Фантастика : Ужасы : Тропик ночи Tropic of Night (2003) : Майкл Грубер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

На самом деле Джейн Доу антрополог и эксперт по шаманизму. Но сейчас она никто, просто тень. Разыграв собственное самоубийство, она живет под вымышленным именем в Майами вместе с больной маленькой девочкой, которую подобрала на улице.

В Майами происходит серия ритуальных убийств, из-за которых город находится на грани паники. Расследованием занимается детектив Джимми Паз, которому удается разыскать свидетелей, находившихся на месте преступления. Но они все как один ничего не могут вспомнить. Паз приходит к малоутешительному выводу — на них просто наложили заклятие.

К собственному сожалению, он оказывается прав, ведь события в современном цивилизованном городе все больше напоминают адский коктейль из смеси заклинаний африканских колдунов и магии вуду.

Посвящается Э. В. Н.

Майкл Грубер «Тропик ночи»

Посвящается Э. В. Н.

Сегодня я стал человеком, заслуживающим уважения

Обеспечьте мне дорогу без препятствий

Пусть уйдет с нее даже смерть

Пускай уберется с нее все зло

С помощью палки человек может разогнать тысячу птиц

Пусть дорога, лежащая передо мной, станет безопасной.

Молитва к Ифа. Перевод В. Иванова.

Конечно, часто говорилось, что сохранение религиозной веры — сомнительное предприятие в любом обществе. По крайней мере, так же верно, но об этом говорится гораздо меньше, что сохранение веры в испытанных аксиомах здравого смысла менее проблематично.

Люди затыкают стоки наиболее необходимых им верований всем, что может подвернуться под руку.

Клиффорд Гирц. Локальное знание. Перевод В. Иванова.

Это художественное произведение, основанное на рассказах об Африке, на магии, на том, что Сантера говорила мне и Джей-Эйч много лет назад в Майами. Что из всего этого правда и что в ее понимании есть правда, знает только она сама. Спасибо, Джоан.

Глава первая

Глядя на спящего ребенка, я наблюдаю за собой, — за тем, как смотрю на него, помещаю нас обеих в культурный контекст и классифицирую чувства, которые, если я действительно что-то чувствую, возникают во мне. Отчасти это результат моего практического опыта в качестве антрополога и этнографа, а отчасти — результат чуда, ведь я все еще могу испытывать иные чувства, кроме страха. Я оцениваю эти чувства как свойственные особи женского пола, белой, американке, англосаксонке по происхождению, католичке (в прошлом), живущей в самом начале двадцать первого века, по социально-экономическому статусу одинокой.

Социально-экономический статус. Наличие определенных чувств. Чувства материнства. Опусти свою сонную головку, любовь моя, род людской, на мою нетвердую руку, как сказал Оден,[1] который прекрасно понимал двойственность природы человека. Марсель имеет обыкновение называть персонифицированный вариант парадокса Манхейма[2] maladie de l'anthropologie:[3] этнограф, наблюдая информанта, одновременно наблюдает себя в качестве того, кто наблюдает информанта, потому что она, то есть этнограф, тоже является частью культуры. Она, этнограф, имеет конечной целью полную научную объективность и выявляет все культурные артефакты, включая и тот, который именуется «научной объективностью». И что мы в итоге получаем? Смысл как таковой ускользает от нас, словно ресничка, плавающая в чашке с чаем. Отсюда и парадокс.

Не столь уж интересно смотреть на спящего ребенка, хотя люди делают это постоянно. Родители, например, а также, вероятно, мистер Оден занимался этим однажды. Однако не я мать этого ребенка. Я убийца матери этого ребенка.

Ребенок, девочка, этническая принадлежность неизвестна, национальность неизвестна, предположительно американка. Ей четыре года, но выглядит она младше. В Африке было много восьмилетних ребятишек, которым не дашь больше пяти из-за недостаточного питания. Еды кругом сколько угодно, однако дети ее не получали. Взрослые съедали все богатые белками продукты, это было их право. У девочки красновато-коричневая кожа очень светлого оттенка, как неглазурованный фарфор. Волосы черные, густые, совершенно прямые, но сухие и ломкие. Она все еще очень худая. Позвоночник представляет собой цепь сильно выступающих бугорков, коленные чашечки непомерно велики по сравнению с костями, которыми они управляют. Я думаю, что мать уморила бы девочку голодом, хотя обычно они убивают детей голодом в младенчестве. Синяки уже сошли, но рубцы сохранились — длинные крест-накрест линии на задней части бедер и ягодицах. Я полагаю, они появились от ударов проволочной вешалкой для одежды; один такой экземпляр Леви-Строс[4] назвал bricolage:[5] культурным артефактом, используемым новым и творческим способом. Я боюсь, что пострадал и разум ребенка, хотя прямых признаков этого не замечаю. Девочка еще не говорит, но на днях я слышала, как она напевала и вполне гармонично. Это было начало песенки «Кленовый листок», которую играют в фургончике с мороженым, когда он приезжает в парк. Мне подумалось, что это хороший знак.

У меня коленки, пожалуй, такие же несоразмерные, как у этой девочки, потому что я страдаю анорексией — почти полным отсутствием аппетита. Мое состояние отнюдь не результат невротического дефекта в организме, как у тех восторженных девиц, которые выступают в интервью по телевидению. Я заболела в Африке и потеряла сорок фунтов веса, а впоследствии ела мало, чтобы стать незаметной. Это стратегическая ошибка: чтобы стать незаметной в Америке, женщина должна здорово растолстеть. Я попробовала, но не преуспела: меня тошнило, я начала беспокоиться о своем желудке — не появились бы в нем рубцы. Итак, я голодаю и стараюсь, чтобы пополнел ребенок.

Моя заветная мечта — превратиться в легкую дымку, или рябь от ветра на воде, или в птицу. Только не в чайку: это семейство пернатых эстетически переоценено; нет, хочу стать маленькой пташкой вроде воробья или такой ласточки, каких мы видели в Африке. У нас на Нигере был плавучий дом, повыше Бамако, в Мали. С палубы мы наблюдали, как ласточки вылетают из гнезд на мягком песчаном берегу и заполняют своими быстрыми силуэтами все небо над рекой, окрашенное закатной охрой. Сотни и тысячи их охотились за насекомыми или молниеносно спускались к маслянистой на вид поверхности воды, чтобы попить. Я любовалась ими в этот их час и молила небо, чтобы в каждой из быстролетных птиц жила душа женщины, умершей от родов, как верят люди из племени фанг.

На губах у спящей девочки появился крохотный пузырек воздуха, и это было так по-детски трогательно, что сердце мое переполнилось любовью. На мгновение я стала самой собой, а не сторонним наблюдателем — не антропологом и не беглой личностью, ибо это последнее тоже соответствует истине, — но почти сразу ко мне вернулся страх, словно липкая масса на пальце, который вытащили из миски с тестом. Любовь, привязанность, слабость, самоуничижение недопустимы, это не для меня. И раскаяние тоже. Я убила человеческое существо. Намеренно ли? Трудно сказать, все произошло так быстро. Под угрозой ножа, приставленного к горлу, я сказала бы правду: оставаясь во власти этой женщины, ребенок был обречен на гибель, девочке лучше со мной, и я рада, что женщина умерла, упокой Господь ее душу, а я отвечу за нее на небесах наряду со всеми другими грешниками. Наихудшими грешниками.

Девочка, естественно, ничуть не похожа на меня, и это проблема, потому что люди, взглянув на нас, непременно задались бы вопросом, откуда, черт побери, у меня такое дитя. Но на самом деле подобное вряд ли реально, большинство людей нас не видит: мы прячемся под покровом листвы и выглядим серыми, словно тени. Мы выходим в сумерках, перед наступлением внезапной тропической ночи, или сразу после окончания уик-энда, ранним утром. Завтра я должна найти место, где буду оставлять девочку, пока работаю. Время у меня ограничено, а мне нужны деньги. Девочка пробыла со мной десять дней. Зовут ее Лус.

Вчера ранним утром я брала ее с собой на пляж в Матесон-Хэммок, и мы плескались в теплой воде на мелководье в Бискейн-бей. Она держалась за мою руку и ступала очень осторожно. Мы нашли коробочку от йогурта, и Лус положила в нее свои находки: семена кокоболы,[6] коготок краба и целого крабика, совсем крошечного, а я тем временем зорко обозревала окрестности — ни дать ни взять солдат морской пехоты на боевом посту. Пока мы так бродили, подъехала какая-то машина и свернула на дорогу, идущую вдоль пляжа под мангровыми деревьями — излюбленное местечко для целующихся парочек и торговцев наркотиками. Дверца машины хлопнула, и девочка подбежала ко мне. В отличие от меня она боится незнакомцев. Я боюсь только тех, кого знаю.

После пляжа мы отправились в торговый центр «Кмарт» — это в южной части Майами. Я купила для Лус ведерко и совочек, несколько пар дешевых шортиков и маек, нижнее белье, туфли на резиновой подошве и носочки. Позволила ей самой выбрать коробку для ланча и несколько книжек. Она выбрала коробку с Бертом и Энди на крышке, одну книжку про них же и еще одну книжку Голдена — о птицах. Себе я приобрела пару широких слаксов цвета то ли ржавчины, то ли какого-то больного внутреннего органа и красный топик-безрукавку, испещренный изображениями прелестных маленьких зверюшек. Хоть и не самое уродливое одеяние из выставленных на продажу в магазине, но достаточно противное.

Кассирша улыбнулась Лус, но та уткнулась лицом мне в бедро.

— Застенчивая, — сказала кассирша.

— Да, — ответила я, заметив про себя, что больше не следует заходить сюда в те дни, когда работает эта женщина.

Мое правило — не завязывать ни с кем никаких отношений, но я понимаю, что теперь это будет не так просто, как в то время, когда я жила одна. Лус — привлекательная девочка, на нее станут обращать внимание и вступать в разговоры, а в таких случаях холодный, неприязненный ответ запоминается гораздо лучше, чем пустая, но приветливая болтовня по поводу пачки маргарина или чего-то подобного.

— Да, ты у нас застенчивая, что верно, то верно, — говорю я как можно ласковее, обращаясь одновременно к девочке и к кассирше и расплачиваясь (само собой, наличными). — Надеюсь, с возрастом это у нее пройдет.

— Обычно так и происходит, особенно с такими хорошенькими девочками, как ваша.

Кассирша тотчас забыла о нас, повернувшись к следующему покупателю.

Мы вышли из прохладного торгового центра на испепеляемую солнцем площадку для парковки и направились к моей машине; это «бьюик-регал», выпуска 1978 года, синий; корпус его порядком проржавел, оба пассажирских окна потрескались в нескольких местах, багажник не запирается, потертая обивка переднего сиденья скрыта под связанным из синели желтым покрывалом. Однако мотор и система управления у него по-прежнему на высоте, несмотря на двадцатилетний срок службы. Это такая машина, на которой хорошо увозить деньги из ограбленного банка: быстрая, надежная и не бросающаяся в глаза. Техническим обслуживанием машины я всегда занималась сама. Меня научил отец. Он собирал и реставрировал машины. Полагаю, занимается этим и до сих пор, хотя в последнее время я не поддерживала отношений с семьей. Для их же безопасности, как я убеждала себя.

Мы сели в машину, и я вывела ее с площадки на федеральную дорогу номер один. Мы живем в Кокосовой роще — так называется часть города Майами. Жить в этом месте приятно, если вы там действительно живете, а если нет, то его обитатели склонны предоставлять вас самим себе. Место все еще сохраняет свою не слишком добрую репутацию и атмосферу неуправляемости, присущую ему в прежние годы, но если вам доведется потолковать с теми, кто обитал здесь в шестидесятые и семидесятые годы, вас заверят, что все это ушло в прошлое. Я как-то разговорилась с одной старой женщиной, и она утверждала, что наилучшие времена были перед войной. Она имела в виду Вторую мировую войну. Ни у кого тогда не было в кармане и десятицентовика, сказала она, но мы знали, что живем в раю. В те дни из Нью-Йорка прилетали огромные летающие лодки и садились на Бискейн-бей неподалеку от Кокосовой рощи, а богатые пассажиры обедали на берегу. Это место до сих пор называют Диннер-кей — Обеденная отмель, и большие ангары целы. Конечно, Роща приходит в упадок, как и любое другое место в Америке, застроенное дешевыми вонючими домами, где обычно живут люди свободных профессий, объединенные в некое подобие самостоятельной общины. Вокруг таких мест вертятся люди богатые, желая переделать все на свой лад: скупают земельные участки, строят большие дома и торговые ряды, рассчитывая при этом сохранить былое своеобразие.

Роща не пришла в полный упадок потому, что там в своих мини-гетто — к западу от Грэнда и к югу от Макдоналда — живут чернокожие. В Америке, если вы согласны терпеть вид черных лиц на улице, вы можете снять жилье с выгодой для себя, и застройщики не станут беспокоить вас, пока не выживут всех чернокожих.

Мы живем на Гибискус-стрит, вне пределов Грэнда, на участке, явно предназначенном для «облагораживания» и находящемся возле добропорядочного (иначе говоря, «белого») района Грэнда, однако денежных парней пока отталкивает то, что половина домов принадлежит черным, и дома эти еще не оценены. В них живут багамцы, доминиканцы и афроамериканцы. Что касается меня лично, то я индифферентно отношусь к любой расе, насколько это возможно, а это значит, что отчасти я расистка, как и любой другой человек моей нации. От этого никуда не денешься. На нашей улице есть несколько обветшалых шлакоблочных домов, покрашенных в голубой или розовый цвет; в этом заключен некий элемент недолговечности и в определенной мере преступления. И то и другое мне близко: недолговечность сродни маскировке, а что касается преступления, то украсть у меня нечего, я могу защитить свое тело от чего угодно, кроме пули.

Наша квартира расположена над гаражом, выкрашенным в кирпично-красный цвет с белой отделкой. Два маленьких окна передней комнаты выходят на дорогу, а в задней комнате, где сплю я, окно большое, раздвижное, из него видны густые заросли цветущего кремово-белыми цветами гибискуса и розовыми — олеандра.

В моей комнате тонкий матрас положен на снятую с петель дверь, опирающуюся на прикрепленные к ней ножки, каждая из которых опущена в жестянку, до половины налитую водой. Это старый полевой трюк против тараканов, пытающихся забраться к вам на ложе, когда вы спите. На этой постели спит теперь девочка. Я сплю в гамаке, повешенном на крюках в стене, причем закрепленном низко, чтобы я видела ребенка и, если захочу, могла дотронуться до него. Остальная мебель — хлам, принесенный из гаража либо найденный во время прогулок по окрестностям: покоробленное сосновое бюро с двумя ящиками вместо трех, шезлонг, который я кое-как скрепила веревками, три разномастных деревянных стула, сосновый стол и большая круглая меховая подушка. Да, еще импровизированная книжная полка — доска, уложенная на два кирпича. Над столом висит лампочка в японском бумажном шаре. Рядом с кухней крохотная ванная комната с ванной на крашеных ножках, с душем и обычными принадлежностями для мытья. Некогда белые стены ванной комнаты обросли плесенью. У нас нет кондиционера. Четырнадцатидюймовый вентилятор из того же «Кмарта» по ночам гонит к нам прохладный воздух из сада. И клозет как некий символ анальной одержимости идеей порядка, хоть я и не припомню за собой какой-то особой одержимости чем бы то ни было подобным в те годы, когда я жила реальной жизнью. Просто я очень много времени проводила в фургонах, лендроверах, в палатках, сараях, лодках, хорошо знаю, что такое поиск и отбор материала, и умею этим заниматься. Когда я переехала сюда, стены в квартире были выкрашены в розовато-оранжевый цвет, а пол покрыт грубым темно-зеленым ковролином. Я решила, если уж мне суждено умереть здесь, то я не хочу, чтобы моим последним чувственным восприятием остался этот темно-зеленый цвет авокадо. Я содрала ковролин и заменила его дешевой виниловой плиткой, а стены выкрасила белой краской. Стены голые. Когда я укладывала плитки, то обнаружила в одном из углов не покрытое клееной фанерой отверстие размером четыре на восемь дюймов; я вырезала из фанеры крышку для этой дыры и приспособила сверху плитку, подогнав ее таким образом, что поднять ее можно только при помощи большой присоски, какими пользуются стекольщики. Там я прячу то, что мне нужно спрятать.

После «Кмарта» мы поехали в Уин-Дикси, где я теперь делаю покупки. Ем я так мало, что не стоит ездить за продуктами в супермаркет; я прихватываю в каком-нибудь магазинчике, торгующем допоздна, йогурт, цыпленка или супчик. Так я и обнаружила ребенка в крошечной лавчонке на восток от шоссе Дикси. Иногда по ночам, особенно летом, липкая духота и жужжание насекомых напоминают мне об Африке, и тогда я должна куда-то поехать, услышать механические звуки дорожного движения, ощутить, втянуть в себя привычное бензиновое зловоние моей родины и почувствовать бешеную скорость ветра, бьющего в лицо. Примерно в два часа ночи я вошла в лавчонку выпить чего-нибудь холодного и увидела ее — грязную, в рваных шортах и рваной футболке. Она стояла в проходе и дрожала.

— Что с тобой? — обратилась я к ней. — Ты потерялась?

Она не ответила. Женщина за прилавком в это время стояла к нам спиной и, как мне показалось, пыталась что-то наладить в посудомоечной машине. Я подошла к стойке с напитками.

Когда я потянулась за чашкой, то услышала первый шлепок и обернулась. Появилась мать, крупная загорелая женщина лет за двадцать, с волосами, накрученными на бигуди под набивным зеленым шарфом. На ней были бермуды и топик, едва прикрывающий обширный бюст. Кем бы она ни была когда-то, эта личность исчезла или спряталась очень глубоко, потому что из глаз с красной каемкой век смотрел демон, и никто больше. Девочка держалась рукой за ухо, лицо у нее было сморщено, словно смятый обрывок фольги, но она не издала ни звука.

— Я что тебе сказала, а? — заговорила мать.

В одной руке она держала сорокаунцовую бутылку солодового пива, а другой наотмашь била ребенка. Первый же удар отбросил малышку к контейнеру с замороженными продуктами, и она с трудом удержала равновесие.

— Что я тебе сказала, глупая ты сучонка? А? (Удар.) А? Сказано тебе было, чтобы ты с места не двигалась? (Удар.) Говорила я тебе, чтобы ты стояла на месте? (Удар.) Погоди, вот придем домой, ты у меня получишь! (Удар.) А ты какого черта уставилась, сука?

Последняя фраза адресовывалась мне. Я отвела взгляд и вышла на улицу. Стояла, прижав холодные руки к теплому капоту своей машины, и тяжело дышала. Люди племени оло говорят… как же это они говорят? То, что происходит между взрослым человеком и его собственным ребенком, предначертано судьбой. Но это было в Африке, напомнила я себе. Я очень старалась усмирить свои чувства.

Я услышала, как распахнулась дверь лавчонки. Мать и ребенок вышли и направились к углу невысокого здания. Там находился темный проход, ведущий на соседнюю улицу, на которой они, видимо, жили. На типичной для этого района улице оштукатуренных блочных домов, один в один, без всяких различий, с дешевыми квартирами. Женщина держала в одной руке пластиковый пакет с пивными бутылками, а другой рукой тащила за собой девочку, тащила грубо, рывками и что-то бормотала себе под нос. Девочка, чтобы уменьшить боль, старалась держаться ближе к матери, но когда они уже сворачивали в проулок, запуталась у нее в ногах, и женщина споткнулась. Обе они упали на вымощенную гравием дорогу. Баба уберегла свои бутылки, а девочку повалила на спину. Вскочив на ноги, она выкрикнула грязное ругательство и пинком отшвырнула ребенка в сторону. Девочка свернулась в клубок, словно младенец в утробе матери, и закрыла голову тощими ручонками. Я бросилась к ним с воплем «Прекрати!».

Женщина обернулась и ошпарила меня взглядом.

— Убирайся ко всем чертям, сука! Занимайся своими вонючими делами!

Я подошла ближе и почувствовала острый запах пота и перегара.

— Пожалуйста, не бейте ее больше, — сказала я, но она сделала по направлению ко мне два шага и, неуклюже размахнувшись, попыталась нанести удар по голове.

Я перехватила ее руку приемом хики-таоши и заломила ей за спину. Прием уде-хинери. Потом я согнула ее вдвое, заставила пройти в таком положении несколько ярдов и ткнула мордой в гравий. Я всерьез не занималась айкидо[7] в последние годы, но выходит, это не забывается, как, например, умение ездить на велосипеде. Я сказала:

— Оставайся здесь. Я пойду посмотрю, все ли в порядке с твоей малышкой.

Я выпрямилась и пошла к тому месту, где неподвижно лежала девочка.

Полагаю, в эти минуты я действовала автоматически, в некоем трансе от того, что на моих глазах произошло нечто в африканском духе, нечто не столь уж необычное для племени оло, но совершенно немыслимое поблизости от магазинчика здесь, в Южном Дэйде. Вероятно, этим и объясняется мое поведение в дальнейшем. Мать не осталась на месте, она ринулась за мной в пьяном угаре, изрыгая ругательства. Одним быстрым движением я схватила ее за левое запястье и развернула приемом джодан-айгамаэ-нагеваза. Во время спортивных поединков айкидо противник в таких случаях, развернувшись вперед и вправо, восстанавливает равновесие легко и с улыбкой. Но теперь, в темном проулке, женщина весом под триста или даже более фунтов пронеслась сквозь ночь со всей силой собственной массы и ударилась головой об угол металлического контейнера для мусора со своим последним ужасающим воплем.

Кровь лилась потоком из глубокой раны на голове и расплывалась темным пятном по бермудам. Женщина была так же неподвижна, как битком набитые отбросами мешки, которые ее окружали. Я не стала проверять, действительно ли она мертва, а подошла к девочке и взяла ее за руку. Она охотно пошла со мной, мы сели в мою машину и уехали. Я оглянулась назад: в окне магазинчика по-прежнему горел тусклый свет, и я увидела, что хозяйка лавки все еще возится с какими-то разрозненными деталями посудомоечной машины. Меня она не видела. В лавке я ни до чего не дотрагивалась. Я спросила девочку, как ее зовут, но она не ответила. К тому времени, как мы проехали Дэйдленд, она уже крепко спала.

Ее имя я узнала на следующее утро из не слишком длинной, строк в тридцать, заметки в «Майами геральд». Мьюрина Дэвис, как сообщалось в заметке, двадцати шести лет, найдена мертвой в проулке неподалеку от магазина на шоссе Дикси, 14230. По мнению полиции, женщина, будучи пьяной, упала и разбила себе голову, получив перелом черепа и шейных позвонков. Смерть наступила мгновенно. Миссис Дэвис, мать-одиночка, не имела родственников в этом округе, куда переехала недавно из Аймокали и жила одна в квартире поблизости от места происшествия. Полиция обеспокоена судьбой ее дочери Лус, четырех лет, которую видела в магазине за несколько минут до несчастного случая некая миссис Элен Ким, продавщица, находившаяся в это время за прилавком магазина. Поиски полиции успехом пока не увенчались. Всех, у кого есть хоть какая-то информация о ребенке, просят позвонить.

Загадочная белая леди не упоминалась в заметке как участница событий ни единым словом. В этой стране ежегодно исчезает около миллиона детей, и за редким исключением это либо сбежавшие из дома подростки, либо дети, похищаемые после развода родителей одним из них. Городские управления полиции занимаются расследованием только тех случаев, где имеются явные улики преступления, а на остальные обращают не больше внимания, чем на мусор на мостовой. Я считаю, что в настоящее время мы в безопасности. Я хочу сказать — в безопасности от властей. Все прочее под вопросом.

В Уин-Дикси, при ошеломляющем сиянии света, от которого все продукты питания выглядели восхитительными деликатесами, хотя дома оказывались далеко не столь восхитительными на вкус, мы курсировали по проходам с корзиной на колесиках; девочка сидела на особом сиденье, пристроенном к корзине, и я выбирала самые питательные вкусности. Я отлично разбираюсь в питательности продовольствия, так как женщине-антропологу во время полевых исследований непременно приходится иметь дело с женщинами, которые обеспечивают едой все племя. Я говорила с Лус негромко и ласково, обсуждала с ней покупки и уверяла ее, что от такой еды она вырастет большой и сильной. Кажется, Лус это занимало при всей ее заторможенности. Сомневаюсь, что у нее была возможность много разговаривать, и в ту ночь, когда я увидела ее в магазинчике, у них с матерью, скорее всего, был типичный выход за покупками. Я давала ей нюхать фрукты. Распечатала упаковку печенья с имбирем и дала ей одно. Она взяла его и начала есть с осторожностью, на которую больно было смотреть. Мы купили множество фруктов и овощей, рис, хлеб, домашнее печенье, крупы, молоко, сливочное масло, сыр, мороженое, арахисовое масло, бобы, клубничный джем, майонез, яйца и кусок рыбы люциан, который я сварю сегодня вечером. На гарнир будет жареная картошка и салат, а на десерт — мороженое. Может, я и сама всего попробую. Но никакого мяса — ничего красного.

Я говорю и говорю, но Лус не отвечает — не повторяет названий продуктов и не требует купить чего-то еще, как это делают другие дети. Но она за всем наблюдает, и чувства ее обострены. Я твержу себе, что она — частица ничтожно малой субкультуры американцев, той самой, в которой родители убивают детей, как правило, до того, как они достигнут пятилетнего возраста, и потому я не могу ожидать, чтобы Лус отвечала мне, как это делают другие дети, точно так же, как не могла бы ожидать, чтобы усыновленный мною корейский ребенок сразу заговорил по-английски или начал пользоваться вилкой.

Мы платим за покупки 94 доллара и 86 центов, это много, это больше, чем я привыкла тратить на продукты за полгода. Кассир — мужчина, его совершенно не интересуют милые маленькие девочки; хорошо бы запомнить, что следует избегать женщин-кассирш, наделенных материнской наружностью.

Вернувшись домой, я раскладываю по местам продукты. Готовлю. Мы едим. Лус все время со мной, она сидит на стуле и смотрит, что я делаю. С тех пор как я подобрала ее, мы постоянно на виду друг у друга. Даже дверь ванной оставляем открытой. Это немного похоже на жизнь в африканской деревне. Я нарезаю для девочки рыбу, поливаю маслом и солю картошку. Кажется, Лус не знакома ни с какими столовыми приборами, кроме ложки. Подозреваю, что большая часть ее диеты состояла из того, что можно брать руками, и каши… если у нее вообще была какая-то диета. Я показываю ей, как управляться с вилкой, и она подражает мне. Ест медленно и съедает все до последнего кусочка. Видимо, мороженое для нее открытие. Она приканчивает порцию, и, когда я спрашиваю, хочет ли она еще, Лус серьезно кивает.

После обеда я вымыла посуду, усадила Лус на стул и показала ей, как надо вытирать тарелки и ставить их на полку. Пока мыла посуду, я напевала песенку, которую обычно пели женщины оло, когда толкли в ступе орехи карите. Слова песни совершенно непристойные, как и следовало ожидать в песне, связанной с процессом, при котором толстым и длинным пестиком со всей силой бьют в дно глубокой ступки, повторяя это движение бесчисленное количество раз. В этой песне великое множество куплетов; за время моего пребывания там я запомнила несколько сотен. Я мысленно повторяю их — за неимением ничего лучшего, — если занята какой-нибудь необходимой, но нудной работой. Мое дело — ведение медицинских записей, и работа эта во многом сходна с толчением орехов в ступке.

Девочка роняет на пол чашку, та со звоном разбивается. Я наклоняюсь, чтобы поднять осколки, и вижу, как Лус прикрывает руками голову и съеживается, поджимая коленки, в ожидании удара. Я приближаюсь к ней осторожно и заговариваю ласково, уверяя, что это пустяк, подумаешь, чашка разбилась, да и не разбилась на кусочки, у нее только ручка отскочила. Мы можем использовать ее как цветочный горшок. Нахожу в мусоре косточку авокадо, пристраиваю ее при помощи зубочисток в чашке, предлагаю Лус налить в чашку воды и говорю ей о том, что авокадо начнет расти и превратится в деревце — ее собственное деревце. Глажу девочку по головке, обнимаю ее и чувствую, что она все еще напряжена.

В дверь скребется Джейк. Я открываю, и пес входит в комнату с хозяйским видом, да он и считает себя здесь полным хозяином. Я ставлю на пол кастрюльку, в которой варилась рыба; Джейк дочиста вылизывает кастрюльку, потом подходит к Лус и облизывает ей руки и лицо. Девочка улыбается. Улыбка ее ясная, словно солнышко на заре. Я протягиваю ей имбирное печенье, и она угощает Джейка. Я опускаюсь рядом с ними на колени и обнимаю обоих сразу.

Ну вот и все. Я заканчиваю мытье посуды, а Джейк пытается научить девочку играть. Джейк — помесь немецкой овчарки с золотистым ретривером, одно из разношерстных созданий, которых держит моя квартирная хозяйка; она живет с двумя детьми в доме, к которому пристроен мой гараж. Зовут хозяйку Полли Рибера. Она художница по тканям и дизайнер. Дом ей достался после развода с мистером Риберой; он живет в Лос-Анджелесе и здесь никогда не появляется. Занимается чем-то в области средств массовой информации.

Отношения с Полли у меня вполне добрые, но их нельзя назвать дружескими. Она полагает, что каждый может улучшить свое положение, если будет прислушиваться к ее советам, но прекратила мне их навязывать, когда я дала ей понять, что не нуждаюсь в ее заботах. Я вношу квартирную плату первого числа каждого месяца, сама справляюсь с мелким ремонтом, веду себя очень спокойно, и хозяйка довольна своей жиличкой. Полли считает, что я заслуживаю сочувствия в той же мере, как приблудные животные, которых она приютила. Когда нам случается встретиться или когда я прихожу к ней, чтобы вручить свою квартирную плату, Полли старается меня подбодрить: она уверена, что все мои проблемы связаны с мужчинами, точнее сказать, с их отсутствием в моей жизни. На самом деле это ее проблема. Она делает рискованные замечания, я прикидываюсь смущенной, и тогда моя хозяйка смеется, восклицая: «Ах, Долорес!»

Долорес Тьюи — это мое теперешнее имя. Долорес — вполне реальная личность, славная девушка-католичка, миссионерка из «Американских сестер милосердия», которая приехала в Мали творить добро. Она и творила его, но подцепила церебральную малярию и умерла от нее. Она была моей соседкой по больнице в Бамако, и, когда меня отправляли на корабль, который должен был доставить меня в Штаты, кто-то по ошибке засунул ее документы в мои. И когда мне срочно понадобилось стать другой личностью, я стала Долорес, по-прежнему доброй католичкой, но уже не монахиней, разумеется, что объясняет значительные пробелы в биографическом резюме, а также небольшую проблему с одеждой и макияжем. Что касается вероисповедания, то на эту тему мне было легко говорить, поскольку я тоже была католичкой и получила соответствующее воспитание. Не так уж сложно было объяснить Полли появление Лус. Оказывается, я прекрасно умею лгать! Мне будто бы пришлось оставить монашеский орден, поскольку я поддалась обольщению темнокожего обманщика из тех краев, а потом долгое время добивалась, чтобы мне вернули ребенка. Такое вполне срабатывает, если действуете дискретно, без шума, и сумеете подделать документы, как это сделала я. И вот перед вами медицинская сестра Долорес. Мое настоящее имя Джейн Доу.

Это не шутка. У моих родственников нет воображения, зато есть гордость. Подобно апокрифическому нефтяному барону из Техаса мистеру Хоггу, который назвал своих дочерей Юра и Айма,[8] мой отец просто не сообразил, что по традиции в английской юриспруденции именем Джейн Доу обозначают в протоколах неопознанный женский труп. В семействе Доу был не слишком большой выбор фамильных имен, повторявшихся из поколения в поколение: Мэри, Элизабет, Джейн, Клара. Моя бабушка по отцу носила имя Элизабет Джейн, у нее было четыре сына; в нашей семье мне как старшей дочери полагалось дать имя Джейн Клара, а моей сестре — Мэри Элизабет. Моей покойной сестре.

Я выпроваживаю Джейка на улицу, когда наступает ночь — освещенная множеством звезд ночь в тропиках, волнующая и возбуждающая. По крайней мере так она действует на меня, и так бывало в долгие летние сумерки высоких широт. Мы, я и Лус, сидим за столом при свете нашей бумажной луны. Девочка рисует фломастерами в новом блокноте какие-то знаки, густо заполняя ими всю страницу. Я спрашиваю ее, что это такое, но Лус не отвечает. Тогда я устанавливаю на столе старый «Ундервуд», приобретенный в Гудвилле, и начинаю старательно создавать на нем свидетельство о рождении по форме, принятой в Мали. Образец имеется в бумагах Долорес. Аккуратный пакет свидетельств о рождении и еще один пакет свидетельств о смерти. Она была сестрой-акушеркой и разъезжала верхом по всему бушу. Я хранила оба пакета в своем тайнике, даже не знаю зачем, зато теперь я печатаю на машинке спасительную фальшивку. Еще раз спасибо тебе, Долорес.

Я ставлю дату дня рождения Лус — десятое августа, в память моей сестры. Быть может, Лус и вправду вырастет маленьким Львом, но, скорее всего, звезды не обманешь. Во всяком случае, официально ей исполнится пять лет через пару месяцев. Я устрою для нее праздник в честь дня рождения, приглашу Полли Риберу и ее детей, а также друзей Лус из дневного детского сада, куда я хочу ее устроить. Я дошла до строчки, где полагается указывать имя отца. Я задумываюсь на минуту, перебирая возможные варианты. Логично было бы вписать в эту строчку имя моего мужа. У него подходящий цвет кожи, и он позабавился бы, узнав о таком казусе… при условии, если еще сохранил чувство юмора. С другой стороны, да, с другой стороны… Я впечатываю в свидетельство имя Муса Диара, столь же обычное в Мали, как в Англии или Америке Джон Смит. На строке, где надо указать место жительства отца, я печатаю слово «умер». Еще несколько мелочей, и дело сделано. Несколько раз сворачиваю и разворачиваю листок, чтобы придать ему видимость подлинности; потом я беру конверт Долорес и вытряхиваю на стол его содержимое. Как я и предполагала, на светлом деревянном столе появляется тонкий слой красной пыли. Я набираю эту пыль на палец и втираю в свидетельство о рождении. Теперь оно выглядит точно так же, как любой документ из Республики Мали. Я испытываю чувство полного удовлетворения, зная, однако, что настоящую экспертизу бумага не прошла бы. После слов «подпись врача или акушерки» я шариковой ручкой вписываю имя Улуме Па. Улуме — врачеватель особого рода, и я уверена, что уж он-то позабавился бы от души.

Я складываю документы обратно в конверт и прячу его в ящик под полом. В ящике лежат и другие материалы: рукописи, мои дневники, а также некоторые предметы. Культурные артефакты. У меня слегка сводит мышцы живота, когда я бросаю взгляд на все это. Я достаю дневник в алюминиевой обложке, запертой на замочек. Он так же точно покрыт пылью Мали, как и все остальное; прежде чем закрыть ящик, я кладу дневник на пол. Так, ящик закрыт, плитка уложена на место, на нее поставлена жестянка для мусора. Мы, американцы, расположены к действию, а в ящике находится среди прочего и то, что я могла бы обратить против него, однако инстинкт меня удерживает, а может, я просто стала трусихой или всегда ею была. И начинается: может, я спятила, может, никакой опасности нет, а он вообще забыл обо мне, может, это всего лишь чувство вины. Однако, как говаривал отец, лучше поберечься, чем потом сожалеть.

Лучше затаиться и сидеть в укрытии. Только глупая обезьяна дергает леопарда за хвост, говорят оло. Или, как учил меня мой старый сенсей,[9] иногда сражайся, иногда обратись в бегство, а иногда не предпринимай ничего. Насколько мудры эти присловья! В некоторых культурах разговор почти полностью состоит из превращенного в особый ритуал обмена такими вот поговорками, и какая-нибудь особенно меткая фраза вызывает изумленные взгляды и общий ропот одобрения.

Мы готовимся ко сну. Я наполняю ванну теплой водой и мою волосы Лус. Первое время в них полно было гнид и вшей, и мне приходилось использовать специальные составы, чтобы избавить девочку от насекомых, но сейчас мы уже перешли на детский шампунь «Брек». Я пользуюсь пляжным ведерком Лус, поливая из него голову девочки, чтобы смыть мыльную пену. Лус это нравится, она улыбается, правда, не так солнечно, как Джейку, но тоже ясной и светлой улыбкой.

— Еще, — просит она.

Это ее первое слово.

— О, да ты умеешь говорить, — радуюсь я, и сердце у меня вибрирует, хоть я и понимаю, что это всего лишь начало.

Выливаю еще ведерко Лус на голову, она смеется. Мы выходим из ванной, я вытираю ее и себя, потом мы направляемся в спальню и надеваем футболки с рукавами, в которых спим. Лус бежит к вентилятору и включает его.

— Ну вот, ты включила вентилятор, — произношу я в соответствии со своим планом «наполнять воздух словами», как будто это само по себе творит добро.

Вполне вероятно, большую часть своей коротенькой жизни Лус провела в каком-нибудь закутке, запертая на ключ. Никто не разговаривал с ней, и ее разговорные способности угасали день за днем. Такое случается.

Я укладываю ее под простыню и ложусь рядом. Мы смотрим книжку о птицах, я говорю название каждой и обещаю Лус, что на днях мы с ней пойдем и полюбуемся на живых птичек. Потом мы читаем про Берта и Эрни. Берт решил сам смастерить книжную полку, но все у него валится из рук: то он не может найти отвертку, то ему приходится в одиночку поднимать полку, чтобы закрепить ее на стене, но упрямец все равно не хочет просить помощи у Эрни. В конце концов полка падает ему на голову. Потом они с Эрни мастерят полку вместе. Мораль: сотрудничество — это хорошо. Однако оло непременно захотели бы выяснить, какие в точности родственные и общественные отношения существуют между Бертом и Эрни, какое право имел Эрни предлагать помощь и какое право имел Берт от нее отказываться, и далее, как был распределен результат их деятельности. К тому же они были бы совершенно уверены в том, что отвертка на самом деле не терялась, а исчезла из-за колдовства, ибо Берт сделал недостаточные приношения бабандоле,[10] когда пришел к нему за предсказанием по поводу предпринимаемого дела. Так вот и текут мои мысли, текут безостановочно, цепляясь одна за другую, и нет никакой возможности вернуть себе культурную девственность. Я лежу рядом с Лус, пока она не засыпает. Дитя моей души, на языке оло — сефуне. Между нами нет генетической связи, но я с радостью отдала бы за нее собственную жизнь, и, возможно, так оно и будет, если он найдет нас, и что тут может поделать эволюционная психология?

Смертная, грешная, но для меня…

Самая прекрасная.

Я возвращаюсь в кухню, присаживаюсь к столу и начинаю выводить узоры на красной малийской пыли. На глаза мне попадается мой дневник. Зачем я его достала сегодня вечером? Много, очень много времени я к нему не прикасалась. В нем есть вещи, которые вроде и не хочу понимать, однако, быть может, мне следует понять их сейчас. Из-за девочки, из-за того, что я уже не та. Это помощь. Проникновение в суть. На первых страницах осталось большое пятно от воды, но текст, написанный моим аккуратным почерком ученого, легко читается.

Глава вторая

21 августа, Сайоннет, Лонг-Айленд

Прошло месяцев семь с тех пор, как я в последний раз брала в руки этот дневник. В Нью-Йорке дни похожи один на другой. Никакой дельной работы, но я не чувствую себя несчастной или подавленной. Примерно два раза в неделю встречаюсь со своими друзьями или с друзьями У.: людьми театра, литераторами, художниками (их имена легко найти на страницах «Нью-йоркского книжного обозрения»). На приемах кто-нибудь из этих деятелей непременно бочком подбирается ко мне и расспрашивает, каков он в обыденной жизни, или высказывает мнение, что он изумителен и я должна им гордиться. Я и горжусь.

Дни мои спутываются в некое расплывчатое единство, но вот нечто вроде антропологической записи.

Место обитания — помещение на верхнем этаже, на Томас-стрит, в Трибеке, прекрасно обставленное и дорогое; оно не наше и передано нам в субаренду другом У., уехавшим куда-то снимать фильм. У. не нравится быть привязанным надолго к определенному месту и обстановке, и он доволен, что у меня такая же натура. Мы перелетные птицы, художники-номады, хотя только его можно считать истинным художником. Дети связали бы нас. Я ложусь поздно и поздно встаю, читаю главным образом бульварную литературу и смотрю телевизор, приглушив звук до необходимого минимума. Нередко мне приходится принять таблетку, чтобы уснуть. Дремать я не умею.

Поднявшись с постели, я готовлю завтрак для себя и для У., мы встречаемся за столом, здороваемся, обмениваемся добрыми словами. Я не спрашиваю У., как у него идут дела, и стараюсь поскорее уйти с глаз долой. Не слишком приятно находиться в доме, когда он работает. Возникает нервная вибрация. Я не его муза, и, кажется, его муза меня недолюбливает.

Можно взять такси и поехать в офис благотворительного треста Доу. Занятия там разные, но по большей части это чтение писем с просьбами о помощи и комментирование их для доверенных лиц и моего отца. Можно также оказывать помощь в ведении дел У. Я не принадлежу к числу Леди, Которых Приглашают на Ланч. Стараясь оставаться в курсе современной научной литературы по антропологии, я посещаю библиотеку Американского музея естественной истории и доказываю, таким образом, себе самой, что у меня еще есть профессия. Я не хожу туда слишком часто, ибо это меня огорчает, а если призадуматься всерьез, то и пугает. Ближе к вечеру я возвращаюсь в деловую часть города и отыскиваю У. Как правило, он сидит в «Одеоне», всегда за одним и тем же столом, и вокруг него вертятся дельцы, блестящие и остроумные. Он подставляет мне стул, я усаживаюсь, и женщины поглядывают на меня недружелюбно, когда думают, что я этого не замечаю, потому что каждая из них хочет быть за ним замужем, но, увы, они за ним не замужем, а я — да. Поболтав немного, мы все отправляемся в какое-нибудь хорошее и модное местечко поесть, в «Боули» или «Шантерель» например, и нам всегда удается получить столик, потому что для таких, как мы, всегда придерживают свободные столики. Потом мы едем в какой-нибудь клуб послушать музыку, и там для нас тоже всегда есть билеты и приглашения. Господи, мне и писать-то об этом скучно.

Иногда мне недостает бесцельных, ленивых предвечерий. Бывает, например, что У. не сидит в «Одеоне», а лежит у себя в комнате, вытянувшись на кровати, с каким-нибудь допингом или с открытой бутылкой. На сегодня его работа закончена, я присоединяюсь к нему, выпиваю то же, что и он, далее следует долгое, неторопливое совокупление, а потом мы возвращаемся к бурному образу жизни. Но сейчас я невероятно занята: изучаю язык йоруба[11] и культуру этого народа и одновременно подготавливаю материально-техническую базу для экспедиции для Грира. У. с энтузиазмом поддерживает меня, и это внушает мне некоторое беспокойство, но он уверяет, что никогда еще не видел меня на таком взводе и что ему кажется, будто у него роман с совершенно другой женщиной.


Позже, в тот же день

Я опустила причину, по которой прекратила свое писание, а причина заключалась в том, что У. заглянул в дневник мне через плечо. Я никогда не возражала против этого, полагаю, из малодушия, к тому же это не имеет особого значения, поскольку мы едина плоть и так далее. Я могла бы сделать из этого своего рода игру, чтобы позабавить нас. Если бы я была другой женщиной. Или я могла бы разозлиться, но мне не нравится злить его, и, в конце-то концов, по сравнению с тем, что мы пережили вместе, это мелочь. Я просто решила записать, как оно было. Можешь лгать как хочешь в печати, но в дневнике веди себя честно. М. научил меня этому, и я восприняла урок всерьез, хотя это могло быть всего лишь одним из его обычных иронических замечаний. Он утверждал, что у меня недоразвито чувство иронии.

Этот дневник новый, его дал мне отец для нашего путешествия. Бог знает, где отец его откопал, но мне он нравится. Несколько сотен неразлинованных страниц очень тонкой бумаги, на которой печатают Библию. Бумага защищена от повреждений толстыми алюминиевыми корочками. Они снабжены застежкой, которую можно запереть на замочек. Это будет мой африканский полевой дневник.


24 августа, Нью-Йорк

Сегодня получили визы. Нигерия, Мали, Бенин, Гамбия. У., словно малый ребенок, показывает свой проштемпелеванный паспорт официантам и даже людям на улице. Я собираю одежду для экспедиции, вещи, которые нужны людям в третьем мире. Тампоны. Витамины. Ципрофлоксин. Имодиум. Фунт ксанакса. Множество фотографий для паспорта. Грир мне очень помогает, он бывал там не раз. Хочется позвонить М., но я не могу. Почему? Кому я боюсь причинить боль? Ему? У.? Себе?

У. как всегда беспомощен, на этот раз не по своей вине: он просто устает от необходимости делать серьезные усилия. Я, как правило, от этого не страдаю, и мне кажется, это его раздражает. Людям нравится делать для него что-то, а он с детства привык к хорошему обслуживанию. Я ему потворствую и подсовываю материалы по культуре йоруба, которые восхищают нас обоих. Он читает большую книгу Абрамса по искусству, а я изучаю труд Баскома о гаданиях и прорицаниях. Я уже влюблена в этих людей: артистическая эмоциональность кватроченто[12] сочетается в них с религиозной страстностью древнего Израиля. Или, быть может, они донесли до современности те свойства, какими обладали, вероятно, древние греки: художники до мозга костей, воители, близкие к богам. Как и греки, они вели постоянные войны; мелкие королевства часто совершали грабительские набеги на империи Фон и Хауса, соседствующие с ними на севере и западе. Но в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века их главные государства были уничтожены, а сотни тысяч йоруба стали пленниками во время ведения местных войн, их отправляли на кораблях на плантации Кубы, Гаити, Америки и Бразилии как последний и очень однородный контингент рабов. Пережитки африканской магии и религиозных верований в Новом Свете — вудуизм, кандомбле, сантерия — ведут начало от йоруба или от тех африканских народностей, которые находились под влиянием йоруба.

Эта подготовка — сплошное удовольствие. Нет, больше чем удовольствие. Я полна ощущением счастья, которого не испытывала очень долгое время — с тех пор, как девочкой находилась в обществе моего отца, но отнюдь не со времени нашего кораблекрушения, когда все вокруг преисполнилось горечи. И еще я могу признаться: я не чувствовала себя счастливой в роли Его Жены. Я обнаружила, что мне нужна работа, серьезная работа, которую я хорошо умею делать. И поскольку дошло до признаний, скажу, что работа приносит мне удовольствие, пусть временное, — быть старшим членом в паре. (Полагаю, я была счастлива с М., но, как я теперь понимаю, это был род некой лихорадки, сочетание бурного секса с обожествлением героя, и она не могла продолжаться вечно.) Впрочем, должна сказать, за время нашей городской жизни У. никогда не старался изображать из себя «главу рода». Боюсь, если не считать его редких вспышек негодования, он более благородная и великодушная личность, чем я.


2 сентября. Сайоннет. День труда

Вместо того чтобы отправиться вместе с папой, Мэри и ее приятелем на автобусе из Сити-Айленда, мы с У. поехали на машине по скоростному шоссе. Поездка была из рук вон скверной, и пробираться в общем потоке транспорта оказалось не столь большим испытанием, как то, что У. все время выворачивало наизнанку, и потому я вынуждена была вести взятую напрокат машину со всей разумной осторожностью — заслуженная кара мне за то, что вышла замуж за «плохого моряка». У., со своей стороны, чувствовал себя виноватым и потому проявлял по отношению ко мне слащавую заботливость, чего я терпеть не могу. Между нами возникла некоторая напряженность, но она улетучилась, едва мы въехали в аллею Уолта Уитмена по дороге на Хантингтон. У. любит Уитмена; однажды он пошутил, будто сделал мне предложение главным образом потому, что Уолт вырос в доме напротив Сайоннета — всего лишь дорогу перейти. И переходил ее то и дело вместе с моим прапрапрапрадедушкой Мэтью, который был его современником и другом всю жизнь. Мэтью Доу поддерживал газету Уитмена и в благодарность получал все опубликованные поэтом произведения с автографами плюс к тому кучу рукописей. Манускрипты находятся в Библиотеке Конгресса, но мы сохранили книги, и отец в качестве свадебного подарка преподнес У. Голубой экземпляр «Листьев травы» издания 1860 года с пометками Уолта, чем сразил моего супруга наповал.

Мы прибыли во второй половине дня, все уже сидели на задней террасе и выпивали. Моя мать была там же, ибо там была Мэри; сомневаюсь, чтобы мать изменила свои планы только ради того, чтобы повидаться со мной перед моим отъездом на год или два в Африку. Мэри была такая, как всегда, ничего нового о ней не скажешь, она сложилась уже в возрасте пяти лет. Приятель у нее, однако, был новый, улучшенный вариант по сравнению с прежними. Дитер фон Шлей, фотограф, приличный на вид блондин, худой, с приятными манерами, типичный пруссак, хотя родом он из Колона в Панаме. Тоже католик, что просто замечательно, и явно не потребитель героина в отличие от своего предшественника. Они с отцом хорошо поладили друг с другом. Отец показывал Дитеру машины, а мама и Мэри делали при этом круглые глаза. Папа не изменился, как и дом. Мама сделала новую подтяжку; бразильская работа, но, видимо, ее характер настолько обострил черты лица, что даже бразильский хирург не смог преобразить ее в прежнюю очаровательную Лили. Ей, наверное, под шестьдесят, но она уже давным-давно запретила упоминать о дне ее рождения.

У. включил свое обаяние и привлек к себе общее внимание, пересказав парочку-другую пикантных историй о жизни театральных знаменитостей Нью-Йорка, я пыталась поговорить о своих занятиях, но осталась за флагом. Никто не задал мне ни единого вопроса о йоруба.

Наш обед в День труда был таким же, как всегда. Сначала устрицы по сезону и цыплята барбекю; в Сайоннете мы придерживаемся традиций, и по особо торжественным случаям неизменно подают устриц, на торговле которыми первоначально строилось благосостояние семьи. Порой случается, что я испытываю здесь минуты счастья. На сей раз блаженный момент настал, когда все мы расположились на северной террасе в сильно потрепанных, убогих плетеных креслах. Пауза в разговоре наступила в то время, когда мама была уже достаточно пьяна, чтобы обращаться со мной с сентиментальной приятностью, и недостаточно пьяна, чтобы начать повесть о том, как я испортила ей жизнь. Не успела я подумать, что мне сейчас не хватает для полного счастья только присутствия моего брата, как Джози появился на пороге. Я вскочила и чмокнула его в щеку. Получился смачный поцелуй, слегка отдающий алкоголем и соусом барбекю. Потом я поставила для него тарелку. Джози приплыл на своей «Лирджет» в Мак-Артур на Лонг-Айленде, а сюда прикатил на новеньком лимузине. Я знаю, он меня любит, но думаю, такие штучки устраивает специально, чтобы поразить воображение папы.

Джози привез прощальные подарки для нас: локатор ГПС для меня, на вид до крайности сложный, и тропический шлем для У. Должна заметить, что У. принял подарок с подобающей случаю любезностью. Мэри вручила мне шарф от Гермеса, купленный, несомненно, на модной распродаже, но вполне милый. Мама дала мне чек, как делает всегда с того времени, когда мне исполнилось семь лет. Купи себе что-нибудь, милочка. Отец преподнес универсальный набор инструментов в замшевой сумке. Папа чувствовал себя как в раю: он живет ради таких минут, когда все в сборе и относительно довольны. Он открыл бутылку коньяка 1898 года, налил всем по глоточку и произнес очень симпатичный тост, пожелав нам доброго пути, и особо подчеркнул, что дата нашего отъезда, пятое сентября, — это очередная годовщина с того дня, когда семейство Доу ступило на землю Северной Америки. Он сказал, что гордится мной и У. и надеется на успех нашей поездки. Типичная папина речь, прочувствованная, немного застенчивая и очень славная.

После этого Мэри, уловив своим безошибочным инстинктом момент, когда можно привлечь к себе всеобщее внимание, сообщила, что они с Дитером решили пожениться. Это значило, что папочка наконец-то заполучит венчание в соборе Святого Патрика, а мама сможет устроить самый пышный прием года. Что касается меня, я на этом торжестве буду блистать отсутствием, как мне кажется, к полному удовольствию мамочки и Мэри.

Позже, у себя в комнате, я пала духом. У. меня утешал и делал это, как я поняла потом, так же, как Джози. Но я не утешилась, хоть и была глубоко признательна и постепенно вошла в свою обычную колею. Мать меня не любит, ну так смирись с этим, Джейн, ты давно уже взрослая, и вообще, ты просто негодница, ведь у тебя есть все, пойми, все! Как говорит мой брат, не бери в голову. Мы в моей старой комнатке, моей девичьей обители со старой провинциальной мебелью, на моей кровати, которая узковата для нас двоих, но когда я перестану хныкать, У. даст мне еще одно утешение, весьма приятное, а я подниму больше шума, чем следует, чтобы все в доме поняли, как я счастлива.

Я считаю дни, я так рада покинуть эту обстановку, этот претенциозный город, забыть о семейной драме. Это правда, М.

Глава третья

Джимми Паз понял, что дело плохо, едва увидел, как Бубба Синглтон блюет в канаву, опершись всем своим громоздким костлявым телом на задний бампер патрульной машины. Бубба патрулировал Центральный округ больше десятка лет, у него были прекрасные возможности познакомиться с тем, что может в потрясающе короткое время сделать с трупом летняя жара в Южной Флориде. Стало быть, это нечто худшее, нежели обыкновенное отекшее, зловонное, раздутое, сине-багровое, кишащее червями и усеянное гигантскими тараканами мертвое тело.

Паз выбрался из своей «импалы» и прошел мимо двух полицейских машин и фургона отдела криминалистики ко входу в четырехэтажный оштукатуренный блочный дом. Двое полицейских в форме, непрезентабельные на вид, как все полицейские в Овертауне в летнее время, удерживали на расстоянии небольшую толпу любопытных. Этот район Майами населен полунищими афроамериканцами. Если вы турист и прилетели в Майами ради солнца и прочих радостей Майами-Бич, но по дороге из аэропорта повернули не туда, куда следует, поняли свою ошибку и захотели вернуться, то вам придется проехать через Овертаун. Во время курортного сезона некоторые туристы поступают именно так, и это, как правило, плохо для них заканчивается.

Джимми Паз не так давно оказался причастным к расследованию одного из таких несчастных случаев. Японскую семейную чету вытащили из машины, женщину изнасиловали и жестоко избили, а мужчину застрелили. Джимми разобрался в деле за двадцать четыре часа: он походил по округе, задавая вопросы и внимательно ко всему присматриваясь, пока не обнаружил кретинов, совершивших преступление, когда они пытались приобрести упаковку мобильников по кредитной карточке Исигуро Хидеки. Произошла короткая перестрелка, один из идиотов был ранен, но на Джимми не повесили дела, поскольку он хоть и цветной, но по особым правилам американской полицейской практики имел специальную лицензию и мог в случае необходимости стрелять в гражданина с любым цветом кожи, и все заканчивалось спокойным служебным расследованием, без малейшей истерии.

Паз был родом с Кубы, высокий, мускулистый мужчина тридцати двух лет, с кожей цвета кокосовой циновки, с круглой головой, волосы на которой были острижены очень коротко. Уши маленькие, аккуратные, глаза удлиненные, большие и умные, теплого коричневого цвета, но отнюдь не теплые по выражению. Круглая форма головы, удлиненные глаза и некоторая приплюснутость черт лица придавали облику Джимми нечто кошачье. Это впечатление усиливалось, когда Джимми улыбался, и мелкие зубы казались особенно белыми на фоне темной кожи.

На нем был полотняный пиджак от Хьюго Босса, черные обтягивающие брюки от Эрменегильдо Сенья, рубашка из чистого хлопка с короткими рукавами в микроскопический черный горошек, а на шее вязаный темно-синий галстук. На ногах замшевые ботинки за триста долларов от Лоренцо Банфи. Иными словами, Паз одевался, словно коп, который берет взятки. Но он не брал взяток. Холостой и не разведенный, он жил бесплатно в доме, принадлежащем его матери. Одеваясь подобным образом, Джимми, так сказать, вставлял перо и тем собратьям по профессии, кто не брезговал мздой, и тем, кто оставался честным.

У входа в дом Паз достал из кармана тюбик мази «Вике Вапо-Раб» и смазал ею обе ноздри. Это было старое полицейское средство заглушать трупную вонь, но оно заглушало и неприятные запахи здания. В этом доме наружные лестницы вели к узким открытым переходам, огороженным невысокими бетонными стенками. Выкрашенные в цвет дерьма, они обладали архитектурным очарованием общественной уборной; быть может, именно поэтому и вход, и лестницы использовались в качестве таковой. Паз почувствовал, как и всегда, когда входил в подобные жилища, мощный взрыв эмоций — возмущения, смешанного со стыдом и жалостью, — и подождал, пока овладеет собой и станет только полицейским и никем больше, то бишь персоной неуязвимой. Чтобы создать подобную эмоциональную броню иным способом, ему пришлось бы глотать валиум[13] горстями. Джимми, разумеется, привлекали и зарплата, и привилегии, однако только благодаря этой броне он стал полицейским.

Патрульный у двери квартиры жертвы, толстомордый парень по имени Гомес, сгорбился у стены, сопя и кашляя, — видимо, удрал сюда от невыносимой вони в помещении. Подмышки его белой форменной рубашки насквозь промокли, и при появлении Джимми он стер маслянистый пот со лба тыльной стороной ладони. Паз был известен в Управлении полиции Майами тем, что не потел. Во время одного из своих дежурств, в день, когда асфальт таял от жары, словно ириска во рту, Джимми гнался за уличным карманником шесть кварталов по Флэглер-стрит, схватил его и доставил в участок, причем лицо и рубашка у Паза остались сухими. Но это, с точки зрения Гомеса, был второй недостаток Джимми, а первый заключался в цвете его кожи и чертах лица, а также в том, что, несмотря на подобный цвет кожи и подобные черты лица, он, несомненно, был кубинцем. Формально Джимми был мулатом, формально мулатом был и Гомес, но Паз находился по черную сторону границы, а Гомес — по белую, как примерно девяносто восемь процентов кубинцев, покинувших Кастро ради Америки, и это представляло собой мучительную часть жизни Джимми. Он помолчал и решил пролить на Гомеса каплю собственной горечи.

— А, Гомес, как ты себя чувствуешь? — спросил он по-испански.

— Я себя чувствую прекрасно, — ответил Гомес по-английски.

— Что-то не похоже, выглядишь ты дерьмово. Кажется мне, ты сейчас начнешь блевать, — сказал Паз.

— Я же сказал, у меня все в порядке.

— Если тебе надо поблевать через перила, за чем дело стало? — Паз указал на открытую часть перехода. — Там внизу всего лишь кучка ниггеров, можешь блевать прямо на них, сегодня самый обычный день в Овертауне.

— Пошел ты знаешь куда! — выругался по-английски Гомес.

Джимми пожал плечами, произнес: «No habla ingles, senor»[14] — и вошел в квартиру. Там было жарко и так воняло дезинфекцией, что нечем было дышать: легкие отказывались воспринимать эту смесь как воздух. Температура явно перевалила за девяносто градусов по Фаренгейту, что само по себе было достаточно скверно, но это было не все. Миазмы гниения и разложения оставляли далеко позади любую скотобойню.

Стоя в дверях, Паз достал из портфеля пару резиновых перчаток и надел их. До него доносились голоса, он увидел стробоскопические источники света, с которыми работали криминалисты-эксперты. Они, видимо, уже заканчивали свое дело, порошок для снятия отпечатков был рассыпан повсюду. Надо, пожалуй, оглядеться, перед тем как вступить в игру.

Паз окинул взглядом маленькую комнату с низким потолком, стенами, выкрашенными грязно-желтой краской, и полом, покрытым линолеумом, протертым до основания в тех местах, по которым больше всего ходили. Из мебели в комнате были крытый синим бархатом диван, сравнительно новый, куда менее новое, точнее сказать, старое кресло, обтянутое лиловым заменителем кожи, порванным на спинке, несколько складных столиков, расписанных цветочным узором, и цветной телевизор с экраном в двадцать восемь дюймов по диагонали, повернутый к дивану и креслу. На полу лежал ворсистый ковер размером восемь на девять футов, полосатый, как шкура зебры. Кто-то пролил на ковер коричневую жидкость, то ли кока-колу, то ли кофе. На одной из стен висело большое бархатное полотнище с изображением группы африканцев, охотящихся с копьями на льва, на другой стене — две африканские маски, дешевые базарные поделки, которыми торгуют в местных магазинах: стилизованное человеческое лицо с неестественно выпученными глазами и тоже стилизованная голова антилопы. На той же стене разместились семейные портреты в дешевых рамках. Группа вполне респектабельных людей, одетых для выхода в церковь; парочка фотографий улыбающихся мальчиков школьного возраста; два снимка по случаю окончания школы — девушки и юноши, явно брата и сестры, и наконец, фотография женщины средних лет с глубоко посаженными глазами и чем-то смазанными до блеска волосами. И стена, и снимки были покрыты мелкими красновато-коричневыми пятнышками краски, словно кто-то нажал на клапан баллончика с краской, чтобы проверить, действует ли распылитель. В одном месте из стены торчал свободный гвоздь без шляпки, и прямоугольный участок стены под ним был чистым, без пятнышек, стало быть, на гвозде висела раньше картина.

В комнату вошел сотрудник технической группы, таща с собой туго набитую сумку; он помахал Пазу на прощание и отбыл. Через несколько секунд появился еще один парень, с камерой. Паз обратился к нему:

— Послушай, Гэри, ты не знаешь, взял кто-нибудь картину, которая висела на стене? Вот тут, где гвоздь?

— Я не заметил, скорее всего, кто-то спер ее до того, как мы сюда явились.

— Ладно, я расспрошу. Ты закончил?

— Да, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Джимми, тебе очень хочется поймать этого типа?

— Мы хотим поймать каждого из ему подобных.

— Угу, Джимми, — согласился технарь. — Я имею в виду, что этого тебе до чертиков захочется поймать. От всей души.

Он ушел, а Джимми вошел в спальню. В крошечной комнатке не было ничего, кроме выкрашенной белой краской «медной» кровати, белого соснового бюро и двух людей: мертвой женщины и живого напарника Джимми, Клетиса Барлоу — пятидесятилетнего седого мужчины, сложением напоминавшего Линкольна. Он был одним из пока еще немногих представителей местного населения Флориды в Управлении полиции Майами, этаким говоруном ушедших времен. Он был похож на деревенского проповедника; кстати, в этой ипостаси он и выступал по воскресеньям. Детективом в отделе по расследованию убийств Клетис служил около тридцати лет.

— Медэксперт уже был здесь? — спросил Паз, глядя на то, что лежало на кровати.

— Был и уехал. А где был ты?

— Сегодня мой законный день отдыха. Понедельник. Кажется, и твой тоже. Я собирался к маме. Почему нам поручили эту работу?

— Я крутился тут поблизости и поднял телефонную трубку, — сказал Барлоу.

Паз только хмыкнул. Он знал, что Клетис наотрез отказывается исполнять служебные обязанности по воскресеньям и потому нередко несет службу в те дни, которые при иных обстоятельствах мог бы проводить дома и отдыхать.

— Что сказал медэксперт? — спросил Джимми. — Кто она такая, по крайней мере?

— Он считает, что она мертва уже пару дней. Это Диндра Уоллес. Сегодня утром она должна была переехать в дом своей матери. Брат пришел к ней, так как она не появилась и не отвечала на телефонные звонки. Он обнаружил ее вот в таком виде. Они собирались за покупками. Для ребенка.

— Угу, — пробурчал Джимми и подошел ближе к кровати.

Перед ним были останки совсем юной женщины, лет двадцати, не больше, с гладкой шоколадной кожей. Она лежала на спине, руки вытянуты по бокам, ноги раздвинуты. На одной лодыжке золотой браслет, на шее золотая цепочка с маленьким золотым крестиком. Груди большие, округлые и набухшие; ее убили, когда она была на сносях. На кистях рук обычные в таких случаях пластиковые пакеты — на тот случай, если она хваталась за убийцу. Это поможет обнаружить хоть какие-нибудь улики. Простыня в цветочек, на которой она лежала, сделалась черно-красной от крови; лужа крови застыла на полу у кровати. Паз постарался не наступить в нее.

— Ребенка нет, — заметил он.

— Ребенок в раковине на кухне. Пойди посмотри.

Паз пошел. Барлоу услыхал, как он рычит сквозь стиснутые зубы: «Ау, mierditas! Ay, mierda! Ay, Dios mio, conde-nando, ay, chingada!»[15] — однако Клетис не понимал по-испански, и для него это ничего не значило. Вернувшись в спальню, Паз произнес следующее: «Ужасно, это просто ужасно!» Если ты работаешь вместе с Клетисом Барлоу, не упоминай имя Господне всуе, тем более на официальном языке штата Флорида или в бранных речах. Клетис не станет работать с тем, кто не отвечает его стандартам, а Джимми не позволил бы себе обидеть единственного в отделе убийств детектива, который относился к нему без откровенной неприязни. Паз не знал, какие личные чувства питает к нему Клетис, однако исходя из того, что Барлоу был потомком в пятом поколении в роду самых яростных и ожесточенных расистов в стране, черный кубинец вряд ли был первым, кого он избрал бы себе в напарники. С другой стороны, никто и никогда не слышал, чтобы Барлоу употреблял расистские эпитеты, что делало его поистине уникальной личностью в составе сотрудников Управления полиции Майами.

— Ты считаешь, это было ритуальное убийство?

— Так, давай посмотрим. Никаких признаков насильственного вторжения в квартиру. Никто не слышал ничьих криков в ту ночь, когда она, как мы полагаем, погибла, хотя это следует еще раз проверить. Так, теперь тело. Взгляни на эту девочку. Что ты видишь? Я имею в виду, помимо того, что с ней сделали.

Паз посмотрел.

— Кажется, будто она спит. Я не вижу никаких ссадин на запястьях и лодыжках.

— Их и нет. Я проверял. И док утверждает, что она была еще жива, когда ее начали резать. Таким образом…

Барлоу сделал выжидательную паузу.

— Она знала этих людей. Сама впустила их. При помощи наркотиков они ввели ее в бессознательное состояние. А потом зарезали. Госп… м-м, черт побери, что они собирались с ней сделать?

— Об этом мы спросим у них самих, когда поймаем этих подонков. Ох, погоди, есть еще одно. Что ты скажешь вот об этом?

Барлоу достал из кармана пластиковый пакет для улик и протянул его Пазу.

В пакете находился деревянный предмет грушевидной формы, около дюйма в поперечнике, похожий на скорлупу какого-то ореха или кожуру плода, темный и блестящий на выпуклой стороне, шероховатый изнутри; по центру проходил прямой рубец. Паз заметил две крохотные просверленные дырочки по обоим концам.

— Похоже на кусок ореховой скорлупы, причем просверленный. Может, это часть каких-то бус?

На лестнице послышались шаги и металлическое позвякивание. Вошли два служителя из морга с носилками.

— Ну и вонючее дерьмо! — произнес тот, кто вошел первым и увидел труп на кровати.

— Придержи язык, сынок! — оборвал его Барлоу. — Надо иметь уважение к смерти.

Парень, видимо новичок на этой работе, намеревался было отбрить Барлоу, но, взглянув на выражение его лица и лица своего напарника, предпочел и вправду придержать язык и взяться за дело.

Глядя, как эти двое укладывают останки Диндры Уоллес в специальный пластиковый мешок, Паз подумал, что только зубоскальство и грубая ругань помогают обычным людям выдерживать подобную жуть изо дня в день.

— Есть и еще один труп, — сказал Барлоу. — Младенца. Он в кухне.

Парни из морга были явно потрясены. Младший пошел в кухню. Сначала там было тихо, потом хлопнула дверца шкафа. Парень вернулся с белым мешком для мусора в руке; на дне его лежало что-то темное.

— Нет, — сказал Барлоу. — Принеси специальный мешок для тела.

— Для те… ради бога, ведь это же утробный плод, — возразил было тот.

— Это дитя человеческое и образ Божий, — сказал Барлоу. — И его вынесут отсюда как человеческое существо, а не как кусок мусора.

Старший санитар велел младшему:

— Эдди, делай, что тебе говорят. Пойди принеси мешок из машины.

Оба детектива молча ждали, пока унесут мертвых. Потом они вышли из спальни. Паз указал на стену:

— Отсюда исчезла картина.

Барлоу пригляделся.

— Угу. Кто-то пошел на риск, чтобы привлечь наше внимание. Надо расспросить членов семьи.

— Известно, кто отец?

— Они знают, — ответил Барлоу.

Внизу, у входа в дом, толпа начала редеть, точнее, она переместилась на противоположную сторону улицы к двум фургонам телевидения; младшие сотрудники приехавшей группы устанавливали камеры. Паз и Барлоу направились вдоль по улице прочь отсюда. Нет сомнения, что сюжет секунд на двадцать по поводу гибели Диндры Уоллес попадет в вечерний выпуск местных новостей — за отсутствием впечатляющих происшествий в среде более светлокожих людей.

Решительная на вид женщина средних лет с медно-рыжими волосами, одетая в легкий костюм цвета весенней травы, вышла из прохода между двумя машинами и преградила им дорогу.

— Ну что, ребята? Я слышала, это скверная история.

Дорис Тэйлор работала репортером «Майами геральд» достаточно давно, и работала хорошо, а потому Барлоу ее в упор не видел, а Паз всячески поддерживал. Паз был современным копом и понимал, что реклама много значит для карьеры, а Барлоу считал репортеров и людей, которые читают их писания, вампирами и нечистыми духами. Это была та область, в которой двое мужчин от согласия переходили к несогласию. Барлоу молча обошел Тэйлор, как собачонку, которая остановилась пописать у столбика, а Паз улыбнулся и, помолчав, негромко произнес: «Позвони мне»; потом он двинулся дальше, а Тэйлор, одарив Джимми ослепительной улыбкой, показала нос спине Барлоу и вернулась к месту происшествия «собирать колорит».

На соседнем углу Реймонд Уоллес, брат погибшей, ждал в патрульной машине вместе с офицером полиции в штатском. Паз узнал его по фотографии, которую видел в квартире. Он сидел в оцепенении на заднем сиденье машины, откинув голову. Задняя дверца машины была открыта, чтобы туда поступал воздух и чтобы никто не подумал, будто Реймонд арестован. Как и многие, имевшие отношение к утренним событиям, он выглядел потрясенным, и коричневая кожа на лице приняла нездоровый серый оттенок. Барлоу просунул голову в машину и сказал:

— Мистер Уоллес, мы сейчас направляемся в участок, и вы можете сделать ваше заявление.

Уоллес вздохнул и выбрался из машины. Паз заметил, что глаза у него покраснели, а на носке белого ботинка видны следы желтоватой рвоты.

— Могу я позвонить матери? — спросил Уоллес.

— Вы должны позволить нам сделать это, сэр, — ответил Барлоу.

— Почему? Мама будет очень волноваться, ей станет плохо, если я не позвоню и не скажу ей, почему задерживаюсь.

Они поехали в машине Паза. Барлоу сказал:

— Дело в том, что после убийства важно, чтобы первыми поговорили с родственниками жертвы полицейские. Первая реакция иногда позволяет уяснить очень важные вещи.

— Вы считаете, что моя мама связана с…

— Нет, сэр, разумеется, это не так, но мы должны делать все в соответствии с буквой закона. И я хотел бы сказать вам, что глубоко соболезную вашей утрате.

Он искренне соболезнует, подумал Паз. Он жалеет этих людей, всех до одного, преступников и жертв. Сам Паз не допускал в свою душу ничего, кроме холодного и благородного негодования.

По Второй авеню они в молчании доехали до Пятой, где располагалось Управление полиции в почти новом шестиэтажном бетонном здании, которое выглядело как настоящая крепость. В одной из комнат для допросов в отделе убийств, на пятом этаже, они выслушали рассказ Реймонда Уоллеса. Он жил вместе с матерью в Опа-Лока, к северу от города, в их собственном доме. Он взял машину матери, чтобы поехать за сестрой. Они собирались пройтись по торговым рядам, чтобы купить вещи для ребенка. Сказав об этом, Реймонд разрыдался. Барлоу дал ему время успокоиться. Паз спросил Реймонда о пропавшей картине, но тот в ответ только уставился на него непонимающим взглядом.

Барлоу перевел разговор на семью. У родителей было только двое детей — Реймонд и его сестра.

Отец был сержантом военно-воздушных сил и умер пять лет назад. Мать жила на пенсию, Реймонд учился в Майами-Дэйд. Сестра хотела стать парикмахером и тоже училась, чтобы получить лицензию. Отцом ребенка был Джулиус Юганс, человек немолодой, обитатель Овертауна. У него был грузовичок-пикап, и Юганс зарабатывал на жизнь перевозками и случайными сделками. Нет, мать не одобряла эту связь, но только потому, что Юганс не был членом их церкви, он вообще не ходил в церковь.

— Мы воспитаны в лоне церкви. Моя мама очень верующая, понимаете? Но мы становимся взрослыми, наши взгляды меняются. Я посещал церковь. А Ди не всегда.

— Это началось с того времени, как она сошлась с мистером Югансом?

— Ну, в общем, да, но началось это уже несколько лет назад. Потом она забеременела, и мама стала ее сторониться, и она редко у нас бывала. А я, вроде тех парней из ООН, старался ладить и с той и с другой стороной.

— Угу. Не казалось ли вам, что ваша сестра и ее сожитель стали приверженцами какой-нибудь другой религии?

Уоллес сдвинул брови.

— Что вы имеете в виду, сэр? Католическую веру?

— Нет, я имею в виду какой-то культ.

У Реймонда на лице появилось удивленное выражение.

— Что-нибудь вроде этой кубинской чепухи?

— Да, что-то неординарное, новое, чем она увлеклась. Или он.

Молодой человек немного подумал, потом покачал головой.

— Ни о чем подобном она мне не говорила. Само собой, после того, как она сошлась с Югансом, мы уже не были с ней так близки, как раньше. Но… нет, сомневаюсь. Ди — практичная девушка… то есть была такой. — Онпомолчал. — Разве что эти гадания или предсказания судьбы, которые вы могли бы счесть чем-то необычным.

— О чем речь?

— Она сказала нам две или три недели назад, что нашла какого-то прощелыгу-предсказателя или гадальщика, к которому охотно ходила на эти, как бы их назвать, сеансы, что ли. Он иногда подсказывал ей номера, и номера эти выигрывали. Она таким образом получила диван, телевизор и еще какой-то хлам. Ди просто носилась с этим типом некоторое время.

— Вам известно имя этого человека или место, где мы могли бы его увидеть?

— Нет, точно не помню, какое-то африканское имя. Вроде похоже на Мандела или Мандубу, Мандола? Не могу припомнить. Нам она мало о нем говорила. Послушайте, не мог бы я теперь просто позвонить маме? Я уже сообщил вам все, что знаю, и, сказать по правде, боюсь, что, когда вернусь к своей машине, она уже будет без колес.

Детективы переглянулись и, придя таким безмолвным способом к соглашению, разрешили Реймонду Уоллесу поехать в сопровождении полицейского в форме к его машине. Паз отправился в Опа-Локу вместе с Барлоу, соблюдая дозволенный предел скорости, как предпочитал Барлоу, и обуреваемый желанием выкурить сигару, чего Барлоу явно не потерпел бы. Тем не менее Барлоу, как напарник, его устраивал: он был детективом высшего класса, а его терпимое отношение к Джимми давало Пазу определенные преимущества в управлении, где большинство сотрудников смотрело на него косо. Целовать задницу Барлоу (если это можно так назвать) было «приятнее», чем целовать ее кому-то другому.

Беседа с миссис Уоллес прошла так, как обычно проходят подобные беседы. Уоллесы считали, что честность, пребывание в законном браке, посещение церкви, достойная и порядочная жизнь и достигнутое в конечном итоге положение в кругу людей среднего класса позволит им избежать детоубийства, обычного в среде чернокожих. Оказалось, что нет. Паз молча сидел и наблюдал, как Барлоу тормозит истерику. Миссис Уоллес была внушительной особой и требовала умелого обращения. Восстановилась тишина, телефонные звонки умолкли, многочисленные соседки, явившиеся с соболезнованиями и утешениями, удалились, и копы начали задавать вопросы. Они узнали, что Диндра оставила дом после ссоры, что она получала от своего сожителя деньги на уплату за квартиру в «ужасном месте» и поступила на курсы в школу красоты. Детективы выяснили, что Уоллесы вовсе не мечтали о такой профессии для своей дочери, но что можно поделать с нынешней молодежью? Миссис Уоллес ни разу не бывала в квартире дочери и подтвердила слова Реймонда о том, что ее отношения с Диндрой стали натянутыми из-за связи дочери с Югансом. Первым подозреваемым в списке миссис Уоллес был именно Джулиус Юганс.

— Вам известно, что он жестоко обращался с вашей дочерью, миссис Уоллес?

— Мне известно, что он не хотел ребенка, — ответила женщина. — Джулиус Юганс хотел только одного.

К этому времени миссис Уоллес была снова окружена соседками, которые обмахивали ее пальмовыми листьями и бумажными веерами и утешали сентенциями из арсенала их безысходной и жесткой религии. После нескольких рутинных вопросов о том, где находились миссис Уоллес и ее сын в предыдущий вечер, детективы оставили свои визитные карточки и удалились.

На обратном пути Паз рискнул спросить:

— Вам начинает нравиться Юганс?

— Ты мог бы сделать такое с женщиной, с которой живешь? Ты видел ребенка. Мог бы ты так поступить с собственной плотью и кровью?

— Если бы я был в доску пьян или одурманен ангельским порошком, а она сообщила бы мне, что ребенок не от меня? И под рукой у меня был бы нож? Да, мог бы. Любой бы мог. Это объясняет, как убийца проник в квартиру: жертва сама его впустила. И пропавшая картина укладывается в эту схему. Это была картина Джулиуса, и он прихватил ее, когда смывался оттуда.

— Это была не единственная вещь, которую он прихватил, — произнес Барлоу.

— Верно, но если мы предположим, что он обезумел…

— И твой киллер, обезумевший от ревности, нашел время накачать свою любовницу наркотиками, прежде чем сделать тот узкий длинный разрез? И проделать с ребенком то, что я назвал бы аккуратной маленькой операцией? — Барлоу, не поворачивая головы, искоса бросил на Паза взгляд своих светлых миндалевидных глаз. — Ты, похоже, влюбился, становишься невнимательным, сынок.

Это было первое правило Барлоу. Не влюбляйся в подозреваемую, пока не познакомился со всеми другими девушками.

— Порядок, замечание принято, — сказал Паз, нисколько не обиженный.

Он, безусловно, признавал, что Барлоу намного опытнее его и он самый лучший детектив. Немного помолчав, Барлоу заметил:

— Я по-настоящему заинтересован в том, что скажет док насчет этих разрезов.

— Что вы имеете в виду?

— Я видел зарезанных свиней, а также оленей и телят, и сам это делал пару раз. Видел, как это делают люди умелые, видел и то, как делают это люди, не имеющие ни малейшего представления, как взяться за дело. И хочу сказать: то, что мы с тобой увидели в той квартире, совершил человек, знающий, как и что делать. Хуже всего то, что он такое делал и раньше.

Последнее замечание повисло в воздухе, словно пятно черного дыма.

— Не хочу ничего об этом слышать, Клетис.

— Думаешь, я хочу об этом говорить? Но так оно и есть. Слышащее ухо и видящий глаз сотворил Господь. Так сказано в двадцатой притче на четырнадцатой строке. Нам должно следовать услышанному и увиденному, куда бы оно нас ни привело.

— Клетис, я просто хочу надеяться, что это кто-то из своих. Ведь если это серийный убийца, маньяк, мы увязнем навечно, нам на шею сядут политики, а парень, может, уже где-нибудь в Пенсаколе…

Паз умолк. Он сам ощутил некие короткие перерывы в своем заявлении, легкое заикание в тех местах, в которых, говори он с обыкновенным человеком, прозвучали бы словечки вроде «затраханный», «черт» или «будь оно проклято». Он к тому же чувствовал, что Барлоу это понимает и радуется его сдержанности, если он вообще может чему-то радоваться. Барлоу произнес очень тихо, почти про себя:

— Кто в состоянии сделать чистое из нечистого? Никто.

Паз не имел желания возвращаться к этой теме, и оставшуюся часть пути они провели в полном молчании. В отделе они узнали, что за Джулиусом Югансом числится не так уж много грехов: его привлекали за вождение в пьяном виде и дважды за хранение краденого. Паз был готов отправиться за ним и доставить для допроса, однако Барлоу сказал:

— Он подождет. Если не убежал до сих пор, то и не убежит. Сначала я хочу ознакомиться с результатами вскрытия.

Для Джимми это было к лучшему. Барлоу в соответствии с правилами был ведущим детективом в данном расследовании. Может, им прежде всего стоит исключить версию о самоубийстве, подумал Джимми, но вслух этого не сказал. Когда Барлоу уйдет в отставку, Пазу, глядишь, достанется напарник с чувством юмора.

— Возьмете меня с собой? — спросил он, подумав, что вполне может прожить и без знакомства с результатами вскрытия.

— Нет-нет, вдвоем незачем являться к Джексону. Ты разберись пока с этим орехом, я вернусь часам к пяти, и мы оба займемся мистером Югансом.

Тоже хорошо. Паз сел в машину и двинулся по шоссе 1-95 к югу. Он закурил одну из контрабандных сигар, которые покупал в упаковках по пятьдесят штук у парня на Корал-Вэй. Сигары он начал курить с четырнадцати лет. В полицейских машинах курить не разрешалось, и Джимми считал это одним из признаков приближения конца цивилизации. Мужчина должен курить, это делает его мужчиной и отличает от животных.

Накурившись вдоволь, он свернул с шоссе Дикси на Дуглас-роуд, а потом на Ингрэм. Деревья по обочинам дороги еще не вполне оправились от повреждений, нанесенных ураганом Эндрю в девяносто втором году, и дорога перестала быть сплошным зеленым тоннелем, каким была раньше, но здесь было прохладно и тенисто, не то что на открытом беспощадным лучам солнца шоссе Дикси. Цель его поездки, Фэйрчайлд Тропикал Гарденз, — самый большой тропический древесный питомник и центр по изучению тропической растительности. Он тоже пострадал от урагана, но восстановлен почти полностью, маленький рай пышных растений и цветов. Паз показал сторожу у ворот свою бляху и припарковал машину в самом тенистом углу, какой мог найти. Дневной зной достиг своей обычной наивысшей точки. Позже, в половине четвертого, когда воздух сгустится и станет нестерпимо горячим, чтобы втягивать его в легкие, он будет увлажнен неизбежным грозовым ливнем. А пока в неподвижном воздухе повис густой запах гниения, смешанный с божественным ароматом. Паз шумно выдохнул эту смесь и направился к двухэтажному зданию из серого флоридского известняка мимо пруда, где плавали тропические рыбы, и величественной индийской смоковницы. В здании размещались исследовательские лаборатории и административные офисы.

После нескольких неудачных попыток он нашел кабинет доктора Альберта Мэйнза, долговязого, некрасивого, но обаятельного мужчины, примерно в возрасте Паза. Загорелый очкарик в зеленой футболке и шортах цвета хаки выглядел этаким бесстрашным изыскателем растений. Он с интересом поглядел на визитную карточку Паза.

— Чего изволите, мистер коп? Снова пришли искать в нашем саду наркотики? — спросил он, улыбаясь.

Паз ответил с невозмутимым видом:

— Нет, сэр, это имеет отношение к убийству.

Лицо Мэйнза приняло подходящее к обстоятельствам сдержанное выражение.

— Вот так история, кто же убит? — спросил он и вдруг побледнел. — Ох, черт, подождите секунду, вы здесь не потому, что…

Он бросил взгляд на семейную фотографию на письменном столе.

— Нет, сэр, ничего подобного. Нам просто нужен небольшой ботанический совет.

Мэйнз глубоко вздохнул, нервно рассмеялся и присел на край письменного стола.

— Ну, так в чем же дело?

Паз вручил ему пакет для улик с помещенным в него предметом.

Мэйнз взглянул на него, поднес к глазам. Уселся на стальной табурет, достал из пакета скорлупу ореха, изучил ее сквозь лупу, измерил, потом достал с полки толстый том в зеленой обложке, полистал его минуты две и сказал:

— Вот оно.

Паз заглянул в книгу через плечо ботаника на орех, похожий по форме на улику.

— Это Schrebera golungensis, — сказал Мэйнз. — Дерево, называемое также опеле, но я не могу вам сказать, что значит «опеле». Хотите ли вы знать что-то еще кроме названия?

— Растет это дерево в наших местах?

— Думаю, могло бы легко расти, здесь все растет. Но родина его Западная Африка: Нигерия, Конго и Сенегал.

— А у вас есть хоть одно? Я имею в виду ваш ботанический сад.

— Живое и растущее? Я могу проверить по нашей базе данных, если хотите.

Паз очень этого хотел. Ученый сел перед большим монитором и принялся нажимать клавиши. Списки мелькали на экране, сменяя один другой.

— У нас его, очевидно, нет. И позволю себе высказать предположение, что ни у кого в Майами тоже нет.

Паз внес сведения в свою записную книжку.

— Скажите, а как его используют? Едят плоды или что?

— Его не культивируют. Оно растет в диком виде в джунглях. Быть может, местное население как-то его использует, однако я об этом не осведомлен. Если у вас есть время, можем проверить через Интернет.

— Давайте сделаем это.

Мэйнз защелкал клавишами. Компьютер издал музыкальную трель, потом засвистел.

— Я вошел в базу данных EthnobotDB. Такого точно вида здесь нет, но есть родственный вид, используемый в народной медицине.

— А как насчет изготовления яда?

— Яда, говорите. Тогда нам нужна база данных PLANТОХ. Секундочку, проверим на всякий случай весь род. Ничего, чисто. Но само по себе это еще ни о чем не говорит. Эти общие базы данных полны ошибок. Вам нужен этноботаник.

— И это не вы?

— Нет, я систематик. Определяю, какие растения находятся в родстве между собой, и решаю, является ли найденное кем-то растение новым видом. А этноботаник работает в среде местного населения и узнает, как люди используют растения. Фармацевтические компании набирают таких специалистов целыми группами.

— Назовите имя хоть одного, с кем я мог бы поговорить.

— Да вот хотя бы Лидия Эррера, отличный специалист. Я знаю, она где-то здесь, потому что видел ее вчера. Для решения вашей проблемы нужен человек, знакомый с Западной Африкой, поскольку вас интересует определенный вид дерева. — Мэйнз замялся. Паз понимал, что ученого прямо-таки одолевает любопытство, и потому не удивился, когда тот спросил: — Но… какая же связь между этим видом деревьев и убийством? Если можно об этом спросить…

— Спросить, разумеется, можно, но я не вправе вам ответить. Извините, таков процессуальный кодекс.

Мэйнз усмехнулся, но усмешка получилась кривоватой.

— Да, это понятно, ведь, поскольку к убийству имеет отношение редкий тропический плод, совершить преступление мог специалист по тропическим растениям.

— Мог бы, — ответил Паз даже без намека на улыбку. — Кстати, вам не знакома жертва, некая Диндра Уоллес?

Короткий нервный смешок.

— Нет, я такой не знал. Кто она?

— Обыкновенная женщина из Овертауна. Но вернемся к вашим словам насчет того, что тут нужен знаток Африки.

Мэйнз, казалось, с облегчением вступил на привычную почву.

— Верно. Ну, большинство из этноботаников в нашей части света связано с американскими тропиками, и это понятно. К тому же мы близки к Латинской Америке, у нас с ней политические и экономические контакты. В Западной Африке в большинстве работали ботаники родом из Франции, а в Восточной — из Великобритании. Это опять-таки понятно, если вспомнить историю бывших колониальных владений. К сожалению, больше ничем помочь не могу.

Паз закончил писать и убрал записную книжку. Поблагодарил Мэйнза и взял со стола свой орех. Свой орех опеле. Средство узнать имя. В машине он сел на переднее сиденье, открыл дверцу и перечитал записи. Он всегда делал это после беседы или допроса, это было тоже одно из неукоснительных правил Барлоу. Убедиться, что получил необходимое, прежде чем покинешь информанта. Во всяком случае, новости дельные. На месте преступления обнаружен редкий орех, это куда лучше, чем найти плод, растущий по всей Южной Флориде. Он так и записал: «редкий орех». Паз засмеялся. Очень жаль, что он не может поделиться своей радостью с Барлоу. Он набрал на мобильнике телефон справочной в Университете Майами, потом позвонил в кабинет доктора Эрреры. Упомянул имя Мэйнза, но не сообщил, что сам он полицейский, и договорился с секретарем о встрече в конце дня.

Паз выехал из Фэйрчайлда и повернул к северу. Редкий орех. Хорошо бы обнаружить вторую половинку скорлупы ореха этой необыкновенной Schrebera golungensis. Подумав, Джимми достал записную книжку, остановился у светофора и сделал еще одну заметку: спросить у Лидии Эрреры, зачем в скорлупе по обоим концам просверлены маленькие отверстия.

Глава четвертая

Сегодня на ланч арахисовое масло и желе в коробке с изображением Берта и Эрни, а еще банан и апельсиновый сок в маленькой бутылочке-термосе. У Лус появился аппетит, и выглядит она немного менее истощенной, немного менее похожей на голодного воробышка. Волосы у нее блестящие, они закреплены двумя розовыми пластмассовыми заколками в два колечка, ниспадающие на маленькие плечики. Я одела ее в темно-синюю футболку, джинсовые шортики и красные туфельки на резиновой подошве. Когда все будет позади и мы выживем, то клянусь, куплю для нее что-нибудь очень красивое. На мне мой рабочий костюм, теперь уже более похожий на бесформенный мешок с изображениями живописных руин цвета блевотины — эффект упадочного Пиранези.[16] Ноги у меня голые и засунуты в нечто, обычно называемое «здоровой обувью», — точно того же цвета. Это отняло у меня немало времени, однако полагаю, я нашла наиболее непривлекательный стиль прически для формы моего лица — оно у меня угловатое, причем мама всегда утверждала, что скулы у меня хорошие. Я извлекла из них все, что могла, нацепив совершенно клоунские, в голубой пластмассовой оправе очки-хамелеоны, стекла которых темнеют при солнечном свете. Стекла затемняют мои глаза, от природы светлые, серовато-зеленые. Я стараюсь ни при каких обстоятельствах не смотреть людям в глаза, и на работе вряд ли кто знает, какие они у меня. Прическа и очки старят меня лет на десять, и я выгляжу особой, давно забывшей о сексуальных радостях. Что, кстати, так и есть.

Мы выходим из квартиры после короткого спора о том, можно ли взять с собой в детский сад книжку о птицах. В детском саду к этому относились неодобрительно, так как считали, что из-за личных вещей, приносимых с собой, возникают ссоры. Кстати, мне по душе, что Лус мне возражает, ведь она столько времени в своей коротенькой жизни провела в качестве насмерть запуганного объекта для битья. Она любит свою книжку о птицах, особенно тот ее раздел, где говорится о том, как птицы выкармливают своих птенцов. Птица-мать сует корм в раскрытый клюв птенца. Лус это нравится. Вчера вечером, когда мы читали, я давала ей один за другим кусочки печенья, и девочка радостно смеялась. Я мать, а ты ребенок. Потом она захотела покормить меня. Я позволила, и она произнесла свое первое полное предложение в моем присутствии: «Теперь я мать, а ты ребенок», и мы обе смеялись.

Она теперь называет меня «матерью» — со скрупулезной формальностью, но я не возражаю, хоть она и произносит это слово как «маффа», а это напоминает мне слово из языка оло «м'фа»; оно буквально означает «основание», «подножие» и представляет собой квадратную плетеную подставку, на которую бабандоле помещает занзоул, то есть ритуальную емкость для магических предметов. Они там лежат, касаясь один другого, и вбирают в себя аше — духовную энергию. В фигуральном смысле этот мир — материальная реальность, лоно природы, на котором Бог поместил людей оло и которое их поддерживает.

Мы оставляем дома книжку о птицах и выходим в типичное для Флориды сырое утро; сгущенный воздух, кажется, свисает почти заметными полосами с желтых аламандер, розовых олеандров и смоковниц с их серой корой и коварными цепкими усиками, на концах которых набухли тяжелые капли влаги.

Мы забираемся в «бьюик», и я включаю дворники, потому что стекла запотели. Я выжимаю сцепление, а Лус включает радио, всегда одну и ту же программу — классической музыки. Теперь я разлюбила барабаны, мне не хочется ощущать их биение. Исполняют пассакалью для скрипки. Кажется, Паганини. Я выключаю музыку. Мне нравятся Моцарт, Гайдн, Вивальди. И превыше всего — Бах. Замысловатый, сложный ордер, иллюзия правил, признаки покровительства, защиты от зла. И никаких барабанов.

Короткий спуск по улице Гибискус к конгрегационалистской церкви Провидения, при которой и существует самый лучший дневной детский сад в Майами. Имеется очень длинный список ожидающих очереди попасть в него, но мы через него перескочили, опередив претендентов из лучших районов города, благодаря нашему необычному внешнему виду и печальной истории, которую я сплела директрисе миссис Ванс: немного африканской экзотики, немного душераздирающих подробностей об утрате супруга, несколько слов об упадке душевных сил. Пообносившаяся белая женщина с ребенком-мулатом, борющаяся за существование и отчаявшаяся, — вполне впечатляющая картина. И женщина благодарная в отличие от многих настоящих бедняков, нередко раздраженных и подозрительных. Мой муж настоятельно учил меня тому, как пробуждать в белых людях чувство вины, и я обнаружила, что могу вполне успешно использовать это во благо своему ребенку. Миссис Ванс пришла в замешательство и решила вопрос положительно.

Владения церкви Провидения расположены на участке с прекрасно подстриженной травой, украшенном пальмами, индийскими смоковницами и бугенвиллеей и застроенном невысокими зданиями в стиле старых испанских миссий, выкрашенными в нежно-розовый цвет, с черепичными крышами. Я передала Лус ее учительнице, симпатичной миссис Ломакс, и миссис Ломакс приветствовала нас в тоне, особо выработанном такими, как она, для людей, менее избалованных фортуной. Все и вся милы во владениях церкви Провидения. Млеко человеческой доброты прямо-таки хлюпает под ногами на отполированных до блеска полах. Дети чистенькие и одеты либо в платье от модных дизайнеров, либо в не менее дорогие одежды под хиппи. Матери сияют так же, как их дорогие машины. От всей этой приятности я себя чувствую то ли троллем, то ли ночной ведьмой, то ли т'чона, как оло называют водяного, который выходит из реки по ночам, садится спящим людям на лицо и вызывает у них сны об удушье, но не всегда это всего лишь сны. Я очень благодарна, очень; я хочу, чтобы Лус была окружена добротой всю свою жизнь, но вместе с тем мне хочется сокрушить все это. Хочется вскрыть благодушную, пухленькую миссис Ломакс, как жестянку с бобами. Я знаю, что мой муж постоянно испытывал то же чувство, но скрывал его весьма успешно, пока не попал в Африку. В Африке такое не проходит; Карл Густав Юнг бросил на нее один только взгляд и сбежал, как вор, назад в уютный Цюрих.

Лус уходит, не оглядываясь, так оно было с самого первого дня. Это полная уверенность или она поступает так по беззаботности, словно кошка? Насколько помню, так ведут себя дети оло, когда они осознают свою полную духовную связь с воспитавшими их родителями. На их языке такая связь называется сефуне. Стало быть, все в порядке, думаю я.

Я выезжаю на федеральное шоссе, потом на шоссе 1-95 и далее на Двенадцатую авеню. Ездить на работу в машине — единственная роскошь, которую я себе позволяю, хотя парковка и содержание машины обходятся мне почти столько же, как и квартирная плата. Теперь, когда мне надо растить ребенка, я не знаю, смогу ли позволить себе это удовольствие, но пока я трачу на Лус немногим больше, чем тратила бы на содержание маленькой собачки. Быть может, мне удастся найти еще один источник дохода. Компьютер? Я умею им пользоваться и могла бы освоить язык программирования, но в этой области работает очень мало женщин, а я никоим образом не хотела бы оказаться на виду.

Мемориальная больница Джексона, уродливая и огромная, этакий рассадник заразы в Майами, состоит из многих корпусов и находится в Овертауне; добраться до нее не так легко как пешим больным беднякам, так и подъезжающим на своих машинах целителям и прочим сотрудникам. Я припарковываюсь на неохраняемом месте и оставляю окна машины открытыми. Это дешевле, чем закрытые гаражи-стоянки, и я не думаю, что кто-то захочет угнать мою машину. До входа в свой корпус я должна пройти две улицы пешком, а на углу Десятой расположен работающий допоздна магазин, возле которого тусуются гомики. Рэп звучит достаточно громко, чтобы ноги мои двигались в его ритме, но барабан звучит настолько банально, что это скорее похоже на удары копра по свае и потому меня не раздражает. Я стараюсь проскользнуть невидимкой. Но там всего несколько парней, жара ужасающая, и никто меня не беспокоит. Меня трижды грабили, поэтому я сейчас ношу кошелек, удостоверение личности и ключи в мешочке на шее, это уловка путешествующих в третьем мире. Кошелек у меня из пластика, желтый, стоит он у «Кмарта» 6 долларов 99 центов — на случай если кто польстится.

Когда я говорю о себе как о невидимке, я имею в виду незаметность отдельного человека в американском городе с его суетой, а вовсе не фаила'оло — способность африканских колдунов делаться невидимыми, чему я не научилась. Подозреваю, что муж мой это дело освоил.

Мы работаем под землей, в цокольном этаже здания номер 201. Рядом с нами помещение службы «скорой помощи». Медицинские записи не нуждаются в бодрящих лучах солнечного света.

Иногда мне представляется, что я слышу за стеной в отделении «скорой помощи» крики пострадавших, но это могли быть всего лишь сирены санитарных машин. Я миную вращающиеся двери и попадаю в приемный покой, куда рассыльные из больничных палат приносят и откуда уносят папки с историями болезни. Я киваю едва мне знакомому клерку, сидящему за барьером, и прохожу дальше, в комнату, где я работаю и где тоже полно папок. Она длинная, с низким потолком, хорошо освещенная лампами дневного света. По всей длине помещения тянется ряд рабочих столов, а вдоль стен стоят шкафы с папками, разделенные проходами. Когда я вхожу, рассыльный как раз увозит тележку, полную папок с яркими наклейками; это уже закрытые истории болезни.

— Привет, Долорес, — как всегда, радостно приветствует меня рассыльный Освальдо.

Это парень умственно отсталый, как и несколько других рассыльных. Мы, клерки, представляем, так сказать, элиту отдела медицинской регистратуры. От нас требуется неукоснительное соблюдение алфавитного порядка. Одни из нас, в том числе я, занимаются поисками нужных папок, другие расставляют их по местам в шкафы. Все здесь строго размерено, и мы отлично это знаем. А если забываемся, миссис Уэйли напоминает нам. Миссис Уэйли — старший смотритель отдела регистрации; сейчас она глядит на нас из своей маленькой застекленной кабинки, словно турист, созерцающий аквариум, в котором мы являем собой рыб.

Миссис Уэйли — желтокожая женщина, вся в веснушках; волосы, похожие на черный блестящий пластик, обрамляют круглое лицо. Весит она больше двухсот пятидесяти фунтов, и боюсь, что некоторые из сотрудниц помоложе называют ее Китом.[17] Я этого не делаю. Я проявляю к миссис Уэйли всяческое почтение. Она проработала в больнице около двадцати лет и уверяет, что не пропустила ни одного рабочего дня.

Начала она работать еще до появления компьютеров, и я думаю, что в глубине души она считает их ненужной прихотью. Она носит очень яркие платья — пурпурные, красные, светло-желтые, а сегодня на ней одеяние цвета зеленой полоски на государственном флаге Мали. Она пользуется лиловатой губной помадой, ногти у нее искусственные, тоже яркие и длинные, не меньше дюйма, как у китайского мандарина. Она старается никогда не заниматься физической работой.

Миссис Уэйли терпеть меня не может. Сначала я думала, что это из-за фальшивого резюме Долорес Тьюи, в котором говорилось об окончании колледжа и пребывании в монастыре в качестве монахини, но потом узнала от одной из сотрудниц, будто смотрительница считает меня подсадной уткой дирекции, шпионкой. Зачем еще образованному человеку работать в регистратуре? Я как-то сказала ей, что меня сюда направили по распоряжению врача; сама я ничего не решала. Это, кажется, ее удовлетворило, но она стала обращаться со мной как с потенциально опасной психопаткой. Я надеялась, что она смягчится и переведет меня в категорию безопасных психопаток, ибо я проработала безупречно два года и четыре месяца, ни разу не перепутала порядок алфавита и не достала из шкафа папку Макмиллана вместо требуемого Макмиллиана, что было обычной ошибкой других сотрудниц. Наконец я пришла к выводу, что она не любит меня, так как я белая, единственная в ее владениях.

Моя корзина входящих документов доверху забита требованиями, скопившимися за ночь. Я перебираю их, перевернув всю пачку и начиная с того, что лежало в самом низу, — ведь по времени оно поступило первым. Такой, вполне обоснованный порядок просмотра был предписан мне миссис Уэйли. Разобравшись в материалах и отложив в сторону требование, оформленное не по правилам, я начинаю сновать от стола к шкафам и обратно, мало-помалу отыскивая необходимое. Стараюсь справиться с задачей поскорее, но когда возвращаюсь к столу в очередной раз, обнаруживаю на нем коробку, полную папок, и записку от миссис Уэйли: «Отнесите эти папки в отдел расчетов».

Вообще-то это работа рассыльного, и я не должна ее выполнять, но, видимо, миссис Уэйли намерена использовать меня в этом качестве из-за моей высокой производительности. Если бы каждый в регистратуре работал с такой скоростью, как я, с делами мог бы управиться половинный штат сотрудников, а с точки зрения миссис Уэйли, допускать уменьшение ее империи ни в коем случае не следует. И потому она не хвалит меня, но отправляет с поручениями. Решение вполне творческое.

Я сунула коробку под мышку и направилась в отдел расчетов. В отличие от других служебных визитов посещение этого отдела рассматривалось как желанная награда. Сердца всех служащих регистратуры устремлялись к отделу расчетов, как сердца истинных христиан устремляются к небесам, а сердца людей оло — к Золотому Ифе, обители богов. Потому что отдел расчетов — душа больницы. Как без него медсестры могли бы ухаживать за больными, хирурги — оперировать, врачи-интерны — выстукивать пациентов, психиатры — назначать наркотические препараты?

Отдел расчетов — светлое, полное свежего воздуха помещение, здесь на полу ковровое покрытие, а не зеленый линолеум, как у нас. Счастливцы, обитающие тут, стучат на компьютерах. На столах у них семейные фотографии и плюшевые игрушки. Нам в регистратуре такого не дозволено, наши столы должны быть свободными, чтобы раскладывать на них папки. На обратном пути к своему посту я делаю небольшой крюк и захожу в пункт первой помощи. Я это делаю так часто, как только могу, чтобы хоть немного разнообразить день. Многие пациенты ждут там оказания первой помощи, однако в дневное время большинство посетителей относится к категории неимущих, добивающихся медицинского обслуживания. Те из них, кто постарше, сидят на разноцветных пластмассовых стульях, а те, кто помоложе, слоняются по всему помещению, делясь со своими товарищами по социально-экономическому статусу всеми вирусами и бактериями, какие у них есть.

Мое внимание привлекает пожилая леди в черном. Она находится в прострации и негромко стонет; ее поддерживают две молодые женщины. Они говорят с ней по-испански. У меня перехватывает дыхание, я ощущаю спазмы в животе. Дульфана[18] исходит из этой женщины, как дым, и я чувствую ее запах. Нет, это не запах в полном смысле слова, но нечто, действующее на обоняние. Кто-то заколдовал пожилую леди. Я поворачиваюсь и быстро ухожу прочь. В самом начале моего обучения Улуне дал мне съесть кадул, магический состав в виде пасты зеленого цвета; благодаря этому, пояснил он, я получу способность чувствовать присутствие колдовства. Улуне постоянно давал мне что-то проглотить, или вдувал мне что-то в ноздри, или втирал в кожу. Большинство из этих сложных биохимических составов давало мне возможность понимать состояние фана, то есть магического тела. Все живое обладает фана. То, чем для физических тел является м'фа, для невидимого мира, называемого м'доли, является фана. После процедуры я два дня была больна; это и забавляло Улуне, и радовало его как свидетельство того, что состав подействовал. Впоследствии, к моему вящему изумлению, я и в самом деле могла распознавать дульфана как характерный признак воздействия колдовства на фана. И понимала, что обладаю такой способностью в результате воздействия на мой организм составов, введенных мне Улуне, хотя с тех пор прошло четыре года. Я часто чувствую дульфана на улицах Майами — почти так же часто, как запах кубинского кофе в некоторых кварталах города.

Я ощутила неопределенный укор совести, но подавила его. Я могла бы помочь этой женщине, которой не может предложить ничего путного злосчастный интерн; он скрупулезно ее осматривает, однако избавление от колдовства вызовет в м'доли нечто вроде торнадо, и узкий конец этого смерча будет направлен прямо на меня. Секс усилит фана, принесет счастье, удовлетворение, радость и гнев, поэтому я теперь осторожна и не вмешиваюсь в подобные вещи. Существует ребенок и моя любовь к нему, которая может оставить небольшой обжигающий след в старом м'доли, а я ничего не смогу с этим поделать. Фана у каждого существа имеет свое отличие, как запах у каждого из нас. Я не научилась определять до тонкости такие особенности, однако Улуне это мог делать, и, наверное, мой муж теперь уже может. Следит ли он за мной? Это моя постоянная мысль. Я знаю, что ему хотелось бы найти меня. Он хотел, чтобы мы были вместе, по крайней мере, так он говорил в ту ночь, когда я уплыла. Он хочет, чтобы я наблюдала за его действиями.

Я спасаюсь бегством и чувствую, что дрожу. Останавливаюсь возле лифта и прислоняюсь лбом к его двери, холодной, стальной, без единого пятнышка. О физическое тело, смесь мяса и соков, этакий суп, требующий сбалансированности ингредиентов и устранения недопустимой утечки, чтобы удерживаться в определенном порядке! М'фон, как называют оло это физическое тело, только оно и служит предметом изучения в Мемориальной больнице Джексона и во всем западном мире. Я хочу верить в этот приятный постулат: всего лишь суп из протеинов, воды и металлических соединений, а каждый из этих ингредиентов — всего лишь суп из электронов и других субатомиков, которые, в свою очередь, всего лишь суп из кварков. Ох, это всего лишь! Как я жажду, жажду, жажду всего лишь вернуться к этому! У оло нет слова для такого понятия. Им неведом фокус о разделении мира на познаваемое и непознаваемое. Быть может, это одна из причин того, что их осталось всего двенадцать сотен на Земле. И то, что им известно, вскоре исчезнет из памяти человечества.

И никто не поднимется к интерну, который сейчас, вероятно, исследует симптоматику старой кубинской леди, и не скажет ему, что все его электрокардиограммы, электроэнцефалограммы, показания тонометра и прочие самые дотошные анализы не дают объективную картину; м'фон кубинской леди более или менее в порядке, если не считать тех трудноуловимых нарушений, которые последовали со стороны ее фана, находящегося в очень скверном состоянии.

Из-за этой кубинки мне приходится зайти в дамскую комнату. В настоящее время пищеварение у меня ощутимо не в порядке; кстати сказать, я и по этой причине выгляжу убийственно. В детские годы я была прожорлива, как росомаха, а моя сестра ела очень мало. Обычно она отдавала мне те блюда, которые ей не нравились, мы попросту обменивались тарелками, когда родители не наблюдали за нами, и я съедала также и обед сестры. Я полагаю, что у Мэри была врожденная анорексия в отличие от моей, благоприобретенной. Мама, сама очень тоненькая, нередко говорила, что у ее младшей дочери красота гибкой ивы. Я пошла в отца, унаследовав длинные крепкие кости, широкие плечи, большие руки и ноги семейства Доу, насчитывающего несколько поколений бесстрашных рыбаков. У меня были фотографии, на которых мы с отцом сняты на нашем судне; оба мы одеты в непромокаемые плащи и улыбаемся во весь рот, а зеленая морская вода перехлестывает через планширы. Если отвлечься от сравнительных размеров, меня от отца не отличишь. Думаю, снимки делал мой брат; он всегда фотографировал нас всех, а потому его самого почти нет ни на одной фотографии. Да, это должен был сделать Джози, потому что мама, насколько помню, никогда не отправлялась с нами в море в бурную погоду, и Мэри тоже. Эта чертова лодка, как говорила мама, хотя официально это была парусная яхта.

Мэри унаследовала от мамы и многие внешние черты. Рыжевато-золотые волосы. Личико сердечком. Худощавость. Когда я была еще маленькой, то считала, что дама червей в колоде карт — это портрет моей мамы. У меня была фотография Мэри в возрасте примерно девятнадцати лет, когда она была моделью в Нью-Йорке, снимок естественный, без претензий, не профессиональный, и выражение лица у нее такое, какого я даже вообразить не могу на своей физиономии. Глаза совершенно пустые, лишенные признаков внутренней жизни — отнюдь не зеркало души. Тогда она называла себя Марией Ду и была чрезвычайно пылкой. Когда я была в Париже, то обнаружила ее портрет на обложке французского «Вога». В музее я никому об этом не рассказала. Не существовало ни малейшей возможности, чтобы кто-то обнаружил сходство между нами.

Разумеется, она дочь своей матери, точно так же, как я дочь своего отца. Семьи раскалываются именно так, хотя за обеденным столом мы были достаточно сердечными, а хорошие манеры — фамильное достояние Доу. Джози, сын матери от ее первого, никогда не упоминаемого брака, как ни странно, был скорее похож на нас с отцом, а не на свою мать или Мэри. Отец хотел сойтись с ним поближе — парень подходящий, — но Джози на это не купился. Думаю, из гордости. Он пуще всего боялся быть кому-то обязанным, и это качество не разделял ни с матерью, ни с младшей сводной сестрой. Джози хотел быть единственным, кто делает подарки. Кроме того, ему, видимо, не слишком нравилось быть сыном Лили Маунт Доу. Он рано оставил дом, что ранило меня в самое сердце. В моих девчоночьих мечтах нас всегда было трое — в плавании на яхте, поисках приключений, обучении разным умениям и штучкам. Мальчишеским, естественно. Моя мать довольно рано начала предпринимать попытки научить меня девичьим делам и умениям, особенно потому, что она имела в лице Мэри столь понятливую и послушную ученицу.

Я немного волновалась, возвращаясь на свой пост. При моем появлении миссис Уэйли смотрит на свои часы и обменивается несколькими словами с подопечными. На всех лицах появляются ухмылки. Миссис Уэйли делает замечание по поводу недостатков своей единственной белой подчиненной, и я не препятствую ей в получении такого удовольствия. Занимаюсь папками до самого ланча, на который мне отводится один час. Потом я иду по мрачным коридорам в кафетерий. Обычно я покидаю здание, нахожу себе уголок потенистее и ем в одиночестве, но сегодня я чувствую себя настолько измочаленной, что не выхожу на улицу. Запах стандартной еды в кафетерии вызывает у меня приступ тошноты. Я достаю из цветной коробки йогурт.

Я хочу быть одна, но меня заметили две мои сотрудницы. Лулу машет мне рукой, приглашая подойти к столу, где она сидит вместе с Клео. Покойная Долорес, будь она здесь, была бы рада обществу, и я, в память о ней, подхожу к столу. Лулу и Клео едят салаты, купленные в баре, где их продают на вес. Обе они крепкие, толстозадые и грудастые темнокожие женщины с прямыми волосами, очень похожие одна на другую, но не думаю, чтобы они состояли в родстве. Обе родились не в Америке, а приехали в качестве иммигранток с острова Барбадос и натурализовались здесь. Обе они образованнее, чем миссис Уэйли, и лучше говорят по-английски, обе записались в Майами-Дэйд и получат степень, а потом проложат себе путь наверх. С их хорошим произношением они могут попасть в отдел расчетов или даже в административный состав. Миссис Уэйли поглядывает на них подозрительно: как это они, более темнокожие, чем она, разговаривают и ведут себя как белые?

Лулу и Клео сочувствуют мне. Лулу постоянно дает мне советы заняться моей наружностью. Долорес, детка, это же совсем неподходящий стиль для ваших волос. Клео, ну скажи ей, что она должна зачесывать волосы назад. И у нее такие красивые глаза, ты только посмотри, девушка! Долорес, ты заведи знакомых, как я, это не так трудно.

И так далее, все тем же музыкальным голосом. Я киваю, улыбаюсь, привожу какие-то отговорки… Они обе нравятся мне, и, если бы я могла снова стать самой собой, мы бы подружились. Я очень медленно ем свой йогурт, от души надеясь, что мой желудок воспримет его мягкость. Клео и Лулу болтают о делах своих соседей. Они живут тоже в Гроуве, в большой общине островитян. Они вечно жалуются на багамцев и ямайцев, объясняя не только мне, но и всем вокруг, что те не признают никаких законов. Ну а гаитянцы — тут уж и говорить нечего, только руками развести! Их речи успокаивают меня, словно журчание ручейка, а в содержание я не вникаю. Но тут ко мне обращаются с вопросом о епископальной церкви и ее священнике. Ведь я католичка, значит, могу быть арбитром по поводу доктрины. В ответ я бормочу нечто маловразумительное. Прошло уже тринадцать лет и семь месяцев с тех пор, как я последний раз была на исповеди. Я вероотступница, это так, но крупицы веры я сохранила. Теперь, когда у меня есть Лус, мне, наверное, следует вернуться в лоно церкви. Я хочу воспитать девочку в вере моего отца.

Я продолжаю вяло думать о церкви, как вдруг слышу слова Лулу:

— Полиция ничего не сообщает, но я слышала от моей кузины Маргарет, она живет в Опа-Лока и знает семью несчастной девушки. Маргарет слышала, что ей разрезали живот посередине сверху донизу, а ребенка украли.

— Неправда! — восклицает Клео, глаза у нее расширены в ужасе, как, впрочем, и у меня.

— Правда, истинная правда! — утверждает Лулу. — Нечего еще от них ждать, в этом Овертауне!

— Они ужасные, но… — Здесь Клео понижает голос, опасливо оглядывается через плечо, а потом сообщает драматическим шепотом: — Ты понимаешь, зачем им понадобился этот ребенок? Гаитянам?

— Что? — Лулу хлопает себя ладонью по губам. — Господи, спаси нас! Ты имеешь в виду человеческие жертвы?

— А что же еще? Я считаю, власти должны остерегаться и не давать разрешение на въезд в страну кому попало. Я не говорю про всех, но… — Тут она умолкает и во все глаза смотрит на меня. — Боже, дорогая, что это с вами?

Я роняю ложку на стол, бормочу что-то, хватаю свою сумку и бегу в уборную. Меня чистит с обоих концов, сначала с верхнего, потом с нижнего, хотя непонятно, что там чистить.

Потом я стою у раковины и мою, мою, бессмысленно мою руки, пока они не становятся красными и сморщенными от холодной воды. Неужели я становлюсь одержимой? Только параноидальных галлюцинаций мне не хватало. Синдрома одержимости, как скажет интерн, отправляя меня в нервно-психиатрическое отделение.

О нет, Клео, это не гаитяне, они тут ни при чем. Гаити слишком малая общность для такого рода вещей: ритуал, совершенный самым могущественным жрецом вуду[19] на этом бедном острове, не идет ни в какое сравнение с исконной неолитической техникой колдовства, не затронутой ни вывозом рабов, ни колонизацией в целом.

Неужели он нашел меня? Помнится, когда мы первый раз занимались любовью, мы вдруг начали просто так, отдыхая после катарсиса, обсуждать, в каком месте могли бы мы поселиться как супружеская чета, и перебирали города и страны, взвешивая про и контра. В Сан-Франциско? Приятный климат, но в Сан-Франциско хотят жить все. Чикаго, где мы познакомились? Это город больших возможностей, хорошая школа, но климат там ужасный. Нью-Йорк? Тем, чем вы можете заниматься там, вы можете заниматься где угодно, вздор, чепуха, и я вдруг сказала: в Майами, и мы оба рассмеялись. Именно поэтому я поселилась здесь. В самом последнем месте, которое мы выбрали бы.

Но теперь он здесь, и он алчет; он лелеет и возбуждает свою ч'андоули — колдовскую силу, используя вещества, которые даже колдуны оло более не используют, употреблению которых не учат уважающие себя и почитаемые ведуны. Он научился этому от Дуракне Ден, колдуньи Даноло. О да, Клео, я-то знаю, что произошло с этим ребенком. Я видела, как это делали, прости меня, Боже.

Глупая, я все еще думаю о нем, о таком, каким он был вначале. О том, как мы были вместе, о том, как мы любили и как могли бы любить друг друга… Одному Богу ведомо, сколько в этом было реального. И это лишает тебя уверенности в себе, делает слабой и маленькой, отравляет прошлое, уничтожает воспоминания о радости и лишает надежды на радость в будущем. Это предательство самых глубин души — твоей собственной души. Никто не в состоянии сделать нас такими, какими мы делаем себя сами. Как-то на днях, когда мы с Лус были в «Кмарте», мы остановились возле прилавка со сластями, среди которых была коробка с прозрачной крышкой, полная карамелек, и, увидев их цвет, я вздрогнула, потому что из глубин памяти передо мною возник цвет его кожи, а по закону синестезии — и ее запах. Бог мой, как же я его любила! И поймите, даже после того, как он, мой муж, переменился, даже после того, что произошло в Африке, я продолжала думать, что мы еще будем вместе. Я думала так вплоть до того дня, когда он убил мою сестру.

Глава пятая

6 сентября, «Эр Франс», рейс 8.52, Париж — Лагос

Вылетаем из Парижа в десять тридцать утра, после того как находились в пути всю ночь, а прибудем в Лагос около четырех. Я бы охотно поспала, чтобы отдохнуть от шума реактивного двигателя, но была слишком возбуждена для этого.

Часть пассажиров первого класса — нигерийские клептократы[20] и их жены, возвращающиеся домой из грандиозного похода по магазинам. Есть в салоне и чиновники из ООН, с более светлой кожей и менее дорогими наручными часами. Есть и два пьяных техасца, донельзя самодовольных и заявивших мне, что в Нигерии у них все схвачено. Название страны они произносят так: Ниггеррия.[21] Перед вылетом из аэропорта имени Шарля де Голля У. пошел в беспошлинный магазин, и тут они почувствовали себя совершенно свободно и, услышав от меня, что я лечу в Африку впервые, поспешили снабдить меня всей информацией об этой стране. Послать бы их ко всем чертям, но я для этого слишком хорошо воспитана. Когда У. вернулся и я представила им его как своего супруга, выражение лиц у них стоило того, чтобы оплатить билет первого класса. У. заявил, что не успел он отойти на десять минут, как я практически вступила в партию нацистов. И добавил, что берет меня с собой в Африку в последний раз. У. мало волнует вышедший из моды оголтелый расизм добрых старых времен, он терпеть не может тайный, скрываемый расизм пустозвонов от демагогии, но больше всего ненавидит непризнанный расизм афроамериканцев, основанный на цвете кожи.

Позже. Перелетели через Средиземное море и летим над Африкой. Читаю космологию йоруба. Уяснить ее не так просто. Мироздание, по йоруба, делится на айе — мир осязаемый и орун — мир духовный, мир богов, во главе которого стоит Олодумаре, бог-творец, но он находится слишком высоко, чтобы обращать внимание на мелочи жизни. Орун густо населен различными духами, а также ориша — божествами или обожествленными предками. Суть этой религии — общение с ориша, гадание и предсказания; ориша спускаются в айе и говорят со своими покло


Содержание:
 0  вы читаете: Тропик ночи Tropic of Night (2003) : Майкл Грубер  1  Глава первая : Майкл Грубер
 2  Глава вторая : Майкл Грубер  3  Глава третья : Майкл Грубер
 4  Глава четвертая : Майкл Грубер  5  Глава пятая : Майкл Грубер
 6  Глава шестая : Майкл Грубер  7  Глава седьмая : Майкл Грубер
 8  Глава восьмая : Майкл Грубер  9  Глава девятая : Майкл Грубер
 10  Глава десятая : Майкл Грубер  11  Глава одиннадцатая : Майкл Грубер
 12  Глава двенадцатая : Майкл Грубер  13  Глава тринадцатая : Майкл Грубер
 14  Глава четырнадцатая : Майкл Грубер  15  Глава пятнадцатая : Майкл Грубер
 16  Глава шестнадцатая : Майкл Грубер  17  Глава семнадцатая : Майкл Грубер
 18  Глава восемнадцатая : Майкл Грубер  19  Глава девятнадцатая : Майкл Грубер
 20  Глава двадцатая : Майкл Грубер  21  Глава двадцать первая : Майкл Грубер
 22  Глава двадцать вторая : Майкл Грубер  23  Глава двадцать третья : Майкл Грубер
 24  Глава двадцать четвертая : Майкл Грубер  25  Глава двадцать пятая : Майкл Грубер
 26  Глава двадцать шестая : Майкл Грубер  27  Глава двадцать седьмая : Майкл Грубер
 28  Глава двадцать восьмая : Майкл Грубер  29  Глава двадцать девятая : Майкл Грубер
 30  Глава тридцатая : Майкл Грубер  31  Глава тридцать первая : Майкл Грубер
 32  Глава тридцать вторая : Майкл Грубер  33  Использовалась литература : Тропик ночи Tropic of Night (2003)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap