Фантастика : Ужасы : Глава 14 Катаскапос[4] : Ричард Гуинн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 14

Катаскапос[4]

Уже светало, когда я ушел от Игбара с Шоном и отправился домой. С моря порывами задувал ветер. Вчера было жарко, но прохлады он не приносил. Теплый воздух колебал тени, отбрасываемые тусклыми — а других в этой части города и не бывает — фонарями. Народу на улице почти не было. Марихуана, которой я накурился, вкупе с изложением собственной истории так, будто она не со мной, а с кем-то другим случилась, сделали мое возвращение домой одновременно волнующим и отстраненным. На узких полутемных улицах все звуки отдавались особенно резко, все тени напоминали распластавшиеся на земле загадочные ночные существа. Я вспомнил приглушенные голоса, звучавшие в переулке несколько часов назад, и слова хозяина бара Сантьяго: «Но одно мне известно».

При виде случайных прохожих у меня рефлекторно напряглись мышцы на шее и плечах. Все больше и больше овладевала мною навязчивая мысль, будто это не люди, а призраки, которых ведут на поводке невидимые руки живых, и я тоже только призрак.

Я поднялся к себе в квартиру, благодаря судьбу за то, что на сей раз под дверью не оказалось таинственных посланий. Включил автоответчик — послышался голос Евгении. Она собиралась зайти сегодня со Сьюзи-Провидицей и просила перезвонить, если меня не будет дома. Пусть приходят, подумал я. Пусть все приходят, у меня есть что рассказать.

Я вышел на свежий воздух и постоял на веранде, перегибаясь через перила так, чтобы видеть участок дороги прямо подо мной. От булыжной мостовой слабо отражался свет уличного фонаря. Где-то невдалеке готова была начаться кошачья битва. Ей предшествовало угрожающее шипение, затем пронзительный визг, распространяющийся зловещими волнами по всей крыше. Здесь, наверху, теплый ветерок дул приятнее, шевеля воротник рубахи, трепля волосы. Я разделся до шорт и лег в гамак.

Что было такого особенного в моей нависающей над городом сторожевой башне с ее розовой плиткой, что она делала меня неуязвимым перед лицом того, что происходило внизу? Уже два года как я живу здесь, и меня словно не касаются события текущей жизни и их последствия. После того как я перебрался сюда из Марагала, где мои сексуальные потребности добросовестно удовлетворяла Финна, постельная жизнь превратилась в серию одноразовых посещений случайных подружек. Я превратился в наблюдателя городской жизни, циника-завсегдатая ночных баров и клубов. Фланер поневоле. В тот майский день, не в силах заставить себя действовать, я просто наблюдал за тем, как залезают в карман прохожему. Я клял себя за бездействие и все равно не мог пальцем пошевелить. А потом обстоятельства переменились. Веранда моя оставалась той же самой, и вид с нее был прежним. Но, хотя границы знакомого мне мира не сдвинулись ни на йоту, все чувства мои резко обострились.

Я лежал в гамаке, курил, стараясь не уснуть. Дождавшись, пока появятся и начнут разгружаться у рынка первые фургоны со всяческой снедью, я тяжело поднялся и пошел в спальню. Едва натянув на голову простыню, я провалился в глубокий сон.


В полдень в дверь забарабанили, и в квартиру ввалились Зофф с Хоггом. Выглядели они трезвыми и отдохнувшими, но притащили с собой немереное количество текилы и холодного пива и потребовали продолжения вчерашнего загула. Вскоре появились Евгения и Сьюзи, и мы впятером перешли на веранду. Евгения пила чай, настоянный на травах, остальные начали, в качестве аперитива, с текилы и кокаина. Пока я кратко пересказывал Евгении и Сьюзи случившуюся со мной историю, Шон с Игбаром спорили, стоит ли завести музыку, да погромче. Но дамы наложили вето на это предложение.

За то время, что мы не виделись, Шон явно обдумывал услышанное от меня накануне.

— Не хотелось бы предварять суждение дам, но Лукас, или, скажем, тот Лукас, которого Лукас описывает в своей истории, проявляет, после своего предполагаемого похищения, непонятное равнодушие к судьбе Нурии. Подумать только, говорил я себе, человек умирает от любви, а его силой разлучают с возлюбленной. В пасторальной обстановке он толкует с дурным человеком — доктором Поннефом о реинкарнации, обсуждает философские проблемы трансценденции, а в это самое время, о чем ему должно быть известно, любимая мучается в руках у мутантов.

— Мутантов? — изумленно переспросила Евгения.

— У дикарей на службе Поннефа. У них обязательно есть какой-нибудь физический порок. То ли глаза не хватает, то ли носа, то ли ноги. В общем, те еще ребята — обитатели дома ужасов имени мсье Поннефа.

— Вам не кажется, что подобные утверждения на корню подрубают весь рассказ, притом в самом его начале? — вмешался Игбар. — К тому же Лукас ни слова не говорил об одноногих. Верно, Лукас?

— Верно, никаких одноногих не было.

— Ну, стало быть, я не ошибся. Впрочем, имея в виду необычность происходящего, такая гипербола объяснима.

— Может, нам позволите судить об этом? — осведомилась Сьюзи-Провидица.

— Конечно-конечно, — поклонился Игбар.

— Это было бы справедливо, — согласился Шон. — Я просто постарался привнести долю здорового скепсиса.

Мы отыскали на веранде клочок пространства в тени и устроились кто в гамаке (Игбар), кто на подушках (остальные). После чего я продолжил рассказ с того места, на котором остановился накануне.


В тот же самый день, хотя и не сразу по возвращении, как можно было ожидать со слов Поннефа, Лукас наконец встретился с Нурией. Он лежал на траве рядом с амбаром, когда она появилась, одетая в точности, как одевались в 1990-е годы юные жительницы Барселоны, — джинсы и светлая хлопчатобумажная куртка.

Нурия опустилась рядом с Лукасом на колени, и они поцеловались. Была в ней какая-то напускная жеманность и в то же время вызывающая соблазнительность… Лукасу это странное сочетание казалось совершенно неуместным.

— Ну что, придумал уже, как нам смыться отсюда? — спросила Нурия, улыбаясь так, словно именно от Лукаса это и ожидается.

Его задел насмешливый тон девушки.

— Ничего я не придумал. Да и не старался. Могу лишь сказать, что не считаю себя добровольной жертвой похищения. Это значило бы слишком явно подыгрывать Поннефу в его планах относительно нас с тобой. Или, скорее, относительно Клэр и Раймона.

Вертя в пальцах травинку, Нурия внимательно смотрела на Лукаса, но не говорила ни слова. Уже в самом этом молчании он уловил недовольство.

— В чем дело, Нурия? — спросил он. — Разве тебе не хочется убраться отсюда, да побыстрее? Чем дольше мы здесь задержимся, тем больше вероятности, что нас втянут в эту историю.

Нурия снова посмотрела на Лукаса, и во взгляде ее читалось скорее раздражение, нежели участие.

— Неужели ты так ничего и не понял? Нас уже втянули. Мы втянуты с самого начала, хотя и неведомо для самих себя. С того самого момента, как встретились в музее Миро. Все было подстроено.

Нурия вытащила из кармана джинсов пачку сигарет и, закурив пару, одну протянула Лукасу. Он заметил, что у девушки дрожат пальцы.

— Быть может, «подстроено» — не совсем то слово, — поправилась она. — Помнишь, еще в «Барселонете» я говорила, что у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь. Это не фантазия, это не свидетельство существования романтической любви. Это, — Нурия запнулась, подыскивая нужные слова, — нечто вроде внутреннего узнавания. Единственное, о чем я прошу, — подумать о том, что, возможно, Андре прав и мы действительно были вместе в предшествующей жизни.

— Да, но почему наше чувство должно зависеть от Поннефа и его рассуждений? — проговорил Лукас. — Разве строить свою жизнь на убеждении, будто продолжаешь то, что начал в прежней реинкарнации, не чистой воды детерминизм? Разве это не связывает тебе руки?

— Но это не его рассуждения, — возразила Нурия. — Это то, что я сама считаю правдой. Это сны, которые мне снились из года в год и о которых я никогда никому не говорила. Ты впервые явился, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет. К тому же есть еще кое-что.

— И что же?

— То, что Андре знает обо мне и моей жизни, хотя знать не может, потому что это тайна. Тайна — страх быть сожженной заживо на костре, неизреченный страх, который со мной всегда. Тайна — споры, которые я вела в школе со священником. Ты ведь знаешь, что я училась в духовной семинарии?

Действительно, Нурия обмолвилась об этом еще в тот день, когда они познакомились.

— На занятиях я буквально заставляла его слово в слово читать вместе со мной катарскую литанию. Наполовину в шутку, наполовину всерьез он называл меня еретичкой. На занятиях, — повторила Нурия, — где рядом со мной сидели еще дюжина таких же, как я, тринадцатилетних учениц. «Моя маленькая еретичка» — да, он дал мне такое прозвище. Естественно, тогда я и не подозревала, что выражаю основы дуалистического мировоззрения, а священник делал все, чтобы я осознала свои заблуждения. При этом он даже слов таких не произносил — катаризм, альбигойская ересь. Он не хотел укреплять мои еретические взгляды ссылками на историю, не хотел, чтобы я знала, что тысячи и тысячи людей погибли за такие же взгляды еще семьсот лет назад. «Маленькой еретичкой» он называл меня только наедине, когда вокруг никого не было. Но Андре знал о моей связи с катарами, как знал и о тайном прозвище, данном мне священником.

Очередные свидетельства провидческого дара Поннефа не должны были удивлять Лукаса, и тем не менее он считал чуть ли не долгом своим подвергать сомнению любое его слово. Для Нурии ситуация была совершенно очевидной, и ее поведение лишь укрепляло Лукаса в уверенности, что она полностью контролируется Поннефом. Не то чтобы Нурия, как это обычно случается с неофитами, полностью утратила чувство юмора. Она осталась той же молодой женщиной, какую я знал в Барселоне. Она по-прежнему была склонна к острому словцу и точным оценкам, что испытали на себе члены общины, особенно те, кто проявлял беспредельное религиозное рвение. И чувственность осталась при ней, и, как прежде, впадала она порой в беспричинную мрачность. И лишь одного отныне не могла перенести Нурия — малейшего упрека в адрес Поннефа.


В первый же день пребывания в Убежище, как бесхитростно поименовала себя община, Лукасу и Нурии было отведено спальное место. Это была просторная, пуритански обставленная комната, с единственным окном, выходящим на густо поросшую травой площадку и угадывающиеся вдали горы. Славное, чисто прибранное помещение, взывающее (если не считать двуспальной кровати) к сосредоточенности и аскезе. Едва войдя в комнату, Нурия плюхнулась на кровать и, лежа на спине, посмотрела на Лукаса сквозь полуприкрытые веки.

— Слушай, давай все же останемся здесь хоть на несколько дней. Побольше о себе узнаем. Или о том, кем мы могли быть. — Нурия говорила совершенно естественным тоном, с обычной для себя едва уловимой иронией. — В конце концов, что нам здесь терять, кроме собственной… влаги. — Нурия засмеялась и похлопала ладонью по простыне.

Лукас нерешительно присел на край кровати.

— Да, но с работой-то как быть? И дом требует ухода. Не может же человек просто так взять да исчезнуть.

— Все в порядке. Я уже звонила на работу. Андре одолжил свой мобильник. Беру отгулы. Ты ведь тоже говорил, что собираешься отдохнуть недельку.

— Ты уже…

Он был по-настоящему задет. Получается, Нурия, даже не поговорив с ним, все решила сама, будучи уверенной, что в конце концов он уступит, во всяком случае, согласится задержаться в Убежище. И разумеется, в этом отношении она права. Одну ее он здесь все равно не оставит, разве что полицию приведет. Приведет-то приведет, но что сказать полицейским? Что двадцатисемилетнюю женщину похитили, но она счастлива остаться с похитителями? Да его на смех поднимут.

Лукас насупился.

— Слушай, — пожав плечами, продолжала Нурия. — Ну почему хотя бы не посмотреть, что здесь происходит? Наверняка они не только реинкарнацией катаров озабочены. Должна быть идея, крупный замысел. Даже если ты не веришь в реинкарнацию, все равно не можешь не признать, что ситуация необычная. И кто знает, а ну как ты рискуешь упустить шанс сделать глоток этого воздуха мучеников.

Последнее замечание Лукас пропустил мимо ушей, только отметил про себя, что мученичество — предмет особых забот катаров.

— Может, ты и права, — в конце концов выговорил он. Впрочем, втайне Лукас лелеял иные планы. — Пожалуй, и впрямь можно немного задержаться. На работе договорюсь, по сути — я и так уже вольная птица. А выяснить, что за бес подталкивает Поннефа под локоток, на самом деле интересно.


В течение ближайших дней Лукас убедился, что Поннефу, несмотря на обаяние, была в немалой степени свойственна мания величия. Ни на секунду не оставлял он без своей опеки жизнь общины. Каждый следовал в своем поведении его указаниям. Правда, в конце дня собирался (под председательством Поннефа) так называемый совет, на котором всех призывали поделиться своими соображениями касательно повседневной жизни Убежища, а то и претензии заявить. Но как правило, касались они мелочей, о которых и говорить-то не стоит.

К концу первой недели могло создаться впечатление, что и Лукас с Нурией вполне вписались в общий круг. Оба отправили своим барселонским хозяевам заявления о продолжительном отпуске. Как ни странно, Лукас, несмотря на свою прежнюю, весьма беспокойную жизнь, быстро проникся духом Убежища, и хотя сам Поннеф у него по-прежнему вызывал серьезнейшие сомнения, энтузиазм Нурии, напротив, весьма заражал. Лукас все острее переживал радостное чувство разрыва с заботами материального мира потребления. К тому же катаризм не предъявлял своим последователям особых требований по части ритуалов и церемониала. Как таковой он представлял собой простую и бесхитростную веру, исключающую буквальное представление об Иисусе Христе как воплощенном Боге-Сыне. Но Поннеф пытался навязать ее как высшую мудрость человечества, и это весьма раздражало Лукаса.

Впоследствии он даже самому себе не мог толком объяснить, каким образом удалось ему так легко примириться с примитивным и самообманным стилем общинной жизни. Впрочем, два фактора он все же выделял: непреодолимую страсть к Нурии, которая, как он в конце концов решил, стала итогом его любви к ней в прошлой жизни, и личный магнетизм Поннефа. Сколь ни пытался Лукас возненавидеть его, понимая цену его разглагольствованиям и доморощенной философии, человек этот подавлял его волю, как и волю остальных обитателей Убежища. Чувства, которые Лукас испытывал к Поннефу, ввергали его в бездну сомнений и крайней неопределенности.


Повседневная жизнь в Убежище протекала просто и рутинно. В шесть утра — самодеятельная молитва и медитации, затем завтрак. Потом встреча с Поннефом, который, обращаясь к членам общины, нередко опирался на текст Евангелия от Иоанна. Далее — утренние часы работы, прежде всего пахота и уход за животными. В полдень — обед с последующим отдыхом и вновь физическим трудом либо специальными «упражнениями души». Завершался день собранием общины, ужином и вечерней молитвой.

Во главе общины стоял Поннеф, бесспорный вожак и владелец земли. Из четверых «помощников» двое, Зако и Ле Шинуа, говорили только по-французски и выглядели так, будто их подобрали где-нибудь в доках Марселя: угрюмые громилы с татуировкой по всему телу, сам вид которых был явно чужероден мирному климату общины. Кроме них, в ближайшее окружение Поннефа входили двое бродяг-испанцев — Франсиско, тот самый безносый тип, что участвовал в похищении Лукаса, и одноглазый гигант Эль Туэрто. Эти четверо не участвовали в общих молитвах и не занимались повседневными делами общины, разве что отдельные поручения выполняли. Они состояли исключительно при Поннефе, каждодневно уезжая куда-то по двое на большом фургоне — том самом, что доставил в Убежище Лукаса и Нурию — либо на одном из двух имеющихся у Поннефа «лендроверов». Лукас сразу обратил внимание, что ключ всегда остается в замке зажигания, так что заявление Поннефа, будто они с Нурией в любой момент могут оставить это место, было, видно, не пустой болтовней.

В круг Избранных входили также любительница Кьеркегора Марта и ее катарский «муж» Рафаэль, маленький, беспокойный итальянец из Ломбардии с загнанным взглядом, какой бывает либо у людей полностью самоотреченных, либо у онанистов — Лукас так и не решил, к какой категории отнести Рафаэля. Эти двое были помощниками Поннефа в делах духовных. В их задачу входило проведение молитв по будням и повседневная духовная помощь пастве.

Центр общины — зал «совета». Это была большая комната, занимающая весь нижний этаж одного из главных зданий. Пол выстлан соломенными матрасами и покрыт подушками для молитвы. Катары не признавали символики креста, полагая его безбожной выдумкой человека, потому в зале не было ни распятий, ни икон. Во время молитвы Поннеф, Марта либо Рафаэль выступали вперед или становились на колени, окруженные полукольцом верующих. Никакой мебели, никаких музыкальных инструментов. Никто не пел гимнов или псалмов, люди просто монотонно произносили слова молитвы.

Иное дело — собрания, или, как их называл Поннеф, «посиделки». Он не забыл сообщить, что эта община — не единственная. Есть еще объединения переживших реинкарнацию катаров. Говорил, что «движение» набирает силу повсюду, хотя конкретных географических точек не называл. Подчеркивал также уникальную роль, которую предстоит сыграть новому катаризму в деле избавления от материализма и «культуры идолов».

Дефицит четкой структуры движения, отсутствие евангелической системы, а также инструментов распространения евангелия от катаров противоречили концепции создания всемирной религии, но такими вопросами, кажется, никто не задавался. Получалось, что надежда на возникновение всемирного братства, разделяющего катарские убеждения, базировалась исключительно на существовании этого микрокосма — Убежища в Пиренеях. Когда Лукас поделился своими сомнениями с Нурией, она лишь пожала плечами, заметив, что, когда придет время, Андре наверняка предоставит своим Избранным все, что необходимо, а от них, как от верующих по определению, Нурия специально это подчеркнула, требуется только одно: вера. Лукаса поразило, как может Нурия, с ее острым, скептическим умом, столь слепо верить всему, что ей говорят. То есть Нурия, какой он знал ее в Барселоне.

С Поннефом Лукас говорил на эти темы весьма осторожно, а тот — Пророк Нового катаризма — и в частных беседах, и на «посиделках» — красноречиво разглагольствовал о необходимости духовного совершенствования и превращения всех верующих Убежища в Избранных. Мол, только после этого можно идти в мир и проповедовать веру. Таков был главный замысел. Но никакого графика его реализации во времени не существовало. Поннеф ограничивался штампами и банальностями типа «в свой час» или «когда будет угодно Богу».

Разумеется, чтобы достичь статуса «совершенного», следует предварительно принять «утешение» и, далее, отвергнуть пути мирские, принять обет воздержания, стать вегетарианцем и посвятить себя духовному служению. И если такую цель поставят себе все верующие, не уставал повторять Поннеф, спешить некуда. Разве не ждали они семь с половиной веков, чтобы вернуться в жизнь в нужный момент? Лишь во всеоружии веры способны они нести слово истины по всему миру.

Чем дальше, тем сильнее Лукас подозревал, что Поннеф чего-то недоговаривает. И это не просто способ укрепить свой мистический образ хранителя тайного катарского знания, это что-то другое. Впервые Лукас задумался об этом еще в самом начале его пребывания в общине, когда они с Поннефом сидели на берегу горного ручья и тот столь живо откликнулся на внезапно возникшее у него желание покончить с ним. Потом, видя, как Поннеф при помощи всяческих оговорок и словесных уловок пытается оттянуть момент вступления своей паствы на путь обращения заблуждающихся, Лукас все более укреплялся в этом убеждении.

В начале июля Поннеф решил, что Лукасу надо «вспомнить побольше» о своей прежней жизни под именем Раймона Гаска, и с тех пор их встречи один на один сделались более частыми и насыщенными. Поннеф предложил провести сеансы гипноза, поскольку, по его словам, техника «вспоминания», разработанная им лично, требует длительной и напряженной подготовки. И гипноз сокращает путь к цели. Лукас заколебался, но потом решил, что причин для отказа нет. Однако же, когда Поннеф приступил к делу, Лукас обнаружил, что внутренне он всячески сопротивляется гипнотическому внушению. Пациент из него оказался никакой. А многочисленные заверения, что сопротивляется он не специально, Поннефа не только не убеждали, но постепенно начали раздражать. Оказывается, не так-то уж он и владеет собой. Для Лукаса это стало откровением, и он начал подозревать Поннефа в том, что тот ведет непонятную, но чрезвычайно агрессивную кампанию, направленную против него лично. Поннеф же, в свою очередь, считал, что Лукас знал о Раймоне Гаске нечто исключительно важное, жизненно необходимое для осуществления Великого Замысла, но знанием своим делиться не желал. В этом смысле Лукас и Поннеф находились в одинаковом положении — они подозревали друг друга в одном и том же.

Нурия тоже сделалась увертливой и раздражительной. Когда живешь вместе, делишь одну постель, этого не скроешь, да Нурия особенно и не стремилась. За несколько дней, совпавших с периодом вынужденного воздержания, не имевшего ничего общего с идеалами катаризма, оба отдалились друг от друга, и это привело к едва скрываемой враждебности.

Как-то ночью Лукасу приснилось, что все в этой жизни потеряно, продано и предано. Это был один из тех снов, что и днем его преследовали, накладывая горький отпечаток на мысли и действия. Ему снилось, что бредет он высоко в горах в компании людей, которых должен знать. Среди них женщина, вернее, много женщин, воплотившихся на какой-то летучий миг в образе Нурии. Ему стало не по себе, страшно, потому что он сговорился встретиться кое с кем в определенное время у входа в монастырь Альби, но смущало то, что он не знает, как выглядят эти люди. Ему было сказано только, что это представители какой-то элитной группы полувоенного типа. Лукас не имел понятия, как ему удастся избавиться от компании, в которой он сейчас оказался, от Нурии, и попасть в Альби. Поезда не ходят: что-то вроде забастовки. Нурия откровенно и вызывающе флиртовала с кем-то из спутников — обладателем торса мужчины и головы шакала, как у Тота, египетского бога мертвых. Процессия дошла до крутого поворота, за которым начинался отвесный обрыв, образованный оползнем. Из-за большого валуна выступил вооруженный мужчина. Он улыбался Лукасу. Вслед за ним, среди булыжников и валунов, возник еще один человек с оружием. Человек-шакал оглянулся на Лукаса, и тот заметил, что он скалится, обнажая окровавленные десны.

— Ну что, приятель, — прорычал шакал с подчеркнутым, на манер голливудских злодеев, акцентом выходца из английской аристократии, — вижу, вы пригласили на наш пикник своих друзей.


— Терри-Томас, — бросил Игбар из гамака, болтая ногой и опираясь на локоть.

— Кто-кто? — переспросила Евгения.

— Вряд ли вы слышали это имя. — Игбар отогнал муху. — В мире оно вообще мало известно. Был такой киноактер в пятидесятые годы. Характерный актер на роль невежи.

— Ну, таких немало, — фыркнула Евгения.

— А иным девушкам нравятся невежи, — задумчиво протянула Сьюзи с явным неодобрением в голосе.

— Как же, как же, дорогая, слышал, — поддакнул Игбар. — А уж вам-то тем более поверю на слово.

Шон неторопливо и аккуратно ссыпал белый порошок на аляповато оформленную обложку книги под названием «Вне брака: самые знаменитые бастарды». Не помню, чтобы у меня была такая. Он туго свернул банкноту, сунул ее одним концом в ноздрю и, шумно затянувшись, передал мне. Я повторил ту же операцию и переправил кулек Сьюзи.

— И что было дальше? — повернулась ко мне Евгения.


Однажды в конце июля, вернувшись домой после обеда, чтобы переодеться для работы в саду, Нурия внезапно накинулась на Лукаса с градом упреков: мол, без должного уважения относится он к деятельности Убежища, самонадеян и эгоистичен, отказывается укреплять в каком бы то ни было виде собственную духовность в согласии с исповедуемыми им же принципами катаризма, использует ее в сексуальном смысле, удовлетворяя таким образом свою привязанность ко всему материальному, вместо того чтобы рассматривать секс лишь как временную помеху, которую следует преодолеть для достижения назначенной всем им высшей цели.

— Ты играешь какую-то дурацкую игру со мной, с Андре, со всей общиной. И не думай, будто я ничего не вижу. Ты либо не хочешь совершенствоваться, либо страдаешь духовной недостаточностью. Ты просто хочешь заниматься со мною сексом и наблюдать за представлением — как зритель. А на нас, как на общину, тебе наплевать.

Пока Лукас переваривал этот поток обвинений, Нурия добавила:

— Андре прав насчет тебя.

— Что-что? — изумленно переспросил явно шокированный Лукас. — Уж не хочешь ли ты сказать, что обсуждаешь с ним мое «продвижение вперед»? И он тоже пересказывает тебе наши разговоры?

Нурия заколебалась, прикидывая, не сказала ли больше того, что хотела.

— Нет же, конечно, нет. Во всяком случае, не специально. Но ведь ты же сам мне говорил, что ощущаешь внутреннее сопротивление. Словно какая-то преграда у тебя в груди встает.

— Ничего подобного я не говорил. Сказал только, что с гипнозом ничего не получается, попытки Андре успеха не имеют. Да, он употребил этот термин: «преграда». Но я тебе об этом не говорил. Стало быть, он, больше некому. А что еще он тебе поведал, по ходу ваших кратких свиданий?

Нурия ничего не ответила, и Лукас понял, что она переступила условленную границу. Не с ним условленную — с Поннефом. Понял и то, что во время их приватных встреч Нурия и Поннеф говорили не только о ее духовном развитии.

— Да ничего особенного, — проговорила она наконец. — Бывает, Андре обронит слово-другое, будто вслух думает. Разве, когда вы с ним, такого не бывает?

— Нет, — отрезал Лукас.

— Так или иначе, ерунда все это, не о чем говорить. Да, порой он обмолвится о ком-то третьем, но я никогда не обращала на это особого внимания. Да и кто сказал, что это конфиденциальные беседы? Так или иначе, это ведь тебя он старается загипнотизировать. И что же, неужели ты так и не можешь ничего вспомнить о своей прежней жизни? Это могло бы ему помочь. Это могло бы помочь всем нам. А ты, похоже, что-то знаешь, а сказать не хочешь.

— Ты начинаешь говорить точно как он, — сердито огрызнулся Лукас. — Попугайничаешь. И мне не нравятся ваши шашни. Возникает ощущение, что вы давно знакомы. А что, может, у тебя и впрямь что-то с ним было еще до нашего знакомства?

Нурия повернулась к Лукасу, уже не скрывая злости.

— Идиотский вопрос, особенно если учесть, что ты якобы принял доктрину реинкарнации.

— Вот именно — якобы. Ничего я еще не принимал. Я просто мирюсь со всем этим до времени, потому что за тебя беспокоюсь.

Нурия недоверчиво посмотрела на него.

— Ах вот как? Что же тебя беспокоит? Что мне не хочется соответствовать твоему милому идеалу подружки, которая нужна тебе для удовлетворения собственного эго? Не обо мне ты беспокоишься, а о себе. И твои инсинуации насчет Андре и меня лишний раз доказывают это.

Нурия вылетела из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.


Заметив на следующий день, как Нурия и Поннеф о чем-то оживленно разговаривают у входа в столовую, Лукас лишь укрепился в подозрениях. Он подождал, тщетно пытаясь уловить, о чем речь, пока они закончат, но вопреки ожиданиям Нурия пошла не домой, а к Поннефу, вместе с хозяином. Держась на расстоянии, Лукас последовал за ними.

Едва они вошли внутрь, как он обогнул дом и остановился с той его стороны, где находился кабинет Поннефа. Шторы на окнах оказались задернуты. Как правило, глава общины во время частных бесед с ее членами этого не делал. Лукас неслышно двинулся вдоль стены, рассчитывая укрыться под окном и послушать, о чем они там секретничают. Но из комнаты не доносилось ни звука. Зато кое-что произошло снаружи… Сидя на корточках, Лукас почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку и, обернувшись, увидел двух головорезов Поннефа — Зако и Ле Шинуа. Они затащили его за угол и втолкнули в боковую дверь. Первый постучал в дверь кабинета, второй железной хваткой удерживал Лукаса за руку. Дверь открылась не сразу, и, судя по виду, Поннеф был весьма недоволен тем, что его побеспокоили.

Зако втолкнул Лукаса внутрь и закрыл дверь. Нурия, скрестив ноги, сидела на диване. Она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но щеки ее пылали, а глаза горели адовым огнем. Сначала Лукасу показалось, что своим невольным появлением он прервал любовное свидание. Тем более что в комнате явственно ощущалась эротическая атмосфера. Несмотря на прежние подозрения, а также задернутые шторы, это открытие его поразило. Да… и эта грязная интрижка явно не соответствует высоким целям общины. И уж тем более разрушает то, что Лукас считал святым для себя, да и для Нурии, — их собственные отношения.

— Что ж, мило, — проговорил наконец Лукас. — Уютное вы себе гнездышко свили. Термин «перфекти» открылся мне с особой стороны.

Поннеф вздохнул, Нурия невидяще посмотрела на Лукаса и потупилась.

— Ставки у нас здесь повыше. Много выше, чем ваша жалкая ревность, — произнес Поннеф.

Наступило недолгое молчание. Лукас слышал, как снаружи кто-то колет дрова.

— Итак, что ты вынюхивал у меня на пороге, шпион, кипя праведной яростью и умирая от ревности? — Поннеф пристально глядел на Лукаса. Не было в его взгляде ни притворного добродушия, ни даже малейшего оттенка близости. — Право, вам следовало поглубже заглянуть себе в душу. Тогда, быть может, вы обнаружили бы там то, что ускользнуло от вашего неорганизованного и недисциплинированного ума. Если повезет, конечно.

Рекомендации показались Лукасу чистейшим занудством. Но он не мог понять, что его теперь ожидает. Ему по-прежнему казалось, что у Нурии с Поннефом роман. А как еще расценивать продолжительные свидания, совместные, и, как правило, с опозданием, появления за трапезами, холодность Нурии в постели; ее откровенная склонность повторять ключевые фразы Поннефа, бездумное, попугайское воспроизведение его идей?.. То, что эти двое, помимо всего прочего, связаны любовью, Лукаса не должно было удивлять. Иное дело — сколько времени длится их связь. Не исключено — его даже передернуло при этой мысли, — что началась она еще до того, как он познакомился с Нурией. И продолжалась (хотя и с перерывом) во время тех безумных двух недель в Барселоне, когда они были вместе.

— И сколько же длится это ваше, как бы сказать, партнерство? — осведомился Лукас.

Поначалу оба они, и Поннеф, и Нурия, лишь молча смотрели на него.

— А это действительно вас интересует? — сказал наконец Поннеф. — В таком случае не лучше ли вам найти какое-нибудь, способствующее спокойным размышлениям место да самому попытаться найти ответ на этот вопрос?

Говорил Поннеф так, словно отвечал усомнившемуся в догматах веры. Точь-в-точь как священник, подумал Лукас. И эта мысль натолкнула его на страшное подозрение. Он вспомнил рассказ о священнике в женской гимназии, где училась Нурия. Может, все это просто выдумка? Может, сам Поннеф все подстроил? Сам воспитал ее как «свою маленькую еретичку»? А потом стал ее ментором, а в какой-то момент и любовником?

Зако грубо схватил его за руку и вывел из кабинета. На пороге Лукас обернулся и посмотрел на Нурию. Она вновь уперлась взглядом в пол. Ле Шинуа, поджидавший снаружи, взял его за другую руку и слегка пнул в пах. Лукас перегнулся пополам, и двое громил потащили его вниз по лестнице, ведущей в подвальное помещение. Дверь закрылась. Он услышал, как эти двое о чем-то переговариваются, затем наступила тишина.


Содержание:
 0  Цвет убегающей собаки The Colour of a Dog Running Away : Ричард Гуинн  1  Часть I : Ричард Гуинн
 2  Глава 2 Женщина ночью : Ричард Гуинн  3  Глава 3 Я самый красивый на свете… : Ричард Гуинн
 4  Глава 4 В Барселонете : Ричард Гуинн  5  Глава 5 Клоунада : Ричард Гуинн
 6  Глава 6 Похоже на детектив : Ричард Гуинн  7  Глава 7 Человек в зеленом костюме : Ричард Гуинн
 8  Глава 8 Бродим по чердакам : Ричард Гуинн  9  Глава 9 Случай в Ситжесе : Ричард Гуинн
 10  Глава 10 Смерть с открытыми глазами : Ричард Гуинн  11  Глава 1 Почтовая открытка : Ричард Гуинн
 12  Глава 2 Женщина ночью : Ричард Гуинн  13  Глава 3 Я самый красивый на свете… : Ричард Гуинн
 14  Глава 4 В Барселонете : Ричард Гуинн  15  Глава 5 Клоунада : Ричард Гуинн
 16  Глава 6 Похоже на детектив : Ричард Гуинн  17  Глава 7 Человек в зеленом костюме : Ричард Гуинн
 18  Глава 8 Бродим по чердакам : Ричард Гуинн  19  Глава 9 Случай в Ситжесе : Ричард Гуинн
 20  Глава 10 Смерть с открытыми глазами : Ричард Гуинн  21  Часть II : Ричард Гуинн
 22  Глава 12 Изгои-дуалисты и бросок орла : Ричард Гуинн  23  Глава 13 Безупречная подача Поннефа : Ричард Гуинн
 24  Глава 14 Катаскапос[4] : Ричард Гуинн  25  Глава 15 В одиночке : Ричард Гуинн
 26  Глава 16 В которой прошлое закрывается : Ричард Гуинн  27  Глава 11 Город-призрак жарким летом : Ричард Гуинн
 28  Глава 12 Изгои-дуалисты и бросок орла : Ричард Гуинн  29  Глава 13 Безупречная подача Поннефа : Ричард Гуинн
 30  вы читаете: Глава 14 Катаскапос[4] : Ричард Гуинн  31  Глава 15 В одиночке : Ричард Гуинн
 32  Глава 16 В которой прошлое закрывается : Ричард Гуинн  33  Глава 17 Искусство нисхождения : Ричард Гуинн
 34  Глава 18 Пожиратель огня : Ричард Гуинн  35  Глава 19 Встреча с ангелом : Ричард Гуинн
 36  Глава 20 Охота на кроликов : Ричард Гуинн  37  Глава 21 Сколько работает смерть : Ричард Гуинн
 38  Глава 22 Искусство восхождения : Ричард Гуинн  39  Использовалась литература : Цвет убегающей собаки The Colour of a Dog Running Away



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение