? Так. Ибо он не слышал ни стука каблуков, ни шарканья подошв по мраморному полу.

«Ну, Дойл, признайся: ты уже догадался, что это за звук».

Крылья… Это взмах крыльев… Перепончатых крыльев.

«Но это вполне мог быть воробей или голубь, влетевший через окно и не сумевший выбраться обратно. Не фантазируй, старина! Сейчас конец декабря, и птички попрятались кто куда, а не порхают по темным коридорам. И где это ты видел воробья, взмах крыльев которого сотрясает воздух?

На самом деле все по-другому. Эти звуки донеслись с лестницы, когда, взмыв с постаментов, эти…

Стоп! Успокойся, старина! Если ты вообразил, что каменные монстры могут летать, то до смирительной рубашки в доме для умалишенных тебе осталось совсем немного.

Из элементарной предосторожности необходимо двигаться дальше, только не спеши, Дойл… Тише, пожалуйста. Отыщи какую-нибудь дверь, сейчас подойдет любая. Так, молодец, вот и дверь… Закрыта, черт побери. Иди дальше.

Еще раз подумай о «птичках». Видят ли они в темноте? Наверное, это зависит от вида, не так ли? А как насчет обоняния? Чувствуют ли птицы запах? Должны чувствовать, потому что вся их жизнь проходит в беспрерывном поиске пищи. Весьма обнадеживает! Ну и что из того, что ты кое-что припомнил из птичьих повадок?

Однако что за чертовщина? Кажется, шум крыльев приближается и удаляется одновременно. Если только не предположить, что крыльев две пары: с каждой стороны лестницы по одному крылатому чудищу, итого… Все, хватит, это безумие!

Ищи дверь, Дойл, поторопись, потому что одна из этих тварей секунду назад добралась до коридора, из которого ты только что вышел. Следовательно, у тебя фора всего пятьдесят футов, но и это расстояние неумолимо сокращается…

Наконец-то. Вот и ручка, поворачивай, толкай, входи и закрывай дверь. А запереть ее можно? Нет, запереть нельзя. А ты помнишь хотя бы один случай, когда птица сумела повернуть дверную ручку? Ну приди же в себя наконец! Дверь сделана из крепкого дуба. Да благослови, Господи, крепкий английский дуб и мастеров, изготовивших из него эту массивную дверь…

А теперь слышишь? Такое впечатление, будто кто-то навалился на дверь да еще царапает когтями по мраморному полу. Есть крылья, значит, есть и когти.

Самое время посмотреть, куда я попал и нет ли тут другого выхода. Поищи спички, отодвинься от двери, чиркни… Господи Иисусе!..»

Выронив спичку, Дойл едва увернулся, опасаясь удара. Во время короткой вспышки он успел разглядеть лицо мертвеца прямо перед собой. Высохшая кожа свисала клочьями, оскалившаяся в жуткой гримасе пасть, казалось, вот-вот вцепится в него страшными зубами. Дрожащей рукой Дойл снова зажег спичку.

Перед ним была мумия в вертикальном саркофаге. Рядом лежали и стояли принадлежности ритуала поклонения богам Древнего Египта, в частности богу солнца Ра. Дойл понял, что он в египетском зале музея колледжа, заполненном украшениями, амфорами, мумиями кошек, золочеными кинжалами и глиняными табличками с египетскими иероглифами. Европа сегодня буквально помешалась на Древнем Египте. Толпы туристов ринулись в эту страну, лишь бы увидеть пирамиды и…

В дверь колотили. Дверные петли жалобно заскрипели. Без сомнения, тот, кто рвался в комнату, был уверен, что Дойл прячется здесь.

Спичка обожгла ему палец. Он зажег новую, отыскивая глазами окно. Господи, хоть бы оно здесь было! В свете спички блеснуло стекло. Дойл кинулся к окну, откинул щеколду и последний раз обернулся к двери. Теперь казалось, в комнату ломятся, навалившись на дверь всем телом. Окно распахнулось — Дойл выглянул наружу. Времени для колебаний не было, и, выкинув саквояж, Дойл выпрыгнул из окна, стараясь сгруппироваться, чтобы смягчить удар о землю. Он кубарем прокатился по грязи, подхватил саквояж и что было сил помчался прочь.

* * *

Дойл остановился под сводами церкви Святой Марии, чтобы перевести дух. Все еще опасаясь крылатых чудовищ, способных наброситься на него с небесной высоты, Дойл понемногу успокаивался. Он дрожал от холода в мокрой от пота рубашке. Неяркий свет, струившийся от алтаря, притягивал к себе, как магнит, и Дойл, не раздумывая, направился внутрь.

«От кого я спасался? — спросил себя Дойл. Он оглядывал темные стены церкви, освещаемые тусклым пламенем свечей. — Может, у меня разыгралось воображение, которое сделало обыкновенного ночного сторожа причиной неописуемого страха? В медицинской практике известны случаи странных галлюцинаций у солдат, долгое время находившихся под обстрелом и испытавших нервное перенапряжение. А разве я не находился в сходной ситуации, обороняясь от невидимого врага? Но что, если излюбленный метод этих мерзавцев заключается как раз в том, чтобы довести свою жертву до сумасшествия, держа ее в постоянном страхе, а не вступать в открытую схватку? Надо только найти подходящий повод для страха, и жертва проглотит наживку. Обрушить на человека необъяснимые ночные звуки, блуждающие огни, чудовищные пугала на дороге — и готово: одна мысль о том, что кошмары реальны, быстро сведет его с ума».

Стоя у алтаря, Дойл почувствовал сильное желание зажечь свечу и в молитве призвать на помощь высшие силы.

БОГ ЕСТЬ СВЕТ, И ВСЯКАЯ ТЬМА ВНЕ ЕГО ЦАРСТВИЯ, прочел он надпись на стене.

Дойл держал зажженную свечу, удивляясь сам себе. «Вот я стою здесь, в храме, внутренне раздираемый вечным противоречием, мучающим человечество, — противоречием между верой и страхом небытия. Кто мы на самом деле: создания добра и света, несущие в себе искру Божью, или заложники в борьбе между некими высшими силами, жаждущими власти над миром и триумфа собственных тайных законов?»

Дойл не мог ответить на этот вопрос.

Вспомнив о профессоре Сэкере, он решил не возвращаться в его кабинет. Гораздо полезнее сейчас поесть, выпить чего-нибудь горячего и собраться с мыслями. А потом нанести визит Елене Петровне Блаватской, обладающей уникальной способностью указывать человеку выход из тупика, в который попала его душа.

Глава 7

ГОСПОЖА БЛАВАТСКАЯ

Два часа спустя Дойл сидел среди немногочисленных членов Общества трансценденталистов в Грейндж-холле и слушал лекцию Е. П. Блаватской. Никаких заметок, предварительных тезисов у нее не было. Лекция Блаватской была свободной импровизацией. Несмотря на то что иногда смысл сказанного ускользал от слушателя и вообще следить за ходом мысли лектора было нелегко, впечатление Блаватская производила неизгладимое.

— В истории человечества не было духовного лидера, который бы изобрел новую религию. Да, появились новые версии, новые интерпретации старого, но истины, на которых зиждились новации, были древнее, чем само человечество. Пророки, по их собственному признанию, ничего нового никогда не открывали и предпочитали называть себя носителями. Ни Конфуций, ни Зороастр, ни Иисус, ни Магомет никогда не говорили: «Это я создал». Все они неизменно повторяли одно: «Это мне было дано, и это я передаю вам». То же самое происходит и сегодня.

Блаватская говорила с большим воодушевлением, ее глаза сияли. Невысокая и полная, она, казалось, стала выше и стройнее. Сбивчивая и неточная английская речь, в которой в начале лекции слышался сильный акцент, теперь лилась плавно и уверенно, словно это был ее родной язык.

— В мире продолжает существовать мудрость, перед которой меркнут все наши ничтожные представления об истории человечества. Я, конечно, имею в виду мудрость, заключенную в древнейших фолиантах, огромное их количество неизвестно на Западе. Только у буддистов в Северном Тибете насчитывается триста двадцать пять томов, а это значит, что в них содержится информации в пятьдесят-шестьдесят раз больше, чем в Библии, повествующей лишь о двухстах тысячах лет человеческой истории. Повторяю: всего лишь о двухстах тысячах лет зафиксированной истории человечества. «Но это же дохристианский период! Что за белиберда! Да она просто сумасшедшая! Она должна замолчать!» У меня в ушах прямо-таки звенит голос какого-нибудь возмущенного архиепископа из Кентербери, жаждущего заткнуть мне рот.

И для наглядности Блаватская приставила ладонь к уху, что не могло не вызвать смех в аудитории. Оглядев зал, Дойл заметил, что индуска, ехавшая с ним в поезде, сидит впереди него через ряд и одобрительно покачивает головой.

— А теперь скажите, каким был самый сокрушительный удар, который христианство нанесло своим предшественникам? Что положило начало фанатичному и безжалостному уничтожению Древнего Познания? Я вам отвечу. Введение григорианского календаря. Да-да, вот так просто. Новое летосчисление. Потому что в христианстве время начинается с рождения Назаретянина, хотя и до этого происходили кое-какие «незначительные» события. И заметьте, до этой даты время вело обратный отсчет, словно убегая от Высшего Момента в пучину ничего не значащей неизведанности. Мы-де, верховные жрецы Истинной Церкви, решаем, с чего начать отсчет времени. Так доказывается, что инструмент познания истины важнее самой истины. Не ясно ли, сколь сокрушительной и одновременно тривиальной оказалась такая постановка вопроса по отношению ко всей предшествующей истории человечества? Этот акт не имеет отношения к традиционному христианскому благочестию, он рожден исключительно страхом перед истиной, перед правдой, противоречащей интересам властей предержащих, и лишает человечество самых мощных духовных источников, которые когда-либо были ему доступны.

Смелая речь, если учесть, что произносится она в стране консервативной и традиционно христианской. Да, лектор мыслит весьма неординарно, но сказанное не лишено здравого смысла. Госпожа Блаватская — не мистик и не сумасшедшая, которая ловит журавлей в небе, это совершенно ясно.

— Они знали, чего хотят, — продолжала Блаватская. — Я имею в виду ранних христиан. Это были люди весьма напористые и цепкие. Они отлично поработали и лишили Запад книг, излагавших Тайную Доктрину. Они почти полностью уничтожили эти книги. Библиотека в Александрии, огромнейшим хранилищем которой пользовались как в дохристианскую эпоху, так и после, сгорела дотла. И вы полагаете, что этот акт духовного вандализма был простой случайностью? Нет, конечно, — немного выждав, ответила Блаватская на свой вопрос. — Вот почему в ходе наших работ, работ теософистов, мы, как правило, обращаем взор на Восток. Ибо там сокрыто Знание. И именно оттуда оно во все века распространялось по миру. К счастью, у адептов Восточного Знания хватило исторического чутья, чтобы спрятать бесценный источник мудрости от мародеров с Запада — «святых» крестоносцев. Их намерения не имели никакого отношения к подлинным чаяниям человека, к его духовной эволюции. Это и определило их незавидную судьбу. Вы можете спросить, почему же Тайное Знание до сих пор остается сокрытым от Западного мира? Разве не в интересах самих Облеченных Знанием просвещать цивилизованные народы? Позвольте, в свою очередь, спросить вас: дали бы вы горящую свечу ребенку, находясь в пороховом погребе? Непостижимые для простых смертных истины с незапамятных времен передавались от одного духовного лидера другому. И до сих пор они хранятся в тайне, ибо в них объяснение всех загадок жизни. И поэтому они — Власть! И горе нам всем, если Тайное Знание попадет в неправедные руки.

Дойл поймал на себе мимолетный взгляд Блаватской, продолжавшей говорить все с той же страстностью.

— Такова наша печальная участь. И даже если мы станем трудиться не покладая рук, стремясь донести хотя бы малую часть этой правды до широкой публики, не стоит надеяться, что наши усилия будут приняты с благодарностью и признательностью. Наоборот. Мы должны быть готовы к тому, что сказанное нами станут отвергать, высмеивать, втаптывать в грязь. Ни один солидный ученый или исследователь не решится отнестись к нашим усилиям хоть сколько-нибудь серьезно. Итак, наша задача — приоткрыть дверь к Знанию, пусть всего вот настолько. — Блаватская показ


Содержание:
 0  вы читаете: Список Семи The List of Seven : Марк Фрост  1  Глава 1 КОНВЕРТ : Марк Фрост
 2  Глава 2 ДОМ 13 ПО ЧЕШИР-СТРИТ : Марк Фрост  3  Глава 3 ИСТИННОЕ ЛИЦО : Марк Фрост
 4  Глава 4 СПАСЕНИЕ : Марк Фрост  5  Глава 5 ИНСПЕКТОР ЛЕВУ : Марк Фрост
 6  Глава 6 КЕМБРИДЖ : Марк Фрост  7  Глава 7 ГОСПОЖА БЛАВАТСКАЯ : Марк Фрост
 8  Глава 8 ДЖЕК СПАРКС : Марк Фрост  9  Глава 9 ПО СУШЕ И ПО МОРЮ : Марк Фрост
 10  Глава 10 ТОППИНГ : Марк Фрост  11  Глава 11 НЕМЕСИДА[3] : Марк Фрост
 12  Глава 12 БОДЖЕР НАГГИНС : Марк Фрост  13  Глава 13 ДРЕВНИЕ СОКРОВИЩА : Марк Фрост
 14  Глава 14 МАЛЬЧИК В ГОЛУБОМ : Марк Фрост  15  Глава 15 ТРУППА МАНЧЕСТЕРСКИЕ АКТЕРЫ : Марк Фрост
 16  Глава 16 БЕЖАВШИЕ ОТ САТАНЫ : Марк Фрост  17  Глава 17 МАМИНЫ СЛАДОСТИ : Марк Фрост
 18  Глава 18 ОБЕД : Марк Фрост  19  Глава 19 V. R.[9] : Марк Фрост
 20  Глава 20 БРАТЬЯ : Марк Фрост  21  Эпилог : Марк Фрост
 22  Использовалась литература : Список Семи The List of Seven    



 




sitemap