Фантастика : Ужасы : Темная Прага : Кэрри Гринберг

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу




Ночь опускается на Прагу, и вместе с ней страшные события охватывают город: находят убитым немецкого герцога, готовящегося к собственной свадьбе; и это не единственное убийство! Невеста погибшего скорбит, как же хорошо, что рядом оказался ее брат, всегда готовый поддержать и помочь…


О том, как живут вампиры среди людей, что знают о них люди, и можно ли будучи вампиром оставаться человеком.

Je cherche le soleil Au milieu de la nuit[1]

Je cherche le soleil

Au milieu de la nuit[1]

20 сентября 1888 года


Вечер давно опустился на улицы Праги, погрузив их в темноту. Окна шикарных домов в старом квартале зажглись, и город стал похож на ожившую раскрашенную открытку. Вечер — пора светских раутов, балов и приемов в высшем обществе. Отовсюду слышалась речь на смеси европейских языков: немецкого, английского, французского, и даже чешского, хотя последний был непопулярен в этом аристократическом квартале. Голоса заглушал оркестр, который погрузил весь район в пучину вальса, закружив в его калейдоскопе людей, событий и времени. Одна лишь атмосфера этого сказочного города оставалась нетронутой — таинственная, манящая и немного пугающая.

Вечер сменился ночью. Еще ярче зажглись на небе звезды, выплыла из-за туч полная луна, а свет в окнах домов погас. В то время как простые люди уже спали, экипажи только развозили господ по их домам и загородным поместьям.

Одна из таких карет ехала по набережной Влтавы. Она была украшена позолоченным гербом старинного рода, находящемся в прямом родстве с немецкой королевской фамилией Гогенцоллернов, и принадлежала герцогу Фридриху фон Валленштайну.

Он ехал со своей любовницей, будущей женой и просто любимой женщиной в ее поместье, находящееся в пригороде Праги, в нескольких километрах от города. Это была молодая иностранка, недавно получившая наследство от своей дальней родственницы и переехавшая жить в Прагу. Как говорила она сама, переехать в самое сердце Европы ее заставило небогатое положение их семьи в Англии, в то время как здесь ее ждало собственное поместье и безбедное существование. Впрочем, какие бы мотивы не двигали девушкой, Фридрих был крайне рад, что она оказалась в Праге — ведь как бы иначе он смог с ней познакомиться? И не только познакомиться, но и влюбиться, как мальчишка, лишь однажды завидев ее на балу месяц назад!

Сначала он имел неосторожность принять Анну за даму полусвета, которая ищет себе богатого покровителя, но, к счастью, он ошибся; она происходила из древней, хоть и обедневшей сейчас фамилии, и даже имела дворянский титул. Хоть все это и стало известно лишь от самой Анны, у Фридриха не было на этот счет ни малейших сомнений.

Что привлекало его в этой женщине?.. Герцог не мог дать однозначного ответа. В тот день она показалась Фридриху несчастной и одинокой, будто случайно попавшей на светский бал, и совершенно чужой среди собравшихся людей.

Он смотрел на нее с любовью: милые черты лица, большие печальные глаза на светлой, почти белой коже, темные вьющиеся волосы уложены в аккуратный пучок — такая элегантная, хрупкая, невесомая, что сильно ее отличало от немецких или чешских барышень.

Хотелось обнять ее, прижать к сердцу, согреть, развеять то одиночество, в котором она прибывала, даже окруженная толпой.

— Как тебе сегодняшний вечер, Liebchen? — спросил Фридрих и взял Анну за руку. Под тонким шелком перчатки он ощутил ледяной холод.

Анна выглядела крайне усталой и измученной, темные круги запали под глазами, она была бледна как никогда, и вряд ли сегодняшний бал у фрау Гроссман доставил ей хоть малейшее довольствие, но девушка мило улыбнулась и ответила, что все было замечательно. Анна обманывала саму себя — все было совсем не так.

Она откинулась на мягкую бархатную подушку и закрыла глаза. Скоро, скоро ее жизнь изменится. Хотя бы немного. Она выйдет замуж за Фридриха. Человека, которого любит, а если и не любит, то очень уважает. Что будет дальше, она не знала.

Сейчас, как всякая невеста, она была занята такими вещами, как составление праздничного меню, подготовка свадебного платья и прочими мелочами, которые для невесты становятся самым главным в жизни. Это была одна сторона ее жизни. О другой она предпочитала не думать.

О ней и не нужно было думать, — она сама напоминала о себе.


Карета подъехала к воротам поместья Анны — небольшой усадьбе с домом в классическом стиле, построенным около века назад. Если раньше оно являлось отражением своего времени и соответствовало статусу владельцев, ведь покойный лорд Сэнж и его жена были дипломатами из Британской империи и служили в богемской провинции Австрии, то сейчас поместье находилось в запустении. Ничто не указывало на то, что здесь живут люди, разве что проникающий иногда из-за плотных штор свет свечей, да раздающееся порой из конюшни ржание лошадей. Даже газовое освещение еще не добралось до этого предместья Праги, и дом освещался по старинке, свечами. Двор и сад были заброшены, у хозяйки не было времени, сил и желания заниматься ими. Никто теперь, как в былые времена, не выходил гулять в сад ранним утром, а раньше эти прогулки были обязательным и любимым ритуалом леди Сэнж — и парк тогда был ухожен по английской моде, и в клумбах постоянно, до самой зимы, росли цветы.

Слуга заторопился открыть резные створки ворот, и карета проехала во двор, к самому крыльцу. Фридрих помог Анне спуститься с высокой подножки. Они направились в дом; едва передвигая ноги от бессилия, Анна прошла внутрь, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Все плыло перед глазами, и девушка с трудом отдавала себе отчет, где находится.

В сознании девушки билась лишь одна мысль, заглушая все остальные. Нет, не мысль, инстинкт. Кровь, кровь… кровь!

«Потом, только не сейчас», — уговаривала она себя.

Анна считала, что за двести лет уже научилась справляться с собой, сдерживать голод. Она ошибалась. Просто раньше под рукой всегда находился кто-то, чью жизнь можно было принять, лишь бы продлить свое существование. Что бы Анна не пыталась доказать самой себе, она не была простым человеком. Она была вампиром.

Если бы ей самой еще недавно, пару веков назад, сказали бы об их существовании, девушка бы просто не поверила. Потому что это было невозможно, глупо и абсурдно. Вампиры могут существовать только в сказках, им там самое место, чтобы пугать детей или суеверных крестьян. В девятнадцатом веке предание настолько проникло в художественную литературу, что никто и не рассматривал его иначе, как легенду. В эпоху технического прогресса, сметающего привычный старый строй, век уродливых фабрик на окраинах городов, бедствующих рабочих и жиреющих буржуа никто не принимал всерьез средневековые верования и фольклор, рассказывающие о существах, охотящихся в ночи.

Единственными, кто знал всю правду о вампирах, были, разумеется, сами вампиры.


Сейчас, поздним вечером, даже слуги разошлись, и в доме не оставалось практически никого, кроме Фридриха… Анна боялась за него и за себя. Боялась, что не сможет справиться с собой. «Терпи!» — приказала она себе. Его жизнь была единственной, чем она дорожила на этом свете… К сожалению, после своей.

Фридрих подошел сзади и нежно обнял ее, но она вздрогнула и поспешила отойти подальше, лишь бы не чувствовать тепло рук живого человека.

— Что с тобой? — удивленно произнес он, глядя, как сторонится его Анна.

— Все в порядке.

* * *

Протяжные гудки оповестили ожидающих на платформе людей о приближение поезда, следующего из Парижа. Разномастная толпа тут же ринулась на штурм вагонов. Шум разноязычных голосов сливался в один неразделимый гул, не замолкающий ни на секунду. Местный пражский Вавилон.

Как только состав замедлил ход, проводники открыли двери вагонов и выставили наружу небольшие складные лестницы, чтобы прибывшим было легче спуститься на перрон. Пассажиры тут же начали выходить из своих купе и торопливо пробиваться к выходу. Среди них был молодой человек среднего роста с тонкими чертами лица и слегка насмешливым взглядом. Он был бледен, что можно было списать на усталость от долгого пути или какую-нибудь легочную болезнь, которыми страдали многие — от самых низов до монархов. Уверенно вышагивая вперед, мужчина опирался на необычную трость с резной ручкой. В ней не было никакой надобности, но она прекрасно дополняла образ. Его багаж состоял из одного легкого саквояжа, содержащего несколько элегантных костюмов, сшитых специально для него, и книги Джеффри Чосера, с которой он не расставался ни в одном из своих путешествий. Он питал большую слабость к старине, потому что сам имел к ней непосредственное отношение.

Его звали граф Эдвард Варвик, точнее, так он всем представлялся. Новая жизнь — новый образ. И, несмотря на то, что с тех времен, как он был вынужден скрываться, прошло уже достаточно много времени, Эдвард хранил свою настоящую фамилию в тайне. Она была слишком громкой и напоминала о глухом средневековье, чтобы носить ее в этом странном веке шумных поездов и огромных кораблей. Впрочем, Эдвард просто не слишком любил свое прошлое. Всю свою жизнь он прожил в Англии, и как только у него появился шанс, пусть и было уже поздно, сбежал, и наконец-таки смог вздохнуть полной грудью, хоть и фигурально выражаясь. Путешествия стали его хобби, прекрасным спасением от скуки, но сюда, в Прагу, его привели дела.

Сев в карету, граф отправился за город. Он был уверен, что его там уже ждут.

* * *

Анна сидела в глубоком кресле в гостиной и наблюдала за давно потухшим камином. Взгляд ее утратил всякую осмысленность, и она, подобно часам, могла только отсчитывать секунды, минуты… века.

В полной тишине графиня, наконец, смогла совладать с собой. На секунду ей даже показалось, что она забыла, кем является на самом деле… Всего на секунду, но ведь секунда — это целая вечность!

Тяжелый дверной молоток глухо ударил по двери. Анна закрыла глаза. Она знала, кто это был. Только один человек… одно существо. Время остановилось и превратилось в вечность, пока она дошла до двери и несильно толкнула ее. Почти не заскрипев, та открылась, впуская гостя в дом.

Тот, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь и тут же крепко обнял Анну, приподняв ее над полом. Его можно было назвать нежеланным гостем, потому что именно таким он являлся в эту секунду для Анны. Но разве это объяснишь графу Эдварду Варвику, представшему перед ней во всей красе? Это существо невозможно было заставить уйти, пока оно само этого не захочет.

— Сестренка, как же давно я тебя не видел! — радостно воскликнул граф, прижав ее к себе. — Если бы не кузина Мэри, я бы даже не узнал, что ты выходишь замуж! Хотела скрыть от меня такую радость, проказница? — Эдвард, наконец, отпустил девушку и добавил, — а где же твой избранник, герцог фон Что-то-штайн, или как его там зовут? Впрочем, неважно.

Фридрих как раз появился на самом верху лестничного проема и с удивлением оглядывал ночного гостя. Гость в свою очередь бросил критический взгляд на жениха Анны.

— Кто это, дорогая? — спросил Фридрих, спускаясь вниз.

— Мой… брат? — с легкой вопросительной интонацией произнесла Анна, взглянув на Эдварда.

— Меня зовут Эдвард, — добродушно улыбнувшись, сказал гость, а уже через секунду он самозабвенно тряс протянутую руку Фридриха. — Граф Эдвард Варвик. Очень приятно познакомиться с вами, герцог! Моя сестра столько рассказывала мне о вас!

— Странно, мне Анна о вас ничего не говорила, — переводя взгляд со своей возлюбленной на ее братца, недоверчиво произнес Фридрих.

Новоявленный брат бросил на Анну обиженный взгляд, а потом приблизился к уху герцога и тихо произнес:

— Мы с ней сильно поссорились несколько лет назад, я отвадил от нее одного ухажера. Негодяй, каких свет еще не видел, но она, глупышка, влюбилась в него до беспамятства. Сколько слез было! После той ссоры она больше со мной не разговаривала. Как я могу видеть, сестрица не поумнела с тех пор… — герцог как будто не услышал этой фразы, продолжая с недоверием изучать странного полуночного гостя.

Резко развернувшись на каблуках, Эдвард шагнул к Анне и снова обнял ее, положив голову ей на грудь. Фридрих удивлением взглянул на них, но промолчал.

— Сестричка, ты ведь простила меня! Правда? Представляешь, если бы я не открыл тебе глаза на того мерзавца, ты бы сейчас не была так счастлива с благородным герцогом фон Валленштайн, — он повернулся к Фридриху. — Кстати, герцог, вы не будете возражать, если я задержусь в поместье до свадьбы моей горячо любимой сестры? — спросил он, с надеждой глядя на возлюбленного Анны.

— Если только Анна не…

— Прошу вас, Фридрих, можно я буду называть вас просто Фридрихом? Я боюсь невежественно заблудиться в вашей благородной фамилии.

Герцог с неохотой кивнул, понимая, что этому сумасшедшему лучше не отказывать. Неизвестно, что он может сделать в следующий момент. Фридрих не успевал следить за стремительными движениями и речью гостя, который словно пребывал в каком-то собственном, никому не ведомом мире.

— Я бы мог поселиться в гостинице, конечно, но недавно у меня произошла личная трагедия, и я не хочу оставаться один. Правда, глупо? Но это так, — наигранно печально произнес Эдвард. — Моя любимая — прекрасная девушка, — она покинула меня всего полгода назад.

— Что же с ней случилось? — скорее стараясь держаться в рамках приличия, чем от любопытства, спросил Фридрих.

— О, мой дорогой герцог, она умерла, — ответил Эдвард, совсем поникнув. — Умерла от старости.

— От ста…? Хм… Эдвард, — предостерегающе произнесла досель молчавшая Анна.

— Пожалуй, для вас найдется комната, — наконец, согласился герцог.

Эдвард словно засветился от радости.

— Благодарю вас, дорогой Фридрих! Вы спасли мою жизнь!

— Я прикажу Мартине подготовить покои, — ледяным тоном произнес Фридрих.

— Благодарю, — повторил Эдвард, склонив голову в легком поклоне.

Герцог фон Валленштайн отправился отдавать приказы, а «брат» и «сестра» остались наедине в гостиной.

— Что ж, прелесть моя, когда ты собираешься убить этого идиота? — поинтересовался «братец», сев в кресло рядом с камином.

— Он не идиот! — слабо запротестовала Анна, устроившись напротив.

— Только не говори, что любишь его.

— Я никого не люблю, — глухо произнесла она.

Эдвард не успел ответить, потому что Фридрих вернулся.

— Ваша комната готова, — сказал герцог, положив свои руки на плечи Анны.

Притворно улыбнувшись парочке, граф поднялся со своего места и быстро взбежал по лестнице наверх, перегоняя служанку, которая должна была показать ему его покои.


В комнате повисла тишина. Анна едва сдерживала улыбку. От Эдварда можно ожидать чего угодно! Откуда он узнал о свадьбе, о том, где она сейчас живет?.. Пожалуй, лишь он один на всем свете мог так просто придти в дом своей ненаглядной «сестрицы», а также жены, любовницы и иногда подруги и компаньонки. Она не могла понять, почему в присутствии графа ей становилось легче. Даже голод как будто немного отступил. Но все равно сейчас появление Эдварда было совсем не к месту.

«Когда ты собираешься убить этого идиота?» — слова гулко отзывались в ее голове, звучали, как руководство к действию. Она с жалостью посмотрела на своего будущего мужа. Она ведь не убьет его, правда? Правда?.. Вопрос обращался скорее к Эдварду, чем к ней самой.

— Ты мне ничего не говорила про своего брата, — укоризненный голос Фридриха вывел ее из задумчивости.

— Ах, мой милый, он же тебе объяснил… У нас были не самые лучшие отношения. Но мне хочется надеяться, что теперь мы сможем их наладить.

— Какой… приятный молодой человек, — отозвался герцог, хотя по его лицу было видно, что он так совершенно не считает.

Анна, сидевшая лицом к лестнице, заметила, как Эдвард облокотился на перила и с интересом наблюдал за их разговором, хитро улыбаясь ей.

— Приятный? — засмеялась она, — Пожалуй, это не совсем точно его характеризует!

Она улыбнулась, и улыбка ее была адресована не герцогу, а Эдварду. Тот послал ей воздушный поцелуй.

— Мы с самого детства ссорились, — продолжила она, — но в душе я всегда любила своего милого брата. Возможно, Эдвард иногда ведет себя несколько странно, но что поделать, это идет еще с ранних лет…

Эдвард изумленно посмотрел на Анну, которая продолжала самозабвенно рассказывать дальше историю его тяжелого детства, хоть и родилась на пару веков позже, чем он сам.

Фридрих, казалось, начинал сочувствовать нелегкой судьбе молодого человека, особенно красочно описанной острой на язык Анной.


… А часы немилосердно отсчитывали время.

— Уже три часа! — опомнился, наконец, Фридрих, — дорогая, мы засиделись так поздно, да и ваш брат приехал в столь поздний час.

Анна поцеловала его на ночь, но подняться наверх отказалась.

— Тебе нужно отдыхать, — заботливо произнес он, — ты сама не своя последние дни.

Девушка выдавила улыбку, заверив Фридриха, что с ней все в порядке, но спать она не хочет.

* * *

Тоскливая сентябрьская ночь тянулась бесконечно. Создания Тьмы жили своей жизнью, создания Света ждали восхода солнца.

Холодный ветер бесновался в кронах столетних вязов, выстроившихся вдоль подъездной дороги поместья Анны Варвик; облетал каменное здание, увитое побегами страстоцвета, так буйно цветшими летом, а теперь — увядшими и повисшими безжизненными плетьми; бился в окна, будто умоляя впустить в дом… Находя малейшую щелку между оконными рамами и тяжелыми ставнями, запертыми на ночь, проносился через прихожие и коридоры, между бархатными и легкими тюлевыми занавесками, подметал пыль на лестницах и стихал, приглушенный пустотой и безжизненностью поместья.

В трубе загудело, пламя взметнулось, вырываясь из широкого очага на кухне. Когда кухарка с кочергой в руках нагнулась, чтобы поправить угли, услышала звук подъезжающего экипажа на подъездной аллее.

Хозяйка вернулась. Со времени смерти его предыдущей хозяйки поместье стояло пустым, и лишь в начале сентября пани графиня Анна Варвик почтила его своим приездом, а позже появился и герцог фон Валленштайн, ее будущий супруг, часто остававшийся у нее.

Горничная Мартина Новачек, пытающаяся не уснуть за вышиванием перед очагом, решила оставить сон до лучших времен. Это была совсем еще молоденькая хорошенькая девушка, родившаяся и прожившая всю свою недолгую жизнь в Праге. Ее отец был шляпник, а мать — портниха-белошвейка. Дела семьи Новачек шли ни шатко ни валко, хотя одно время они даже держали собственную лавку, но пятеро детей — многовато для семьи ремесленника. Мартина, старшая из дочерей, рано начала работать, сначала помогая матери со штопкой белья для господ, а позже, когда настали неудачные времена, отправилась к тетке Мадлен в поместье графини Варвик.

Она знала, что именно карета герцога, украшенная старинным иностранным гербом, остановилась возле парадного. Знала, что кучер Йиржи — восьмидесятилетний сгорбленный старик — уже поспешил навстречу господам с зажженным фонарем, чтобы позаботиться о лошадях и упряжи.

«Вы можете не замечать нас, — подумала девушка, бросаясь в прихожую зажигать свечи и принимать плащи герцога и его нареченной, — но мы все равно есть. Можете утверждать, что „отослали всех слуг“, но мы будем здесь, рядом. Хотя бы один кучер и одна горничная должны оставаться. Ведь огонь должен гореть, а в умывальниках быть чистая холодная вода…».

Казалось бы, приезд хозяйки, по слухам — молодой и симпатичной светской дамы, должен был оживить мрачноватый дом, наполнить его гостями, смехом и светом, но Анна все чаще отпускала прислугу то под предлогом сельского праздника, а то все и вовсе без предлога. Это еще больше омрачило поместье, и по вечерам на кухне горничные, кухарки, конюхи обсуждали теперь не только хозяев и соседей, но и рассказывали жуткие истории, от которых с чувствительными девушками даже случались обмороки.

«Чует мое сердце, нечисто что-то в этом доме, — говорила тетушка Мадлен, всплескивая руками, — надо бы в церковь сходить, святого отца позвать, да все углы дома святой водой побрызгать — освятить…».

И только старый Йиржи, всю свою жизнь прослуживший в поместье и помнящий еще прежних хозяев молодыми, помалкивал, да ворчал потихоньку…


Мартина вздрогнула — кажется, хлопнула тяжелая парадная дверь — будто от ветра. Но господа уже давно вошли в дом. Что за полуночного гостя принесла непогода?

Оправляя на ходу белый фартук и золотисто-каштановые волосы, двумя косами лежащие вокруг головы, девушка поднялась с круглого деревянного табурета и вновь зажгла высокую белую свечу в медном подсвечнике от приветливо мерцающих углей в очаге. Хорошая горничная — эта та, которую не приходится долго звать.

Гость был красив и статен, темноволос и в свете свечи бледен, как алебастр. У него не было ни экипажа, ни плаща, который надо было повесить. Поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, чтобы показать приезжему комнату для гостей, Мартина постоянно ощущала на себе его взгляд.

«Иногда молодые дворяне любят развлечься со служанками, — напомнила себе девушка, — но этот явно не того сорта…».

Где-то в доме стукнула ставня. Скрипнула дверь или половица — большой дом был полон звуков. Из гостиной доносились голоса герцога и хозяйки.

Скорее бы закончилась холодная ночь, и наступило утро. Тогда, возможно, все вновь станет, как раньше.

* * *

Это небольшое поместье в предместье Праги было выкуплено молодой четой Сэнж в 1841 году, как только они прибыли с дипломатической миссией в Австрийскую империю. Сэр Джонатан Сэнж, тогда еще совсем молодой человек, состоял в дипломатическом корпусе Британии и был послан в составе нового консульства сначала в столицу Австрийской империи, но уже спустя пару лет его повысили в должности и отправили из Вены в провинцию королевства Богемия. Здесь он и обосновался со своей молодой женой, которая приехала с ним из Англии.

Прежде поместье принадлежало какому-то австрийскому или мадьярскому аристократу, но как только Сэнжи выкупили его, молодая леди Вероника решила устроить здесь все по своему усмотрению. И, пока муж работал на благо Великобритании и королевы Виктории, она трудилась здесь для своей пока еще совсем маленькой семьи, изменяя дом и приусадебный участок по своему вкусу. Воспитанная в лучших традициях, она решила перенести в эту глухую страну в центре Европы дух английского поместья, в котором жила в детстве.

В Лондоне была заказана изысканная современная мебель, дорогие ткани и материалы для строительства, и даже дворецкого выписали из Англии. Вероника не терпела, когда в ее доме звучала чешская или немецкая речь («Что за дикие языки!»), изъяснялись здесь на чистейшем английском.

Маленький островок викторианской Англии неподалеку от Праги заметно содрогнулся в 1849 году, сразу после подавления венгерской революции, когда привычный уклад жизни рухнул в одночасье со смертью Джонатана Сэнжа. Вероника сама не знала, как это произошло, все подробности ей не сообщили, она лишь знала, что мужа убили в Вене, во время его командировки. Кто это сделал, по какой причине — ничего не сообщалось вдове, посольство решило замять происшествие, чтобы не спровоцировать международный скандал, и без того отношения между двумя империями были натянутые. Слухи донесли до безутешной вдовы, что Джонатана обвиняли в двойном шпионаже, но она просто отказывалась в это верить!

Как ни билась леди Сэнж за право знать, что случилось с мужем, никакая информация не разглашалась.

Но, не смотря ни на что, жизнь продолжалась. Вероника решила не возвращаться в Британию, которая поступила с ними не лучшим образом. Итак, она осталась в Богемии, где был ее дом и все ее знакомые. Семьи со смертью мужа у нее не осталось, они так и не смогли завести детей, но Вероника продолжала жить так, как и жила раньше, когда муж был жив. Она старалась ничего не менять в доме и во всем укладе жизни, изо дня в день продолжая жить так, как и раньше.

Однако у такой привязанности к традициям было и другое объяснение, которое уже никак не относилось к внутренним установкам и желаниям леди Сэнж.

Со смертью Джонатана Британия решила забыть об их семье, и более чем высокая зарплата дипломата сменилась на мизерную пенсию, выплачиваемую посольством вдове своего сотрудника. И теперь у Вероники просто не было денег ни на какие дорогие предметы мебели, одежды или даже косметики, не говоря уже о капитальном ремонте дома, который со временем потерял свой блеск и изысканность, и к тому времени, как он отошел графине Анне Варвик, местами уже разваливался.

Однако железный характер Вероники и выдержка женщины, не привычной отступать перед трудностями, позволили ей до конца своих дней сохранить с такой любовью созданный уклад в поместье. Она прекрасно вела хозяйство, умудряясь расходовать свой небольшой доход так, что дом и участок удавалось содержать в идеальном порядке. Штат прислуги сократился, однако остались те, кому леди доверяла целиком и полностью.

День за днем, год за годом Вероника жила в созданном ей идеальном мире: по утрам, ровно в восемь часов выходила гулять в сад, днем наносила визиты вежливости в городе или соседствующих поместьях, вечера же коротала в кабинете, склонившись над аккуратной стопкой листов с расчетами, или же читая что-нибудь из классической английской литературы.

Вероника старела, но старела так незаметно и постепенно, что трудно было сказать, когда из молодой женщины она превратилась в пожилую леди. Казалось, что лишь морщины прибавляются на ее лице, да седых волос в строгом пучке становится все больше и больше. Постарев, она не осунулась, как это бывает со многими женщинами — наоборот, ее фигура стала еще величественнее, движения — более медленными и торжественно плавными. Характер, правда, становился все хуже и хуже.

Зима с 1887 на 1888 год стала последней для леди Вероники Сэнж. Были ли тому причиной затянувшиеся холода, или уже пришло время, но здоровье ее было подорвано. Она с трудом дотянула до лета, но теперь уже не выдержав жары и духоты, скончалась в начале августа.

По ее завещанию поместье и оставшееся небольшое состояние отходили некой английской аристократке Анне Варвик.


История умалчивает, сколько денег и сил пришлось потратить вампирше, чтобы сказаться родственницей погибшей и спокойно переехать в Богемию после долгого путешествия по странам Востока. К счастью для Анны, до этого Вероника успела упомянуть, что к ней должна приехать дальняя родственница, вампирше же повезло оказаться в нужное время в нужном месте и изменить внесенное в завещание имя на свое собственное.

* * *

Анна сидела в тишине уже вечность. Или несколько минут, что в определенных ситуациях одно и то же.

— Помоги мне, — прошептала она одними губами.

Тот, к кому обращались ее слова, хоть и находился сейчас наверху, в отведенной ему комнате, слышал ее также отчетливо, как если бы она говорила рядом с ним.

Невидимая нить соединяла их на протяжении нескольких веков, с тех самых пор, как они познакомились. Они словно дополняли друг друга, являлись двумя половинками одного целого. Иногда Анна просто ненавидела Эдварда, иногда боготворила, но никогда не могла представить себе жизни, в которой бы не было его.

— Что мне делать?.. — она смотрела на потолок, но не видела ничего, кроме пустоты.

Эдвард в своей комнате удобно развалился в кресле, он действительно старался сосредоточиться на чтение одной из трагедий Шекспира, забытую кем-то на прикроватном столике, и именно в этот момент граф услышал обреченный голос Анны.

Закрыв книгу, Эдвард отложил ее в сторону и только потом заговорил. Заговорил мысленно, и только одна графиня могла услышать и понять его.

— Ты можешь выйти за него замуж и изображать милую женушку, боясь, что однажды ночью сорвешься и убьешь его. Ну, а если все-таки не сделаешь этого, то вскоре все равно разразится ужасный скандал. «Герцогиня-то совсем не стареет!» И когда и до счастливого влюбленного муженька дойдет, кто ты на самом деле, он отдаст тебя на растерзание горожанам, а если нет, значит, я сильно ошибаюсь в нем и во всем роде людском. Другой же путь, мой самый любимый: убей его и утоли свою жажду. Он не принесет тебе счастья, как и ты ему. Отношения между вампиром и человеком невозможны, поверь моему опыту.

— Ты знаешь, что я его не убью! — воскликнула Анна и сама не поверила своим словам. Но она должна была их сказать.

— Как хочешь, милая.

Сладкая улыбка застыла на лице Эдварда, потому что он знал, какой выбор Анна, в конце концов, сделает.

Только вот сама она ничего не знала. Почему вот так всегда — живешь себе, живешь, и вроде бы все правильно и понятно, а потом появляется такой, как Эдвард и с легкостью объясняет тебе, что вся затея глупа на корню? И остается только с прискорбием понять, что он действительно прав.


14 ноября 1881 года, Лондон


Вечер. За окном торжественно сияет луна в компании нарядных звезд на фоне темного, почти черного бархатного неба. Где-то фортепьяно тихонько наигрывает современный, немного навязчивый мотивчик. Слышны приглушенные голоса, тихое ржание лошадей и тихая, почти неслышная ругань извозчиков. Все тихо. Все по-домашнему. Где-то слышится женский смех и вторящий ему мужской басок. Если сейчас закрыть глаза и чуть-чуть напрячь воображение, можно увидеть, что на той стороне улицы, там, где живут Петерсоны, затевается бал высшего света. Сверкающие дамы в кружевных платьях, увешанные семейными драгоценностями, гордо держа осанку, чопорно подают свои облаченные в длинные, выше локтя, атласные перчатки руки своим не менее сверкающим кавалерам. Кавалеры полностью соответствуют своим дамам. Солидные, черные, как грачи, в костюмах и смокингах, в начищенных до драгоценного блеска дамских украшений туфлях. Все прекрасно. Все идеально. Все чинно и благородно. А что будет, если все же открыть глаза и посмотреть на ту сторону улицы?

— Мисс Виктория! — послышался женский голос — А ну немедленно слезайте с подоконника! Простудитесь, подхватите чахотку и будете как те попрошайки за окном. Немедленно накиньте шаль! Юной леди не пристало высовывать свой носик за окно.

Виктория, которая только-только собралась посмотреть, что же там, по ту сторону её тепличной жизни, понуро спустила маленькие ножки в розовых туфельках на пол.

— Вот так-то лучше, юная леди, — с улыбкой поощрила золотокудрую малютку нянюшка, мисс Паркинсон.

Мисс Ванесса Паркинсон представляла собой весьма типичный прообраз няни. Это была дородного вида женщина, в чепце на затянутых в узел волосах и в фартуке поверх длинного, темных тонов, платья. Ей было чуть за сорок, но выглядела она на все пятьдесят. Она была няней со стажем, имевшая пятерых своих, уже взрослых, детей. Много лет назад мистер Паркинсон оставил сию грешную землю и теперь обитал в лучшем мире. Ванесса навещала его каждое воскресенье с букетом полевых цветов, стаканом виски и своими знаменитыми пирожками с земляникой. Пирожки детям. Они были похоронены тут же, рядом.

— Оденьтесь и спускайтесь вниз. Ваши родители вас ожидают, — проинформировала ее няня, накидывая пушистую белую шаль на плечи своей подопечной.

— Они опять уезжают, да? — понурив голову, спросила маленькая принцесса Виктория.

Она уже знала ответ. И от этого ей было очень-очень грустно. Мать и отец опять уезжали на какой-то прием, оставив её на попечение нянюшки. Да, она как взрослая, умная и воспитанная дочь своих родителей знала, что отцу надо быть на всех светских мероприятиях, что это его прямая, хоть и неофициальная, обязанность. Да, она прекрасно понимала, что на всех этих светских приемах вертятся все самые-самые мира сего, что иметь с ними связи очень нужно и полезно, и что рано или поздно там найдется кто-то очень важный и нужный, кто возьмет её в жены и сделает из неё настоящую светскую леди. Это очень нужно и очень важно… Но вот только ей очень хотелось быть простой семилетней девочкой, играть в саду с другими ребятами и проводить вечера вместе с родителями перед камином за чтением сказок Ганса Христиана Андерсена…

— Скажи им, что я сейчас спущусь, нянюшка, — сглотнув комок обиды, произнесла Виктория, приняв спокойное и безразличное, как ей казалось, выражение лица.

— Да мисс, — ответила Ванесса, про себя подумав: «Лучше бы этот ребенок проплакался и закатил истерику, как все в её возрасте, а не пытался подражать взрослым… Ох, не к добру это…».

— Мама, папа, вы меня звали? — степенно, как это делают взрослые, спустившись по лестнице, спросила Виктория.

Мама, стоя на пороге, поправляла бабочку отцу. Они были великолепны. Как всегда. Мама сияла в новом, бархатном платье бирюзового оттенка. Из драгоценностей на ней было лишь жемчужное ожерелье, подаренное отцом на прошлое Рождество. Но оно смотрелось так элегантно, что способно было затмить все драгоценности мира. Мама всегда была королевой любого бала.

— Иди сюда, малышка, — позвала она.

Подходя, Виктория почувствовала слабый аромат духов и чуть-чуть пряный запах сигар отца. Запах родителей. Запах дома…

— Да, мамочка.

— Дочка, мы сейчас уходим.

— Да, мамочка.

— А ты ложись спать.

— Да, мамочка.

— Не жди нас как в прошлый раз, хорошо?

— Да, мамочка.

Через пару минут хлопнули дверцы кареты, послышался голос кучера, хлест хлыста и перестук копыт по мостовой. Вскоре затихли и эти звуки. Осталась лишь приглушенная, навязчивая и современная мелодия фортепиано…


Полночь. Фортепиано давно замолкло. Не слышно более женского смеха где-то на том конце улицы. На то он и квартал для элиты, что б все затихало к этому времени, самый дорогой район Вест-Энда. Здесь живут сливки общества, возвращающиеся домой еще до полуночи и сейчас почившие в своих огромных, двухместных кроватях с бархатным пологом. Тишина… Тишина спящего города. Ничего не предвещало беды. Почти ничего.

Тихонько скрипнула дверь. Этот звук никто бы не услышал, если бы не предшествующий ему чуть слышный звон. Что это? Стекло? Окно? Ваза? Легкий звон, который так некстати разбудил спящего ребенка. Не проснись она тогда, все, возможно, сложилось бы несколько иначе…

— Мама? — тихонько позвала с лестницы Виктория. — Папа? — девочка инстинктивно понимала — повысь она голос хотя бы на октаву, и случится что-то нехорошее.


Ноги в теплых вязаных носочках ступают мягко и неслышно. Ступени лестницы хорошо подогнаны, не скрипят. Все тихо… и темно. Но это не та уютная темнота, обволакивающая хозяина по ночам, не та, которая кажется теплой и безопасной. Эта темнота не предвещает ничего хорошего несчастному путнику, забредшему сюда по ошибке.

Внизу, в холле, горит свеча, зловеще освещая паркет из красного дерева. Кажется, что эта свеча — единственный целый предмет в этой комнате.

В окно светит полная луна, бросая зловещие тени на все предметы. Виктория ступает тихо, совсем не слышно по комнате, ориентируясь на приглушенные всхлипы, которые вскоре тоже затихают. Всхлипы доносятся из гостиной, по пути к которой Вик случайно вступает на что-то, что на первый взгляд кажется ей пролитым сиропом — такое же липкое, густое и темное. В свете луны оно кажется темно-вишневым.

В гостиной она видит отца, который лежит на полу и не двигается. Сиропа немного, лишь воротник белоснежной рубашки залит чем-то алым. Подходя ближе, Виктория невольно замечает, что вместо отцовской шеи, которую еще буквально пару часов назад облегала солидная «бабочка», месиво. Крик застревает в горле ребенка… На ватных ногах она идет дальше. Дальше лежит мать, над которой склонилось нечто. Существо… Человек… Монстр?!

По его лицу течет кровь её родителей. Это все из-за клыков. Огромных клыков. Виктория заворожено смотрит на него. Он облизывает пальцы длинным языком. Он доволен и сыт.

Девочка не может сделать ни шага. Глаза незнакомца гипнотизируют. Он видит её!

— Здравствуй, малышка, — ухмыляется клыкастой улыбкой вампир. Или как их называют? — Боишься? Не стоит. Не в наших правилах есть таких, как ты. Хотя ты очень аппетитна. Но подрасти немного, и мы еще встретимся. А пока… Au revoir!


Тишину элитного района Лондона, в котором несколько часов назад играла чуть навязчивая и современная мелодия фортепиано, в котором смеялись женщины, в котором сверкал свет высшего общества, разрывает детский крик. Один. Отрывистый. Крик, который разносится за множество километров в этой спокойной и безмятежной тишине. Крик, в котором сквозит боль и отчаяние ребенка, чья тихая и проверенная жизнь только что прервалась, как нить жизни её родителей.

А после были расспросы, домыслы, куча родственников-приживал, о которых до этого никто не слышал, деление имущества и приюты, в которых был потерян блеск этих золотых кудрей, нежность детских рук и кружева розовых и белых платьев… Остались лишь чувства — ненависть и злость.


1888 год, Прага


Вик подскочила на подстилке, которая служила ей кроватью. Это лишь сон. Сон из прошлого… Сон из той жизни, которая была потеряна навсегда. Больше нет шелковых простыней и хорошей еды. Больше нет ароматных мыл и теплой воды. Нет больше чувства безопасности. Есть запах тухлой рыбы и отбросов, страшный голод и страх… Страх, который немного притих с того момента, как она очутилась в Праге. Как она оказалась здесь, в Австро-Венгрии, вместо тихого детского дома в Лондоне? Это длинная история…

Может, тут все изменится?


21 сентября 1888 года


Рассвет наступил гораздо быстрее, чем того хотел Эдвард. По слухам, утро — то время, когда вампиры должны спать. Все эти мифы так глубоко переплелись с реальностью, что их уже нельзя было разделить. Но слухи исходят от людей, а те имеют особенность врать и приукрашивать. Во всяком случае, Эдвард уснул еще когда было темно, стоило его голове коснуться подушки.

А затем, казалось, что всего через минуту, как он заснул, его разбудил легкий стук в дверь. Вошла служанка — Мартина, вроде бы. Она сообщила, что господа вскоре садятся завтракать и приглашают Эдварда присоединиться. Затем девушка отдернула занавески, и Эдварду пришлось на ощупь искать свои темные очки на прикроватном столике, чтобы как-то оградить себя от яркого солнечного света. Поблагодарив служанку, граф выпроводил ее из комнаты и сразу же зашторил окна.

Сев на кровать, вампир устало потер саднящие глаза. Свет едва ли мог убить его, как гласили предания о вампирах, однако доставлял значительные неудобства. Анна, например, до сих пор панически боялась солнечного света и старалась не покидать уютный полумрак дома при ярком свете солнца.

И снова очередная легенда оказалась несостоятельной, предписывая вампирам весь день спать в темных уютных гробах. Может быть, так оно было бы и спокойнее. В одном легенды не ошибались: рассвет был действительно не только самым тяжелым, но и самым опасным временем для вампиров, непременно повергая их в сон. Но граф был старым вампиром. Настолько, что даже рассвет не влиял на него так губительно.

Одевшись, Эдвард быстро спустился вниз, в столовую, где его уже ожидали герцог и его будущая жена.

— Доброе утро, — улыбнулся он Фридриху и Анне.

Утром Анна выглядела еще хуже, чем прошлым вечером. Она была бледнее скатерти, что лежала на столе. Под глазами залегли ужасные темные круги. Хмурый Фридрих сидел на противоположном конце стола. Видимо и для него утро добрым также не было. Эдвард лишь пожал плечами, так и не дождавшись от них приветствия, и молча сел за стол.

Такого скучного и длинного завтрака у графа не было за всю его многовековую жизнь. Было слышно, как муха летает вокруг люстры, да как вилки и ножи скользят по тарелкам. Анна так и не коснулась своей еды, с большим старанием приготовленной кухаркой. Хотя, скажите на милость, зачем вампирам обычная человеческая пища, если они даже не ощущают ее вкуса? Мартина не раз обращала внимание, что хозяйка почти ничего не ест, и ей оставалось только удивляться, как графиня еще не свалилась от истощения — хотя последние дни она была близка к этому! Однако тетушка Мадлен научила ее во всем видеть свои плюсы, и теперь покупаемая на рынке еда шла большей частью на стол слугам.

Эдвард переводил взгляд с Фридриха на Анну и обратно, но те не обращали на него ни малейшего внимания. И тогда он сам решил разрушить возникший невыносимый покой.

— Прошу прощения, герцог, но неужели все ваши завтраки проходят так? — поинтересовался граф.

— Да, также как и обеды, и ужины, — иронично ответил Фридрих.

Эдварду взгрустнулось.

— Вам не нравится наша еда? — спросил герцог, заметив, что брат его любимой лениво ковыряет вилкой в тарелке.

— Наша? — вампир улыбнулся, но герцогу была непонятна его реакция. — Нет, все прекрасно, дорогой Фридрих, просто я очень люблю мясо с кровью, — подмигнув Анне, сказал Эдвард.

— Мясо с кровью? Какое варварское блюдо, — скривился Фридрих.

— Как говорится, о вкусах не спорят. Анна тоже раньше предпочитала мясо с кровью, но знакомство с вами изменило ее… гм… к лучшему, наверное, — сделав неопределенный жест, произнес вампир.

Он услышал ужасный скрип — это нож Анны царапал тарелку, желая изрезать ее на много-много мелких кусочков.

Эдвард мило улыбнулся Фридриху, а герцог бросил обеспокоенный взгляд на свою будущую жену.

— Кстати, Эдвард, чем вы занимаетесь? — из вежливости спросил Фридрих, сделав глоток кофе.

— О, всем понемногу. Главные мои хобби история и литература, — ответил граф.

— Очень интересно, — равнодушно произнес герцог.

— Мне тоже так кажется, — жизнерадостно кивнул Эдвард.

Еще через пару минут они поднялись из-за стола. Молодой граф попросил разрешения осмотреть библиотеку. Фридрих сразу согласился, надеясь, что брата его дорогой Анны не будет видно до вечера.

Эдвард скрылся в дверях библиотеки — графиню всегда удивляла эта его любовь к книгам. Что в них может быть интересного? Что могут сказать простые листы бумаги о жизни?.. Она могла понять людей, которые за свою короткую жизнь пытаются впитать в себя эти ненужные знания о чужих судьбах, но они-то — люди! А зачем это нужно Эдварду? Анна готова была поспорить, что его жизнь в сто раз интереснее, чем вся эта библиотека. Она содержала библиотеку не столько ради самих книг, сколько ради престижа — так было принято у людей, а она играла по их правилам.

Но сейчас ей не было дела ни до одной библиотеки мира. Она не только выглядела неважно, как успели сегодня заметить все, включая Мартину, но и чувствовала себя отвратительно. Голова кружилась, ноги совсем не держали ее, и, будь она человеком, можно было бы сказать, что ее бьет сильнейшая лихорадка. Но как бы хотела она быть человеком… Во всяком случае, от лихорадки есть лекарства получше, чем человеческая кровь.

— Пани Анна? — раздался голос Мартины.

Она как раз самозабвенно протирала сервиз из тончайшего китайского фарфора, приобретенного к свадьбе, но едва слышный вскрик хозяйки привлек ее внимание.

Мартина видела, как девушка еще сильнее побледнела, и, казалось, сейчас упадет.

— Пани Анна, что с вами? — взволнованно повторила она, но Анна не отвечала…

… Анна сейчас словно находилась в другом мире. Мире, где на смену человеческим отношениям, нормам и морали приходят чувства и инстинкты…

Никогда прежде с ней не было такого: никогда прежде она не пыталась победить природу и отказаться от такой ненавистной, но такой необходимой человеческой крови.

Но из этого мира приходилось возвращаться хотя бы ради того, чтобы тихим, но твердым и спокойным голосом ответить горничной:

— Мне нездоровится. Наверно, это скоро пройдет.

На большее у нее сил не хватило, и она потеряла сознание. Просто и изящно упала там же, где и стояла.

Мартина не растерялась и бросилась за Фридрихом и братом Анны. Девушку в мгновение ока отнесли в ее комнату. «Это все от нервов, — рассуждала Мартина, — у пани на днях свадьба, любая бы на ее месте волновалась!»

Фридрих сидел рядом с невестой и крепко сжимал ее руку, которая обжигала его своим холодом. Он не знал, что и думать, и искренне волновался за Анну. Девушка была слаба здоровьем, и обмороки вызывали у него серьезные опасения.

Эдвард же стоял чуть в стороне и мрачно смотрел на «сестрицу». Он никогда прежде не видел ее в таком состоянии… Анна всегда осознавала, что кровь нужна вампиру, как глоток воздуха человеку, и никогда не отказывалась от единственного источника жизни. Граф с ненавистью посмотрел на Фридриха. Это из-за него она забыла, кем является, и устроила этот нелепый спектакль. Если так пойдет дальше, то, когда занавес опустится, на руках у него останется только горстка праха. Эдвард понимал, что пора что-нибудь предпринимать. Уже сегодня. Ради Анны. И, прежде всего, ради него самого.

Сейчас ее сознание чувствовалось лучше всего, возможно, потому что не было привязано к неподвижному телу на кровати.

— Сегодня все будет кончено. Потерпи, — повторял он.


Весь вечер продолжалась лихорадка. Весь вечер от Анны не отходили, хотели даже послать за врачом, но она категорически отказалась. Мартина специально для нее достала бальзам тетушки Мадлен, который, по уверениям тетушки же, помогал от всех хворей. Только вот если этот чудодейственный бальзам и мог помочь, то живому человеку, а не умершей пару веков назад даме.

Ее лихорадка отличалась от той, что бывает вызвана высокой температурой. Разум и сознание покинули ее, осталась лишь одна навязчивая мысль… Нет, не мысль — инстинкт. Жажда крови, несравнимая ни с чем известным человеку.

Она открыла глаза. Привычные фигуры горничной и герцога были видны сквозь расплывчатую красноватую дымку, которая не давала возможности сфокусировать взгляд на их лицах. Анна почти ничего не видела, зато отчетливо чувствовала, как бьются их сердца. Живые люди. Кровь…

Когда Фридрих наклонился к ней, чтобы убрать волосы со лба, Анна схватила его руку настолько крепко, что тот вздрогнул от неожиданности.

— Все хорошо, дорогая, я с тобой, — проговорил он ласково.

Но вампирша не слышала этих слов, она только чувствовала тепло его рук, ощущала, как течет кровь по венам этого человека, и эта кровь могла продлить ее существование и вернуть к жизни. Еще секунда, и Анна вонзилась бы зубами в вену на запястье Фридриха, но ее остановил Эдвард:

«Стой! Не делай этого, не сейчас. Скоро ты сможешь напиться крови, подожди», — слова звучали в голове Анны мягко и успокаивающе, как если бы Эдвард пытался унять расплакавшегося ребенка.

«Я не могу больше ждать, я ждала слишком долго. Я не настолько сильна, чтобы справиться одна!»

«Ты не одна».

— Фридрих, вам лучше оставить мою сестру, ей нужно отдыхать, — произнес Эдвард.

Он обошел кровать и встал по другую сторону у изголовья, чтобы предупредить попытки Анны вновь наброситься на своего жениха на глазах у прислуги.

Анна нехотя отпустила руку Фридриха и тихо прошептала:

— Дорогой, мне уже лучше, не следует сидеть со мной всю ночь. Ты тоже должен отдохнуть, завтра тяжелый день, да и мне нужно поспать.

— Анна, как я могу тебя оставить!

Эдвард проговорил успокаивающе:

— Вам действительно следует отдохнуть. Мы с Мартиной будем всю ночь с Анной, и если что-нибудь случится, мы обязательно сообщим. Мартина, согрейте воды для ванны, это должно помочь графине.


Когда Фридрих, скрепя сердце, все же покинул покои будущей жены, вампиры переглянулись. Эдвард сел в кресло и закинул ногу на ногу.

— Будешь и дальше так себя вести? — поинтересовался вампир, рассматривая свои ногти.

Анна приподнялась на локте и невидящим взглядом уставилась на Эдварда.

Глаза ее сверкали неестественно красным, а верхняя губа приподнялась, обнажая острые клыки.

— Эдвард, — хриплым голосом произнесла она, — я сделаю все, что ты скажешь. Я хочу жить…

Вампир улыбнулся. Именно это он и хотел услышать.

— Убей Фридриха, — произнес Эдвард, поднявшись на ноги, — сейчас же иди к нему и восполни свои силы. А я буду рядом.

На секунду взгляд Анны стал чуть более осмысленным.

— Я не могу!

Потом куда спокойнее она продолжила, словно оправдывая свои слова:

— Мы в доме не одни. Мартина не спит, она лишь на несколько минут отлучилась, чтобы согреть мне воду для ванны.

— Это ее проблема, ведь тогда нам придется убить и ее…

— Может… Может, убить ее, а не Фридриха? — внесла рациональное предложение графиня, перед которой встал образ упитанной горничной, полной молодой здоровой крови.

Во всяком случае, сейчас она представлялась ей исключительно как сосуд для хранения столь драгоценной жидкости.

— Глупенькая, да неужели ты не понимаешь, что проблема не в том, кого ты убьешь! Ты совершила ошибку, вообще связавшись с этим человеком. Ты никогда не сможешь быть с Фридрихом фон Валленштайном или с кем угодно еще из людей. С этой историей пора покончить!

— Я не хочу его убивать, я не могу этого сделать!

— У тебя просто нет других вариантов, ma cherie, — усмехнулся Эдвард.

— Ты можешь придумать что-нибудь получше, я знаю, — произнесла Анна, и в ее голосе послышались капризные нотки маленькой девочки, которой она, по сути, и осталась.

Граф внимательно посмотрел на нее, что-то прикидывая в уме. О да, он мог придумать гораздо лучший вариант, как избавится от нежеланного соперника. Эдвард никогда не любил делиться. Никогда и ничем, поэтому Фридрих был ему так неприятен, да и Анну надо было бы проучить.

— Хорошо, но, в любом случае, тебе придется навсегда проститься с твоим любимым герцогом.

— Если это спасет ему жизнь…

— Конечно, как иначе! Ведь единственная опасность, которая ему угрожает — это ты, моя дорогая. Так что если хочешь, чтобы герцог остался жив, ты должна приказать ему немедленно покинуть поместье.

— Сейчас?

— Да, да, именно сейчас, потом уже будет поздно, — Эдвард внимательно посмотрел на графиню.

Не будь она мертва уже два века, про нее можно было бы сказать, что она находится при смерти. И скоро умрет окончательно. Что ж, такое вполне могло случиться. Поэтому стоило поторопиться.


Анна, возможно, возразила бы сейчас что-нибудь, как она всегда это делала раньше, и, быть может, даже накричала бы на Эдварда. Однако сейчас у нее не было на это сил, и она даже не заметила, как Эдвард поднял ее с постели, накинул ей на плечи пеньюар и, поддерживая, довел до комнаты Фридриха. Ну что ж, дальше она должна справиться сама. Приоткрыв дверь, Варвик заглянул внутрь: герцог еще не спал.

— Иди, Анна, ты должна это сделать сейчас.

Она неуверенно застыла на пороге комнаты, словно не решалась войти.

— Анна, почему ты встала? Тебе необходимо лежать в своей комнате, — укоризненно произнес герцог.

Он подошел к ней, видя, что невеста едва стоит на ногах, и усадил в кресло возле двери. Последние силы покинули вампиршу, и, вместо того чтобы изящно сесть, она упала, как подкошенная.

— Ну вот, что я говорил, тебе необходимо вернуться, я помогу тебе дойти.

— Пока не поздно, я должна тебя предупредить… — прошептала она.

Но было уже слишком поздно.

Когда Анна коснулась горячих рук Фридриха…

Когда она почувствовала его дыхание на своем лице…

Когда она прильнула к нему, обнимая и ощущая исходящее от него тепло живого человека…

Когда в мире уже не оставалось ничего, кроме бесконечной жажды крови.

— Что такое, дорогая, что ты мне хотела сказать?

Анна не ответила, она не слышала этих тихих слов, успокаивающего и нежного голоса, который говорил о простых человеческих вещах. Она обняла Фридриха еще сильнее, лишь бы не отпускать тепло его тела и чувствовать, как пульсирует жилка на шее… под ее губами.

Оставалось лишь прокусить ее, чтобы снова вернуться к жизни и положить конец всем сомнениям и терзаньям. Им не было места в вампирской жизни.

— Анна, что… что ты делаешь… — удивленно спросил он, хватая ртом воздух, перед глазами поплыли яркие круги, когда графиня внезапно укусила его в шею.

Укусила не как любовница в порыве страсти, а как голодное животное, которое очень хочет выжить, а для этого просто необходимо иногда питаться. Герцог хотел оттолкнуть ее, когда боль стала невыносимой, но не смог. Хрупкая графиня, которая еще недавно едва передвигала ноги, теперь обладала нечеловеческой хваткой.

Вскоре силы покинула его вместе с кровью, и он упал на колени; не отрываясь от трапезы, Анна опустилась на ковер рядом с ним. Она крепко вцепилась в его плечи, а губы настолько плотно прилегали к ранке на шее, что не позволяли пролиться ни одной капле драгоценной крови.

Эдвард зашел в комнату, наблюдая, как яростно Анна набросилась на своего любимого. Скрестив руки на груди, вампир улыбался. Как опытный кукловод он наблюдал за своей марионеткой со стороны, едва не светясь от переполняющей его радости и гордости… за себя. Граф был доволен.

Анна с трудом оторвалась от своей жертвы, в глазах ее полыхал безумный огонь, а рот был темно-красным от крови. Тонкая струйка стекла с зубов по подбородку, и вампирша нетерпеливо вытерла ее пальцами и принялась их жадно облизывать.

Тело Фридриха билось в предсмертных судорогах на полу рядом с Анной. Но он не был еще мертв. Он лишь с нескрываемой горечью и жалостью смотрел на свою дорогую невесту. Не с презрением, не с ненавистью или испугом, но с жалостью, до тех пор, пока взгляд его не потерял всякую осмысленность и не остекленел.

Этот взгляд Анна запомнила навсегда.

— Я ведь любил тебя, Анна…

Он умер, а глаза его так и смотрели на Анну с немым укором и болью. Анна несколько секунд смотрела на бездыханное тело, лежащее у нее на коленях. Ее друг, ее любимый, ее любовник…

Эдвард подошел к Анне и убитому Фридриху. Вампир нежно стер кровь с ее лица.

— Бедный герцог… Умереть от рук своей возлюбленной, что может быть драматичнее, — цинично произнес граф, окинув тело Фридриха насмешливым взглядом.

Анна несколько секунд смотрела на любимого, которого сама же лишила жизни. Во всем виновата она, одна она… Но графиня не испытывала сожаления или жалости. Она вообще ничего не испытывала в этот момент, кроме шока. И еще тупое удовлетворение.

— Мы должны торопиться, — рассудительный голос Эдварда вывел ее из транса.

Он помог ей подняться с пола и повернул лицом к себе, чтобы вампирша отвела наконец взгляд от трупа герцога.

— Finita la comedia, его уже не вернешь.

— Я хотела спасти его, но вместо этого убила. Я не хотела, но это было сильнее меня!

— Так бывает. Для него, возможно, это лучший выход.

Эдвард прижал ее к себе, успокаивая, хотя и понимал, что сейчас это бесполезно. Но он знал, что каждый из них поступил правильно. По-другому и быть не могло.

— Пани Анна! — снизу раздался звонкий голос Мартины. Она поднималась по лестнице.

— Что делать?! — девушка вцепилась в рукав Эдварда.

В ее взгляде, уже куда более человечном, читалась паника.

— Она не должна ничего узнать, — одними губами прошептала девушка.

«Да, Анна, что бы ты не говорила, но страх за собственную жизнь в тебе сильнее, чем эта лицемерная любовь к Фридриху», — подумал Эдвард, глядя на свою несчастную девочку.

— Иди в свою комнату и займи ее чем-нибудь, а я избавлюсь от тела, — приказал он.

Как только Анна ушла, вампир подошел к окну и, открыв ставни, посмотрел вниз. Под окном как раз росло дерево. Эдвард достал из шкафа герцога плащ с капюшоном, накинул его на себя и, перекинув труп через плечо, спустился по дереву вниз. Добравшись без приключений до кареты, уверенный, что его никто не заметил, граф бросил тело бедного Фридриха внутрь, а сам занял место кучера. Он щелкнул поводьями, и карета отъехала от дома.


Анна успела как раз вовремя, горничная еще не дошла до ее комнаты. Она быстро скинула пеньюар, забралась в постель и притворилась, что спит.

— Пани, ванна готова, — оповестила Мартина, входя в комнату. — Вы спите, пани? — она взглянула на умиротворенное лицо госпожи.

Анна подняла голову с подушки:

— Да… кажется, да, — пробормотала она, поправляя растрепанные, словно со сна, волосы.

— Вы выглядите куда лучше! — заметила Мартина, — это все бальзам тетушки Мадлен, он всегда помогает. Ванна уже не требуется?

— Думаю, нет.

— Спите спокойно, пани! Не забудьте, завтра с утра — примерка свадебного платья.

— Да, я… помню, — ответила девушка.

— Где ваш брат, пан граф? — заметила его отсутствие Мартина.

Вампирша скрипнула зубами. Не хватало еще, чтобы эта девушка что-нибудь заподозрила.

— Он спустился в библиотеку, за моей любимой книгой.

Эдвард и вправду спустя некоторое время поднялся с томиком Мольера в руках. Судя по его виду, он был доволен собой и жизнью.

— Сегодня ночью мне больше ничего не понадобится, Мартина, — Анна чуть заметно улыбнулась брату, принимая из его рук «Любовь-целительницу», однако, едва прочтя название, изменилась в лице.

— Я рада, что вам лучше, пани, — улыбнулась Мартина, — спокойной ночи.

Как только дверь за горничной закрылась, Анна с остервенением бросила книгу в Эдварда. Граф лениво уклонился от летящего в него тома.

— Целительница?! Любовь не может исцелить, она лишь убивает все вокруг себя — моя любовь! Я убила Фридриха! — она вцепилась в Эдварда, тряся его за плечи.

— Сегодня твоя любовь исцелила тебя, отдав свою кровь, — он успокаивающе погладил Анну по голове.

— Но ведь это я виновата в его смерти!

— О-о, тогда тебе придется винить себя в тысячах смертей, но ты ведь никогда не придавала значения такой мелочи, как человеческая жизнь.

— Но я не желала его смерти… Я хотела, чтобы он был счастлив. Правда, — неуверенно добавила она.

— Нет, Анна, ты хотела сама быть счастливой, и для этого тебе нужен был Фридрих. А теперь все случилось так, как случилось, и нет нужды больше это обсуждать. Лучше расскажи мне, как прошло твое путешествие на Восток?..


Улицы Праги


Ночь. Ночь охоты, которая, как и всегда принесет свои результаты. Прага. Город, в котором эта женщина когда-то жила. И жила довольно долго. И как тогда, ее привел сюда след одного из них. След из Будапешта. Там она упустила его, здесь же такого не повторится.

Отдернув край шторы, Ева посмотрела в окно. Фонари еще не зажглись, а небо уже затянули непроницаемые тучи. На несколько минут Прага погрузилась в кромешную темноту.

Пора.

Ева, взяв со стола несколько кинжалов, направилась к выходу из дома. И вряд ли кто-то мог заподозрить в этой миловидной женщине непримиримую убийцу. Убийцу вампиров.


С того момента, как она покинула дом, прошло около часа. Может, немного больше. Но ночами время тянулось как-то по-особенному, оно будто замедляло свой ход. А стрелки часов, делая шаг вперед, тут же делали два шага назад.

Она привыкла к этому, как и ко многому другому в своей, пусть и не бесконечной, но слишком затянувшейся жизни. Но пока есть они, есть смысл ее существования. Она не может позволить себе такую роскошь, как смерть. Позже. Возможно, потом, но не сейчас…

Завернув за угол, Ева медленно втянула ночной воздух.

«Ты уже рядом… или лучше сказать, что рядом я?» — мысленно обратилась она к своему невидимому врагу. Нет, он ее не слышал. Он просто не мог ее услышать, она обращалась в никуда, в пустоту и в пространство, разделявшее сейчас двух охотников, один из которых в скором времени сам неминуемо станет жертвой.

Она увидела его почти сразу же, после того как учуяла. Да, он был именно тем, кого она искала. Именно тем, кто в Будапеште убил десятилетнего ребенка, оставив его родителям только слезы утраты и ноющее чувство боли в груди при виде детских игрушек.

Все было так, как она и ожидала: он вновь лишал жизни невинное создание. Возможно, впрочем, что не такое уж и невинное, но этот момент мало ее занимал.

— Jo ejszakat,[2] — глухо поздоровалась Ева, нащупывая в темноте рукоять кинжала.

Обернувшись, вампир устремил взгляд своих немигающих глаз на того, кто посмел прервать самое важное занятие в его бесконечной жизни. Он не знал ее. Но определенно уже ненавидел, и жажда завладеть жизнью незваной гостьи за доли секунды овладевала сознанием. Со звериным рыком, отбросив бездыханное тело своей жертвы в сторону, тварь, выпрямившись с нечеловеческой скоростью, двинулась в направление нового объекта своего неутолимого голода.

Больше ничего не говоря, охотница одним рывком вытащила кинжал, в любую секунду готовясь отразить атаку. Да… Именно в этот момент они становились из охотников жертвами ее, не знающей жалости и имеющий только один исход, охоты.

Нападение. Еще одно… и еще. Мгновенная потеря контроля над ситуацией открыла врагу путь за ее спину. Она знала, что он им воспользуется. Подлая тварь. Они никогда не могли вести честный бой.

Ева резко обернулась, так, что тугая коса темных волос хлестнула ее по плечу. Тварь была над ней, всего в нескольких сантиметрах от ее шеи и завораживающе бьющейся сонной артерии под светлой кожей.

Вампир упал вместе с охотницей на грязную мостовую с победоносным рыком, отбросив в сторону ее кинжал, так, что сталь, соприкоснувшись с каменной облицовкой дома, издала пронзительный скрежет. Больше он не чувствовал опасности за свою шкуру и с деланной медлительностью повернул ее голову набок.

— Чудесная шейка… — будто пробуя на вкус это словосочетание, протянул вампир, мертвой хваткой сдавливая ее горло.

— Покойся с миром, дитя Иуды, — в ответ прохрипела Ева, вонзая в его грудь прямо в сердце один из своих серебряных ножей.

Он не успел перехватить оружие — и лишь пепел, струясь по ее одеждам, осыпался на каменную мостовую. Он совсем недавно стал вампиром…


Проведя пальцами по саднящей шее, Ева медленно поднялась с мокрых булыжников и, задумчиво подойдя к стене, легко взяла в руку свой кинжал. На нем не было крови. Привычным жестом убрав кинжал в ножны, женщина, а сейчас она была вновь обыкновенным человеком, который быть может, немного задержал свое существование, быстро скрылась в темноте, укутавшей город.


Венгрия, 1816 год. Секешфехервар

Сжавшись в комок, зажав уши руками, стиснув зубы и зажмурившись, Ева лежала под кроватью. Но, несмотря на все эти меры, девочка все равно слышала крики матери о пощаде. Убийца был слишком жесток, и сердце его давно очерствело, чтобы он услышал мольбы женщины и прекратил свою изощренную экзекуцию.

Ева боялась даже дышать, ей казалось, что ее бешено колотящееся сердце выдаст ее. Она знала, что он услышит любой шорох, как бы громко не кричала ее мать, ему нужна была только девочка.

Вскоре крики смолкли. Что-то теплое капнуло девочке на щеку. Она чувствовала, как все ее лицо заливает эта жидкость. Крик ужаса сдавленным стоном вырвался из горла Евы. Кто-то схватил ее за плечо и против воли вытащил из-под кровати…


… — EvicskАm, ты меня слышишь? В каких облаках ты витаешь? — спросил герцог, тронув ее за плечо. Девочка вздрогнула, переводя усталый взгляд на отца. — Сегодня ты снова пойдешь со мной на охоту. Приготовься, пожалуйста. Надеюсь, на этот раз ты будешь более покорна и не будешь мне мешать! Не упрямься, дочка. Ты вампир, ты не должна жалеть людей. Они лишь наша пища.

С тех пор, как умерла ее мать, прошло шесть лет. Шесть долгих ужасных лет, наполненных кровью, убийствами и смертью. Отец девочки был титулованным вампиром. Ева же была его внебрачной дочерью от служанки Агнешки. Как только женщина поняла, кем на самом деле является ее хозяин, она, собрав свои пожитки, бежала прочь. Десять лет Агнешка вместе с дочерью скрывалась от грозного герцога. Но спустя десять лет герцог нашел ее и убил, а дочь забрал собой, чтобы воспитать себе подобной. Наивный, он думал, что проклятая кровь возьмет свое, и дочь станет полноценным вампиром, что каждую ночь будет разделять с ним его ужин. Но каждый раз, стоило Еве закрыть глаза, как она видела свою мать, взирающую на нее со своего последнего пристанища остекленевшим взглядом. И лишь одна мысль проходила через ее угасающее сознание — убить… убить тварь мертвую и всех ему подобных.

Эти шесть лет не прошли для девочки даром. Она многое узнала и многому научилась. Например, что надо сделать, чтобы убить вампира. Долгое время она вынашивала план мести, притворяясь хорошей дочерью. Только на прошлой охоте она сорвалась. Отец хотел, чтобы она убила свою ровесницу. Ева видела испуганный взгляд девочки, как она вся дрожит, словно травинка на ветру, ощущала ее страх. Ева не смогла этого сделать. Она помогла ей бежать. Обычно герцог не уделял ей много внимание на охотах, и вместо поиска жертвы Ева прогуливалась по городу, но на этот раз герцог проследил за ней.

И когда Ева отпустила девушку, отец строго наказал ее.

Герцог был крупным широкоплечим мужчиной с темными волосами до плеч и яркими зелеными глазами. Он был красив, и девочка легко могла понять свою мать, которая по незнанию боготворила своего хозяина.

Ева никогда не представляла себе, что бы было, будь у нее обычная семья. Она вообще не любила мечтать. Реальность отучила ее от этой глупой человеческой привычки. Она уже не мечтала о будущем, ее жизнь представляла однообразный круг событий. Утро, день, вечер, охота. Утро, день…

И каждый день все происходило по одному сценарию, словно это были не разные дни, а один бесконечный, созданный, чтобы свести ее с ума. Она не могла больше терпеть… Этой ночью она собиралась изменить свою жизнь.

Достав из ящика рабочего стола кинжал ручной работы, покрытый тонким слоем серебра и окропленный святой водой, она улыбнулась. Благодаря тому, что ее мать была смертной, Еве оказалась не страшна святая вода, чеснок и солнечные лучи, и она могла часами продумывать свой план, пока отец спокойно спал.

Как только солнце село, а над городом взошла луна, герцог и его дочь вышли на ночные улицы.

— Следуй за мной. Двигайся как можно тише и незаметней. Жертва не должна увидеть твое приближение. А когда окажешься рядом, действуй гипнозом. Усыпи бдительность человека.

Ева кивнула, сжимая рукоять клинка в кармане своей накидки.

— Главное быть аккуратными. Никто не должен знать о нашем существовании.

— Отец? — позвала девочка, бесшумно двигаясь за ним и на ходу вытаскивая клинок. Вампир развернулся и почувствовал, как лезвие входит в его тело. Герцог согнулся пополам, проклятия сорвались с его губ.

— Мерзавка, ты погубишь не только меня, ты погубишь себя! Без меня ты не проживешь! — воскликнул вампир, рухнув на колени.

Ева молча смотрела на него. Она не плакала и тогда, когда видела в последний раз свою мать. Тем более она не будет плакать сейчас. Потому что перед ней умирал не живой человек, а ходячий мертвец. Он никогда не был ей отцом.

Через минуту перед ней лежала лишь горстка пепла. Взяв свой клинок, девочка пошла прочь.

Все было кончено. Для него. А для нее только начиналось…

* * *

Ева встряхнула головой, отгоняя мысли о прошлом. Тогда она еще не знала, что ее отец был сравнительно молодым вампиром, в его вампирской сущности ему было не более тридцати лет, именно поэтому убить его было так легко. Позднее Ева научилась справляться и с более сильными вампирами, она смогла победить всех, кто встречался ей на пути. Всех, кроме одного и его она ненавидела больше всего. На это у нее были свои причины.


22 сентября 1888 года


Утро 22 сентября 1888 года от рождества Христова выдалось на редкость солнечным. Предыдущие дни погода стояла сумрачная и ветреная, и казалось, что осень окончательно вступила в свои права, и лето больше не вернется…

Солнечный свет разбудил старинный особняк — хлопали ставни на кухне, через цветные витражи в гостиную с трудом пробивались робкие лучи света. Вернувшиеся после отпуска слуги сновали по коридорам, там и тут в окнах виднелись проветриваемые и просушиваемые простыни, одеяла и тюфяки, набитые пухом. На кухне с самого раннего утра все скворчало, кипело и шипело — повара начали подготовку закусок к предстоящей свадьбе своей госпожи.

— Доброе утро, пани Анна, — прощебетала Мартина, заходя в комнату графини.

Она хотела было раздвинуть тяжелые шторы, но вовремя вспомнила, как кричала на нее хозяйка в прошлый раз, когда горничная пыталась это сделать.

Ее госпожа приподняла голову от подушки и неожиданно улыбнулась горничной. Ее темные волосы разметались со сна, кожа казалась фарфоровой и полупрозрачной, но на щеках горел яркий румянец.

— Вы прекрасно выглядите сегодня утром, — служанка подошла к постели будущей герцогини, чтобы подать ей кружевной пеньюар, — герцог будет доволен, что вы поправились.

— Ты так думаешь, Мартина? — Анна нагнулась над умывальником и плеснула себе на лицо холодной воды. Возможно, эта процедура затянулась на слишком долгое время — она не хотела смотреть в глаза служанке, пока та говорила про Фридриха.

— Он добрый, — улыбнулась девушка, — он вас любит. Сегодня примерка платья в салоне мадам Гасиштейнски, вам надо быть там в три часа дня. Что вы сегодня наденете, пани Анна? Эти платья специально к вашему приезду привезены из Парижа, — горничная распахнула дверцы шкафа, демонстрируя хозяйке ряды платьев.

— Хорошо, Мартина, — рассмеялась хозяйка, откидывая с лица локоны, — поставь мою ширму и помоги мне одеться.

— Что это? — горничная приоткрыла ротик, разглядывая кружево на воротнике ночной сорочки, сброшенной ей на руки хозяйкой, — никак пятнышко крови…

— Вероятно, я поранилась вчера, — небрежно бросила Анна.

— Я отдам прачкам, — успокоилась Мартина и продолжила, — специально для вас прислали это голубое платье по последней моде, — продолжала щебетать девушка, разворачивая ширму из тонкого шелка, расписанную цветами и птицами на японский манер, и ловко справляясь с дырочками и шелковыми ленточками тугого корсета.

Анна молча стояла, разглядывая себя в зеркало: глупости, что вампиры не отражаются в зеркалах — предрассудки и суеверия! Так же как и сами мысли о том, что они вообще могут существовать… Только вот на протяжении уже нескольких веков зеркало показывало ей одно и то же изображение. Какой она была в шестнадцать лет, совсем юной и глупой девушкой, такой же и осталась. Пусть уже и не юной — ведь зеркало не могло показать истинного возраста — но все такой же глупой… Менялись прически и наряды, но сама она шла сквозь века, не меняясь: что внешность, что характер, — все остановилось на том времени, когда ей было шестнадцать.

Графиня еще недолго провозилась у зеркала, накладывая косметику — Мартина ей в этом деле была не помощница, она в этом ничего не понимала и удивлялась про себя, зачем пани использует столько пудры и румян, которые сейчас были не в почете у высшего света. Ей было бы сложно объяснить настоящую причину, заставляющую Анну изводить на себя тонны пудры, делая лицо похожим на кукольное. За всеми этими слоями косметики графиня выглядела на порядок старше, чем была на самом деле. «Интересно, сколько ей лет?» — иногда задавалась вопросом Мартина, но так и не могла найти на него ответа.

Сегодня Анне предстояло самое тяжелое испытание в жизни. Примерка свадебного платья. Но какое может быть платье и какая может быть свадьба, если жених мертв, убит невестой за несколько дней до знаменательного события. Но Анна будет притворяться, будет играть и скрывать слезы, ведь она же ничего не знает. Боже мой, как это тяжело…


Завтракали сегодня в малой столовой. Мартина удивлялась этой странной привычке хозяйки — завтракать в то время, когда в ее семье уже готовились к обеду, а то и не завтракать вовсе. Вот и сейчас стрелки больших часов на стене показывали час дня, и день был в самом разгаре. Солнечный свет, едва пробиваясь сквозь занавески, которые хозяйка запрещала расшторивать, едва освещал белоснежную накрахмаленную скатерть на круглом столе. Свечи в тяжелых медных подсвечниках тускло горели, почти не давая света. Даже в пражский дом, где раньше жила Мартина, было проведено газовое освещение, а это поместье освещалось по старинке — свечами. Они коптили, оплывали, постоянно капая на пол и мебель, и слугам стоило огромного труда оттирать застывший воск. Можно было понять старую хозяйку, которая славилась своими консервативными взглядами и боялась газа, как кары божьей, но почему пани Анна продолжает жить, словно в прошлом веке, не понимал никто.

Молодой граф Эдвард явился первым и, небрежно встряхнув аккуратно свернутую салфетку, разложил ее на коленях. Через несколько секунд появилась и графиня — в новом платье и с аккуратно уложенными в высокий пучок волосами. В темных прядях сверкали мелкие жемчужины.

— Да ты сегодня просто ангел, дорогая сестрица, — поприветствовал ее Эдвард.

— А где Фридрих? — удивленно спросила девушка, обводя взглядом столовую — кроме ее брата, продолжавшей накрывать на стол тетушки Мадлен и застывшей в дверях горничной никого не было, — мой возлюбленный опаздывает к завтраку. Мартина, поднимись наверх и поторопи герцога Валленштайна.

— Сию минуту, пани, — горничная быстро покинула столовую.

Кажется, сегодня утром никто сюда еще не заходил — прислуга Анны успела привыкнуть, что герцог не любит, когда его беспокоят по утрам. Мужчина вполне сам мог справиться с умыванием и утренним туалетом.

— Господин герцог? — позвала Мартина через дверь, робко постучав, — пани Анна просила вас поторопиться к завтраку… — ответом ей было молчание.

Девушка прижала ухо к дубовой двери, но не услышала ни малейшего движения.

— Господин герцог? — уже чуть громче повторила она, — мне совсем не хочется помешать ему, — пробормотала она себе под нос, — или застать его… неодетым… — при подобной мысли и без того румяные щеки молодой девушки вспыхнули, но она все же надавила на дверную ручку, и дверь бесшумно отворилась внутрь.

В комнате было пусто. Кровать застелена, будто герцог и не ложился, а портьеры, видимо, не задернуты еще с вечера. Окно слегка приоткрыто, и прохладный утренний воздух врывался в комнату, слегка шевеля тонкие тюлевые занавески… И никаких следов герцога Фридриха фон Валленштайна.

— Простите, пани, — вполголоса обратилась Мартина к Анне, вновь появившись в столовой, — но герцога нет в его спальне… И никто из прислуги его сегодня не видел.

— Возможно, он уехал еще ночью, — предположил Эдвард, откладывая в сторону вилку и стягивая с колен салфетку.

Анна бросила на брата странный взгляд и тоже закончила с завтраком, впрочем, так к нему и не притронувшись.

— Я уверена, — твердо сказала она, — что к ужину мой будущий муж вернется. Вероятно, он поехал в свои пражские апартаменты, — она в упор смотрела на брата, Мартина переводила взгляд с одного на другую, мало понимая в этой сложной системе обмена взглядами. — А еще я уверена, что если мы не выедем сейчас, то опоздаем на примерку в салон. Лошади уже готовы? Мартина, возьми деньги и список у Мадлен и отправляйся на рынок из салона. Я хочу, чтобы все закуски были идеальны!

— Конечно, госпожа, — на лице девушки засияла улыбка, — вам помочь приколоть шляпку? Нет? Тогда я быстро соберусь…

На службе в большом поместье в предместьях города был один значительный минус. А именно то, что этот самый город попадать удавалось нечасто. Поэтому поездка в Прагу, да тем более на господском экипаже, представлялась увлекательным приключением.


Анну словно разрывали на части чувства и эмоции, с которыми она уже привыкла справляться. С одной стороны, она была счастлива. Счастлива безмерно, всепоглощающе — людям никогда не понять этого счастья, оно знакомо только вампирам, утолившим мучительный голод. Но с другой стороны (и эти мысли она гнала прочь), сердце ее болезненно сжималось, когда она пыталась вспомнить и, самое главное, понять, какое же преступление было вчера совершенно. Преступление против своего Geliebte, против их любви и против всей жизни.

Но она об этом не думала. Старалась забить голову такими приятными мелочами, как новое голубое платье, шпильки для волос и модный фасон каблука. Никаких вампиров и убийств. Она молодая, красивая и знатная девушка, которая едет в салон мадам Гасиштейнски за… за…

Анна крепко сжала кулачки. Мартина, сидевшая рядом с ней в экипаже, удивленно взглянула на молодую госпожу:

— Что-то не так, пани?

Та только улыбнулась и покачала головой. Разве у нее может быть что-то не так?

— Приехали, пани! — обратился к ней кучер.

Они остановились в самом сердце Праги — Старом Городе. Наверно, только в таких местах и должны шиться свадебные платья будущим герцогиням.

Кучер открыл перед девушкой дверь и помог ей спуститься. Мартина вышла следом, держа над хозяйкой широкий зонтик от солнца. Вот уж эти дворянки — они сами не свои до цвета лица и боятся загара, словно геенны огненной!

Анна подобрала юбки и быстро поднялась по мраморной лестнице, ведущей в салон. Она поправила шляпку и опустила ее пониже, чтобы широкие поля закрывали лицо, и горячие лучи солнца не касались кожи. Конечно, это неправда, что солнце могло превратить ее в пепел одним лишь лучом, для этого она была слишком стара, однако находиться под ним было крайне неприятно и даже болезненно — и это всего-то с десяток минут, больше она не пыталась выдержать. Навстречу ей вышла владелица салона. Когда приезжает одна из постоянных клиенток, не следует пренебрегать вежливостью.

Они прошли по широким коридорам мимо красивых витрин и дорогих тканей, милых женскому сердцу аксессуаров и готовых платьев, ожидающих, когда хозяйки их заберут.

Мадам Гасиштейнски провела Анну в отдельную комнату, где посредине на небольшом возвышении стоял манекен со свадебным платьем будущей герцогини.

Ослепительно белое, настолько, что казалось, что оно светится. Длинный шлейф и ниспадающие складки на турнюре, тончайший шелк, изысканное кружево на корсаже, и воротнике, дорогие аксессуары… Любая девушка была бы счастлива хотя бы увидеть такое платье, не то что надеть его. Но Анне было не до того. Она ясно понимала, что весь этот фарс устроила она. Но не хватало ей сейчас терять лица! Она же умная, хитрая, она не позволит, чтобы ее в чем-то заподозрили.


Анна, не шевелясь, стояла на маленьком постаменте, и даже не замечала, что происходит вокруг. Мартине казалось, что ее хозяйка и вправду не сделала ни одного движения, и даже словно бы не дышала, хотя такого, конечно, быть не могло.

Процесс примерки занял не один час — мадам Гасиштейнски хотела, чтобы платье сидела идеально — она несколько раз перетягивала корсет, меняла длину юбок и турнюр, подносила различные драгоценности…

Мартине, конечно, было очень интересно наблюдать за этим зрелищем, но не все же это время! Анна поймала взгляд своей горничной и сказала, чтобы не ждала ее и отправлялась на рынок — столько всего еще необходимо купить!

— Направляйся на рынок, я заеду за тобой туда позже, — распорядилась она.

Девушка с радостью бросилась выполнять это поручение.

Мартина ушла, а Анна устало закрыла глаза, пока портниха под строгим надзором мадам Гасиштейнски суетилась вокруг нее.

— Мадемуазель, ваше платье уже почти готово! — мадам Гасиштейнски просто светилась радостью, — мы доставим его послезавтра вам в имение.

— Да-да, — автоматически кивала Анна, бессмысленно перебирая пальцами жемчужное ожерелье, — благодарю вас.

— Как господин герцог? — решила поддержать разговор хозяйка салона.

Ожерелье разлетелось на множество мелких частей, жемчужинки весело запрыгали по полу.

— Как всегда, — глухо проговорила Анна, но тут же взяла себя в руки и улыбнулась. Ее улыбка могла сгладить любую ситуацию, а вместе с гипнозом они просто творили чудеса, — ждет не дождется свадьбы.

— Ну, вот и прекрасно, — заверила ее мадам.

Уже выходя из салона, Анна не удержалась и купила несколько приятных мелочей — шляпку, шаль, перчатки — нужно было готовиться к наступающей зиме.

— Куда теперь? — спросил кучер, помогая хозяйке закинуть шляпные коробки и пакеты с покупками внутрь кареты.

— На рынок, за Мартиной.

Кучер улыбнулся. Он даже не стал уточнять, на какой именно рынок, потому что госпожа наверняка не поняла бы его. «А что, их несколько?» — представил он удивленный вопрос этой аристократки. Да разве может ее интересовать, где каждую неделю покупают продукты к ее столу?

Размышляя так про себя, он гнал карету к тому рынку, о котором часто рассказывала ему Мартина. Он находился на окраине и ничем не отличался от остальных — тот же шум, гвалт, бесконечные прилавки и развалы с продуктами, множество людей, снующих туда-сюда.

* * *

Сны бывают странные. Сны бывают страшные. Сны бывают непонятные, смешные, тоскливые — любые. Но когда приходит утро и слабый, чуть сероватый утренний свет пробивается сквозь дыры в крыше или сквозь щели в стенах, сны уходят, оставляя лишь слабый отголосок тревоги. Так было и сейчас.

Вик проснулась не столько от солнца, пока еще слабо скользящего по грязной коже, сколько от холода, к которому постепенно примешивался голод. К голоду постепенно привыкаешь, но периодически он приносит некоторые неудобства. Вик в тайне мечтала изобрести какое-нибудь лекарство от голода. Лекарство, которое бы раздавалась всем бедным. Как бы тогда все было хорошо и просто. Но так же, как она мечтала изобрести это лекарство, точно так же она в тайне понимала, что единственное лекарство против голода это хороший, сытный, горячий обед. Увы, что-что, а вот это ей точно не грозило!

Голод все сильнее напоминал о себе. Это был голод, когда твой желудок начинает утверждать, что не ел он три дня и пора бы пожалеть хотя бы то, что осталось от остального организма.

Город был другим, неизведанным миром, который представлял собой новую жизнь, со всеми своими возможностями к началу этой самой новой жизни. Город новый и неизведанный. Люди новые и неизведанные. Интересно, где тут можно было бы найти еду?

В Лондоне она жила в сиротском приюте, где каждый день предоставлялась какая-никакая, но еда… Но тут не Лондон. Тут Прага. И связи придется заводить заново, но на это нужно время… А кушать-то хочется! Еда, как известно, в изобилии водится на рынках. Там, как также известно, ходит много простачков, заинтересованных базиликом, редиской, помидорами и прочей ерундой. Они сбиваются в кучки. А все эти кучки вместе и составляют рынок. А рынок это идеальное место для воровской деятельности. Это Вик уже успела усвоить за месяц жизни на улице.

Воровство — это целое искусство. Тут играет роль любая мелочь. Подбор времени, места, окружения, жертвы, и самое главное — того, что красть. Но это напрямую зависит от жертвы. Тут надо проводить довольно-таки тонкую оценку. А способна ли жертва выдержать «потерянный» кошелек или же для неё будет почти смертельно пропажа булки хлеба? На рынке всегда много народу, в большинстве случаев, служанки богатых барышень, которые пришли пополнять запасы еды своих господ. Обычно такие жертвы вполне способны потерять свой кошелек. Они, конечно, расстроятся, но не умрут от голода. Этими соображениями и руководствовалась Вик, направляясь на пражский рынок.

Время было выбрано самое что ни на есть благоприятное. Потенциальных жертв было хоть отбавляй. Они почти что напрашивались на ограбление. Вик не любила такой способ получения пищи. По ней так лучше все-таки заплатить за хлеб, чем утащить её у кого-то, кто, возможно, купил её на последние деньги. Но вот незадача… во рту у девушки не было и маковой росинки уже дня три-четыре, а в карманах была разве что дырка от бублика. Маловероятно, что такая валюта принималась пражскими торговцами.

Жертва выбиралась долго и тщательно. В конце концов, Вик остановила свой взор на миловидной девушке, выглядевшей довольно-таки неплохо для бедной и оголодавшей бродяжки. Скорее всего, эта девушка была чьей-то служанкой. Идеальная жертва. В меру рассеяна, в меру уверена в себе. Все в ней было в меру. Из-за потери батона шум не поднимет. Побоится. Идеальная жертва.

Подойдя сзади, Вик осторожно потянула за край батона. Риск все же был, что кто-то это заметит, но… о риске забываешь, когда мозг застилает марево голода. Осторожнее, осторожнее… главное не тянуть сильно. Иначе она почувствует резкую потерю веса в своей котомке. Вот так, вот так…. Прекрасно! А теперь — бежать. Или, по крайней мере, удалиться быстрым шагом — в такой толпе бег маловероятен.

Кое-как выбравшись на маленький кусок свободного пространства, Вик, забыв об осторожности, жадно вонзила свои зубки в белую хлебную мякоть. И тут на её плечо опустилась карающая длань судьбы. Ее обладатель был среднего роста с усами, бородкой и взглядом, который мог принадлежать только полицейскому. Вик могла только сглотнуть и постараться сжаться в комок. Вот попала…

* * *

Путь от престижного района, где находился «Салон Парижских мод Мадам Гасиштейнски», название которого было написано золотыми буквами на стеклянной витрине, до одного из рынков на окраинах был далек, но Мартина не стала нанимать экипаж — с каких это пор служанки разъезжают на экипажах? Она была только рада пешей прогулке. За последнюю неделю она так и не выбралась из поместья в город, не навестила родителей и сестер. Выросшая в этом городе и привыкшая к его улицам, она и не думала, что будет так по нему скучать, находясь всего в нескольких километрах от него.

Сейчас толпа покупателей на рынке была невелика, да и день был не рыночный. Кругом сновали кухарки, посланные за продуктами, и такие же служанки, как и она сама. Мальчишки-попрошайки лет пяти жалобно глядели в глаза и хватали за юбки проходящих, протягивая руку, ребята постарше подрабатывали, развозя за торговцами тележки с фруктами или сами торговали кулечками засахаренных орешков. В детстве отец возил маленькую Мартину в деревню к родственникам на ярмарку, и девушка навсегда запомнила впечатления от криков торговцев, пестрой толпы и ощущения себя частью этой толпы, частью чего-то большого, яркого, целого… Городской рынок не мог сравниться с тем столпотворением, но Мартина все равно любила дни, когда могла попасть сюда.

Неторопливо шествуя между рядами с молодыми девушками и солидными матронами, она постепенно наполнила свою продуктовую корзинку свежими фруктами, яйцами, зеленым луком и сыром… В лавке купила румяный батон еще теплого, живого хлеба.

«Когда-нибудь я буду покупать продукты не для хозяйки, а для себя, — с довольной улыбкой подумала она, — когда-нибудь, когда выйду замуж… Хорошо бы, чтобы это был богатый и достойный человек».

Легкое дрожание корзинки вывело девушку из радужных мечтаний. Хлеб, лежащий на самом верху, испарился как по мановению волшебной палочки.

Растерянно оглянувшись по сторонам, Мартина заметила мальчишку в грязной куртке и драном шарфе, расталкивавшего толпу локтями.

— Вор! — взвизгнула горничная, — держите вора!

Придерживая одной рукой корзинку, а другой юбки, она бросилась вдогонку. Шляпка сбилась и вскоре повисла на шее, удерживаемая одной только лентой.

Мартина уже готова была отказаться от восстановления справедливости, повернуть обратно к бакалейной лавке и отпустить воришку, как неожиданно заметила спешащую помощь — буквально из ниоткуда появился мужчина средних лет, вооруженный крепкой тростью, и вскоре его рука уже опускалась на плечо негодного мальчишки.

Поправляя волосы и шляпку, Мартина вскоре присоединилась к ним.

— Этот воришка… — задыхаясь проговорила она, — он украл у меня хлеб! Спасибо, пан, что задержали его. Наверное, стоит обратиться в полицию?

— Спокойно, пани. Полиция уже здесь. Инспектор Рихард Тесарж, — представился он, переводя взгляд с девушки, очевидно, горничной богатых господ, на оборванца и обратно.


Еще несколько минут назад Рихард Тесарж, инспектор пражской полиции, размышлял о дерзком налете, совершенном позавчера на ювелирную лавку. На беду троих преступников, набивших золотом карманы и уже собиравшихся скрыться, нагрянул патруль, привлеченный подозрительным шумом. Когда полицейские схватили их сообщника, ожидавшего снаружи в повозке, грабители, бросив большую часть добычи, смогли уйти. И ночная засада, поставленная на тот случай, если они вдруг решат вернуться за тем, что было припрятано в обнаруженном тайнике, как и ожидалось, не принесла никаких результатов.

Его путь пролегал через рынок. Проходя мимо палаток с овощами, он заметил в соседнем ряду попрошайку. Он привлек внимание инспектора тем, что батон свежего хлеба, зажатый в грязных руках, никак не соотносился с внешностью оборванца. И он никогда не видел его прежде, хотя был уверен, что знает всех своих «подопечных» в лицо. Приблизившись к подростку, Тесаржу стало не по себе, глядя, как жадно тот вгрызается в хлеб, но оставить эту кражу просто так он тоже не мог. В конце концов, накормить подростка смогут и в участке.

* * *

Анна с интересом наблюдала из окошка своей кареты на протекающую мимо жизнь. Ей, порядочной леди, даже не следовало бы покидать карету. Внимание ее привлекла небольшая толпа на рыночной площади. В центре ее находился какой-то господин, крепко держащий за руку подростка (кажется, это была девочка), и ее Мартина, что-то гневно втолковывающая им.

— Помогите мне выйти! — приказала Анна.

— Пани, вы уверены? Вряд ли вам стоит…

— Уверена!

Спрыгнув с подножки, она направилась в центр толпы.

— Что здесь происходит? — обратилась она к служанке.

— Пани Анна! Не волнуйтесь, ничего особенного… — она поймала вопросительный взгляд инспектора, — инспектор Рихард Тесарж, графиня Варвик, — представила она их.

Тесарж, продолжая придерживать за плечо воришку, с любопытством глядел на графиню, отметив ее необычайную бледность, не скрываемую даже широкими полями шляпы.


«Вот попала-то», — думала Вик, пытаясь казаться меньше, чем она есть. Её не только поймал какой-то полицейский, но еще и жертва тут же подоспела. И это еще что… В Лондоне и от этого можно было отвертеться, подавив на жалость. А тут… Вик впервые поняла, что она чужестранка в этом странном, чужом и зловещем городе. Она не умеет говорить по-чешски или по-немецки — а эти языки были здесь в обиходе. Это составляло некоторую проблему. Нет, Вик, конечно, понимала, в общем, о чем они говорят (в этой ситуации сложно ничего не понимать) и даже могла сказать пару фраз, но полноценно… разве что на английском?

И только она хотела закатить тираду про то, какая она бедная, несчастная, голодная сиротка-иностранка, как что-то произошло…. Толпа, окружавшая театр боевых действий, резко разошлась в стороны, как волны, пропускающие вперед величественный корабль.

Это была девушка или молодая женщина, возраст ее определить не представлялось возможности несмотря даже на фигуру и лицо. Держалась она как прирожденная аристократка, и Вик готова была поспорить, что девушка на самом деле носит какой-нибудь высокий дворянский титул. Бледная, невысокая, молодая, но от неё веяло чем-то нехорошим… Чем именно ее пугает эта дама, Вик сказать не могла, но по спине несчастной бродяжки пробежали мурашки, а короткие волосы встали бы дыбом, будь они хоть чуть-чуть почище. Вик тут же захотелось, чтобы этот полицейский продолжал держать её за шкирку, а потом уволок в теплую и чистую камеру в отделении. Вопить больше уже не хотелось.

— Что здесь произошло? — спросила у инспектора графиня.

— Она украла хлеб, — пояснила жертва преступления века. Вик, как ни странно, понимала почти все, что они говорят.

Она где-то слышала, что, прожив в незнакомой стране некоторое время, начинаешь понимать язык, на котором тут разговаривают, а также начинаешь говорить самостоятельно.

— А я поймал ее, — добавил Рихард.

«Да… Поймал. А сейчас — отпусти!» — Вик дернулась, но безуспешно. Инспектор держал крепко…

— Отпустите ее, — вдруг сказала Анна.

— Отпустите меня!!!! — завопила Вик по-английски, так, для приличия. Она не ожидала, что кто-то её соберется освобождать. — Что…?! — до Вик с трудом дошло, что сейчас приказала эта графиня.

— Хм… — протянула Анна, глядя Вик прямо в глаза, так, что та вздрогнула. — Англичанка, значит… Интересно.

— Отпустите, её, инспектор, — повторила Анна чуть громче.

— Но… — синхронно возразили Рихард и Вик.

Возразили и переглянулись. В глаза инспектору смотрели два огромных, молящих, зеленых блюдца на грязной мордашке, с которой сыпались крошки так и недоеденного хлеба. Вик крепче прижалась к инспектору, стараясь спрятаться подальше от этой дамы. Казалось, за доброй и жизнерадостной молодой графиней по пятам следовала смерть, и она знала об этом. Складывалось впечатление, что смерть была её другом. Близким другом.

— Нет, графиня. Боюсь, я не могу отпустить её. Мне не нужна на улице еще одна бродяжка. К тому же иностранка, — со вздохом возразил Рихард. Страх Вик передался и ему. Это его беспокоило, и он решил с этим разобраться. На досуге. И вообще, это его прямая обязанность — убирать бродяжек с улицы, пристраивая их куда-нибудь, где они имели бы хоть какой-то шанс выжить.

Девочка снова залопотала на своем языке и, воспользовавшись замешательством инспектора, укусила его за большой палец. Рихард вскрикнул и разжал схватку; Виктория же, не забыв про батон хлеба, словно кошка прошмыгнула сквозь кольцо зевак и бросилась наутек.

Тесарж подобрал трость и, посмотрев вслед ускользнувшей от него бродяжке, раздосадовано вздохнул. Инспектор взглянул на кровоточащую ранку, и, подняв взгляд, заметил неподдельный интерес графини к его «служебному ранению». Анна рассматривала его руку, словно зачарованная.


Мартина ничего не поняла из английского лепета попрошайки, но за несколько минут сумела рассмотреть ее. На вид ей было лет 12–13, худоба и мешковатая мальчишеская одежда заставляли ее казаться младше, но была вероятность, что эта уличная девчонка не намного моложе самой Мартины. Но какой контраст между девушками… Длинные ухоженные каштановые волосы и непонятного цвета лохмы, выбивающиеся из-под помятого головного убора, белые аккуратные руки и красные от холода грязные дрожащие пальцы, простое, но добротное платье из тонкой темно-синей шерсти и куртка с чужого плеча…

— Хлеб — это ничего, — улыбнулась горничная, глядя, как сверкают пятки воровки, — я всегда могу купить еще, правда ведь, господин Тесарж? — ее рука исчезла в складках плаща, и через мгновение Мартина продемонстрировала небольшой расшитый бисером кошелек, — Пойдемте отсюда, госпожа, — девушка обернулась к хозяйке.

Взгляд Анны подобно тонкой стальной леске протянулся к руке полицейского.

— Пани Анна… — девушка встревожено нахмурилась, — с вами все в порядке?

— Да? — графиня встрепенулась, переводя взгляд на свою служанку, — Да-да, конечно… Все в порядке. Благодарю вас, господин Тесарж.

— Рад служить, госпожа, — полицейский приподнял шляпу и чуть поклонился.

— И все-таки… — Мартина заметила, как Анна оглядывается через плечо по пути к оставленному экипажу, — все-таки, почему вы отпустили ту девушку?


Анна ругала себя: как можно позволять себе вести себя так на людях! Того и гляди, она вообще перестанет себя контролировать. Спокойно, спокойно…

Девушка заставила взять себя в руки и улыбнулась. Мартина уже посматривала на нее с подозрением.

— Девочку? — переспросила она, — да пусть идет. Не думаю, что у инспектора больше нет дел, как заниматься этой попрошайкой.

На самом деле мотив Анны был совершенно другим… Когда она только вышла на рыночную площадь, такая шикарная дама, графиня, она с болью узнала в этой девочке себя. Это была старая история — старая в прямом смысле этого слова. Ей тоже пришлось испытать нищету на себе. Нищета для вампира — это страшно. И она ни за что бы не хотела вернуться на улицы Вены, где ей приходилось нищенствовать около пяти лет… пока она не переступила через свою гордость и не вернулась к Эдварду. Когда нет дома, где можно спрятаться и пережить рассвет, когда нет никого, на кого можно положиться. Что уж говорить о дорогих вещах, что окружали ее с самого рождения.

Поэтому сейчас она могла спокойно и холодно сказать, чтобы девочку отпустили. Почувствовать себя хозяйкой положения.


Они ехали в карете, и каждая молчала о своем.

— Наверно, господин герцог уже вернулся, — решила нарушить тишину горничная.

Анна вздрогнула. Совсем незаметно.

— Да, я надеюсь. Странно, куда он мог исчезнуть? Фридрих не сообщал мне ничего.

— У господина герцога много дел, — вступилась за него Мартина, — вы же знаете, он не последнее лицо в государстве…

Это было не совсем так, но откуда Мартине было знать все тонкости? До этого лета Фридрих и правда работал в правительстве Бисмарка. Но когда к власти пришел Вильгельм II, который грозился устроить серьезную перестановку в правительстве, Фридрих поспешил уйти из политики, ставшей теперь опасной, да и к новому кайзеру он относился не лучшим образом. Вообще, он никогда особенно и не интересовался делами политическими, и лишь благодаря своей знатной фамилии и прекрасному образованию, полученному в Кенигсбергском университете, получил свой пост в правительстве. Так что для него было облегчением отойти от дел, а потом — уехать из Германии в соседнюю империю. Австрийская столица ему совсем не понравилась, и он переехал в Прагу, которую находил очаровательным тихим средневековым городком. Здесь и нашел свою смерть.


Как только они прибыли в поместье, стало ясно, что Фридриха еще нет. Мартина не выказывала особого волнения, Анна же, казалось, места себе не находила.

— Не волнуйтесь, пани, он скоро вернется! — успокаивала ее горничная.

«Да нет же, — усмехнулась Анна про себя, — не то меня волнует…». Но она попыталась себе представить, что будет, если «преступление» раскроется. И пришла к выводу, что ничего хорошего не будет.

А ей еще здесь жить, и жить долго. И чем-то необходимо будет питаться.

Но пока она гнала эти мысли прочь.

* * *

Вик неслась, не разбирая дороги. Только вперед. Только вперед и не останавливаться. Бежать, бежать, насколько хватит сил! Через несколько кварталов ей посчастливилось вскочить на уступ проезжающей мимо кареты так, что ни кучер, ни господа внутри кареты не заметили ее, и Вик добралась до ворот города, прежде чем спрыгнуть. Сейчас был неподходящий момент вспоминать те времена, когда она еще ездила в дорогой карете своих родителей, и жалеть себя. Сейчас Вик занимала только одна мысль: бежать, бежать дальше от Праги, от этой ужасной графини, от полиции, от всех людей на свете…

Вот берег. Набережная, камни, грязь… Ноги в дырявых башмаках, пропускающих воду, задевают поваленные ветром деревья, леденея от пробравшегося туда холода. Холодно, плохо. На Прагу опускается ночь. Ночь, несущая за собой опасность и смерть.

Споткнувшись, Вик пробороздила на животе несколько метров и только тут поняла, что уже стемнело. Мрак скрывал и сглаживал все вокруг. Камни казались неведомыми зверями, а каждый звук нес опасность.

Попытка встать окончилась неудачей. Девочка скользила по липкой и жирной грязи, не находя опоры. Как только стемнело, ноги Вик вынесли её к мосту. Она остановилась. Огляделась. «О, Боже… Где я?». Вокруг темень, мрак и запах смерти. Полежав еще недолго, Вик нащупала рукой что-то твердое, подходящее для опоры. Предмет, вероятнее всего ветка дерева, был холодный и склизкий. «Грязь», — решила про себя Виктория. Поверхность на ветке была поразительно гладкой на ощупь, почти как… «Кожа! Нет-нет! Такого быть не может! Этого не может быть…» — рука Вик судорожно зашарила чуть выше того места, за которое ухватилась, чувствуя шероховатость дорогой шерстяной ткани. Чуть ниже «ветка» разделялась на пять «сучков». На одном из которых в тусклом свете луны бодро поблескивал перстень.


Вик хотелось кричать, но голос, как бывает в таких ситуациях, исчез. Да и вообще, кто бы её услышал? А если бы услышал — обратил бы внимание на вопль какой-то попрошайки?

На дрожащих ногах Вик двинулась обратно в город. Она не знала, что делать. Она не знала, куда ей идти. Разве что… Она могли броситься прочь, никому не говоря о том, что видела. Постараться забыть, выкинуть из памяти. Да, так бы поступила маленькая бродяжка, боящаяся всего и вся, та бродяжка, которой уже почти стала Вик. Но в глубине души она чувствовала, что это неправильно. И знала, что надо делать.

Ждать пришлось недолго и почти что нестрашно. Золотистый и теплый свет из окон полицейского участка согревал и убаюкивал. Казалось, что тут почти безопасно. Вик инстинктивно понимала, что полицейских участков в таком большом городе, как Прага должно быть много и необязательно в этом работает Рихард Тесарж. Но Вик привыкла доверять своей интуиции, которая ни раз спасала ей жизнь. Если ноги вынесли именно к этому зданию — значит, это оно. Интуиция и в этот раз не подвела. После часа ожидания в проеме двери показалась фигура с тростью.


Открытый экипаж, поскрипывая колесами, медленно подъехал к зданию участка и остановился напротив единственного на улице здания, чьи окна были освещены в столь поздний час. Расплатившись с извозчиком, Рихард ступил на тротуар и направился ко входу в участок.

Похоже, все, кто был в эту ночь на службе, собрались в вестибюле, окружив неплотным кольцом своих товарищей, доставивших тело. При его появлении стражи закона, возбужденные услышанным и что-то горячо обсуждавшие, почтительно расступились в стороны, позволяя ему пройти. Тесарж, постукивая тростью, нарочито медленно прошел мимо них, разом замолчавших, ища того, кого ему следовало расспросить.

— Где вы нашли его? — спросил он, остановившись перед краснолицым полицейским, теребившим в руках фуражку.

— Под мостом, — ответил за напарника, выступая вперед, невысокий человек с аккуратно подстриженными усиками, напомнивший инспектору его самого, — бродяжка привела нас туда.

Рихард нахмурился. Он не обладал даром предвидения, но уже знал, кого он встретит в комнате для допроса. Пожалуй, ему может потребоваться переводчик с английского. Но кого можно найти в такое время? А ведь совершено убийство немаловажной персоны, и каждый час промедления затрудняет расследование. Но делать нечего — надо браться сейчас, потому что позже воспоминания будут уже сглажены. А осмотрит тело он после.

— Расскажи, как ты нашла его, — Рихард не был уверен, что бродяжка понимает его, — Нашла. Его, — повторил он, следя за выражением лица девочки.

— Я… — Вик, слегка заикаясь, пыталась подобрать слова попроще и попонятнее. — Я… Я бежала. От неё. Она страшная. Не общайтесь с ней, — говоря это, Вик, естественно подразумевала Анну, — я долго бежала, потом coach. Пока не темно. Запнулась. Упала. А он лежит там. Under the bridge, in slush… — к горлу девушки подступили слезы.

— Он был уже мертв? Ты видела кого-нибудь поблизости?

— Он… он был холодный и… — при воспоминании об этом, бродяжка передернула плечами, как будто не прошло тех нескольких часов с тех пор, как она нашла тело. Как будто это было буквально две минуты назад. Ощущение от мертвой плоти в своих руках очень хорошо отпечаталось в памяти, — но я не знаю ничего.

Рихард понял, что большего от нее, по крайней мере сейчас, узнать не удастся. Он плохо представлял, сколько прошло времени с тех пор, как он начал этот допрос, ясно было, что девчонка слишком устала, чтобы продолжать. Но оставлять ее в участке не хотелось.

— Подожди меня здесь, — попросил инспектор, будто она могла бы куда-то сбежать, — я скоро вернусь.

Девочка послушно кивнула. Деваться ей все равно было некуда. А тут хоть было тепло. Пусть участок, но крыша над головой. И, может быть, даже накормят. А Вик так хотелось кушать и спать.

Как только инспектор вышел за дверь, глаза девушки сразу же закрылись, а голова опустилась на скрещенные на столе руки.

Она хотела заснуть. Она мечтала заснуть и забыть увиденное. Но, как нарочно, сон не шел. Вместо сна на нее накатывали обрывки воспоминаний. Вот она бежит, быстро, быстро, по скользкой траве. Вот рука этого человека. Мертвого. Безвольно свисает и уже никогда не пошевелится. Перстень с дорогим камнем. И кровь! Совсем немного, но она больше всего напугала девочку. Вик не видела раны, она лишь видела засохшие капельки крови на шее и рубашке. Не в силах больше думать об этом, она заплакала, и сознание тут же решило отвлечь бедную девочку от переживаний.

Перед глазами встала другая картина: поезд несет ее через весь Континент навстречу возможной новой жизни. Но как же она оказалась здесь, на улицах чужого города, нищая и одинокая? Почему не доехала до своего счастья?..


Лондон, 22 июля 1888 года


Так быстро Вик еще никогда не спускалась по крутой дома для сирот Gleam of Hope. Она едва не скатилась кубарем вниз, наступив на подол юбки, но все же удержалась на ногах. Минуту назад к ней в комнату вбежала другая девочка и сообщила, что внизу какой-то мужчина доставил письмо для Виктории. Письмо! Для нее! В приют редко приходили письма, а девочка вообще ни разу не получала ни от кого весточки, и сейчас сердце ей подсказывало, что это что-то очень-очень важное.

— Где оно? — воскликнула Вик, еле переведя дыхание.

Она смотрела то на суровое лицо хозяйки детского дома миссис Коллинз, то на бесстрастное — ее спутника, незнакомого Вик джентльмена. В руках он держал конверт, и девочка бы без труда выхватила его, если бы миссис Коллинз не ударила ее по рукам тростью.

— Виктория, успокойтесь, — строго произнесла она и обратилась уже к мужчине. — Ах, мистер Дженинкс, мне кажется это большой ошибкой! Конечно, я люблю всех этих сирот, но Виктория совершенно неуправляема. Она сбегала из приюта пять раз!

«Да, сбегала, — огрызнулась Вик, правда ей хватило ума сделать это мысленно, — и уж точно не от хорошей жизни!» Миссис Коллинз была ее главным и единственным врагом, и, засыпая по ночам, она видела, как та горит в геенне огненной. Ад в ее воображении был все время разным, и страдания миссис Коллинз девочка представляла себе весьма красочно.

Хотя нет, она не была ее единственным врагом; ее настоящим врагом был тот… то чудовище… Виктория стиснула зубы, чтобы не выдать своих мыслей.

— Хм, это, конечно, не характеризует ее с лучшей стороны, — спокойным и безразличным голосом ответил мужчина, — однако у меня есть поручение относительно этой юной мисс, и я намерен его выполнить.

Он протянул миссис Коллинз конверт и, пока та быстро пробежала его глазами, вкратце пересказал его содержание, чтобы вести в курс и девочку.

— Я представляю интересы леди Сэнж в Англии, сама она давно не живет здесь. Не далее как вчера мне пришло письмо от нее, в котором она сообщила, что только сейчас узнала о родственнице, живущей в сиротском приюте. Она попросила меня незамедлительно найти мисс Викторию и отправить ее к ней в Прагу…

— Постойте-постойте, — прервала его миссис Коллинз, — да, я прочла ее письмо, но я не понимаю, какое отношение эта леди из Австро-Венгрии имеет к моему приюту и моим сиротам!

— Леди Сэнж является двоюродной бабушкой мисс Виктории, — невозмутимо ответил поверенный, — возможно, девочка ее знает под именем Вероники.

— Бабушка Вероника! — воскликнула Вик и, не удержавшись, подпрыгнула на месте.

Она бы бросилась обнимать этого мужчину, но его холодный и непреступный вид ее очень смущал.

О, конечно же, она знала бабушку Веронику! В семье она была известна именно под таким именем, никто не утруждал себя называть фамилию ее мужа, которого родители Вик считали недостойным человеком, «погибшем при невыясненных обстоятельствах».

Лишь однажды Вероника покинула Континент, чтобы навестить своих родственников на Альбионе; Вик тогда была слишком мала, чтобы запомнить ее, но общее впечатление было очень положительным, да и дома о ней всегда отзывались с теплотой и любовью, хотя и считали дамой строгой и консервативной. Сейчас это письмо было словно манна небесная, неожиданно упавшая на отчаявшуюся сироту.

— Эта леди Сэнж… Неужели она узнала только сейчас о смерти родителей Виктории? — недоверчиво спросила миссис Коллинз, снова пробегая глазами письмо.

— Я не обладаю никакой информацией по этому поводу. Мне лишь известно, что леди Сэнж надеется увидеть свою внучатую племянницу как можно скорее и ждет ее в Праге.

— Виктория, поднимайся в свою комнату, мне нужно поговорить с мистером Дженинксом.


Следующие полчаса были самыми длинными в жизни Вик: она беспрестанно ходила по комнате, нервничала, злилась и мечтала оказаться в кабинете миссис Коллинз, который до этого казался ей ужаснейшим местом на земле. Туда ее приводили, когда девочка совершала очередной «проступок», как это называли воспитательницы; Вик, стояла в холодном темном помещении, где горела обычно только настольная лампа, а миссис Коллинз смотрела на нее осуждающе, поджав губы.

— Виктория, вы снова разочаровали меня!

После этих слов обычно следовало наказание, больше похожее на инквизиционные пытки в средневековой Испании.

Но сейчас в кабинете двое взрослых, серьезных и совершенно чужих человека решали ее судьбу. Виктория упала на колени и принялась неистово молиться.

Молитвы ли, рассудительные ли речи мистера Дженинкса — что-то помогло, и через несколько дней Виктория покинула Gleam of Hope, чтобы направиться в долгое путешествие на Континент. Мистер Дженинкс позаботился о ее путешествии — правда, не считая нужным дальше беспокоиться о ее судьбе, так как у него появились другие проблемы, кроме волнений о судьбе безразличного ему ребенка. Он посадил ее на паром, следующий через Ла-Манш, договорился о поезде от Гавра до Парижа и от Парижа до Праги и отправил телеграмму леди Сэнж с информацией, когда предполагается приезд девочки.

Путешествие не было долгим, но за это время случилось ужасное: после длительной болезни бабушка Вероника скончалась. Она чувствовала скорую смерть, и именно из-за этого выписала свою дальнюю родственницу из Лондона, чтобы та была с ней в последние дни жизни, и было кому передать свое скромное имущество.

Конечно, Виктория не знала об этом, когда, преисполненная радужных надежд, ехала в поезде в Австро-Венгрию. Ей представлялись картины из будущего: вот она встречает Веронику Сэнж. Вот та видит свою внучатую племянницу, и ее суровое, словно высеченное из камня лицо преображается улыбкой. Вот они едут в открытом экипаже до ее поместья, разговаривая обо всем на свете. Поместье большое, заполненное солнечным светом, оно совсем непохоже на мрачный дом для сирот с холодными комнатами, где девочкам приходилось делить одну кровать на двоих, а то и троих.

Но Вероника Сэнж умерла. И в ее завещании не было ни слова сказано про Викторию. Вместо нее упоминалась совершенно другая родственница, которая теперь владела поместьем недалеко от Праги.

А Вик так и осталась на вокзале — ее никто не встретил, у нее не было ни денег, ни вещей, ни надежды на другую жизнь.


10 июля 1666 года, Франция

Поместье Сен-Тьери, недалеко от Реймса.


Было уже одиннадцать часов — то время, когда все порядочные люди успели уже не только проснуться, но и завершить свою основную работу — будь то уборка фамильного поместья Сен-Тьери, работа ли в полях или виноградниках, или хотя бы вышивание очередного полотна — чем занималась сейчас мадам Нанетт де Сен-Тьери. Эту работу она считала самой тяжелой, какую только может позволить себе женщина ее положения. Впрочем, стоит отдать ей должное, встала она еще на заре и успела побывать на утренней службе в Нотр Дам де Реймс, куда ее доставил быстрый экипаж.

Нанетт сидела в тени высокого дуба, который рос тут с незапамятных времен, однако и он не спасал ее от изнуряющей жары. Такая жара нередко бывала в этих краях в июле, когда воздух словно застыл, и ничто не могло сдвинуть его с места, а солнце, казалось, обосновалось на небосводе навечно.

Жара не способствовала хорошему настроению мадам, а плохое ее настроение обещало поставить весь дом с ног на голову. Слуги старались быть особенно учтивыми, лишь бы не попасть в немилость к хозяйке. Вообще, попасть в эту самую немилость было проще простого, Нанетт отличалась суровым нравом, была вспыльчивой и истеричной. Если в молодости это в каком-то роде играло ей на руку, то сейчас, в свои неполные сорок, она превратилась в весьма вздорную особу, и называть ее так в лицо не позволяли только приличия высшего общества. К слову сказать, дочь характером пошла в нее…

Нанетт раздраженно отбросила в сторону свою вышивку, к ней тут же бросилась ее служанка, Мария, чтобы подобрать его, а так же поднести мадам зонтик от солнца. Никакого загара — правило любой уважающей себя дамы, а Нанетт продолжала следить за своей внешностью — закрашивала седые волосы хной, привозимой специально для нее с берегов Африки, никогда не забывала про пудру и «мушки» и не жалела средств на косметику.

— Почему Анна еще не спустилась? — резко спросила Нанетт, когда они вошли в дом со стороны террасы, — мы собрались в Реймс, и я не намерена ждать ее вечно!


Анна отбежала от окна, откуда наблюдала за матерью, и забралась обратно в постель, что бы притвориться дремлющей. И когда Мария наконец поднялась в комнату, девочка представилась ей мирно спящей, словно ангел. Однако Мария знала этого «ангела» с самого рождения, и прекрасно представляла себе, на какой спектакль способная эта избалованная девица, лишь бы все шло так, как она хочет!

Поэтому без лишних слов она отдернула легкие тюлевые занавески, впуская немилостивое полуденное солнце в комнату. Анна бы и дальше продолжила изображать из себя la Belle au bois dormant,[3] если бы Мария просто не сдернула с нее одеяло.

… — Я никуда не собираюсь идти! — Анна сидела в одной ночной сорочке на постели с обиженным выражением лица, пока служанка доставала ее платье для выхода в город.

— Ваша матушка рвет и мечет, и если вы сейчас же не спуститесь, она устроит невиданный скандал.

— Подумаешь! — Анна уже успела привыкнуть к скандалам матери и попросту их игнорировала.

— Вы должны поехать! В конце концов, такие покупки нельзя совершать без вашего ведома. Свадебное платье не…

— К черту свадебное платье! — воскликнула Анна, вскакивая с постели, — и саму свадьбу к черту! Я же сказала: не-хо-чу!

Мария от удивления выронила даже юбки, которые уже несла Анне. Те, в количестве четырех штук, теперь весьма удачно изображали ковер, сотканный из лоскутов разных материалов: муар, батист, атлас и шелк.

— Девушкам вашего возраста и положения не пристало поминать черта!

— Девушкам моего возраста и замуж-то выходить рано, — обиженно пробормотала Анна.

В конце концов, она все же разрешила служанке себя одеть, хотя терпеть не могла корсеты из китового уса, от которых болело все тело, и было невозможно дышать. К тому же она просто не представляла, зачем ей нужен корсет — что бы делать талию совсем не существующей и поддерживать то, чего нет в принципе?

Всего через полчаса, когда и без того небезграничное терпение Нанетт почти вышло, по главной лестнице спустилась ее дочь. Она прошествовала мимо матери с гордо поднятой головой, всем своим видом давая понять, что категорически не согласна с миром в целом и с Нанетт де Сен-Тьери в частности.

* * *

Карета остановилась у входа в magasin de modes, откуда только что, мило беседуя, вышли две молодые девушки. Окинув взглядом карету мадам де Сен-Тьери, они засмеялись чему-то своему.

— Провинциалки, — проговорила одна.

О, нужно было видеть в этот момент лицо Нанетт де Сен-Тьери! Она слышала в свой адрес многое, но никто и никогда не называл ее провинциалкой! И это она, которая всего пятнадцать лет назад сияла, словно драгоценный камень, при дворе! Которую обожали все мужчины, и ненавидели женщины. Она была лучшей из лучших: богатой, влиятельной и немыслимо красивой. Но сейчас ей уже тридцать пять, она состарилась, подурнела, живет в небогатом поместье под Реймсом, которое получила после смерти мужа. Но… провинциалка?!

День не задался с самого утра, а эти слова поставили жирную точку на хорошем настроении Нанетт.

Она втолкнула дочку в помещение магазина, несмотря на все протесты последней. Навстречу вышла хозяйка Патриция, которая вот уже десять лет обшивала все их семейство. О том, что Сен-Тьери готовится к свадьбе единственной дочери, слышали уже все, и Патриция не была исключением.

Она приветливо улыбнулась Анне, хотя выражению лица последней до приветливости было далеко, слегка поклонилась мадам.

— У моей дочери должно быть самое лучшее платье! — заявила Нанетт с порога, — и мы не уйдем отсюда, пока не выберем то, что поистине достойно будущей госпожи де Морье.

— Конечно, мадам! У нас есть тончайший шелк, недавно прибывший с караванами из Китая. Наверняка это то, что подойдет мадемуазель.

Нанетт шла по рядам, придирчиво выбирая ткани, и тащила дочку за собой.


— Батист слишком груб, он нам не подходит! — слышался ее властный голос, — и не пожалейте кружев для корсажа. Никакого бархата, он не подходит для свадебного платья… Фата из тюля? Только через мой труп!

Вскоре замученные претензиями и недовольством работницы ателье уговорили взять мадам самой дорогой ткани, убедив, что лучше та не найдет даже в Париже.

— Все, мы идем? — грубо спросила Анна.

Ей надоело ходить следом за матерью, она уселась в кресло и принялась задумчиво изучать резьбу на подлокотниках.

— Мы же еще не закончили! — одновременно воскликнули Нанетт и Патриция.

— Мадемуазель, необходимо снять мерки, — словно извиняясь, проговорила Патриция.

— Делайте все что нужно, мы не торопимся.

Анна была уверена, что мать издевается над ней! И вся эта история — начиная с помолвки, заканчивая этим моментом — фарс, устроенный мадам де Сен-Тьери для того, чтобы позлить собственную дочь. Может быть, она была не так далека от истины. Но Анна не знала, что ее замужество — это еще и источник пополнения семейной казны. Маркиз де Морье был далеко не беден, и в недавнем разговоре с Нанетт обещал всячески поддерживать семью своей будущей жены. Нанетт верила в благородство и честность этого дворянина, и ни на йоту не сомневалась, что брак с ним принесет Анне (и ей самой) только счастье. И всячески отказывалась понять, почему эта взбалмошная девица отказывается от такого выгодного предложения и продолжает ломать комедию.


Прошел час… Второй…

Патриция сделала основные наброски, чуть ли не с боем расширила платья, убедив мадам, что широкие юбки пользуются небывалом спросом в Париже. Молодые девушки при дворе увеличивают количество нижних юбок едва ли не с каждым днем и опускают линию декольте как можно глубже. Анне не было никакого дела до того, что носят в Париже, совершенно не интересовала ширина юбки, а о декольте даже думать не хотелось. Куда проще было всего пару лет назад, когда никто не заставлял ее носить эти ужасные вычурные платья, словно она не маленькая девочка, а почтенная матрона.

Нанетт обошла ее, внимательно оглядела платье и не смогла удержаться от некоторых замечаний, которые в общем-то сводились к ее несколько устаревшим понятиям о моде.

— Что ж, Анна, в этом платье ты должна понравиться маркизу, — сказала она, глядя даже не на дочку, а на ее платье, словно оценивая товар.

— Мама, я не хочу ему нравиться! Я не хочу этой свадьбы и не хочу этого платья! — воскликнула Анна, и на глазах ее выступили слезы.

Патриция и ее помощницы с удивлением наблюдали за молодой барышней.

— Оставь меня жить моей жизнью! Я не хочу быть с тем, кого не люблю, кого не знаю, и видела всего один раз в жизни! Он старше меня на пятнадцать лет!

— Тихо! — зашипела на нее Нанетт, оборачиваясь по сторонам. Не дай Бог, остальные посетители обратят внимание — позора не избежать.

Она схватила Анну за руку и повернула к себе лицом:

— Дурочка! Перестань, ты уже не маленькая девочка! Тебе шестнадцать лет, это самый подходящий возраст для замужества. Если будешь и дальше упрямиться, то к двадцати годам станешь старой девой, на которую не посмотрит ни один мужчина!

Анна вскрикнула от боли и постаралась отвернуть лицо. Она не хотела, что бы матушка видела ее слезы, но они предательски стекали по щекам и капали на платье, оставляя едва заметные следы на шелковой материи. Она даже прикусила губу, но лишь разрыдалась снова.

— Пусть лучше старой девой! — сквозь слезы прокричала она, — но я хочу сама выбирать и жить своей жизнью!

Нанетт не удержалась и влепила звонкую пощечину дочери.

— Успокойся, наконец! Свадьба будет, хочешь ты того или нет, и не тебе это решать!

Стоит отдать должное мадам. Как настоящая дворянка, она ни на секунду не повысила голос и сохранила видимое спокойствие, хотя руки ее дрожали.

Анна отшатнулась.

— Не мне? Не мне решать?! Maman, кому же тогда, как не мне это решать?!

Она с яростью выдернула булавки, которые держали ее еще даже не наметанную юбку, и бросилась прочь, сшибая на своем пути напольную вазу и едва не врезавшись в какого-то неторопливого господина, только что вошедшего в двери.

— Анна, стой! — раздался откуда-то сз


Содержание:
 0  вы читаете: Темная Прага : Кэрри Гринберг  1  Использовалась литература : Темная Прага



 




sitemap