Фантастика : Ужасы : Иная The Society of S : Сьюзан Хаббард

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40

вы читаете книгу

Наполовину она принадлежит нашему миру, наполовину — миру иных. Ей уже тринадцать. Едва ли получится незаметно скоротать век в захолустном городке, поскольку у такого существа, как она, век может оказаться поистине бесконечным. Пора сделать главный выбор в жизни.

А что, если просто взять да отчаянно броситься в неизвестность, как в омут? Покинуть отчий дом, где неразгаданных тайн больше, чем детских воспоминаний, и отправиться на поиски якобы давно умершей матери, а заодно узнать, какова она на вкус — судьба вампира…

Посвящается Р.

Сьюзан Хаббард

«Иная»

Посвящается Р.

Но Бог — как лучший Творец доброй природы, так и справедливейший распорядитель злой воли, когда она злоупотребляет доброй природой. Он пользуется для самого добра злой волей.

Св. Августин. О Граде Божьем, XI, 17

И для того, что не было, — для того, что не имело формы, — для того, что не имело мысли, — для того, что не имело ощущений, — для того, что было бездушно, но и нематериально, — для всего этого Ничто, все же бессмертного, могила еще оставалась обиталищем, а часы распада — братьями.

Эдгар По. Беседа между Моносом и Уной (перевод В. Рогова)

Еще на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма: а ходящий во тьме не знает, куда идет. Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света.

Евангелие от Иоанна, 12:35

ПРОЛОГ

Прохладным весенним вечером мама гуляет по Саванне. Её каблуки цокают по мощённой булыжником улице, словно конские копыта. Она проходит мимо клумб с цветущими азалиями, мимо дубов, окутанных испанским мхом, и входит в зеленый сквер с кафе на краю.

Папа сидит на скамейке за кованым чугунным столом, на котором разложены две шахматные доски, и как раз проводит рокировку на одной из них. Когда он поднимает глаза и видит маму, роняет пешку. Фигурка ударяется о столешницу и скатывается на тротуар.

Мама наклоняется, поднимает пешку и отдает её папе. Она переводит взгляд на двух других мужчин, сидящих за столиком. Их лица ничего не выражают. Все трое высокие и стройные, но у папы темно-зеленые глаза, которые почему-то ей кажутся знакомыми.

Папа протягивает руку, берет ее за подбородок, смотрит в светло-голубые глаза и говорит: «Я тебя знаю».

Другой рукой он обводит контуры ее лица, дважды касаясь пряди волос надо лбом. Волосы у нее длинные и густые, рыжевато-коричневые, с маленькими завитками, которые он пытается пригладить.

Мужчины за столом складывают руки на груди и ждут. Отец играл с ними одновременно.

Мама пристально смотрит на его лицо: темные волосы зачесаны назад, прямые черные брови над зелеными глазами, губы тонкие, но изогнутые, как лук Купидона. Она застенчиво улыбается. Он опускает руки и встает со скамейки. Они уходят вместе. Мужчины за столом вздыхают и очищают доски. Теперь им придется играть друг с другом.


— Я иду к профессору Мортону.

— Где его кабинет?

Мама машет рукой в сторону колледжа искусств. Папа кладет ей руку на плечо, легонько, позволяя ей указывать путь.

— Что это? У тебя в волосах жук? — вдруг говорит он, дернув за что-то, похожее на насекомое.

— Это стрекоза, а не жук. — Она вынимает из волос медную заколку в виде стрекозы и протягивает ему.

Отец качает головой, улыбается и говорит:

— Стой спокойно.

Он осторожно пропускает прядь ее волос сквозь заколку и аккуратно застегивает украшение над левым ухом.

Они сворачивают прочь от колледжа и, держась за руки, спускаются по крутой, мощенной булыжником улочке. Становится темно и зябко, однако они останавливаются посидеть на бетонной стене.

Мама говорит:

— Сегодня после обеда я сидела у окна, наблюдая, как постепенно темнеют деревья на фоне заходящего солнца, и думала: «Я старею. И дней, чтобы наблюдать, как темнеют деревья, у меня осталось всего ничего. Наперечет».

Он целует ее. Это короткий поцелуй, просто соприкосновение губ. Второй поцелуй длится дольше.

Она дрожит.

Отец наклоняется и покрывает ее лицо — лоб, щеки, нос, подбородок — крохотными, быстрыми взмахами ресниц.

— Поцелуи бабочки, чтобы ты не мерзла, — говорит он.

Мама отводит взгляд, изумляясь самой себе. За несколько минут она без колебаний и протеста позволила произойти столь многому. И не прекращает этого сейчас. Она гадает, сколько ей, по его мнению, лет. Она уверена, что старше его — он выглядит лет на двадцать пять, а ей недавно исполнилось тридцать. Мама думает, когда сказать ему, что она замужем за профессором Мортоном.

Они встают и идут дальше, вниз по бетонным ступеням, ведущим к реке. У подножия лестницы запертая кованая калитка.

— Ненавижу такие моменты, — говорит мама.

В ее туфлях через забор не полезешь. Папа перелезает через калитку и открывает ее.

— Она была не заперта, — говорит он.

При проходе сквозь калитку, ее охватывает ощущение неизбежности. Она движется навстречу чему-то совершенно новому, однако предопределенному. Мама чувствует, как без малейшего усилия стираются годы несчастья.

Они идут по дорожке вдоль реки. Впереди виднеются огни сувенирной лавки, и, когда они подходят туда, он говорит: «Подожди».

Она смотрит, как он заходит в магазинчик, где продаются товары из Ирландии, и вот его уже не видно за волнистым стеклом двери. Он выходит с мягкой шерстяной шалью в руках. Он накидывает шаль ей на плечи, и впервые за много лет она чувствует себя красивой.

«Мы поженимся?» — гадает она.

Но спрашивать нет нужды. Они идут дальше, уже парой.


Папа рассказывает мне эту историю дважды. У меня есть вопросы. Но я приберегаю их до того момента, когда он закончит второй рассказ.

— Откуда ты знаешь, что она думала? — мой первый вопрос.

Позже она рассказала мне свои мысли, — отвечает он.

— Что стало с профессором Мортоном? — задаю я следующий вопрос. — Пытался ли он удержать ее при себе?

Мне тринадцать, но отец говорит, что разговоры у меня для тридцатилетних. За исключением глаз, я пошла в отца. Глаза у меня голубые.

— Профессор Мортон пытался удержать твою мать, — говорит отец. — Угрозами. Силой. Он и раньше это проделывал, когда она заговаривала об уходе от него. Но теперь она была влюблена и не боялась. Она собрала вещи и съехала.

— Она переехала к тебе?

— Не сразу. Нет, она сняла жилье в центре, возле Колониального кладбища, в доме, где, по слухам, водились привидения.

Я пристально смотрю на него и не собираюсь отвлекаться на дом с привидениями.

— Кто выиграл шахматную партию?

Глаза его делаются шире.

— Это очень хороший вопрос, Ариэлла, — говорит он. — Хотел бы я знать ответ.

Обычно папа знает ответы на любые вопросы.

— Ты догадывался, что она старше тебя?

Он пожимает плечами.

— Я не думал об этом. Возраст никогда не имел для меня особого значения.

Он встает, подходит к окну гостиной, раздвигает тяжелые бархатные шторы.

— Тебе пора спать, — говорит он.

У меня еще сто вопросов, но я согласно киваю. Сегодня он рассказал о моей матери, которой я никогда не видела, больше, чем когда-либо прежде, и еще больше о себе самом.

За исключением одной вещи — правды, которую он не хочет говорить, правды, на выяснение которой я потрачу годы. Правды о том, кто мы на самом деле.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ОТЧЕМ ДОМЕ

ГЛАВА 1

Я стояла снаружи в глубоких синих сумерках одна. Наверное, мне было четыре или пять, и я обычно не оставалась снаружи в одиночку. Ряды верхних окон представали золотыми прямоугольниками в обрамлении зеленых лоз, нижние — полуприкрытыми желтыми глазами. Я смотрела на дом и вдруг упала навзничь на мягкую траву. В то же мгновение из подвала вырвалось пламя. Я не помню, слышала ли взрыв, — секунда, и ночь наполнилась голубым и желтым светом, в небо взметнулся красный огонь. Кто-то подхватил меня и понес прочь от дома.

Это мое самое раннее воспоминание. Помню запах воздуха в ту ночь — смесь дыма с ароматом сирени — и грубую поверхность шерстяного пальто под щекой, и ощущение, будто я плыву, когда мы уходили. Но я не знаю, кто меня нес и куда.

Позже, когда я спрашивала про пожар, Деннис, папин лаборант, говорил, что мне все приснилось. А отец просто отворачивался, но я успевала разглядеть его лицо, отстраненный и настороженный взгляд, покорно опущенные уголки губ — выражение, которое мне предстояло так хорошо выучить.


Однажды, когда мне было скучно, что случалось нередко в мою бытность ребенком, отец посоветовал мне завести дневник. Он сказал, что даже про скучную жизнь интересно читать, если автор уделяет достаточное внимание деталям. Папа нашел у себя в столе толстую тетрадь в синей обложке и снял с полки «Уолдена» Торо.[1] И вручил их мне.

Так я начала писать. Но даже все детали на свете не смогли бы сделать рассказ о первых двенадцати годах моей жизни достойным прочтения. Мне говорили, что детям однообразный распорядок идет на пользу, но как раз монотонности у меня было больше всего. Поэтому я постараюсь рассказать вам только о том, что необходимо для понимания последующих событий.

С самого рождения я жила со своим отцом, Рафаэлем Монтеро, в доме викторианского стиля в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк.

Если хочешь укрыться от мира, поселись в небольшом городке, где все кажутся безымянными.

В отцовском доме было много комнат, но жили мы только в нескольких. Никто не пользовался башенкой на крыше (хотя много позже я провела там несколько часов, глядя в круглые окошки и представляя себе мир за пределами городка). От основания башни шел длинный коридор, в который выходили двери шести свободных спален. Широкая парадная лестница вела вниз, она разделялась надвое площадкой с нишей под витражным окном. На устилавшем площадку ковре были разбросаны марокканские подушки, на которых я часто валялась с книжкой или просто глазела вверх на светящиеся красные, синие и желтые стеклянные ромбы и треугольники. Витраж был куда интереснее, чем настоящее пепельно-серое небо, которое в Саратога-Спрингс только летом становится пронзительно-голубым.

Утро начиналось с прихода домработницы миссис Макгаррит. Это была миниатюрная худенькая женщина с редеющими рыжими волосами. Морщинки грусти и радости покрывали ее узкое личико примерно в равных пропорциях. Для меня у нее всегда находилась улыбка — в те времена.

Отправив собственных детей в школу, миссис Макгаррит приходила к нам и оставалась до четверти третьего, когда некоторые из ее отпрысков возвращались домой. Она готовила, убирала и стирала. Сначала она варила мне завтрак: как правило, овсянку со сливками или маслом и кленовым сахаром. Кухарка из миссис Макгаррит была так себе — каша у нее получалась пригорелая и недоваренная одновременно — и она никогда ничего не солила. Но сердце у нее было доброе.

А я чувствовала, что где-то у меня была мама, которая умела хорошо готовить. Я много знала про маму такого, о чем мне никто никогда не рассказывал. Вы можете подумать, будто я все это выдумала, чтобы компенсировать то, что никогда ее не видела. Но интуитивно я была уверена, что мои догадки верны, основаны на фактах, в которые я просто не была посвящена.

Миссис Макгаррит рассказывала, что слышала, будто бы мама, родив меня, заболела и легла в больницу. Деннис, помощник папы, говорил, что «ее забрали у нас по причинам, никому не понятным». Отец молчал. Все они сходились только в одном: мама исчезла после моего рождения, и никто из нас ее с тех пор не видел.


Однажды утром после завтрака, когда я занималась в библиотеке, почувствовала какой-то сладкий аромат, смешанный с запахом обычного крахмала. У миссис Макгаррит имелся пунктик; при глажке она щедро крахмалила всю мою одежду, а варила крахмал по старинке — на плите.

Я сделала перерыв и отправилась на кухню — шестиугольное помещение, выкрашенное в яблочно-зеленый цвет. Дубовый стол был покрыт ровным слоем муки, рядом стояла миссис Макгаррит и заглядывала в духовку громадной старинной плиты марки «Гарланд». Домработница казалась маленькой по сравнению с плитой с шестью газовыми конфорками, двумя духовками, жаровней и противнем. На одной из конфорок булькала кастрюля с крахмалом.

На столе рядом лежала кулинарная книга с пожелтевшими страницами, открытая на рецепте медового торта. Кто-то синими чернилами нарисовал рядом с рецептом три звездочки и написал: «Лучше всего получается на нашем лавандовом меде в июле».

— Что означают эти звездочки? — спросила я.

Миссис Макгаррит отпустила дверцу духовки и обернулась.

— Ари, вечно ты меня пугаешь, — сказала она. — Я даже не слышала, как ты вошла. — Она вытерла чистые руки об испачканный мукой передник. — Звездочки? Наверное, так твоя мама обозначала сложность рецептов. Думаю, четыре звездочки — высшая категория.

— Это мамин почерк?

Наклон вправо, с ровными петельками и закруглениями.

— Это ее старая кулинарная книга. — Миссис Макгаррит принялась собирать ложки, мерные чашечки и миски. Она сложила их в раковину. — И она станет твоей. Думаю, мне давно следовало передать ее тебе. Она всегда стояла на той полке, с тех пор как я пришла сюда работать. — Домработница указала на настенную полку возле плиты. Для рецепта требовалось по полчашки муки и меда, три яйца и разнообразные специи.

— «На нашем лавандовом меде», — прочитала я снова. — Что это значит, миссис Макги?

Миссис Макгаррит включила воду, и когда она ее выключила, я повторила свой вопрос.

— Ну, это мед, который делают пчелы, пьющие нектар из цветков лаванды, — сказала она, не поворачиваясь от раковины. — Знаешь те большие заросли лаванды у забора?

Я знала. Точно такие же цветы украшали обои в комнате наверху, где когда-то жили мои родители.

— Как делают мед? — спросила я. Миссис Макгаррит начала преувеличенно громко плескать посудой в мыльной воде, и я поняла, что она не знает ответа.

— Тебе лучше спросить у папы, Ари, — сказала она наконец.

Вернувшись в библиотеку, я вынула маленький блокнотик на пружинке, который всегда носила с собой, и добавила слово «мёд» в список вопросов, подготовленный к послеполуденным занятиям.


Каждый день в час пополудни отец поднимался из подвала. По утрам он работал у себя в лаборатории. Его компания «Серадрон» занималась биомедицинскими исследованиями.

Он занимался со мной в библиотеке с часу до пяти, с двумя перерывами в процессе: один на йогу и медитацию, один — на перекусить. Иногда, если позволяла погода, я гуляла в саду и играла с Мармеладкой, соседской рыжей полосатой кошкой, которая любила нежиться на солнышке возле лавандовой полянки. Затем я возвращалась в дом и присоединялась к отцу в библиотеке, где он читал свои научные и литературные журналы, он питал необычное пристрастие к литературным исследованиям XIX века, особенно касающимся Натаниэля Готорна[2] и Эдгара Аллана По. Я могла читать любые книги из нашей библиотеки, но выбирала в основном волшебные сказки.

В пять мы переходили в гостиную. Он садился в темно-зеленое кожаное кресло, а я усаживалась на обитую темно-красным бархатом скамеечку для ног, которая идеально подходила мне по росту. Иногда он просил меня открыть конверт, говорил, что ему трудно открывать вещи. За спинами у нас располагался камин, которым, насколько я знаю, никогда не пользовались. В очаге стоял стеклянный экран с вделанными в него бабочками. Я потягивала рисовое молоко, а он пил красный коктейль, который назывался «пикардо». Отец не давал мне его попробовать, говоря: «Ты еще маленькая». По-моему, в те времена я всегда была «еще маленькая».

Здесь я хочу описать папу: высокий мужчина, метр девяносто, с широкими плечами и узкой талией, мускулистыми руками и красивыми ногами (только много позже я поняла, насколько красивыми, увидев, как уродливы ноги у большинства людей). Прямые черные брови и спокойные темно-зеленые глаза, бледная кожа, длинный прямой нос, тонкие губы: верхняя изогнута наподобие лука, а уголки нижней опущены. Атласно-черные волосы чуть завивались надо лбом. Даже в детстве я инстинктивно понимала, что отец необычайно хорош собой. Он двигался, как танцор, легко и плавно. Его шаги невозможно было услышать, но его присутствие ощущалось с того момента, когда он входил в комнату. Мне казалось, что, даже если я ослепну и оглохну, я все равно буду чувствовать, что он здесь, самый воздух вокруг него ощутимо мерцал.

— Как делают мед? — спросила я в тот вечер.

Его глаза округлились.

— Все начинается с пчел, — сказал он.

И последовательно изложил весь процесс, начиная с нектара и кончая выборкой сот.

— Рабочие пчелы — стерильные самки, — учил он. — Самцы в основном бесполезны. Их единственная функция — спариваться с царицей. Они живут несколько месяцев, а потом умирают.

Отец с трудом выговаривал слово «умирают», как будто оно принадлежало какому-то незнакомому языку. Потом он описывал, как пчелы танцуют, когда возвращаются в улей, рисуя руками петли и волны, и в его устах все выглядело слишком красиво, чтобы быть настоящим.

Перейдя к рассказу о пчеловодах, он отошел к полкам и вернулся с томом энциклопедии. Папа показал мне изображение человека в широкополой шляпе и закрытым сеткой лицом, который держал в руках устройство с носиком для окуривания ульев.

Теперь у меня был образ матери: женщина в толстых перчатках, закутанная в длинную вуаль. Но я не стала говорить об этом папе или спрашивать его про «наш лавандовый мед». Он никогда не отвечал на вопросы о маме. Обычно он менял тему. Однажды сказал, что такие вопросы его расстраивают.

Я представляла, каков на вкус лавандовый мед. Единственный мед, который мне довелось попробовать, был из клевера, согласно этикетке на банке, и вызывал в воображении зеленый аромат летних лугов. Лавандовый, как мне представлялось, должен был обладать более крепким, острым цветочным вкусом, с едва заметным оттенком дыма. Он был бы фиолетово-голубым на вкус — цвета сумеречного неба.


В папином мире время значения не имело. Не думаю, чтоб он хоть раз взглянул на напольные часы в библиотеке. Однако соблюдал четкое расписание — в основном, подозреваю, ради меня. Каждый вечер в шесть он сидел со мной, пока я ужинала тем, что миссис Макги (мне надоело писать имя полностью, к тому же я так ее и называла) всегда оставляла в подогретой духовке: макароны с сыром, или запеканку из соевого творога, или вегетарианское чили. Все эти блюда оказывались полусырыми снизу и подгорелыми сверху, «легкими» и «здоровыми». После ужина отец купал меня.

Когда мне исполнилось семь, он предоставил мне мыться самостоятельно. Папа спросил меня, хочу ли я, уже большая девочка, чтобы он по-прежнему читал мне перед сном, и я, разумеется, ответила утвердительно. Голос у него был бархатный. Когда мне было шесть, он читал мне Плутарха и Платона, но Деннис, должно быть, что-то ему сказал, потому что после этого он читал «Черного красавчика» и «Хейди» и «Принцессу и гоблина».

Я как-то спросила отца, почему он не ужинает вместе со мной, и он ответил, что предпочитает есть внизу и попозже. В подвале находилась вторая кухня (я называла ее ночной кухней), а также две огромные печи, лаборатория, где работали отец с Деннисом, и три спальни, изначально предназначенные для слуг. Я редко спускалась в подвал, прямого запрета ходить туда не было, но иногда дверь из верхней кухни в подвал оказывалась заперта, а даже если и нет, я знала, что мое присутствие там нежелательно. В любом случае мне не нравились запахи: вонь химикатов из лаборатории, отдающий тухлятиной дух стряпни из ночной кухни, смешанный с жаром горячего металла из печей. Да, я предпочитала запах крахмала. Подвалом правила кухарка и универсальная помощница отца отвратительная Мэри Эллис Рут, которая всегда смотрела на меня с неприкрытой враждебностью.


— Тебе понравилось?

Миссис Макги топталась возле стола с завтраком, теребя в руках посудное полотенце. Лицо у нее лоснилось, очки не мешало бы протереть, но клетчатый зелено-красный фартук, завязанный на талии, был наглажен и спадал вниз хрустящими складками.

Она спрашивала про медовый торт.

— Очень вкусно, — ответила я и почти не соврала.

Торт, ломтик которого я съела на десерт накануне вечером, отличался чудесной плотной сдобностью. Будь он пропечен чуть меньше и будь форма намазана маслом чуть щедрее, он и вправду мог получиться восхитительным.

— Если бы я пекла его дома, я бы использовала топленое сало, — сказала она, — но твой отец такой строгий вегетарианец.

Секундой позже Мэри Эллис Руте грохотом распахнула дверь из подвала и ворвалась в кухню.

— Что вы сказали курьерской службе? — обратилась она к миссис Макги.

Голос ее звучал хрипло и низко.

Мы с миссис Макги непонимающе уставились на нее. Не в ее обычаях было появляться наверху, да еще в столь ранний час. Сальные черные волосы топорщились от статического электричества, глаза метали молнии, однако она не встречалась взглядом ни с кем из нас. На подбородке у нее из выпуклой бородавки росли три длинные черные волосины, которые подрагивали, когда она говорила. Иногда я представляла себе, как выдергиваю их, но при мысли о прикосновении к ней меня мутило. Она носила громадное черное, засаленного вида платье, пахнущее металлом и едва не лопавшееся по швам, и металась по кухне, как жук — глухой ко всему, кроме собственных насекомых дел, притормаживая, только чтобы треснуть жирным кулаком по столу.

— Ну, вы собираетесь мне отвечать?! Уже почти десять, а еще никого нет.

Серебристый курьерский фургон останавливался возле нашего дома два-три раза в неделю, привозя материалы для отцовских исследований и забирая плоские белые коробки с наклейкой «Серадрон». На дверцах и стенках фургона значилось название и логотип компании «Зеленый крест».

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала миссис Макги, ее левая бровь и правая рука дергались.

Мэри Эллис Рут издала утробный звук, похожий на рычание, и с грохотом захлопнула за собой дверь в подвал, оставив шлейф металлической вони.

— Я никогда не разговариваю с человеком из «Зеленого креста», — проговорила домработница.

Вся доставка производилась с черного хода, который вел в подвал. Судя по лицу миссис Макги, ее настроение в один миг было испорчено на весь день.

Я встала из-за стола, сняла с полки мамину кулинарную книгу и пролистала ее.

— Смотрите, — сказала я, чтоб отвлечь ее. — Она поставила здесь четыре звездочки.

Это был рецепт сырного хлеба с медом. Миссис Макги заглянула мне через плечо в рецепт, на лице ее читалось сомнение. Я чуть откинулась назад, чтобы почувствовать тепло ее тела, не прикасаясь к ней. Мне казалось, что это самое близкое ощущение матери, какое мне суждено.


Полагаю, домашнее обучение имело свои преимущества. Мне не нужно было беспокоиться о том, что надеть в школу или как завести друзей. Время от времени мне приходилось сдавать предписанные департаментом образования экзамены, и каждый раз я на все вопросы отвечала правильно. Отец напичкал мою голову знаниями по истории, математике и литературе, я могла читать по-латыни, немного по-гречески, а также по-французски и по-испански, мой словарный запас на родном языке был настолько обширен, что периодически мне приходилось объяснять миссис Макги значение употребленных мною слов. Иногда Деннис преподавал мне естественные науки. Одно время он учился на врача, но потом переключился на биологию, которую преподавал на полставки в колледже неподалеку. Благодаря полученным навыкам Деннис служил нам семейным доктором и зубным техником. Только если я серьезно заболевала, а это случалось два или три раза, вызывали доктора Уилсона. Но прививки и ежегодные обследования нам с отцом делал Деннис. К счастью, у меня были хорошие зубы.

Пользуясь бассейном колледжа, Деннис учил меня плавать и вообще был моим другом. Он единственный в нашем доме любил смеяться и смешить меня. (Миссис Макги была слишком нервной, чтобы позволить себе больше, чем улыбку, да и улыбка тоже получалась нервная.) У Денниса были темно-рыжие волнистые волосы, и стричься ему приходилось раз в месяц — в промежутках они отрастали почти до плеч. Его конопатый нос напоминал ястребиный клюв. Как и отец, Деннис был высокий, метр восемьдесят семь, но коренастее. Он был довольно вспыльчив и без колебаний отчитывал Рут, когда та становилась особенно груба или резка, и это делало его героем в моих глазах.

Мне было двенадцать, когда однажды зимой, под вечер, Деннис поведал мне о «фактах жизни». Он краснел, когда я задавала ему вопросы, но ответил на все. Когда я не смогла придумать больше ни одного вопроса, он погладил меня по голове и спустился вниз, а я отправилась в ванную и стала рассматривать себя в зеркало. Темные волосы, как у отца, голубые глаза, бледная кожа. Нечто упрямое в лице.

Позже в тот же вечер я сидела и наблюдала, как тают сосульки, висевшие под козырьком за окнами гостиной. Месяц за месяцем дни были только одного цвета — серого. Я слушала, как приходит весна. Кап-кап-кап.

Снаружи на подъездной дорожке стоял отец. Казалось, он разговаривает сам с собой. Время от времени я видела его там, погруженного в свои мысли, не обращающего внимания на погоду.


Миссис Макги как-то раз спросила, не одиноко ли мне, и я не нашлась с ответом. Из книг я знала, что у людей бывают друзья, у детей — товарищи по играм. А у меня были отец с Деннисом и миссис Макги (Мэри Эллис Рут, увы, тоже), и любые книжки, какие душа пожелает. Поэтому, несколько секунд подумав, я ответила, что нет, мне не одиноко.

Миссис Макги это явно не убедило. Я слышала, как она говорила с Деннисом о моей «потребности выйти за пределы дома». Она продолжала: «Я знаю, как он любит ее, но чрезмерная опека никому не идет на пользу».

И вот в один дождливый день после полудня миссис Макги посадила меня в свою машину. Идея заключалась в том, чтобы я пообедала у нее дома, познакомилась с ее семьей, а потом, задолго до положенных десяти часов, меня отвезли бы домой.

Шел настоящий ливень, ветровое стекло моментально заливало водой, дворники не успевали ее убирать. Помню, как руки миссис Макги стискивали руль. И помню тишину, когда машина нырнула в туннель. Меня восхитило, как внезапно вещи могут переходить из одного состояния в другое и обратно.

Испытывала ли я возбуждение? Скорее страх. Я очень редко покидала дом, только для того, чтобы меня сопроводили на очередные экзамены в местной средней школе. Сегодня я не знала, чего ожидать. Отец говорил, что у меня слабая иммунная система, как и у него самого, что нам лучше держаться подальше от больших скоплений людей. Тогда я была маленьким, хрупким на вид ребенком, но теперь мне исполнилось двенадцать, я казалась себе взрослее и крепче, и мое любопытство по отношению к миру тоже выросло.

Нельзя сказать, что я была «не от мира сего». Я много читала, была осведомлена о «фактах жизни». Но никто не подготовил меня к дому миссис Макги.

Она жила на южной стороне Саратога-Спрингс. Когда-то дом был выкрашен белой краской, но зимняя непогода за годы съела краску, и дом выглядел несколько обшарпанным.

Внутри от калейдоскопа звуков, цветов и запахов у меня закружилась голова. В этом доме пахло людьми. Горы туфель и ботинок всех размеров валялись у двери, окруженные лужами растаявшего снега. Влажные пальто и детские комбинезоны висели на крючках, запахи пота и мокрой шерстяной одежды мешались с ароматами горячего шоколада и тостов и еще с чем-то, чего я не смогла определить (это оказалось мокрой псиной).

Миссис Макги провела меня по коридору в кухню. Там вокруг видавшего виды стола расположились ее дети. Мальчик лет шести перестал оплевывать одну из своих сестер и крикнул: «У нас гости!»

Остальные уставились на меня. Большая желтая собака подошла и ткнулась мокрым носом мне в ногу.

— Привет! — сказал один из старших мальчиков, темноволосый, в клетчатой рубашке.

— Ты кто? — спросила маленькая девочка с зелеными глазами, глядящая на меня снизу вверх.

Девочка повыше откинула за спину длинную рыжеватую косу и встала. Она улыбнулась.

— Это Ари, — сказала она остальным. — Я Кэтлин, — обратилась она ко мне. — Мама говорила, что ты придешь.

— Садись сюда, — зеленоглазая девчушка пододвинула стул к столу рядом с собой.

Я села. Всего их было десятеро. У них были ясные глаза и румяные щеки, и они с любопытством смотрели на меня. Пес свернулся под столом у моих ног.

Кэтлин поставила передо мной кружку с какао и тающей в нем большой зефириной. Еще кто-то подвинул ко мне тарелку с тостом, небрежно покрытым корицей и растопленным маслом. Я сделала глоток и откусила кусочек.

— Вкусно, — произнесла я, чем явно их порадовала.

— Не торопись, осваивайся, — сказала миссис Макги. — Попозже можешь попробовать выучить, как кого зовут. Всех разом не упомнишь.

— Даже мама иногда забывает, — добавила Кэтлин. — Она зовет нас «дочка» или «сынок».

— Ты любишь кататься на санках? — спросил другой темноволосый мальчик.

— Никогда не пробовала, — ответила я, слизывая с губ зефирную пенку.

— Никогда не каталась на санках? — В его тоне чувствовалось недоверие.

— Мисс Ари редко бывает на улице, — объяснила миссис Макги. — Она не то что ты, оболтус.

— Я не оболтус, — сказала зеленоглазая девочка. У нее был крохотный носик с двумя веснушками на нем. — Я слишком изящная, чтобы быть оболтусом.

— Изящная! — насмешливо передразнили несколько голосов.

— Бриджит пухленькая, а не изящная. Пухленькая, как поросенок, — сказал мальчик постарше. — Меня зовут Майкл, — представился он, пока Бриджит возмущалась.

— Когда Майкл ложится спать, он спит солдатиком, — сказала Кэтлин. Она выпрямилась и прижала руки по швам. — Так и спит. Ни разу за ночь не шелохнется.

— Не то что Кэтлин, — парировал Майкл. — Она все с себя скидывает, а потом просыпается от холода.

Они казались бесконечно завороженными друг другом. Вступали новые голоса, рассказывая, как этот просыпается до зари, а тот разговаривает во сне. Я ела тост, пила какао и слушала их как далекий птичий щебет.

— С тобой все в порядке? — раздался голос Кэтлин рядом с моим ухом.

— Все хорошо.

— Мы шумная кодла. Мама говорит, что мы хуже мартышек. — Кэтлин снова откинула косу. Та каким-то образом упорно переползала обратно через плечо, сколько бы ее ни откидывали. У Кэтлин было маленькое личико, довольно простое, но когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки. — Тебе тринадцать?

— Двенадцать. Тринадцать будет летом, — уточнила я.

— Когда у тебя день рождения?

Остальные дети постепенно разбрелись, и за столом остались только мы с Кэтлин. Она болтала о домашних животных, о нарядах, о телепередачах — вещах, о которых я знала очень немного, разве что из книг.

— Ты всегда так одеваешься? — спросила она без тени издевки.

Я оглядела свою простенькую белую хлопчатобумажную накрахмаленную блузку и свободные накрахмаленные темные брюки.

— Да.

Мне хотелось добавить: «Благодаря твоей матери. Это она покупает мне одежду».

Если честно, миссис Макги не всегда покупала мне бесцветную одежду. Когда я была совсем маленькой, лет двух или трех, она купила мне пестрый летний костюмчик, где были перемешаны красный, зеленый и голубой цвета. Отец при виде его поморщился и попросил немедленно снять это с меня.

Кэтлин была одета в обтягивающие джинсы и лиловую футболку. Я удивилась, почему они не накрахмалены.

— Мама сказала, что тебе нужно больше цвета в жизни. — Кэтлин поднялась. — Пойдем, покажу мою комнату.


По пути в комнату Кэтлин мы миновали захламленное помещение с телевизором на стене.

— Этот большой экран папа купил нам на Рождество, — сказала Кэтлин.

Макгарриты оккупировали два дивана и разнокалиберные стулья, кто-то валялся на подушках на ковре. Все глаза были прикованы к экрану, на котором мелькало изображение какого-то странного существа.

— Что это? — спросила я.

— Инопланетянин, — ответила она. — Майкл обожает научно-фантастический канал.

Я не стала ей говорить, что никогда раньше не видела телевизора. Вместо этого я сказала:

— Об инопланетянах писал Рэй Брэдбери.

— Первый раз про него слышу.

Кэтлин поднималась по лестнице, я шла следом. Она открыла дверь в комнату размером чуть больше гардеробной при моей спальне.

— Входи, — пригласила она.

Комната была набита вещами: двухъярусная кровать, два маленьких комода, письменный стол и стул, ворсистый красный ковер, заваленный обувью. Окна отсутствовали, а стены покрывали плакаты и вырезки из журналов. Из черной коробки на комоде гремела музыка, рядом лежали квадратные упаковки от лазерных дисков, но я ни одного не узнала (дома у нас в основном была классика — симфонии и оперы).

— Какую музыку ты любишь? — спросила я.

— Панк, поп, рок. Это «Кэнкерс». — Она махнула в сторону постера над письменным столом — длинноволосый мужчина, одетый во все черное, оскалился, словно рыча. — Обожаю их. А ты?

— Первый раз о них слышу.

Она вытаращилась на меня, но тут же сказала:

— А, не бери в голову. Наверное, мама правду сказала. Ну то, что ты вела уединенную жизнь.

Я ответила, что ее мама, наверное, права.


Мой первый визит к Макгарритам, пока я была там, казался бесконечным, но когда мы ехали домой, мне уже представлялось, что он длился всего несколько минут. Такое количество всего незнакомого ошеломило меня. Мистер Макгаррит, большой круглый мужчина с массивной лысой головой, пришел домой к ужину. На ужин были спагетти, и миссис Макги приготовила для меня особый соус без мяса, который оказался на удивление вкусным.

Все сгрудились за длинным столом, ели-пили и разговаривали, перебивая друг друга. Младшие дети рассказывали о школе и о том, как их задирает мальчик по имени Форд. Майкл вызвался разобраться с этим Фордом, но мать сказала, чтоб он даже и не думал, отец сказал «довольно», а желтый пес (его звали Уолли, сокращенное от «Уол-Марта», названия магазина, возле которого его нашли) завыл. Все рассмеялись, даже мистер и миссис Макги.

— А ты правда не ходишь в школу? — спросила меня Бриджит. Она поела быстрее всех.

Я с полным ртом кивнула.

— Счастливая, — вздохнула Бриджит.

Я проглотила то, что было во рту, и спросила:

— Тебе не нравится в школе?

Она покачала головой.

— Люди над нами смеются.

На мгновение за столом воцарилась тишина. Я обернулась к Кэтлин, которая сидела рядом со мной, и шепотом спросила:

— Это правда?

По лицу Кэтлин сложно было что-то прочесть: казалось, она одновременно и рассержена, и смущена, и в то же время стыдится своих чувств.

— Да, — ответила она, понизив голос, — мы единственные, у кого нет компьютеров и мобильников.

Затем уже громко произнесла:

— Богатые дразнят всех, кто на стипендии. Не только нас.

Миссис Макги встала и принялась убирать тарелки, и все снова заговорили.

Это совсем не было похоже на беседы, происходившие у нас дома: здесь перебивали, возражали, кричали, громко смеялись и разговаривали за едой — и никого это, кажется, не задевало. Дома фразы всегда были законченными, диалоги логичными, они разворачивались постепенно, вдумчиво, развивались волнообразным гегельянским спиралям, рассматривая все альтернативы, прежде чем прийти к заключению. В тот вечер, пока миссис Макги везла меня обратно, я осознала, что у нас дома не было места глупости.

Поблагодарив ее и войдя в дом, я обнаружила отца в кресле у камина, он читал и ждал меня.

— Как прошел твой выход в свет? — Он откинулся на спинку своего кожаного кресла, и глаза потерялись в тени.

Я подумала обо всем, что видела и слышала сегодня, и прикинула, как бы это все описать.

— Было очень мило, — осторожно произнесла я.

При этих словах отец вздрогнул, как от боли.

— У тебя лицо горит, — сказал он. — Тебе пора в постель.

Когда я уезжала от Макгарритов, Кэтлин порывисто обняла меня на прощание. Я представила себе, как пересекаю комнату и обнимаю папу на ночь. Даже мысль об этом была смешна.

Я пожелала ему спокойной ночи и направилась наверх, не сняв пальто.


На следующее утро что-то разбудило меня раньше времени. Я выкарабкалась из постели и в полусонном состоянии пошла к окнам.

Вдруг раздался пронзительный вой — ничего подобного я в жизни не слышала. Похоже, он исходил из сада за домом. Насторожившись, я подошла к выходившему в ту сторону окну и выглянула, но, как ни вглядывалась, не разглядела ничего, кроме призрачного мерцания снега в темноте.

Шум оборвался. Мгновением позже я услышала глухой стук, как будто что-то врезалось в дом. Чья-то тень широкими шагами направлялась из сада на улицу. Я проводила фигуру глазами. Папа?

Должно быть, я снова заснула, потому что следующим звуком, который меня разбудил, был крик миссис Макги. В комнате было уже светло. Я помчалась вниз по лестнице.

Она стояла снаружи, дрожа, в зимнем пальто с искусственным лисьим воротником и в искусственной норковой шапке. Мне показалось, что при виде меня она съежилась.

— Не смотри, Ари, — сказала она.

Но я уже увидела Мармеладку, лежащую на ступеньках. Снег вокруг нее был забрызган кровью.

— Бедная кошка, невинное создание. Какой зверь мог сотворить такое?

— Вернись в дом, — прошипела мне Мэри Эллис Рут.

Она подняла меня за плечи и втолкнула в коридор за кухней. Затем протиснулась мимо меня и плотно закрыла за собой кухонную дверь.

Через несколько секунд я ворвалась на кухню. Но она была пуста. Я подбежала к задней двери и через окно увидела, как Рут подняла кошку. Тело Мармеладки уже окоченело. Шея у нее была сломана, подбородок задран к небу… Мне хотелось кричать.

Рут пронесла трупик мимо окна и исчезла из виду, но когда она проходила, я видела ее лицо, ее мясистые губы кривились в злой улыбке.

Я не рассказала миссис Макги о тени, которую видела в тот же день до рассвета. Почему-то я знала, что, если расскажу, будет только хуже.

Позже в тот же день, когда я ждала в кухне начала ежедневных занятий с отцом, я услышала голоса внизу.

— Поздравляю, — сказала Рут.

— Спасибо, — донесся папин голос. — И с чем же?

— С тем, что продемонстрировали свою истинную натуру, — довольно промурлыкала она. Затем добавила: — Кошку я закопала.

Я бросилась в гостиную, чтобы не услышать больше.

ГЛАВА 2

В тот год, когда мне исполнилось тринадцать, я узнала: почти все, что мне говорили об отце, было ложью. Он не страдал волчанкой, не был вегетарианцем. И он не хотел, чтобы я появилась на свет.

Но правду эту я узнавала постепенно, а не в результате мгновенного ослепляющего открытия, хотя для драматического эффекта предпочла бы второе. В том-то и сложность с описанием собственной жизни: приходится как-то разбираться с длинными скучными периодами.

К счастью, большинство из них остались в первой главе. Детство мое, в общем и целом, было настолько бедным на события, что при взгляде назад мне кажется, будто оно прошло во сне. Теперь я хочу перейти к более осмысленным моментам, к реальному времени тринадцатого года моей жизни и тому, что за ним последовало.

В том году я впервые праздновала свой день рождения. В предыдущие годы это было так: папа вручал мне подарок за обедом, а миссис Макги ставила на стол непропеченный кекс с потекшей глазурью. Оба эти события имели место и в нынешнем году, но на следующий день, шестнадцатого июля, миссис Макги взяла меня к себе домой. Предполагалось, что там я поужинаю и переночую: еще одно «впервые» в моей жизни — прежде я никогда не спала вне собственного дома.

Из гостиной я подслушала, как папа обсуждает это с миссис Макги. Его еще нужно было убедить, что со мной в чужом доме все будет в порядке.

— Ребенку нужны друзья, — твердо заявила миссис Макги. — По-моему, она до сих пор переживает гибель соседской кошки. Ей надо отвлечься.

— Ари очень хрупкая, миссис Макгаррит. Она не такая, как другие дети.

— Вы чрезмерно ее опекаете, — возразила миссис Макги с силой, которой я в ней не подозревала.

— Она так уязвима. — Папин голос звучал негромко, но убедительно. — Я могу только надеяться, что она не унаследовала мой недуг, поскольку мы не располагаем средствами для выяснения этого наверняка.

— Об этом я не подумала, — сокрушенно отозвалась миссис Макги. — Извините.

После паузы отец сказал:

— Я не возражаю, чтобы Ари переночевала у вас, если вы обещаете не спускать с нее глаз и привезти ее домой, если что-нибудь пойдет не так.

Миссис Макги обещала. Я тихонько прикрыла дверь гостиной, гадая, чем же так обеспокоен папа. В своей чрезмерной озабоченности он напомнил мне отца принцессы из «Принцессы и гоблина», панически боявшегося, что его дочь похитят ужасные твари, которые прокрадывались в ее комнату по ночам.


Когда мы приехали, у Майкла громко играла рок-музыка, и первые слова миссис Макги были: «Выключи сейчас же!» Кэтлин, пританцовывая, спустилась по лестнице мне навстречу. Она еще не успела переодеть школьную форму: темно-зеленый клетчатый джемпер поверх белой блузки с коротким рукавом, юбка в складку, белые гольфы и дешевые спортивные тапочки. Она завалила экзамен по всемирной истории, и теперь ей приходилось посещать летнюю школу.

— Только посмотрите на нее! — воскликнула она.

На день рождения я потребовала и получила новый наряд, который и был сейчас на мне: бледно-голубую футболку и вельветовые джинсы в тон. И то и другое, в отличие от моей обычной одежды, сидело на мне как влитое. И я начала отращивать волосы, которые Деннис прежде подстригал в каре длиной до подбородка.

— Как тебе?

— Сексуально, — выдохнула она.

— Кэтлин! — прикрикнула миссис Макги. Но я поняла, что она не лжет, когда в комнату вошел Майкл. Он только взглянул на меня и «упал в обморок» на диван.

— Не обращай на него внимания, — сказала Кэтлин. — Пойдем, я переоденусь.

Наверху я валялась на кровати Кэтлин, пока она натягивала джинсы и футболку. Форму она скатала в комок и запинала в угол.

— Это моей сестры Морин, — объяснила она.

Морин была старшей, и я редко видела ее, потому что она училась в бизнес-колледже в Облани.

— Бог знает, кто носил это до нее! Я стираю это тряпье через день, и все равно оно пахнет. — Кэтлин скорчила рожу.

— Как мне повезло, что не приходится носить форму, — поддразнила я ее, потому что она говорила мне это по три раза на неделе.

Мы завели привычку болтать каждый вечер по телефону по часу, а то и дольше, если никто не возражал, и проклятие школьной формы служило регулярной темой наших бесед. Так же как и игра в «перегадки», в ходе которой мы старались перещеголять друг друга в придумывании максимально отвратительных подвигов во имя любви. На данный момент лидировало: «Смогла бы ты съесть использованную зубную нить своего возлюбленного?» Это Кэтлин придумала. Ее также очень интересовала отцовская волчанка, о которой ей рассказала мать. Как-то раз она спросила меня: как мне кажется, не больна ли и я.

— Не знаю, — ответила я. — Видимо, анализы на волчанку не делают.

Потом я сказала, что не хочу больше об этом разговаривать, и она сказала, что понимает.

— И что же ты получила на день рождения? — Она уселась на пол, расплетая волосы.

— Эту новую одежду, — напомнила я. — И обувь. — Я задрала штанину и выгнула лодыжку.

«Конверс ол старз»![3] — Кэтлин подобрала одну из своих дешевых кроссовок и швырнула в мою сторону. — Ты теперь круче меня. — Она прикинулась, будто рыдает, уронив голову на руки, затем подняла глаза и заявила: — Понарошку. Я запустила в нее подушкой.

— А еще что? — спросила она.

— Что еще мне подарили? Ну, книжку.

— Про что?

Я заколебалась, ибо подозревала, что тут поработала ее мама.

— Ну, это как бы руководство по вступлению в женственность, — скороговоркой произнесла я, дабы отделаться.

— Неужели «Девушка становится женщиной»?

Я кивнула, а Кэтлин хихикнула:

— Бедная Ари. Бедные мы.

Я уже пролистала книжку, в мягком переплете цвета морской волны, изданную производителем «средств женской гигиены» (бесплатные образцы которой прилагались в приклеенном к обложке целлофановом пакете). Там имелись фразы типа: «Твое тело совершенно уникально, это настоящее чудо, заслуживающее, чтобы его оберегали и защищали ежедневно» и «Ты вступаешь в священное царство женственности!» Общий тон, неумолимо бодрый, вселял некоторое беспокойство. Неужели мне придется усвоить такое отношение к вопросу, чтобы вступить в «священное царство»?

— У тебя уже начались? — Кэтлин взглянула на меня сквозь завесу волос.

— Еще нет.

Я не представляла, как буду переживать ежемесячное испытание, которое в книге пытались изобразить столь ценным, но вслух этот не сказала. Учитывая спазмы и общую неприятность процесса, я бы предпочла вообще обойтись без этого.

— У меня начались с полгода назад. — Кэтлин откинула волосы назад и внезапно показалась мне старше. — Все не так уж плохо. Хуже всего колики. Мама рассказала мне, чего ждать, причем гораздо честнее, чем эта тупая книжонка.

Я подумала о своей матери, и Кэтлин пристально посмотрела на меня.

— Ты скучаешь по ней?

— Я не знала ее. Но все равно скучаю. Она исчезла, когда я родилась.

— Мама нам говорила, что она легла в больницу и больше оттуда не вышла. Знаешь, Ари, иногда, родив ребенка, женщины как бы сходят с ума.

Это было для меня новостью.

— Ты хочешь сказать, что моя мать спятила?

Кэтлин придвинулась ко мне и взяла за руку.

— Нет-нет. Я понятия не имею, что именно произошло. Но такое возможно. Это случилось с миссис Салливан с нашей улицы. Она родила, а спустя несколько дней ее забрали в «Марси». Знаешь, приют для душевнобольных. Стоит туда попасть, обратно уже не выйдешь.

Миссис Макгаррит крикнула, чтобы мы спускались к столу, и я более чем охотно подчинилась. Кэтлин вызвала у меня новый образ матери, самый что ни на есть непривлекательный: безликая женщина, затянутая в смирительную рубашку, запертая в камере с мягкими стенами.

Стол накрыли по-особенному, поставив на моем месте тарелку цвета сливок, расписанную крохотными зелеными листочками, вместо обколотой фаянсовой, как у остальных. Рядом с тарелкой лежали подарки: пять или шесть маленьких свертков, украшенных бантиками из фольги. Уолли успел слегка пожевать пару бантиков.

Ничего подобного я не ожидала. Дома у нас было не принято упаковывать подарки, и особой посуды не водилось. Даже на Рождество, которое Деннис заставлял нас справлять, при индифферентном участии моего отца и Рут, мы не заботились об упаковке подарков, и каждый получал что-нибудь одно, причем обязательно полезное.

— Открывай, — велела Кэтлин, и остальные поддержали ее.

Я расковыряла бумагу и обнаружила заколки для волос, ароматизированное мыло, обетную свечу в синем стеклянном цветке, лазерный диск («Кэнкерс», разумеется) и одноразовый фотоаппарат.

— Чтобы ты поснимала свой дом и показала нам, — сказал Майкл.

— Но вы можете прийти сами и посмотреть, — возразила я.

Он помотал головой.

— Мама сказала, нет.

Миссис Макги была на кухне, поэтому я могла выяснить, почему она так сказала. Я пообещала себе, что спрошу ее позже.

— Спасибо вам всем огромное.

Когда они зажгли именинные свечи и запели поздравительную песенку, я едва не расплакалась — но не по тем причинам, о которых вы подумали. Стоя возле жаркого круга маленьких розовых свечек, глядя на них, я остро чувствовала, насколько они дружны, насколько они все, включая дворнягу Уолли, одно целое.

Впервые в жизни я действительно почувствовала себя одинокой.


После обеда семейство Макгаррит собралось в гостиной смотреть телевизор. Они некоторое время препирались, что включить, потом пришли к компромиссу: сначала все смотрят документальный фильм о природе, потом взрослые укладывают младших Макгарритов спать, а мы втроем остаемся смотреть, что захотим.

Странно в тринадцать лет впервые в жизни смотреть телевизор. Огромный экран переливался цветами и формами, он казался живым. Звук, казалось, исходил не с экрана, а из стен вокруг нас. Я даже закрыла глаза, когда лев дрался с гиеной: картинки были слишком живыми, слишком настоящими.

Телевизионные чары разрушил голос Майкла. Он сидел позади меня (мы с Кэтлин устроились на подушках на полу) и имел обыкновение вставлять комментарии, как будто разговаривали сами животные. Лев стоял на холме и, томно обозревая пасущихся внизу антилоп, произнес: «Хорошо бы к этому еще жареной картошечки!»

Все рассмеялись, даже я, хотя не уловила смысла шутки. Но отца Майкла это раздражало, и он велел ему прекратить.

Когда фильм закончился, мистер и миссис Макги собрали младших и вышли из комнаты. Я села.

— Ты куда? — спросил Майкл. — Веселье только начинается.

Он взял пульт и заставил картинки в телевизоре меняться. Чуть позже я осознала, что мы смотрим первый в моей жизни фильм про вампиров.

Может, в комнате было душно, а может, экран подавлял меня своими размерами, или виноват был большой кусок торта, съеденный мной после обильной трапезы. А может, дело было в самом фильме: бледные существа с клыками, которые спали в гробах, поднимались ночью, чтобы пить человеческую кровь. Как бы то ни было, через десять минут после начала фильма меня затошнило.

Я бросилась в ванную и захлопнула дверь, на меня накатила вторая волна. Стиснув края унитаза, я зажмурилась, и меня вырвало. Я не открывала глаз, пока желудок не опустел и спазмы не утихли.

Вода из крана была холодной, и я немного плеснула себе на лицо. В зеркале над раковиной я увидела размытое отражение своего лица, бледного, покрытого каплями пота, с большими и темными глазами. Я открыла рот и плеснула воды на зубы и язык, чтобы смыть кислятину, а когда снова подняла взгляд, лицо в зеркале оказалось не мое.

Вам доводилось видеть в зеркале чужое лицо? Оно вызывающе уставилось на меня: выпуклые глаза без белков, как у животного, рыло вместо носа, волчья пасть, длинные и заостренные клыки. Я услышала собственный умоляющий голос: «Нет, нет!»

Затем, так же неожиданно, оно пропало. На меня смотрели мои собственные испуганные глаза, лицо обрамляли мои собственные влажные волосы. Но когда я открыла рот, мои зубы изменились — они казались больше, а клыки острее.

— Ари! — раздался снаружи голос Кэтлин.

Я спустила воду, вымыла руки и откинула назад волосы.

— Со мной все в порядке, — отозвалась я.

Перегуляла — таков был диагноз Кэтлин.

— Ты же не хочешь домой?

— Разумеется, не хочу, — но и болтать ночь напролет тоже не хотелось. — Мне надо поспать.

Что мне на самом деле было нужно, так это подумать. Но как только Кэтлин выключила свет, я почти мгновенно провалилась в сон без сновидений и не просыпалась до самого утра, когда дом ожил скрипом половиц, хлопаньем дверей, шумом воды в трубах и раздраженными возгласами: «Сейчас моя очередь!»

Я спала на нижней койке (Бриджит ночевала в другой комнате) и, заглянув наверх, обнаружила, что Кэтлин уже встала. Тогда я опять легла, размышляя о прошлом вечере. Думать о зеркале пока не хотелось, поэтому я сосредоточилась на фильме. Манера вампиров двигаться, вот что меня зацепило. Все остальное — спанье в гробах, кресты и чеснок, колья в сердце — мне было не интересно. Зато легкие, почти скользящие движения, непринужденная грациозность, с какой они возникали в помещении и покидали его, напомнили мне отца. Вошла Кэтлин, уже полностью одетая.

— Пора вставать, Ари, а то лошадей пропустим.

Кэтлин сказала, что уже достаточно хорошо меня изучила, чтобы не спрашивать, бывала ли я когда-нибудь на ипподроме.

— Спорим, ты и на велосипеде кататься не умеешь. Я права, мисс Уединенная жизнь?

— Прискорбно, по верно.

Утро выдалось ясное, но мои голые руки холодил туман. Мы торопливо шли по улице. В шесть утра там еще почти никого не было.

— В этом главная прелесть житья в Саратога-Спрингс, — сказала Кэтлин. — Вот увидишь.

Мы миновали несколько кварталов приземистых домишек — большинство представляли собой современные прямоугольные коробки, не шедшие ни в какое сравнение с величественными викторианскими строениями в моем районе, затем пересекли широкий газон.

— Беговая дорожка там. — Кэтлин махнула рукой в гущу тумана. — Здесь выгуливают лошадей.

Она подвела меня к белому забору. Там уже стояли несколько человек, потягивая кофе и явно чего-то ожидая.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Мягкий стук копыт по дерну, словно приглушенная барабанная дробь, а затем из туманной дымки возникли и они, на полном скаку, с припавшими к их шеям жокеями. Две белые лошади, две потемнее промелькнули мимо нас и снова исчезли в тумане.

— Жалко, больше не видно, — сказала Кэтлин.

Я была слишком потрясена, чтобы возразить ей, что мимолетное появление лошадей куда волшебнее, чем их ясный и отчетливый вид. Возникла еще одна, она двигалась медленнее — белый туман расступился, обнажая гнедую красавицу с черной гривой. Ее наездник низко пригнулся и тихонько что-то напевал ей в ухо.

Мы с Кэтлин посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Это самый лучший подарок на день рождения, — сказала я ей.


К дому Макгарритов мы возвращались по траве мимо конюшен. Кэтлин рассказывала мне о мальчике, с которым у нее произошла стычка в школе, и тут я перестала слушать.

Кто-то наблюдал за мной. Я поняла это по покалыванию на коже.

Я оглянулась, но увидела только траву и туман.

— Что случилось? — спросила Кэтлин.

Голос ее звучал так встревоженно, что я скорчила ей рожу, и тогда она рассмеялась.

— Бежим! — предложила я.

И мы наперегонки понеслись к началу улицы. Ощущение пропало.

Позже в то же утро миссис Макгаррит повезла меня домой, и Кэтлин поехала с нами. Миссис Макги явно пересмотрела свой запрет, ибо сама осталась в машине и позволила Кэтлин помочь мне внести вещи в дом. В доме, как всегда, было прохладно, шторы на окнах задернуты для защиты от жары.

— У тебя столько места, — протянула Кэтлин, оглядывая мою комнату: бледно-голубые стены, обшитые панелями слоновой кости, лепнина на потолке, прибранные по сторонам окон темно-голубые бархатные занавеси. — И тебе не приходится ни с кем его делить. Даже собственная ванная!

Особенно ей поправилась моя прикроватная лампа с абажуром из пяти фарфоровых пластин. При выключенной лампе они напоминали комковатый творог. Но стоило зажечь свет, и на каждой пластинке оживало изображение птицы: голубой сойки, кардинала, крапивников, иволги и голубя. Кэтлин несколько раз включала и выключала лампу.

— Как это получается?

Я знала ответ, потому что много лет назад задала тот же вопрос отцу.

— Фарфор покрыт резьбой и раскрашен. Увидишь, если заглянешь под абажур.

— Нет, — сказала она. — Это волшебство. Я не хочу знать, как оно работает. — Она выключила лампу. — Везучая ты.

Я попыталась взглянуть на ситуацию ее глазами.

— Может, я в чем-то и везучая, но тебе живется гораздо веселее.

Это была простая истина. Она стиснула мою руку.

— Жаль, мы не сестры, — сказала она.

Мы как раз спускались, когда внизу проходил мой отец с книгой в руке. Он поднял на нас глаза.

— Какое облегчение, — сказал он. — Судя по звукам, наверху резвилось стадо слонов.

Он пожал Кэтлин руку. Она вытаращилась на него. Затем он продолжил прерванный путь, направляясь в библиотеку.

Мы пошли к выходу.

— Почему ты мне не говорила, что у тебя такой потрясный предок? — прошептала Кэтлин.

Я не нашлась с ответом.

— Как обидно, что у него волчанка. — Кэтлин открыла дверь и повернулась ко мне. — Он выглядит как рок-звезда. Наш папка выглядит как мясник, кем и является. Тебе во многом повезло, Ари.

Когда она ушла, дом показался мне больше, чем обычно. Я отправилась за папой в библиотеку. Он сидел за письменным столом и читал. Я смотрела на него: подбородок опирается на длинную, узкую кисть, красивые губы, всегда изогнутые в легком разочаровании, длинные темные ресницы. Да, отец у меня «потрясный». Я гадала, бывает ли ему одиноко.

— В чем дело, Ари? — спросил он, не поднимая глаз.

Голос негромкий и музыкальный, как всегда.

— Мне надо с тобой поговорить.

Он поднял подбородок и глаза.

— О чем?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

— О велосипеде.


Сначала папа сказал, что подумает. Потом, несколько дней спустя, он сказал, что обсудил это с Деннисом, и Деннис счел, что двигательная активность пойдет мне на пользу.

— Я знаю, что ты растешь, — сказал он в тот день, когда мы отправились покупать велосипед, — и понимаю, что тебе нужна большая независимость. — Он глубоко вздохнул. — Я все понимаю, и все же мне очень трудно не стремиться удержать тебя дома, в безопасности.

Мы ехали в его старом черном «ягуаре» — редкий случай, скажу я вам. Отец пользовался этой машиной от силы раз в месяц и почти никогда не брал меня с собой.

В тот теплый июльский день на папе был его обычный черный костюм — как он объяснил, когда я спросила, почему он никогда не ходит по магазинам, костюмы и сорочки ему шили в Лондоне, — широкополая шляпа для защиты от солнца, темные очки, перчатки и шарф. Другой выглядел бы в подобном наряде нелепо, но отец был воплощением элегантности.

— Я буду очень осторожна.

Он не ответил.

Велосипедный магазин помещался рядом с торговым центром. Мы с Кэтлин на прошлой неделе ездили сюда на автобусе, и она мне его показала. Они с Майклом также обсудили достоинства различных моделей и стилей и свели перечень рекомендаций к трем. Список лежал у меня в кармане. Но когда мы очутились в магазине, я поняла, что могла и не трудиться брать его с собой. Среди стоек с велосипедами прогуливался Майкл.

Увидев меня, он вспыхнул.

— Кэтлин сказала, что сегодня, — объяснил он. — Я не мог позволить, чтобы ты приняла решение сама.

— Боялся, что я ошибусь? — насупилась я, но он уставился мимо меня.

— Здравствуйте, сэр, — как-то скованно произнес Майкл.

Сзади ко мне подошел отец.

— А откуда вы знаете Ариэллу?

— Это брат Кэтлин, — пояснила я.

Отец кивнул и пожал мозолистую руку Майкла своей в перчатке.

— И что вы думаете об этих велосипедах?


Вечером по телефону Кэтлин сказала, что страшно злится на Майкла: он не сказал ей, что собирается в велосипедный магазин.

— Он говорит, твой отец похож на готического принца, — сказала она, и в ее голосе я услышала то, о чем умолчали слова: это было хорошо, «обалденно», выражаясь словечком, привычным в ее доме и неслыханным в моем.

Меня удивляло, как легко и быстро Макгарриты сходились с людьми, даже с такими странными, как мы с отцом. Наверное, снобизм, с которым они сталкивались в школе (и повсюду в Саратога-Спрингс) сделал их такими. Или какая-то наследственная черта делала их инстинктивно дружелюбными.

В любом случае, теперь у меня был велосипед, гоночный, голубой с серебром. А Деннис научил меня кататься всего за день, так что когда я подъехала к дому Макгарритов, Майкл был поражен.

— Да ты прирожденный всадник, — сказал он мне.

Я надеялась на это. Я уже строила планы на осень, когда собиралась попросить отца позволить мне брать уроки верховой езды.

С обретением велосипеда передо мной открылся весь город.

Поначалу я выезжала только с Кэтлин. Каждую неделю мы встречались у беговой дорожки, чтобы посмотреть на выездку лошадей. Потом отправлялись в центр, где иногда пили газировку с бутербродами, после чего я катила домой на послеобеденные занятия, а она направлялась на дополнительные по истории в школу. Кэтлин считала, что жестоко заставлять нас учиться летом, но на самом деле я всегда с нетерпением ждала времени, которое проводила с отцом. Мне нравилось учиться.

До знакомства с Кэтлин я ни разу не бывала в ресторане. Можете себе представить папу, Денниса, Мэри Эллис Рут и меня в «Оливковом саду»? Еды у нас дома хватало, и выходить куда-то поесть было совершенно ни к чему. Но Кэтлин показала мне, как увлекательно выбирать блюдо из меню. Жареные бутерброды с сыром в кафе были неизмеримо вкуснее всего, что готовила миссис Макги, разумеется, я ей об этом не сказала.

Кэтлин также познакомила меня с местной библиотекой и Интернетом. Она поверить не могла, что я не пользуюсь компьютером дома. Те два, что стояли в подвале, были отведены для исследований отца с Деннисом, но мне никогда и в голову не приходило попросить воспользоваться ими.

И в то лето я ими не пользовалась. У нас было слишком много других дел. Наши велосипедные прогулки становились все длиннее, мы ездили в розовый сад «Яддо» и дальше, на озеро. Поначалу я не могла ездить так далеко и быстро, как она, но день ото дня становилась все выносливее. Я заработала свой первый солнечный ожог, от чего у меня приключилась такая сильная температура и сыпь, что отец вызвал доктора Уилсона, который прочел мне нотацию и отправил на два дня в постель. После этого я с неукоснительностью религиозного обряда накладывала солнцезащитный крем с коэффициентом 50 из огромной бутыли, с бесконечным презрением оставленной Рут на моем трюмо.

На первый поцелуй реакция была куда слабее. Однажды вечером мы небольшой компанией отправились на озеро посмотреть на фейерверк. Все непрестанно хлопали мух и комаров, но меня насекомые не беспокоили. Я немного отошла от остальных, чтобы лучше видеть, и когда отвела глаза от неба, оказалось, что рядом со мной стоит Майкл. Я видела в его глазах отражение фонтана рубиновых звезд, когда он меня поцеловал.

Вы правы, я еще не описывала Майкла. Думаю, в то лето ему было шестнадцать. Загорелый парень среднего роста, с темно-каштановыми волосами и карими глазами. Все свободное время он проводил на воздухе, катаясь на велосипеде и купаясь. Он был худой и мускулистый, а лицо его сохраняло непроницаемое выражение, даже когда он рассказывал анекдоты, что случалось часто. Время от времени он таскал сигареты из отцовских запасов, и я помню запах табака. Достаточно ли этого? Думаю, хватит о нем.

Июль перетек в август, и все дети Макгарритов начали готовиться к возвращению в школу — покупать тетрадки и ручки, проходить стоматолога, стричься, обсуждать учителей. Однажды из Канады прилетел холодный ветер, принеся в Саратога-Спрингс недвусмысленный намек на то, что лето не будет длиться вечно.

Возможно, понимание этого делало меня раздражительной, думала я. А может, я соскучилась по Деннису, отцовскому ассистенту: он тогда на месяц уехал в Японию проводить какие-то исследования. С самых первых дней он был очень привязан ко мне. Я думала о том, как он таскал меня на своих широких плечах, изображая лошадь, как смешил. Он называл себя моим «верным конопатым другом». Он должен был вернуться через пару-тройку недель, только этой мыслью мне и оставалось утешаться.

Я заставила себя прочесть сборник стихов Эдгара Аллана По, но это далось мне с трудом. Когда-то я мучительно продиралась сквозь «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», которая показалась мне невыносимо затянутой. Но поэзия оказалась еще хуже. Через час отец будет наверху, рассчитывая услышать от меня вдумчивый анализ размера, а я думала только о том, что Майкл (и Кэтлин) отправились по магазинам и я сегодня их вообще не увижу.

На обед миссис Макги сделала мне омлет, такой водянистый и безвкусный, что я не смогла заставить себя проглотить больше трех кусочков. Я недоумевала, почему дома ее стряпня намного лучше.

Когда в час мы встретились с отцом в библиотеке, я сказала:

— Знаешь, я невысокого мнения о поэзии По.

Он сидел за столом, подняв бровь.

— И много ли ты из нее прочла, Ариэлла?

— Достаточно, чтобы понять, что она мне не нравится.

Я говорила быстро, чтобы скрыть правду: я прочла только первую и последнюю строфы, а остальное пролистала. Я попыталась объяснить.

— Слова у него просто… слова на бумаге. Какое стихотворение ты читала?

Как это похоже на него — сразу понял, что я прочла только одно.

Я раскрыла книгу и протянула ему.

— «Эннабел Ли», — произнес он, словно лаская голосом это имя. — Ох, Ари. Думаю, ты вообще его не читала. — И он прочел мне стихотворение вслух, едва заглядывая в книгу, не делая пауз между строчками и строфами, и слова звучали как музыка, как печальнейшая в мире песнь. Когда он читал последние строчки:


Много, много ночей там покоюсь я с ней,
С дорогой и любимой невестой моей
В темном склепе у края земли,
Где волна бьет о кромку земли,[4]

— я плакала. И когда он поднял взгляд от книги, я увидела слезы и в его глазах. Он быстро взял себя в руки.

— Извини, — сказал он. — По — неудачный выбор.

Но я не могла перестать плакать. Смущенная, я оставила его и отправилась наверх, а строчки продолжали звучать у меня в голове:


Если светит луна, то приносит она
Грезы об Эннабел Ли;
Если звезды горят — вижу радостный взгляд
Прекраснейшей Эннабел Ли.

Я рухнула на постель и плакала, как никогда не плакала раньше, — о маме и о папе и о себе, обо всем, что было и могло бы быть, и обо всем, что было утрачено.

Я проспала до раннего утра и очнулась от яркого сновидения. (С тех пор почти все мои сны были яркими и запоминающимися. А у вас тоже так?) Во сне были лошади, и пчелы, и женский голос, напевающий: «Когда посинеют вечерние тени, я буду ждать тебя».

Песня еще вертелась у меня в голове, когда я поднялась и направилась в ванную — и обнаружила, что, пока я спала, мое тело «вступило в священное царство Женственности». Я привела себя в порядок и спустилась вниз, чтобы сообщить об этом миссис Макги, которая покраснела. Она, в свою очередь, должно быть, сказала что-то отцу, поскольку вечером он держался со мной более отстраненно и замкнуто, чем когда-либо прежде. Взгляд его, обращенный ко мне, был настороженным.

Мы занимались геометрией (предмет, который я втайне обожала), и я была поглощена доказательством того, что противоположные стороны четырехугольника, вписанного в циклический четырехугольник, являются дополнительными. Когда я подняла глаза, отец смотрел на меня в упор.

— Что такое, папа?

— Ты напевала.

Его шокированный тон меня едва не рассмешил.

— Что, настолько фальшиво?

— Песня, — проговорил он. — Где ты ее выучила?

Она по-прежнему вертелась у меня в голове: «Где, синея, волна набегает на берег, я буду ждать тебя».

— Она мне приснилась, сегодня ночью. Мне даже слова приснились.

Он кивнул, по-прежнему явно расстроенный.

— Эта была одна из ее любимых… — произнес он наконец.

— Мамина?

Но мне не было нужды спрашивать. Я подумала: «Почему ты не можешь сказать это, папа? Скажи, что это была мамина любимая песня».

Он выглядел таким подавленным, как будто я произнесла эти слова вслух, а не просто подумала.

Позже в тот же день мы сделали обычный перерыв на йогу и медитацию. Я проделывала все позы йоги, не задумываясь, но, когда мы перешли к медитации, могла только думать.

Отец научил меня мантре для медитации: «Кто я? Я не знаю». Я повторяла эту фразу снова и снова, и у меня полностью пропадало самосознание, разум становился пуст и открыт, и на меня снисходило умиротворение. Но сегодня мантра в голове сократилась сама собой и звучала сердито: «Я не знаю», «Я не знаю», «Я не знаю».


Однажды в конце лета, в субботний полдень, Кэтлин валялась на банном полотенце, расстеленном на газоне у нас за домом, а я сидела в тени конского каштана, вдыхая запах жарящихся на солнце одуванчиков. Стрекотали цикады, и, хотя солнце палило изо всех сил, ветерок нес еле различимый привкус зимы. Мы обе были в купальниках и солнечных очках. Кожа Кэтлин лоснилась от детского масла, а мою покрывал солнцезащитный крем.

— Майкл в октябре получит права. Папа собирается давать ему «шевроле» на выходные, при условии, что он будет возвращаться не поздно. Так что он сможет нас покатать.

— Надо будет купить ему униформу, — лениво отозвалась я.

Кэтлин озадаченно нахмурилась, а в следующую секунду широко улыбнулась.

— Наш личный шофер! — хихикнула она. — Только представь себе.

— Мы будем сидеть на заднем сиденье.

Я откинула волосы, отросшие за лето ниже плеч, и завернула их на затылке.

— Чем это пахнет? — Кэтлин резко села.

Слабый знакомый запах чего-то горелого становился все сильнее.

Кэтлин вскочила и двинулась к дому, несколько раз останавливаясь, чтобы принюхаться. Я последовала за ней.

Запах шел из подвала. Мутное окошко было приоткрыто, и Кэтлин направилась прямо к нему. Она опустилась на колени и заглянула внутрь.

Я машинально дернулась предостеречь ее, но промолчала и опустилась на колени рядом с ней.

Мы смотрели в комнату, которую я называла ночной кухней, Мэри Эллис Рут стояла у деревянного стола, нарезая мясо. За ее спиной на газовой плите на большом огне булькала высокая кастрюля, и она, не оборачиваясь, одной рукой швыряла туда через плечо куски мяса. Кухарка ни разу не промахнулась.

Я положила Кэтлин руку на плечо и отодвинула ее прочь, пока нас не заметили. Мы вернулись под конский каштан.

— Кто эта ведьма, и что она делает? — спросила Кэтлин.

Я объяснила, что Рут — кухарка моего отца.

— У него особая диета, — сказала я, а про себя добавила: «Которую я всегда по умолчанию считала вегетарианской, как и у меня».

— Выглядело так же мерзко, как и пахло, — фыркнула Кэтлин. — Похоже на потроха.


Позже мы отправились ко мне в комнату переодеться. Кэтлин взяла с подзеркальника одноразовый фотоаппарат и щелкнула меня, пока я надевала рубашку. Я выхватила у нее фотоаппарат.

— Так нечестно! — сказала я.

Она со смехом отобрала его у меня и выбежала в коридор. Прежде чем последовать за ней, я застегнула рубашку.

Но длинный, обшитый кедровыми панелями коридор зиял пустотой. Я принялась открывать двери в соседние спальни, уверенная, что она прячется.

Дом, такой родной, внезапно показался мне незнакомым. Я смотрела на него глазами Кэтлин. Вытертые ковры и викторианская мебель идеально подходили ему, и я откуда-то знала, что выбирала их мама.

Вот бывшая комната моих родителей, они лежали на этой кровати с пологом. Я не стала задерживаться на этой мысли. Сосредоточилась на обоях — узор из веточек лаванды на чуть желтоватом фоне, от букетика из шести цветков до двух с однообразной регулярностью от пола до потолка, а в одном месте возле плинтуса полоска бумаги загнулась, обнажив под ней узор оливкового цвета. Я гадала, сколько слоев бумаги мне пришлось бы снять, прежде чем я нашла бы узор, который мне понравится.

Комната за комнатой оказывались пустыми. Я проверяла даже чуланы. Войдя в последнюю комнату, почувствовала движение за спиной, резко обернулась, и Кэтлин меня щелкнула.

— Есть! — воскликнула она. — Почему у тебя такой испуганный вид?

— Не знаю, — ответила я.

Но я знала. Я испугалась чего-то, что могло случиться с ней.

— Давай прокатимся до аптеки и сдадим в проявку, — предложила она, помахивая фотоаппаратом.

— Но мы же еще не всю пленку отсняли. Уже отсняли. — Она ухмыльнулась. — Пока ты попусту тратила время здесь, наверху, я сделала несколько снимков внизу. Включая один портрет красавчика папочки, который я повешу у себя на стену.

— Серьезно? — Я надеялась, что она шутит.

— Не волнуйся, я его не побеспокоила. Он так углубился в чтение, что не заметил меня.

По пути вниз Кэтлин остановилась рассмотреть картину на стене.

— Жуть какая, — сказала она.

Это был натюрморт с тюльпаном, песочными часами и черепом — такой привычный, что я редко обращала на него внимание.

— Он называется «Memento mori», — сказала я. — Это означает: «Помни, что ты смертен».

Кэтлин уставилась на картину.

— Жуть, — повторила она. — Жуть, но круто.

Я гадала, кто выбрал эту картину и кто повесил ее здесь.


В ожидании проявки мы бродили по овеваемым кондиционерами проходам аптеки. Мы пробовали косметику и парфюмерию, открывали бутылочки, чтобы понюхать разные марки шампуня, читали вслух журналы, приветствуя визгом очередные подвиги голливудских звезд. Кассирша у выхода метала на нас испепеляющие взгляды каждый раз, когда мы проплывали мимо нее.

Народу в магазине в тот день было немного, и через полчаса нам выдали готовые снимки. «Славтегосспди!» — выдохнула кассирша нам вслед. Мы отправились в парк, чтобы рассмотреть добычу. Кэтлин вскрыла пакетик, как только мы уселись на скамейку.

К моему полному унижению, на первой фотографии красовалась я в джинсах и лифчике, с рубашкой в руке.

— Я тебя убью, — зашипела я.

Единственным утешением служило то, что картинка получилась смазанная, должно быть, я шевельнулась, когда она щелкнула затвором.

Я попыталась забрать карточку, но Кэтлин выхватила ее у меня.

— Майкл заплатит, чтоб увидеть ее.

Мы дергали туда-сюда, пока мне не удалось порвать фотографию надвое и смять половинки в кулаке. Уныние Кэтлин насмешило меня.

Прочие фотографии валялись на скамейке позабытые, и мы бросились к ним одновременно. Как всегда, Кэтлин успела первой.

— Как ни жаль, больше никаких ню, даже частично. — Она пролистала пачку. — Видишь? Я хотела показать остальным, как выглядит твой дом.

Неумелый фотограф, она снимала по нескольку раз одни и те же места, и мы просмотрели их все по порядку: парадная лестница, ниша с витражным окном, лестничная площадка, внешняя библиотека, гостиная. И наконец, темно-зеленое кожаное кресло моего отца, а над ним какое-то мерцание.

— Где он? — удивилась она. — Что случилось?

— С фотоаппаратом что-то не то, — сказала я.

А сама подумала о вампирском фильме, который мы смотрели, — о сцене, где Дракула не отражается в зеркале. И хотя она не сказала этого вслух, у меня возникло ощущение, что Кэтлин думает о том же эпизоде.

Последней лежала моя фотография, снятая как раз перед тем, как она сказала, что у меня испуганный вид. Но снимок получился таким мутным, по нему невозможно было разобрать, что я тогда чувствовала.


В моей памяти тот августовский день запечатлелся как последний день последнего лета невинности.

Когда вечером Кэтлин позвонила, мы не говорили о фотографиях. Мы изо всех сил старались их не упоминать.

Приближался первый школьный день Кэтлин, и она призналась, что нервничает. Она сказала, что нам обеим нужен «новый имидж». Например, было бы неплохо проколоть уши в торговом центре. Но для этого требовалось заручиться согласием родителей, поскольку нам не исполнилось еще шестнадцати лет.

— Как твой красавчик папочка? — спросила она нарочито бодрым голосом. — Разрешит он тебе уши проколоть?

— Красавчик папочка в печали, — ответила я. — И мне сомнительно.

— Мы его обработаем. Сначала надо его развеселить. Ему следует снова начать встречаться с женщинами, — сказала Кэтлин. — Какая жалость, что я не старше.

Я прикинулась, будто меня сейчас стошнит. Но мы обе притворялись, играя роли, которые только вчера были нашим естественным поведением.

— Завтра в семь, — сказала она металлическим голосом. — Завтра наше последнее в этом сезоне свидание с Джастином и Трентом, — так мы назвали наших любимых лошадей.

— Спокойной ночи, — сказала я и повесила трубку.

Я отправилась пожелать спокойной ночи отцу, который, как всегда, читал «Журнал По» в гостиной. Я попыталась представить его себе в виде пленки эктоплазмы. Он встретил мой взгляд спокойно и с искоркой веселья в глазах.

Когда он пожелал мне приятных сновидений, я обернулась и спросила:

— Тебе не бывает одиноко?

Он склонил голову набок. А потом улыбнулся — одна из тех редких, очаровательных улыбок, которые делали его похожим на застенчивого мальчика.

— Как я могу быть одинок, Ари, — проговорил он, — если у меня есть ты?

ГЛАВА 3

Немцы называют это Ohrwurm, то есть «уховертка»: прилипчивая песня, которая вертится у человека в голове. Все следующее утро, пока мы смотрели, как наездники тренируют лошадей, в мозгу у меня звучала песня из сна.

Но сегодня слова выходили несколько иные:


Когда посинеют вечерние тени,
Синева позовет тебя.

Меня не раздражало бесконечное повторение песни. Сознание нередко играло со мной в такие игры, это было развлечением для единственного ребенка в доме. Еще раньше в то лето мне начали сниться кроссворды (а у вас так бывает?), вопросы и клеточки появлялись по фрагментам, поэтому за один раз получалось вписать только одно слово. Я проснулась с застрявшими в голове двумя вопросами — вечнозеленое тропическое растение (четыре буквы) или островки суши (пять букв), — разочарованная, что не могу восстановить сетку полностью. Но «Синева» никак на меня не действовала, она почему-то казалась естественным фоном.

Другие завсегдатаи трека, должно быть, привыкли к нашему присутствию, но никто из них никогда с нами не заговаривал. Полагаю, в большинстве своем это были богатые хозяева лошадей. Даже их повседневная одежда, как бы помята она ни была, выглядела дорогой. Они стояли, облокотившись на белый забор, изредка перебрасываясь словами и потягивая кофе из больших алюминиевых кружек. Запах кофе плыл к нам сквозь влажный утренний воздух, вместе с запахами лошадей, клевера и сена — зелено-золотистой квинтэссенции летнего утра в Саратога-Спрингс. Я вдыхала ее, стараясь удержать в легких. Через несколько дней лето закончится, и все присутствующие разъедутся. Ароматы лета постепенно уступят место запахам каминного дыма и опавших листьев, мокнущих под дождем, позже они сменятся пушисто-белой свежестью снега.

Кроме богачей здесь находилась целая община работников: жокеи, тренеры, конюхи и грумы, вываживающие лошадь, пока она остывает от бега. Многие разговаривали между собой по-испански. Кэтлин рассказала мне, что они приезжают в Саратога-Спрингс на сезон скачек, с июля по День труда. После большинство куда-то девается.

Но мы с Кэтлин не особенно болтали в то утро. Нам было несколько неловко друг перед другом. Помахав на прощание, до следующего лета, Джастину и Тренту, нашим любимым коням, мы отправились на велосипедах в центр.

В итоге мы оказались у библиотеки. Кроме читальных залов, аптеки и парка, двум девочкам с мелочью в кармане податься было особенно некуда. Торговый центр располагался далековато для велосипедной прогулки, так же как озеро и розовый сад «Яддо».

Центральные улицы Саратога-Спрингс предназначались для покупателей классом повыше: на главной улице и в ее окрестностях имелось множество кафе, магазинов одежды (Кэтлин называла их «тряпки для яппи»), несколько ресторанов и баров и комиссионный магазин с безумно задранными ценами, забитый изъеденными молью кашемировыми кардиганами и вышедшими из моды «дизайнерскими» джинсами. Иногда мы бродили между вешалками со старыми нарядами, потешаясь над ними, пока хозяева магазина не велели нам выметаться.

Хуже было в ювелирной лавке. Если хозяин маячил на месте, мы даже не заходили, потому что он непременно говорил: «Ступайте, куда шли, барышни». Но если за прилавком стояла только молоденькая продавщица, мы просачивались внутрь и зависали над витринами с мерцающими кольцами, цепочками и брошами. Кэтлин предпочитала бриллианты и изумруды, мне нравились сапфиры и хризолиты. Мы знали, как называется любой камень в этом магазине. Если продавщица нам что-нибудь говорила, у Кэтлин был готов надменный ответ: «Будьте с нами повежливее. Мы ваши будущие покупатели».

Из библиотеки нас никто и никогда не выгонял. Мы направились прямиком к компьютерам, полазить по Интернету. Кэтлин меня натаскивала. Она сидела за одним терминалом, проверяя свою почту и выискивая идеальные сапоги, тогда как я за другим перепрыгивала с сайта на сайт, исполненная решимости побольше узнать о вампирах.

На запрос «вампиры и фотография» вывалилось больше восьми миллионов ссылок на разные страницы: от фантастических до непристойных (куда я не могла бы зайти, даже если бы захотела, благодаря встроенной цензурной программе библиотеки). Как бы то ни было, мне удалось залезть на несколько сайтов, где размещались объявления вампиров, ищущих других вампиров для утешения, обучения и более сокровенных нужд. Судя по результатам беглого просмотра публикаций, вампирское сообщество подразделялось на множество фракций: одни пили кровь, другие воздерживались (на одном сайте их называли «несостоявшимися», на другом «психологическими вампирами»); некоторые с гордостью расписывали свой эгоизм и агрессию, другие казались просто одинокими, предлагая себя в «доноры». Но я не нашла упоминания о вампирах на фотографиях.

Не прекращая исследования, я время от времени поглядывала на Кэтлин, но она была увлечена собственными поисками и не встречалась со мной глазами.

Википедия оказалась кладезем информации. В соответствующей статье говорилось о происхождении вампиризма в фольклоре и литературе и содержались ссылки на такие темы, как «Гематофагия» и «Патология», которые я мысленно наметила посетить, когда у меня будет больше времени. Однако по части фотографий там сообщалось только, что «вампиры обычно не отбрасывают тени и не отражаются в зеркале. Эта загадочная способность в основном ограничена европейскими мифами о вампирах и может быть связана с фольклорным поверьем об отсутствии у вампира души. В современной фантастике она развилась в идею о невозможности запечатлеть вампира на фотографии».

Я откинулась на спинку стула и взглянула на Кэтлин. Но ее место пустовало. Тогда я почувствовала ее дыхание у себя за спиной и, оглянувшись, встретила ее вопрошающий взгляд.


Эти вопросы я принесла домой на урок, но не смогла задать отцу ни один из них. Как спросить собственного папу о состоянии его души?

Это определение я нашла одним из первых: становясь вампиром, смертный жертвует душой.

Разумеется, я сомневалась в наличии души. Я была агностиком — верила, что нет доказательств существования Бога, однако не отрицала, что Он, возможно, существует. Я прочла избранные главы из Библии, Корана, Талмуда, Дао дэ цзин, Бхагавадгиты и трудов Лао Цзы, но я читала их все как литературные или философские произведения, и мы с отцом обсуждали их именно как таковые. У нас не было ритуальной духовной практики — мы преклонялись перед мыслью.

Точнее, мы почитали добродетель и идею добродетельной жизни. Платон говорил об особой важности четырех добродетелей: мудрости, мужества, умеренности и справедливости. Согласно Платону, систематическое образование позволит человеку научиться добродетели.

Каждую пятницу отец просил меня подвести итог различным урокам недели: истории, философии, математике, литературе, естественным наукам и искусству. Затем я суммировала свои выводы, выискивая системы, закономерности и параллели, которые зачастую поражали меня. Отец обладал способностью ясно и подробно проследить историческое развитие любой системы верований, ее связь с политикой, искусством и наукой, которую, боюсь, я тогда воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Со временем опыт жизни в реальном мире показал мне, что, как это ни прискорбно, редкому уму доступна такая глубина и ясность мысли.

И в чем здесь, по-вашему, дело? Можно выдвинуть предположение, что только те, кто свободен от страха смерти, способны по-настоящему постичь человеческую культуру.

Да, я возвращаюсь к своему рассказу. Однажды мы, как обычно, встретились в библиотеке и, по-моему, должны были говорить о Диккенсе. Но мне хотелось поговорить о По.

После всех своих жалоб я сама решила снять «Лучшие рассказы и стихотворения Эдгара Аллана По» с полки в библиотеке. За прошлую неделю я прочла «Сердце-предатель» — без особого интереса, «Черный кот» — с довольно тягостным ощущением (оно вызвало в памяти образ несчастной Мармеладки), после «Преждевременных похорон» мне приснился кошмар, что меня похоронили заживо, а «Морелла» стоила мне трех бессонных ночей.

Мореллой звали женщину, которая сказала своему мужу: «Я умираю, но я буду жить». Она умирает родами, и ее дочь растет без имени. Во время обряда крещения отец нарекает девочку Мореллой, на что она отвечает: «Я здесь!» — и тут же умирает. Он несет ее на могилу матери, которая, естественно, оказывается пустой, потому что мать и дочь оказываются одним целым.

Заметьте, как на эти страницы просочился курсив. Это Эдгар По виноват.

В любом случае, у меня имелись вопросы и насчет «Мореллы», и насчет себя. Я гадала, насколько похожа на маму. Я не думала, что мы с ней — одно целое, с первых осмысленных шагов у меня было острое самосознание, хотя порой и противоречивое. Но поскольку я ее совсем не знала, как можно быть уверенной?

Однако папу не так-то просто было сбить с толку. Сегодня мы все-таки поговорим о диккенсовских «Тяжелых временах». Завтра, если я настою, вернемся к По, но только после того, как прочитаю его эссе «Философия творчества».

Соответственно, на следующий день, отложив Диккенса, мы вернулись к По — поначалу довольно осторожно.

— Я подхожу к этому уроку с определенным беспокойством, — начал отец. — Надеюсь, сегодня обойдется без слез.

Я так на него посмотрела, что он покачал головой:

— Ты меняешься, Ари. Я сознаю, что ты становишься старше, и понимаю, что нам надо обсудить изменения в твоем образовании.

— И в нашем образе жизни, — выдохнула я дрожащим от волнения голосом.

— И в нашем образе жизни, — повторил он, подчеркнув последнее слово.

Уловив в его голосе нотки скептицизма, я исподлобья смотрела на отца. Но его лицо, как всегда, осталось невозмутимым. Помню, как пристально я тогда разглядывала его темно-синюю хрустящую накрахмаленную рубашку с ониксовыми запонками, удерживающими безупречные складки манжет, и мне хотелось заметить хоть какой-то изъян в его безупречном облике.

— Тем не менее, что ты вынесла из рассказов Эдгара Аллана По?

Теперь пришла моя очередь качать головой.

— Похоже, По смертельно боялся проявлений страсти.

Он вскинул брови.

— Откуда именно ты вынесла такое впечатление?

— Не столько из рассказов, кстати, на мой взгляд, они все затянуты, как из его эссе, оно показалось мне вопиюще рациональным, вероятно, из страха перед собственными страстями, — ответила я.

Да, мы действительно разговаривали подобным образом. Наши диалоги велись на чистом, правильном английском языке, проколы случались только с моей стороны. С Кэтлин и ее родными я общалась по-другому, и порой словечки оттуда проскакивали во время занятий с папой.

— В эссе разбирается композиция «Ворона», — продолжала я, — как будто стихотворение является математической задачей. Эдгар По утверждает, что пользуется некой формулой, определяющей выбор длины строки, размера, тона и фразировки. Но, на мой взгляд, подобное заявление не заслуживает доверия. Его «формула» выглядит отчаянной попыткой казаться логичным и рассудительным, тогда как, по всей видимости, он был каким угодно, только не таким.

Теперь папа уже улыбался.

— Я рад, что эссе вызвало у тебя такой интерес. Помня о твоей реакции на «Эннабел Ли», я ожидал куда меньшей… — он замялся, словно бы подыскивая подходящее слово, на самом деле, как мне теперь кажется, пауза делалась исключительно ради эффекта, — куда меньшей увлеченности.

Я улыбнулась в ответ. Эту сухую, с плотно сжатыми губами полуулыбку ученого я переняла от него, она ничем не напоминала его редкую, застенчивую улыбку искреннего удовольствия.

— Для меня По — автор, которого познаешь постепенно. Или не познаешь вовсе.

— Или не познаешь. — Он сплел пальцы. — Я согласен, конечно, что стиль его письма напыщен, порой претенциозен. И эти курсивы! — Он покачал головой. — Как сказал один из его коллег-поэтов, По был «на три пятых гением, а на две — сливочной тянучкой».

Я улыбнулась (на сей раз по-настоящему).

— Тем не менее, — продолжал отец, — его специфическая манера призвана помочь читателю выйти за пределы знакомого, прозаического мира. А нам чтение подает, полагаю, некоторое утешение.

Никогда прежде мы не говорили о литературе в таких личных выражениях. Я подалась вперед.

— Утешение?

— Хм… — Казалось, ему трудно подобрать слова. — Понимаешь… — Веки его сомкнулись, и, пока глаза были закрыты, он произнес: — Думаю, можно сказать, что он описывает то, как я иногда себя чувствую. — Он открыл глаза.

— Напыщенным? Претенциозным?

Он кивнул.

— Если ты и испытываешь такие чувства, то ничем этого не выдаешь.

Часть меня продолжала изумляться: «Папа говорит о своих чувствах!»

— Я стараюсь, — отозвался он. — Видишь ли, с формальной точки зрения По был сиротой. Его мать умерла, когда он был очень маленьким. Его взял к себе в семью Джон Аллан, но официально так и не усыновил. И в жизни, и в творчестве По демонстрирует классические симптомы осиротевшего ребенка: неспособность принять потерю родителя, стремление к воссоединению с умершим, предпочтение воображения реальности. Короче говоря, По был одним из нас…

Наша беседа резко оборвалась, в дверь библиотеки громко постучала кухарка Рут. Отец вышел в коридор переговорить с ней.

От избытка неожиданной информации я вся была как на иголках. «Одним из нас»? Папа тоже был «осиротевшим ребенком»?

Но больше я в тот день ничего о нем не узнала. Новости, принесенные Рут, заставили его спуститься вместе с ней в подвал. Я побрела к себе в комнату, голова у меня шла кругом. Я вспомнила, как отец читал «Эннабел Ли», и в памяти всплыли слова По из «Философии творчества»: «Смерть прекрасной женщины, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предметом на свете; в равной мере не подлежит сомнению, что лучше всего для этого предмета подходят уста ее убитого горем возлюбленного»[5]

И я думала о Морелле, о маме и о себе.


Вскоре позвонила Кэтлин. У нее уже начался учебный год, и мы редко виделись с той последней встречи на треке. Но на сегодня школа закончилась, сказала она, и ей надо меня повидать.

Мы встретились в бельведере в дальней части сада за домом. Что, я еще не упоминала об этом месте? Это была открытая шестиугольная постройка, круглую крышу которой венчал небольшой купол, в точности как на доме, только поменьше. Единственной мебелью служили мягкие скамьи, и мы с Кэтлин провели здесь немало вечеров, «тусуясь», как она это называла. Бельведер означает «красивый вид», и наш этому вполне соответствовал: он выходил на сбегающий вниз склон, покрытый лозой и разросшимися кустами шиповника, от аромата темно-малиновых цветов сам воздух казался розоватым.

Я лежала поперек на скамейке и наблюдала за стрекозой (штопальщица зеленая обыкновенная), хотя она вовсе не выглядела обыкновенной, застыв на карнизе и медленно поводя в воздухе прозрачными крылышками. Влетела Кэтлин с развевающимися волосами и раскрасневшимся от быстрой езды лицом. Влажный воздух и духота обещали очередную вечернюю грозу.

Она вытаращилась на меня сверху вниз, отдышалась, а затем принялась хохотать.

— Гляньте… на… нее, — произносила она между приступами смеха. — Богиня… отдохновения.

— А ты кто? — спросила я и села.

— Я — твоя спасительница.

Она вытащила из кармана джинсов пластиковый пакет, открыла его и вручила мне маленький синий фланелевый мешочек на шнурке. От мешочка сильно пахло лавандой.

— Надень, — сказала подруга. У нее на шее висел точно такой же.

— Зачем?

Стрекоза тем временем улетела.

— Для защиты. — Она плюхнулась на мягкое сиденье лицом ко мне. — Я тут провела кое-какие исследования, Ари. Ты знаешь что-нибудь о растительных чарах?

Я не знала. Но Кэтлин просидела какое-то время в библиотеке и теперь была специалистом.

— Я собрала лаванду у вас в саду и календулу у соседей, — сказала она. — Они защитят тебя от зла. В свой я положила базилик из маминых кухонных запасов — заклинания лучше работают, если травы собраны у собственного дома. Фланель? Она из старой наволочки, но я прошила мешочки шелковой ниткой. Надень.

Я скептически относилась к любым суевериям, но не хотела ее обижать.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны.

— Надень, — повторила она, сверкнув глазами.

Я просунула голову в шнурок.

Она оживленно закивала.

— Вот так, молодец, — сказала Кэтлин. — Слава богу. Я несколько ночей не спала, думая о тебе. Что, если отец прокрадется однажды ночью в комнату и укусит тебя в шею?

Мысль была настолько абсурдной, что я даже не рассердилась.

— Это смешно.

Она подняла ладонь.

— Я знаю, как ты любишь отца, Ари. Но что, если он не сможет удержаться?

— Спасибо, что позаботилась обо мне, — сказала я, чувствуя, что подруга зашла слишком далеко, — но беспокойство твое неуместно.

Она помотала головой.

— Обещай, что будешь его носить.

Я собиралась снять его, как только она уйдет, а пока поносить, дабы успокоить ее. По крайней мере, пахло приятно.

И все же амулет я не сняла, но не потому что боялась папу, а потому что мешочек с лавандой был знаком любви Кэтлин ко мне. Ну вот я и сказала это: «любовь». То, что существовало между мной и отцом, было чем-то другим, включавшим и взаимное уважение, и семейный долг, интеллектуальный диспут, — и ничто из этого нельзя недооценивать, но — любовь? Если мы и испытывали ее, то никогда не употребляли это слово.

ГЛАВА 4

Предмет можно увидеть по-настоящему, только когда смотришь прямо на него. Большинство людей живут, не сознавая ограниченности собственного зрения. Но ты никогда не окажешься среди них.

Если сосредоточиться на слове «сосна» в этом предложении и одновременно попытаться прочесть соседние слова, возможно, удастся различить «слове» и «в этом», в зависимости от того, на каком расстоянии от глаз находится страница. Но «сосна» будет самым четким, поскольку центр поля зрения направлен на него.

Этот центр называется ямкой и является частью глаза, где зрительные палочки расположены наиболее плотно. Ямка занимает примерно столько же процентов поверхности глазного дна, сколько луна на ночном небе.

Все прочее — периферическое зрение. Периферическое зрение позволяет улавливать движение и помогает обнаруживать хищников в темноте. У животных периферическое зрение развито гораздо сильнее, чем у людей. Вампиры где-то посередине.


Краем глаза я засекла движение. Но, обернувшись, никого не увидела.

Стояло серое утро в начале октября, я была у себя в комнате и одевалась. Хотя никто, кроме отца, миссис Макги и, может быть, Денниса, если он высунет нос из подвала, меня бы не увидел, я заботилась о своей внешности и, признаюсь, проводила много времени перед зеркалом, любуясь собой. В то лето волосы у меня росли быстро и уже доходили до лопаток и даже начали слегка виться. Тело тоже изменилось, честно говоря, меня оно смущало. Даже губы казались полнее, женственнее. Здесь, наверное, стоит заметить: мое отражение в зеркале было мутным, неотчетливым — как будто я смотрела на него периферическим зрением. Всегда так было. Из книг я знала, что отражение обычно более четкое. Мое таковым не было, но ведь все зеркала в нашем доме были старые. Я винила их.

Когда кожу начало покалывать, я снова обернулась. Никого.


Однажды вечером вернулся Деннис из Японии. Его веселая и беззаботная натура оживила дом. С тех пор как у Кэтлин началась учеба, я видела ее гораздо реже; у нее появились новые друзья среди одноклассников, и, хотя она звонила мне раз или два в неделю, я чувствовала, как мы отдаляемся друг от друга. Мне уже не казалось таким естественным проводить время в одиночестве, как раньше, и теперь целыми днями я чувствовала себя не у дел.

Деннис вошел в гостиную в помятом костюме, еле уловимо пахнущем потом и алкоголем, лицо раскраснелось, глаза воспалились. Папа сидел в своем кресле, потягивая пикардо, и читал. Отец, поняла я, никак не пах. У него вообще не было запаха. Лицо никогда не вспыхивало, глаза никогда не краснели. Его руки, в те редкие моменты, когда я их случайно задевала, были прохладны, тогда как Деннисовы излучали жар.

— Ого! — воскликнул Деннис, как только взглянул на меня.

— В смысле? — поинтересовался отец.

— В смысле, что мисс Ариэлла здорово выросла за тот месяц, что я отсутствовал. — Деннис наклонился и стиснул мои плечи. — Должно быть, это все велосипед, Ари. Я прав?

Я обняла его в ответ.

— Конечно велосипед. Тебе и самому бы не помешало, я права? — сказала я.

Он легонько похлопал себя по животу.

— Бремя среднего возраста растет, — хохотнул он, — особенно поощряемое экзотической кухней и великолепным японским пивом.

Деннису в то время было сорок с небольшим, и на лице и теле у него уже обозначились складки, которых отец был начисто лишен.

— Как тебе Япония? — спросила я.

— Это просто фантастика, — ответил он. — Но работа пошла не совсем так, как мы надеялись.

— Над чем ты работал?

Деннис с отцом переглянулись. После секундной заминки папа сказал:

— Мы проводим кое-какие исследования класса соединений, известных как перфлюороуглеродные.

Должно быть, вид у меня был озадаченный.

— Мы пытаемся получить из них эмульсию, — продолжал он, — способную переносить кислород.

Обычно я задала бы еще сотню вопросов, но такой уровень технических деталей был мне не по зубам.

— Как мило, — только и смогла выдавить я.

Деннис резко сменил тему.

— Скажи-ка мне, Ари, что это за штука у тебя на шее?

Я сняла через голову фланелевый мешочек и дала ему посмотреть.

— Это лаванда. Она должна принести мне удачу.

— Я и не подозревал, что ты суеверна, — бесстрастно заметил отец.


Неделями я надеялась, что папа возобновит наш разговор о По и сиротстве, но он всякий раз направлял урок в иную сторону. Я являлась в библиотеку, вооруженная парой провокационных реплик, которые должны были направить беседу на путь личных откровений. Но уже через несколько минут мы глубоко погружались в совершенно иную тему — об Алексисе де Токвиле,[6] или Джоне Дальтоне,[7] или Чарльзе Диккенсе. Через час после окончания урока я вспоминала свои уловки и восхищалась его умением нейтрализовать их. Временами казалось, что он меня гипнотизирует. В других случаях, как я потом поняла, он отвлекал меня развернутыми метафорами: он пускался в них легко, развивая их в течение разговора.

— В «Тяжелых временах» Луиза смотрит в огонь и думает о своем будущем, — говорил он как-то вечером. — Она воображает, будто его, как нить, прядет «величайший и древнейший мастер — Седое время»,[8] но признает, что его прялка в тайном месте, работа ее не слышна, движения рук беззвучны. Откуда она знает Седое время? Откуда мы все знаем время, кроме как через наше представление о нем?

Казалось, он строит одну развернутую метафору, основываясь на другой.

«Как же это называется? — гадала я. — Может, метаметафора?»

У меня от них порой болела голова. Тем не менее я была настойчивой ученицей. Выяснить хоть что-нибудь о родителях и их прошлом казалось мне куда важнее Дальтона и Диккенса. Поэтому я состряпала план.

В среду вечером, когда по расписанию Деннис должен был провести со мной урок зоологии, посвященный эукариотическим клеткам и ДНК, я заявила, что хочу обсудить смежную тему: гематофагию.

— Да ну? — Деннис вопросительно уставился на меня.

— Ага, — ответила я словечком, которое никогда бы не употребила в присутствии отца. У Денниса была куда более свободная манера преподавания.

— Я прочитала об этом в библиотеке, — сказала я. — Знаешь, про животных, которые пьют кровь: червей, летучих мышей, пиявок.

Деннис открыл рот, чтобы перебить меня, но я гнула свое:

— В энциклопедии говорится, что гематофагия бывает двух типов: необходимая и факультативная. Некоторые животные питаются только кровью, тогда как другие дополняют кровь другими жидкостями. Я хочу понять…

Здесь я споткнулась, не зная, как закончить мысль. «Я хочу понять, к какому типу относится папа, — подумала я. — Я хочу знать, является ли гематофагия наследственной».

Деннис поднял правую ладонь — этот жест он использовал как сигнал остановки, когда учил меня кататься на велосипеде.

— Обсуждение этой темы тебе лучше начать с отцом, — сказал он. — Твой папа работал с пиявками и прочими. В этой области он специалист.

От расстройства я запустила пальцы в волосы — и увидела, как пристально наблюдает за мной Деннис. Он понял, что я заметила это, и покраснел.

— Ари, что ты тут натворила, пока меня не было? — спросил он.

— Первый раз поцеловалась. — Слова вылетели неожиданно.

Деннис попытался улыбнуться. Смотреть на это было неловко. Ему явно было не по себе, но он хотел скрыть свои чувства.

— Я понимаю, что ты растешь и у тебя возникают вопросы, — произнес он, совсем как папа.

— Не говори со мной свысока, — сказала я. — Ты мой друг… по крайней мере, я всегда так думала.

Он снова покраснел.

— Я твой верный конопатый друг.

Но в его голосе чувствовалась неуверенность.

— Пожалуйста, — взмолилась я, — скажи мне что-нибудь. Скажи что-нибудь определенное.

Лицо его обрело обычное добродушное выражение.

— Давай я расскажу тебе о «Серадроне», о наших исследованиях.

Он говорил о растущей потребности в искусственной крови, при том что все меньшее число людей готовы стать донорами. Хотя фирма «Серадрон» производила кровяные компоненты, до сих пор ни им, ни кому-либо еще не удалось создать клинически эффективный заменитель крови.

— Нам казалось, мы на пороге прорыва, — сказал он. — К сожалению, наши исследования в Японии показали, что потенциал удержания эндотелия в сетчатке невелик.

— Не догоняю, — прервала я Денниса, вскинув ладонь.

Он извинился. Мне достаточно знать, что ожидания от применения перфлюороуглеродов оправдались в весьма ограниченных размерах, сказал он.

— А теперь вернемся к рассмотрению переносчиков кислорода на базе гемоглобина, кстати, до сих пор ни один из них не смог заменить натуральную кровь, они только дополняют ее.

Я больше не хотела задавать вопросы. Он сказал мне больше, чем мог предположить.

Он снова пристально на меня посмотрел.

— Давай-ка на завтра назначим тебе обследование. Что-то ты бледненькая.


Назавтра Деннис взял у меня кровь на анализ и провел несколько тестов. Спустя некоторое время он вынырнул из подвала с большой коричневой бутылкой в одной руке и пакетом из фольги и иглой для подкожных инъекций в другой. Он сказал, что тест на волчанку не дал убедительных результатов. Но у меня малокровие, и мне надо принимать по столовой ложке тоника дважды в день.

Получив из его рук бутылку, я отвинтила крышку и понюхала.

— Запивай большим стаканом воды, — посоветовал Деннис.

Затем открыл пакет, вынул тампон, протер мне кожу и вколол лекарство. Я спросила, что в нем содержалось, он ответил, что это гормон, эритропоэтин, который повысит количество эритроцитов у меня в крови. После инъекции я почувствовала прилив энергии.

Позже я припомнила, что сказал Деннис: «…тест на волчанку не дал убедительных результатов». Но разве папа не говорил миссис Макги, что анализ крови на волчанку не делают?


На следующее утро у меня приключились неприятности в библиотеке.

Выдалось редкое октябрьское утро без дождя. Я укатила на велосипеде в центр посидеть за компьютером. Зачем приставать к отцу с вопросами? Он просто сменит тему, и все.

Всего минута ушла у меня на то, чтобы найти ссылку на «человеческую гематофагию» и выяснить, что многие люди пьют кровь. Африканское племя масаи, например, выживает не в последнюю очередь за счет коровьей крови, смешанной с молоком. Индейцы мочика[9] и скифы предавались ритуальному питью крови. А историй о человеческом вампиризме было несть числа, хотя их достоверность являлась предметом яростных дебатов в сети.

Следующая ссылка вывела меня на группу сайтов о «настоящих вампирах». Эти страницы содержали описание некоторых отличий сказочных и литературных вампиров от существующих в реальности. Сайты расходились во мнениях относительно того, зависят ли вампиры от потребления крови или могут «развиваться», способны ли они вынашивать детей, и если да, то станут ли дети вампирами. Короче говоря, никакой определенной информации там не было.

В статье, подписанной некой Инанной Артен, говорилось: «Более того, эта статья не имеет целью ввести вас в заблуждение. Настоящие вампиры, даже развитые, иногда пьют кровь, чтобы получить энергию. Тому, кто понимает, сколь многими способами жизнь "уступает место", питая другую жизнь, это покажется не более противоестественным, чем поедание живых овощей или животных для пропитания».

Я размышляла над этим, когда вдруг почувствовала руку у себя на плече.

— Почему ты не в школе? — спросила библиотекарь.

Это была пожилая женщина с морщинистой кожей. Я гадала, как давно она стоит у меня за спиной.

— Я на домашнем обучении.

Это ее явно не убедило.

— Родители знают, что ты здесь?

Я подумала сказать ей правду, что утренние часы принадлежат мне, и в это время я могу заниматься как хочу, пока не встречусь с отцом после обеда. Почему-то мне показалось, что она мне не поверит. Поэтому я сказала:

— Разумеется.

— Какой у тебя домашний телефон? — спросила она.

И я, как дура, ответила. В следующую минуту она разговаривала с папой. Пока мы ждали его приезда, она заставила меня сидеть на стуле перед ее столом.

— Я много раз видела тебя здесь, — сказала она. — Ты всегда ищешь вампиров?

— Я нахожу их интересными, — бодро ответила я, улыбаясь, как идиотка.

Должна сознаться, что, когда отец наконец вплыл в библиотеку, в наглухо застегнутом пальто и надвинутой на глаза черной шляпе, на реакцию библиотекарши стоило посмотреть. Челюсть у нее отвисла, и мы ушли без единого слова с ее стороны.

Но по пути домой отец произнес много слов, закончив:

— …и таким образом тебе удалось сорвать важный эксперимент, результаты которого теперь могут быть поставлены под угрозу, и ради чего? Чтобы раздражать библиотекаря вопросами о вампирах?

Но голос его звучал абсолютно бесстрастно. Только выбор слов и едва заметное понижение тона на слове «вампирах» выдавало, насколько он рассержен.

— Я ни о чем ее не спрашивала, — возразила я. — Я пыталась изучать кое-что на компьютере.

До самого дома он больше не произнес ни слова, молча поставил машину в гараж. Затем вошел в переднюю и начал разматывать с шеи шарф.

— Полагаю, нам пришло время поговорить, — он умолк, снимая пальто, — о предоставлении тебе собственного компьютера.


Когда спустя несколько дней позвонила Кэтлин, я уже являлась гордым обладателем блестящего белого ноутбука с беспроводным интернет-соединением. Рассказала историю его приобретения. В последнее время мне редко удавалось поведать ей о чем-нибудь интересном, возможно, поэтому ее звонки сделались реже.

На сагу о злой библиотекарше Кэтлин реагировала фразами: «Да ты что!» и «Правда?»

— Надо было соврать, — сказала она, когда я закончила. — Ты могла дать ей неправильный телефон или дать наш, все равно днем дома никого нет.

Я признала, что не очень умно вела себя с библиотекаршей.

— Но все к лучшему, — резюмировала Кэтлин. — Отец у тебя нормальный: компьютер тебе купил. Везет же.

Я не думала, что удача сыграла здесь какую-то роль, но промолчала. До меня дошло, что компьютер был для отца удобным средством избежать ответов на мои вопросы. Похоже, он хотел, чтобы я отыскала эти ответы сама.


Примерно в этот же период я в первый раз побывала на танцах.

Майкл позвонил мне (впервые в жизни) и пригласил, причем явно нервничая.

— Это просто танцы, — сказал он с ненужной запальчивостью. — Просто дурацкая школьная дискотека.

Хеллоуин в нашем доме не праздновали. Каждый вечер тридцать первого октября Рут опускала шторы и запирала двери. На редкий стук дверного молотка никто не отзывался. Вместо этого мы с отцом сидели в гостиной и играли в карты или другие настольные игры (когда я была маленькой, мы играли в конструктор, из которого строили машину, перевозившую карандаши с одного конца обеденного стола на другой).

Больше всего мы любили «Ключ к разгадке», в который играли ускоренными раундами, длившимися не более трех ходов с каждой стороны. У Макгарритов я обнаружила, что им требуется гораздо больше времени на раскрытие преступлений.

Я сказала Майклу, что мне надо спросить разрешения у папы.

Отец удивил меня ответом.

— Тебе решать. Это твоя жизнь, — сказал он и снова уткнулся в книгу, как будто меня тут не было.


Кэтлин выкроила время поговорить со мной о том, чего следует ожидать на танцах. Она сказала, что большую часть дней занята после уроков на репетициях школьного спектакля и уроках игры на флейте. Но так получилось, что в среду после уроков она свободна, и мы можем встретиться в центре в комиссионке, заодно и костюмы поищем.

Я осматривала платья на вешалке, когда она влетела в магазин.

— Классно выглядишь! — крикнула с ходу.

Она подстриглась так коротко, что когда затормозила, волосы упали ей на лицо.

— И ты тоже, — отозвалась я.

Но про себя подумала, что на Кэтлин слишком много косметики. Глаза у нее были словно обведены углем, волосы, покрашенные в черный цвет, выглядели темнее моих.

— Ты изменилась, — заметила я.

Похоже, ей было приятно это услышать.

— Мой новый имидж, — похвалилась она и приподняла волосы, чтобы показать мне уши.

Серебряные колечки и гвоздички украшали мочки и наружный край раковины. Я насчитала по семь штук на каждом ухе.

Мы не виделись месяца два, и я уже начала подумывать, что наша дружба заканчивается. Но глаза ее блестели от возбуждения.

— Мне столько всего надо тебе рассказать! — выдохнула она.

Мы пробирались среди одежды, раздвигая вешалки, кивая или кривясь, и разговаривали. Запах нафталина, застоявшихся духов и пота был силен, но почему-то не вызывал отвращения.

Не все новости из дома Макгарритов меня радовали. У Бриджит развилась астма, и в иные ночи она не давала Кэтлин спать своим кашлем. Мистера Макги в местном супермаркете, где он работал, совсем замучили: теперь ему приходилось вкалывать по выходным, потому что кто-то другой уволился. А миссис Макги «вся извелась» из-за Майкла.

— Почему? — не поняла я.

— Точно, ты ж не видела его последнее время. — Кэтлин встряхнула розовое атласное платье, потом запихала его обратно на вешалку. — Он отпустил волосы, и в школе у него какие-то неприятности. Ведет себя как взрослый, видите ли.

Я не совсем поняла, что это значит.

— В смысле, сделался хулиганом?

— Майкл — хулиганом? — Она рассмеялась. — Нет, скорее, просто склочным и упрямым. Он много читает про политику. И большую часть времени ведет себя как полный псих.

«Это может быть интересно», — подумала я.

— А что он наденет на танцы?

— Кто ж его знает. — Она вытянула из кучи расшитое блестками черное платье в обтяжку. — А вот это ты должна померить.


В итоге я надела это платье. Кэтлин выбрала себе красное атласное, с V-образным вырезом на груди и спине. Она сказала, что мы должны быть в масках, но я предпочла обойтись без оной.

Вечером на Хеллоуин у нашей парадной двери нарисовался Майкл в черных джинсах и черной футболке с намалеванным поперек груди словом «АНАРХИЯ». Он тоже был без маски. Мы с облегчением взглянули друг на друга.

Волосы у него отросли ниже плеч, и он выглядел стройнее, чем я помнила. Его темные глаза казались больше, а лицо уже. Мы стояли на пороге, разглядывая друг друга и не говоря ни слова.

Какое-то движение за спиной заставило меня оглянуться. У стены стоял отец, наблюдая за нами, и на лице его читалось крайнее неодобрение. Я никогда прежде не видела у него такого выражения. Уголки глаз и рта опущены, плечи жестко отведены назад, подбородок выдвинут вперед. Я промямлила что-то незначащее типа «привет», и он вздрогнул, странная судорога мельком исказила его лицо и грудь. Должно быть, я моргнула, подумалось мне тогда, потому что он внезапно исчез.

Когда я повернулась обратно к Майклу, глаза его были по-прежнему прикованы ко мне.

— Ты изменилась, — сказал он.


Майкл отвез нас в школу.

На заднем сиденье непрестанно, причем зачастую одновременно, трещали Кэтлин и ее приятель Райан, блондинистый коротышка, которого я видела летом. На Райане была маска черта.

Бриджит ныла весь обед. Она очень хотела пойти сегодня, — донесся голос Кэтлин с заднего сиденья, — считает, что заслужила это. Сегодня днем на школьном параде в честь Хеллоуина ей дали приз за лучший костюм вампира.

Кэтлин рассказала, что некоторые родители хотели отменить празднование Хеллоуина в школе, заявляя, будто таким образом дети славят Сатану. Они с Райаном громко хохотали над этим.

— Это все моя работа, — произнес Райан хриплым голосом, поглаживая рога на маске.

Мы с Майклом помалкивали. Его близость действовала на меня возбуждающе. Я украдкой поглядывала на его руки, лежащие на руле, на его длинные ноги.

Кэтлин опять переборщила с макияжем. Лицо у нее было белым, глаза обведены черными кругами, но почему-то сегодня косметика делала ее младше. Я чувствовала, что выгляжу куда старше. Черные блестки подчеркивали силуэт, демонстрируя миру ту сторону моего я, которую я едва замечала раньше. Накануне ночью я размечталась, как буду скользить по бальному залу, завораживая всех присутствующих своей красотой. Теперь фантазии казались вполне осуществимыми.

Бал был устроен в школьном спортзале, и встречала нас огромная статуя распростершего руки Иисуса. Когда мы входили, казалось, все смотрят на нас. Мы с Майклом друг на друга не глядели.

В помещении было жарко, от запаха множества человеческих тел кружилась голова. Было такое ощущение, что все ароматы, которые мы с Кэтлин перенюхали в аптеке — шампуни, дезодоранты, одеколоны, мыло, — витают в полумраке зала. Я дышала поверхностно, боясь потерять сознание, если вдохну поглубже.

Майкл протолкался со мной к ряду складных стульев у стены.

— Жди здесь, — сказал он. — Я принесу нам перекусить.

Музыка грохотала из огромных черных динамиков, установленных по углам зала. Звук был настолько искажен, что я не могла различить ни слов, ни мелодии. Кэтлин с Райаном уже кружились на танцполе. Платье Кэтлин ловило все переменчивые разноцветные блики от вращающегося на потолке колеса со светомузыкой. Казалось, ткань то пылает, то струится синей волной, то снова вспыхивает желтыми и красными языками пламени.

Майкл вернулся с двумя бумажными тарелками и протянул их мне.

— Я за напитками, — сказал он, повысив голос, чтобы я услышала его поверх музыки. И снова ушел.

Я поставила тарелки на стул рядом и принялась осматриваться. Все в помещении — даже учителя и сопровождающие — были в костюмах. Их наряды варьировались от ужасных (циклопы, демоны, мумии, зомби и всякие другие чудики, демонстрирующие глубокие раны, отсеченные конечности и прочие увечья) до возвышенных (феи, принцессы, богини всех мастей, закутанные в полупрозрачную мерцающую ткань). На меня уставились два мальчика с лицами, разрисованными шрамами и кровоподтеками.

Все вместе выглядели ужасно воодушевленными и наивными. Я снова порадовалась, что мы с Майклом не надели масок.

Когда он наконец вернулся, я уже достаточно освоилась, чтобы откусить кусочек принесенной им пиццы. Это оказалось ошибкой.

Еда у меня во рту имела странный, горьковато-сладкий вкус, не похожий ни на что из того, что я пробовала раньше. Я проглотила ее как можно быстрее и тут же почувствовала приступ тошноты. Лицо у меня запылало. Я выронила тарелку и метнулась к дверям, даже ухитрилась добежать до края парковки прежде, чем упала на колени и меня вырвало.

Когда спазмы в животе прекратились, я услышала чей-то смех, злобный смех, неподалеку. Спустя несколько секунд раздались голоса.

— Что это было? — спросила Кэтлин.

— Пицца. Просто пицца, — ответил Майкл.

— На пиццу же кладут колбасу, — сказала Кэтлин. — Как ты не додумался!

Она опустилась на колени рядом со мной и протянула мне салфетки, которыми я вытерла


Содержание:
 0  вы читаете: Иная The Society of S : Сьюзан Хаббард  1  ПРОЛОГ : Сьюзан Хаббард
 2  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В ОТЧЕМ ДОМЕ : Сьюзан Хаббард  3  ГЛАВА 2 : Сьюзан Хаббард
 4  ГЛАВА 3 : Сьюзан Хаббард  5  ГЛАВА 4 : Сьюзан Хаббард
 6  ГЛАВА 5 : Сьюзан Хаббард  7  ГЛАВА 6 : Сьюзан Хаббард
 8  ГЛАВА 7 : Сьюзан Хаббард  9  ГЛАВА 8 : Сьюзан Хаббард
 10  ГЛАВА 9 : Сьюзан Хаббард  11  ГЛАВА 1 : Сьюзан Хаббард
 12  ГЛАВА 2 : Сьюзан Хаббард  13  ГЛАВА 3 : Сьюзан Хаббард
 14  ГЛАВА 4 : Сьюзан Хаббард  15  ГЛАВА 5 : Сьюзан Хаббард
 16  ГЛАВА 6 : Сьюзан Хаббард  17  ГЛАВА 7 : Сьюзан Хаббард
 18  ГЛАВА 8 : Сьюзан Хаббард  19  ГЛАВА 9 : Сьюзан Хаббард
 20  ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА ЮГ : Сьюзан Хаббард  21  ГЛАВА 11 : Сьюзан Хаббард
 22  ГЛАВА 12 : Сьюзан Хаббард  23  ГЛАВА 10 : Сьюзан Хаббард
 24  ГЛАВА 11 : Сьюзан Хаббард  25  ГЛАВА 12 : Сьюзан Хаббард
 26  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗАПРЕДЕЛЬНАЯ СИНЕВА : Сьюзан Хаббард  27  ГЛАВА 14 : Сьюзан Хаббард
 28  ГЛАВА 15 : Сьюзан Хаббард  29  ГЛАВА 16 : Сьюзан Хаббард
 30  ГЛАВА 17 : Сьюзан Хаббард  31  ГЛАВА 18 : Сьюзан Хаббард
 32  ГЛАВА 19 : Сьюзан Хаббард  33  ГЛАВА 13 : Сьюзан Хаббард
 34  ГЛАВА 14 : Сьюзан Хаббард  35  ГЛАВА 15 : Сьюзан Хаббард
 36  ГЛАВА 16 : Сьюзан Хаббард  37  ГЛАВА 17 : Сьюзан Хаббард
 38  ГЛАВА 18 : Сьюзан Хаббард  39  ГЛАВА 19 : Сьюзан Хаббард
 40  Использовалась литература : Иная The Society of S    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap