Фантастика : Ужасы : Глава 15 В одиночке : Ричард Гуинн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 15

В одиночке

— Итак, вас заткнули в какую-то дыру? — полувопросительно, полуутвердительно заметил Игбар Зофф. — Одиночка, железные кандалы, что еще? — Он пошарил по карманам в поисках сигарет.

Я бросил ему свою пачку.

— Темница, где всякая дрянь ползает? — недоверчиво спросил Шон. — Повествование плавно переходит от готической фантазии к «Графу Монте-Кристо».

— Вот именно. Лукас и сам дрянь, — откликнулся я. — Затянуться еще не осталось?

— Мандрагора, марципан, мескалин, — продекламировал Игбар со своего ложа в гамаке.

— В таком случае мескалин, конечно.

— Прошу. — Шон извлек из внутреннего кармана куртки небольшой пакет.

— О Господи, — простонала Сьюзи. — Ну и как ему после этой гадости сосредоточиться на рассказе?

— Привилегия рассказчика, — возразил Игбар. — К тому же это старинная кельтская традиция. Уж вам-то должно быть хорошо известно, мисс Провидица. Накормишь барда — услышишь песню.

— Есть у меня одна баллада про леших и гоблинов, — проговорил Шон, протягивая мне туго свернутую сигаретку в фольге.

— Не баллада у тебя, а болячка, — фыркнула Сьюзи.

— Знаете, по зрелом размышлении я решил, что если уж травиться, то тем, чем травились предки, — высказался я.

— Мудро, — живо откликнулась Сьюзи. — Убери эту штуку, Шон. Не знаю, как вы, а я предпочитаю слушать рассказ, а не сражаться с крокодилом.

Шон послушно вернул мескалин на место.

— Кости, — проговорил Игбар.

— Что?

— Кости твоих пращуров, — повторил Игбар, явно претендуя на то, чтобы последнее слово осталось за ним. — Заключительные слова одной турецкой притчи. В которой повествователь грозится согрешить со всеми членами семьи своего собеседника, включая кости пращуров.

— Боже, какая безвкусица, — проворчал Шон.

Солнце скатилось за высокие дома в западной части города. Сьюзи натянула свитер и поудобнее уселась на подушках. Евгения пристально смотрела на меня, явно не желая поддерживать шутливого тона. Кажется, целиком погрузилась в собственные мысли. Она терпима, ее все интересует, но так просто с пути не собьешь.

— Продолжай, — повернулась Евгения ко мне.


В камере было совершенно темно, хоть глаз выколи. Не успев рассмотреть помещения при наружном свете — дверь закрылась, едва его втолкнули сюда, — Лукас попытался сориентироваться на ощупь. Он двинулся вдоль каменной стены, используя вместо глаз пальцы, задержался в каждом из четырех углов, дошел до дверного проема, вернувшись, таким образом, к тому месту, где Ле Шинуа толкнул его. Тут Лукас вспомнил, что в кармане у него есть зажигалка, да и несколько сигарет в пачке осталось. Щелк — и вокруг стало светлее. Лукас огляделся. Он находился в небольшой и абсолютно пустой комнате. В верхнюю нишу стены напротив была вделана металлическая решетка, ячейки которой, каждая всего несколько дюймов в ширину, служили отверстиями, через которые в камеру проникает воздух. Решетка помещалась прямо под невысоким потолком и могла задвигаться при помощи скользящей металлической панели, закрепленной в дальней ее части.

Колеблющееся пламя дешевой зажигалки обожгло пальцы. Он снова оказался в темноте, и перед глазами его сразу заплясали загадочные разноцветные фигуры. Наверное, это помещение Поннеф специально для меня приготовил, подумалось Лукасу. Если принять во внимание склонность хозяина к аллегориям, пустое помещение должно, видимо, символизировать внутреннюю опустошенность Лукаса. Он уже не считал, что Поннеф хоть в чем-нибудь полагается на волю случая. Все у него рассчитано, исполнено внутреннего значения, все со всем перекликается. И насчет Лукаса у него наверняка были далеко идущие планы задолго до того, как тот познакомился с Нурией.

Шпион. Лукас понимал, почему Поннеф назвал его так. Не говоря уже о попытке подслушать, о чем шепчутся за закрытыми дверями Поннеф и Нурия, он уже много недель держится особняком от остальных насельников Убежища, не желая помочь Поннефу в попытках оживить его «память». Но вскоре Лукас убедился, что он в глазах Поннефа шпион особого рода.

Лукас опустился на каменный пол, привалившись спиной к сырой и холодной стене. На нем были только джинсы, безрукавка и сандалии. Дрожащей рукой Лукас нащупал в кармане пачку сигарет, извлек одну на ощупь и закурил. Он глубоко затянулся, благодаря судьбу хоть за эту маленькую радость да за слабое желтое мерцание огонька, освещающего его мрачное узилище.

Несколько часов Лукас пестовал нарастающую в нем ненависть к Поннефу, пламенеющую и яростную. До той поры он не давал ей воли, надеясь, что по природе своей Поннеф не может быть таким уж испорченным, особенно если действительно исповедует катаризм с его покоем и внутренней гармонией.

Теперь Лукас пришел к убеждению, что Поннеф — это католический священник, лишенный сана. Не исключено, что Нурия просто его ранняя жертва, причем не в одном только смысле. Иное дело, как такой человек мог сохранить свое влияние на почти тридцатилетнюю женщину?

Сигарета скользнула между пальцами. Он выплюнул окурок на пол, прижав обожженное место губами.


Часы тянулись, будто столетия. Лукас знал, что в одиночке, особенно в темноте, узники теряют ориентацию и представление о времени. Сквозь стены снаружи не проникало ни звука. Ярость постепенно сменилась тоской и отчаянием. Его обвели вокруг пальца. Гордость и самолюбие заставили Лукаса закрыть глаза на многое в отношениях с Нурией, на то, что сейчас кажется таким очевидным. Впрочем, с самого начала было ясно, что за ними следят; только почему-то из них двоих лишь он заговаривал об этом, Нурия же ни разу. На вопросы Лукаса об открытке, читательнице Кьеркегора и людях крыши она отвечала с откровенным равнодушием. И лишь внезапное и столь драматическое появление ведьмы в Ситжесе вывело Нурию из себя. Но разговаривать на эту тему она отказалась.

Лукас лежал на полу, дрожа всем телом и перегнувшись, как человек, которому в пах воткнули нож, и он его там удерживает. Он ждал и был готов ждать, сколько понадобится. Чем сильнее ощущалась пустота в груди, тем легче было ждать. Он не мешал пустоте овладевать собою, превращать себя в существо, полностью выхолощенное. Он чувствовал невесомость и безразличие, и, странным образом, это ощущение его успокаивало. Более того, он лелеял его, чтобы добиться полной неуязвимости. Что бы его ни коснулось, рухнет в тот же вакуум, в котором уже растворился он сам.


Лукаса разбудил скрежет ключей в замке. В камере вдруг стало светло, и он увидел, что над дверью в стену ввинчена лампочка без абажура, которую включают снаружи. Дверь открылась, и на пороге появился Зако с большим графином воды и подносом, который он сразу поставил на пол. Откуда-то из-за его спины Лукасу бросили одеяло. Он собирался уже спросить что-то, но не успел и на локте приподняться, как посетители будто испарились. Свет, правда, остался гореть, и то слава Богу. В дальнем углу камеры, в грубом каменном полу, была проделана дырка, видимо, туалет. Лукас подошел к двери и барабанил, наверное, с минуту, без всякого, впрочем, толку. В конце концов он обратился к содержимому подноса, состоявшему из постного овощного супа, куска хлеба и тонкого засохшего ломтика овечьего сыра.

Он жадно проглотил суп, затем принялся за сыр. Из коридора послышался звук чьих-то шагов. На сей раз это был один человек, и дверь так и не открылась, зато свет погас, и Лукас вновь очутился в кромешной тьме. Он что-то кричал вслед удаляющимся шагам, затем принялся дожевывать в беспощадной тишине хлеб с сыром. Наверное, снаружи уже стемнело, подумал Лукас, но убедиться в том у него не было возможности.

Заметно похолодало. Лукас завернулся в одеяло и закурил. Надо беречь газ в зажигалке. Не то чтобы в камере было чем заняться, но Лукас чувствовал, что наличие хоть какого-то огня не позволит ему окончательно сойти с ума. Он считал, что его нарочно оставили без света, а зажигалку не отобрали не из великодушия, а просто Зако и Ле Шинуа схалтурили, обыскать поленились либо забыли.

Лукас не помнил, как часто приносили ему еду на протяжении ближайших нескольких дней, но тюремная рутина прерывалась не только скудными трапезами, которых не знаешь, когда ждать, но и более или менее регулярными вспышками дневного света, когда чья-то невидимая рука отодвигала панель на решетке под потолком. Эти переходы от полной тьмы к свету, пусть даже то были лишь слабые его ручейки, как и глоток свежего воздуха, приносили радость и отдохновение. Но радость эта была преходяща, ибо ночью в камере так или иначе было темно, независимо от того, открыта решетка или нет.

Первые пять-шесть визитов так и не дали ответа на вопрос, что ему приносят — завтрак или ужин, ибо меню все время оставалось одним и тем же, разве что суп иногда заменяли рисом или чем-нибудь мучным. Порции маленькие, еда почти всегда холодная, но от голода Лукас не умирал. Пару раз ему казалось, что еду принесли дважды в течение одного часа, а однажды, напротив, возникло ощущение, что целую вечность никого не было. В тот раз он настолько ослабел, что едва смог доползти до двери, когда еду наконец принесли, и жевал хлеб медленно, понимая, что если проглотить его разом, то его просто стошнит.

Кроме скудной еды, Лукас не имел ничего, но, как это ни дико звучит, он и за это был благодарен. Туалет, хоть и примитивный, имелся, однако умывальных принадлежностей не дали, а тратить много питьевой воды Лукас не мог себе позволить. Впрочем, не прошло и нескольких дней, как гигиенические проблемы перестали заботить узника. Без пищи и воды не проживешь, а вот с собственными отходами прожить можно.

Процесс постепенного душевного упадка начался довольно быстро. Лукасу приходилось читать о политических узниках и узниках совести, которые ищут поддержку своему душевному и телесному здоровью обращением к гражданским принципам и догматам веры. Но ему-то не на что было опереться. Он был совершенно одинок, без Бога в душе, без религии. Его случайный роман с христианством затеялся благодаря заново рожденным катарам (чья реинкарнация не вызывала у него теперь доверия) и оборвался так же стремительно, как и начался. Теперь, оказавшись посреди развалин сознания и мысли, Лукас не находил удовольствия в раздумьях о будущем, не говоря уже о жизни после жизни, зато то и дело разражался безумным смехом. Этот смех стал единственным способом сообщения с миром, с другими. Только кто были эти другие? Похоже, лишь голые стены камеры…

Нередко смех переходил в слезы. Он рыдал и рыдал, почти до бесчувствия, да и смеялся, как ему казалось, тоже потому, что хотел довести себя до такого состояния — избавиться от всяких эмоций.

Смех, слезы, потом тишина. Возникали слуховые галлюцинации, приносившие хоть какое-то успокоение, — птичья трель, шум воды, ветер. Лукас твердил себе, что это самообман, заклинал не увлекаться ими, но заклинания были так же сомнительны, как и перспективы выйти из этого узилища. Тогда он искал утешения в воспоминаниях о хорошей еде, удобной постели, солнечном пляже.

И еще он думал о Нурии. «Как же так, — говорил он себе, — ведь она льнула ко мне, уверяла, что любит». Да и слов не надо было, с такой страстью брала она и отдавала. Словом, вела себя как по-настоящему влюбленная женщина. Он прокручивал в памяти общие застолья, разговоры и, конечно, постельные сцены. Порой эти мучительные воспоминания разрешались мастурбацией, за которой с неизбежностью следовали приступы безысходной тоски. Вопреки очевидности Лукас не мог заставить себя поверить в то, что Нурия лишь разыгрывала роль влюбленной. Он пытался убедить себя в том, что Поннеф загипнотизировал ее, накачал какой-то гадостью и таким образом подавил волю, и никак она из этого не выберется. И все же сомнения оставались. Не иссякали подземные воды недоверия и обиды, к которым он невольно припадал в минуты самого глубокого отчаяния.


Кажется, прошла вечность с той поры, когда его бесцеремонно растолкали, пробудив от глубокого сна, Зако и Ле Шинуа. У последнего в руках были швабра и ведро. Зако жестом показал ему, что надо прибрать туалетный угол. Ле Шинуа, как паяц, проделал какие-то движения, словно объясняя задачу такому же кретину, как и он сам. Но Лукас принялся за дело с энтузиазмом. Физическая работа, свет, пусть тусклый, — все это вносило хоть какое-то разнообразие в монотонный ход времени. Когда он закончил, то присел на пол, озирая в молчании обновленный мир. Затем забарабанил в дверь ручкой швабры. На пороге почти сразу возник Зако. Он кивнул кому-то в глубине коридора, и еще спустя несколько секунд у него за спиной появилась Нурия. Зако отступил в сторону. Скорее всего он остался на страже с внешней стороны — удаляющихся шагов слышно не было.

Лукас с удивлением смотрел на Нурию. Она казалась взволнованной, даже испуганной. Этого визита он явно не ожидал. Нурия приблизилась и погладила Лукаса по голове. Он инстинктивно отшатнулся.

Нурия села рядом с ним на пол, подтянув колени к груди, и вдруг ее словно прорвало. Она разрыдалась и начала бессвязно каяться. Сказала, что ей пришлось подкупить Зако, чтобы он впустил ее сюда. Лукас усмехнулся, догадываясь, в какой форме могла быть дана взятка. Нурия вздохнула, но опровергать невысказанное предположение не стала. Она заговорила о том, что лишь после того, как его бросили за решетку, по-настоящему поняла, что он для нее значит. Лукас разозлился. Долгими днями и ночами ему приходится сидеть в тесной одиночке, и тут, видите ли, является эта дама и требует понимания и сочувствия.

— Что с твоими планами, какой-нибудь сбой? У старика что-нибудь не заладилось? Или тебе самой надоело быть верующей христианкой?

Лукас искоса взглянул на Нурию. Обхватив руками колени, она раскачивалась взад-вперед. По щекам струились слезы. Лукас с досадой цокнул языком.

— Я сижу в этой дыре не одну неделю, может, месяц, счет времени потерял… — начал он.

— Три недели, — прошептала Нурия. — Двадцать дней. Я считала.

— …гнию тут заживо, и вот ты начинаешь испытывать уколы совести, с большим, должен заметить, опозданием, и, переполненная жалостью к себе, бросаешься ко мне. Так что или, точнее говоря, кого ты жалеешь?

Нурия отерла слезы рукавом кофты и посмотрела Лукасу прямо в глаза.

— Довольно. Пожалуйста, прекрати. Тебя собираются убить. Ты и понятия не имеешь, как страшно оборачивается дело.

Лукас внезапно почувствовал тошноту. Он и сам подозревал, что готовится нехорошее, но услышать это столь недвусмысленно — все равно как обухом по голове.

— Что-о? Как это?

— Они собираются устроить показательный суд. — Нурия говорила негромко и быстро, в голосе ее слышались вполне искренние слезы. — Тебя будут судить под именем Раймона Гаска и признают виновным в измене. В том, что ты выдал инквизиции Роше и его последователей. Андре убедил всех, что Раймон выдал в 1247 году всех своих спутников, потому что считал, будто у Роше и Клэр… э-э… тайный роман. Раймон будто бы сообщил инквизиции маршрут пути, и на второй день после того, как группа оставила Мелиссак, в горах была устроена засада.

— Да, но как же тогда с прыжком в неведомое? С пактом? С таинственным исчезновением катаров?

— Ничего этого не было. Правда, всем нам Андре изображает картину случившегося немного по-разному. Неизменным остается одно — по его словам, было заключено нечто вроде соглашения, по которому изгнанники осуществят свое общее предназначение в будущей жизни, при реинкарнации. И еще: все, кроме Раймона, были возвращены в Тулузу и сожжены на костре.

Я каждый день старалась его переубедить, — продолжала Нурия. — По-моему, он чувствует, что я больше не на его стороне. С того самого дня, как тебя запихнули сюда, я думаю о том, как найти выход из этой грязной истории, как вернуться к тебе.

Нурия поднялась с пола и, обняв Лукаса, тесно прижалась к нему. Она не могла унять дрожь. Напряжение спало, Лукас принялся гладить ей волосы, испытывая последовательно всю гамму чувств, что пережил за минувшие три недели, — ярость, горечь, печаль и теперь теплоту.

— И как же они собираются покончить со мной? — спросил наконец Лукас.

Наступило минутное молчание.

— Сожгут на костре, — тихо отозвалась Нурия.


Содержание:
 0  Цвет убегающей собаки The Colour of a Dog Running Away : Ричард Гуинн  1  Часть I : Ричард Гуинн
 2  Глава 2 Женщина ночью : Ричард Гуинн  3  Глава 3 Я самый красивый на свете… : Ричард Гуинн
 4  Глава 4 В Барселонете : Ричард Гуинн  5  Глава 5 Клоунада : Ричард Гуинн
 6  Глава 6 Похоже на детектив : Ричард Гуинн  7  Глава 7 Человек в зеленом костюме : Ричард Гуинн
 8  Глава 8 Бродим по чердакам : Ричард Гуинн  9  Глава 9 Случай в Ситжесе : Ричард Гуинн
 10  Глава 10 Смерть с открытыми глазами : Ричард Гуинн  11  Глава 1 Почтовая открытка : Ричард Гуинн
 12  Глава 2 Женщина ночью : Ричард Гуинн  13  Глава 3 Я самый красивый на свете… : Ричард Гуинн
 14  Глава 4 В Барселонете : Ричард Гуинн  15  Глава 5 Клоунада : Ричард Гуинн
 16  Глава 6 Похоже на детектив : Ричард Гуинн  17  Глава 7 Человек в зеленом костюме : Ричард Гуинн
 18  Глава 8 Бродим по чердакам : Ричард Гуинн  19  Глава 9 Случай в Ситжесе : Ричард Гуинн
 20  Глава 10 Смерть с открытыми глазами : Ричард Гуинн  21  Часть II : Ричард Гуинн
 22  Глава 12 Изгои-дуалисты и бросок орла : Ричард Гуинн  23  Глава 13 Безупречная подача Поннефа : Ричард Гуинн
 24  Глава 14 Катаскапос[4] : Ричард Гуинн  25  вы читаете: Глава 15 В одиночке : Ричард Гуинн
 26  Глава 16 В которой прошлое закрывается : Ричард Гуинн  27  Глава 11 Город-призрак жарким летом : Ричард Гуинн
 28  Глава 12 Изгои-дуалисты и бросок орла : Ричард Гуинн  29  Глава 13 Безупречная подача Поннефа : Ричард Гуинн
 30  Глава 14 Катаскапос[4] : Ричард Гуинн  31  Глава 15 В одиночке : Ричард Гуинн
 32  Глава 16 В которой прошлое закрывается : Ричард Гуинн  33  Глава 17 Искусство нисхождения : Ричард Гуинн
 34  Глава 18 Пожиратель огня : Ричард Гуинн  35  Глава 19 Встреча с ангелом : Ричард Гуинн
 36  Глава 20 Охота на кроликов : Ричард Гуинн  37  Глава 21 Сколько работает смерть : Ричард Гуинн
 38  Глава 22 Искусство восхождения : Ричард Гуинн  39  Использовалась литература : Цвет убегающей собаки The Colour of a Dog Running Away



 




sitemap