Фантастика : Ужасы : ___ : Джон Харвуд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




___

* * *

Я читал дневник при свете фонарика, сидя на кровати Энн, и в подсознании все мелькало выцветшее теннисное платье. Я никак не мог поверить в то, что моя мать и женщина на чердаке — одно и то же лицо, и все же финальная сцена оставила во мне кошмарное ощущение того, что я оказался свидетелем собственного зачатия. Это было подобно тем фантазиям, которыми мы с Алисой обменивались в письмах. Я все сидел, уставившись на оборванную страницу, пока донесшийся сверху слабый скрежет не поверг меня в состояние, близкое к шоку.

Спустившись в библиотеку, где почувствовал себя в относительной безопасности, я принялся перечитывать дневник. Собственно, я уже догадался о том, что случилось, когда прочитал письмо мисс Хамиш. С чего бы тете Айрис так жестоко наказывать Филлис? (Я больше не мог думать о ней как о своей матери.)

Филлис нашла дневник. Вероятно, прочитала его. «Филли ведет себя очень странно». Я отчетливо представил себе, как все это выглядело. Филлис, как в шахматной партии, всегда опережала сестру на ход-два… «Одна сбылась» — это точно. Но вместе с вырванными страницами исчезла разгадка финала. Почему же Филлис вернула дневник на место после того, что она сделала с Энн, если действительно что-то сделала? Это казалось бессмысленным: в конце концов она ведь забрала с собой «Призрака».

И было еще что-то, что никак не укладывалось в эту схему. Я достал письмо мисс Хамиш, чтобы проверить даты. Примерно в середине сентября Энн написала ей, что помолвка разорвана. Но «ужасный скандал» между Филлис и Айрис разразился не раньше чем через две недели. Совершенно очевидно, что Энн не рассказала подруге, почему она порвала с Хью Монфором. Потом Айрис изменила завещание и умерла спустя несколько дней после того, как узнала правду. А Энн последний раз видели живой в конторе господина Питта 26 октября.

Мисс Хамиш. В дневнике ни разу не упоминалась мисс Хамиш.

Как такое возможно? Если только предположить, что она вовсе не была близкой подругой Энн… Но нет, Энн ведь оставила ей имение. В голове мелькнула страшная мысль о том, что мисс Хамиш и Филлис сговорились убить Энн, но это было уж полным идиотизмом. Каждая деталь в ее письме в точности совпадала с моими собственными открытиями, как и с дневником Энн, и с рассказами господина Питта. Да и полиция наверняка тщательно проверяла Эбигайл Хамиш как единственную наследницу. Нет, самым разумным объяснением казалось то, что Энн просто не считала нужным писать про дружбу и прочие подробности своей жизни. Хотя странно, конечно. Я откинулся в кресле, уставившись на галерею, где во сне мне явилась женщина в вуали.

Женщина в темно-зеленом платье. Зеленые рукава.

Я почувствовал, как побежали по коже мурашки. Конечно, это был сон. Я ведь не верил всерьез — или все-таки верил? — в привидения. Точно так же, как не верил в послания от духов. Взгляд мой упал на стопку бумаги на столе. Что-то изменилось на планшетке.

Кресло противно заскрипело, когда я поднялся. Мой вопрос, который я оставил на планшетке, звучал так:

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ЭНН?

Но за это время планшетка сдвинулась. И на ней еле различимыми каракулями обозначился ответ:

Филли убила меня

* * *

От: ghfreeman@hotmail.com

Кому: Alice.Jessell@hotmail. com

Тема: нет

Дата: среда, 11 августа 1999 19:48:21


… потом я позвонил секретарю господина Грирстоуна и спросил, не был ли кто вчера вечером в доме — может, уборщица или полицейский патруль. Она сказала, что никто не мог приходить, ни у кого нет ключей: мисс Хамиш твердо настаивала на том, чтобы никому их не давать. Она предположила, что, скорее всего, я просто не закрыл за собой дверь, но я-то знаю, что закрывал ее.

Поначалу, прочитав послание, я разозлился. Наверное, защитная реакция. Кто-то вздумал играть со мной в игры, решил я, но я им покажу. Я оставил еще один вопрос, на который никто не смог бы ответить. Мне важно было доказать, что со мной играет не привидение. Но еще до того, как я отправился звонить, мне было ясно, что это не могла быть ни уборщица, ни кто-то другой из посторонних. В самом деле, кто мог знать, что мою мать в семье звали Филли?

Может, господин Грирстоун ведет двойную жизнь и бродит по ночам, пугая своих клиентов? Как бы мне хотелось в это верить.

Оставалась последняя возможность: что я написал это сам, когда вчера днем играл с планшеткой. Но я-то ЗНАЮ, что не делал этого. Я помню, что сидел вчера перед планшеткой, пытаясь убедить себя в том, что мать не могла убить Энн, но планшетка не двигалась.

Так что одно из двух: или у меня начинается раздвоение личности, или призрак Энн подсказывает мне то, что уже известно из ее дневника. И я не знаю, что страшнее. Если я действительно сам написал ответ, то каким будет мой следующий шаг? Что если это наследственность и я тоже стану убийцей?

Знаю, что ты скажешь: я слишком поддаюсь страху. Если бы. Какое бы я испытал облегчение. Но на самом деле все не так. Я постоянно получаю сигналы — как будто сзади крадется некое чудовище. Разум говорит «нет», но кожей, затылком, всем телом я чувствую, что надвигается неотвратимое. В этом доме все возможно.

Алиса, я знаю, что мы договорились подождать, но мне действительно необходимо поговорить с тобой прямо сейчас. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким. Сегодня утром, в архиве, я наводил справки и о тебе, вернее, пытался, просто не мог удержаться. Ты ведь родилась не в Англии, тогда почему ты скрывала это от меня? Как и то, что несчастный случай тоже произошел не здесь? После шока, который я испытал, узнав о том, что и Стейплфилд, и все мое детство оказались обманом (я, конечно, имею в виду детство матери, но это все равно), ты должна понять, почему мне необходимо слышать твой голос именно сейчас, не «очень скоро», а сейчас.

Я буду ждать в течение часа, пока ты будешь читать это, а потом позвоню в госпиталь…


От: Alice.Jessell@hotmail.com

Кому: ghfreeman@hotmail.com

Тема: нет

Дата: среда, 11 августа 1999 20:29:53


Я не говорила тебе, потому что хотела сделать сюрприз, но я уже покинула госпиталь. Сейчас я прохожу последний курс сеансов физиотерапии в клинике Сейнт-Джон-Вуд и приеду к тебе дня через три, может быть, раньше. Больше всего на свете мне хочется схватить телефон и излить тебе душу. Но мы можем пожалеть об этом потом. Не стоит начинать с банальностей: «Привет! Как ты? Здорово, что можно наконец поболтать!» Ты для меня — рыцарь, которому предстоит последнее испытание.

Звучит, наверное, тривиально, но ты не должен терять надежду, я имею в виду, насчет своей матери. Мне кажется, ты просто впал в транс, когда писал то послание, и не надо терзаться сомнениями: ты его написал или Энн. Думаю, это Энн говорила в тебе, но страх заставил тебя взяться за карандаш. Дома, особенно старые, долго хранят души своих обитателей, и на тебя так подействовала эта аура.


Мы скоро будем вместе.


Твоя возлюбленная

Алиса


Прочитав ответ Алисы, я вышел из интернет-кафе и слился с толпой горожан, штурмующих Юстон-Роуд. Рев и гудки транспорта подействовали на меня успокаивающе: во всяком случае, они отвлекали от мыслей. Сразу за Тоттенхам-Корт-Роуд я обнаружил улицу с множеством ресторанчиков. Я выбрал самый шумный, съел что-то отдаленно напоминающее средиземноморскую кухню, выпил бутылку отвратительного, но дорогого красного вина, которое к тому же оказалось с осадком. По дороге к отелю я прихватил в каком-то магазинчике безакцизную бутылку виски.

На следующий день я проснулся в десять утра с тяжелой головной болью, которая сопровождала меня на всем пути от Кингзуэй до Сомерсет-Хаус, где я рассчитывал увидеть завещание Айрис, но получил ответ, что завещания здесь больше не хранятся. Меня отослали обратно в Ферст-Авеню-Хаус, безликое современное здание, охраняемое не хуже аэропорта. В очереди передо мной оказались всего двое посетителей, так что уже через несколько минут я установил, что имущество Виолы было оценено в 12 989 фунтов стерлингов, а имущество Айрис — она умерла 6 октября 1949 года — в 9135 фунтов. Я попросил снять копии с завещаний, мне сказали, что придется подождать около часа, и я вернулся к регистраторам.

Мой дед Джордж Руперт Хадерли скончался, не оставив завещания, в госпитале Принца Альфреда в Брайтоне 13 августа 1929 года, и его состояние оценивалось в 724 фунта 13 шиллингов 9 пенсов. Муж Виолы, Альфред Джордж Хадерли, умер не в Феррьерз-Клоуз, а в доме 44 по улице Эннисмор-Гарденз-Найтсбридж 7 декабря 1921 года, оставив после себя состояние чуть менее шести тысяч фунтов. Так что, по всей видимости, Виола унаследовала и деньги, и Феррьерз-Клоуз от своей семьи. Потом мне пришло в голову продолжить поиски вплоть до 1949 года, просто чтобы убедиться, что Энн Хадерли не числилась умершей, в то время как мисс Хамиш не знала об этом; я добрался до 1990 года и только тогда вспомнил, что, будучи душеприказчиком Энн, мисс Хамиш не могла не знать об этом.

Мои копии были готовы, когда я уже собирался уходить. Виола изъявила свою последнюю волю 10 августа 1938 года, завещав все Айрис с оговоркой, что, если Айрис умрет до подтверждения завещания, имение будет поделено поровну между «моими внучками Энн Викторией и Филлис Мэй Хадерли, проживающими в Феррьерз-Клоуз, Хемпстед». Ее душеприказчиком был назначен Эдвард Никол Питт, проживающий по адресу 18, Уэтстоун-Парк. Завещание Айрис, подписанное 4 октября 1949 года, за два дня до ее смерти, было еще проще. Она оставляла все «моей дорогой племяннице Энн Виктории Хадерли». Питт-старший вновь назначался душеприказчиком; Филлис даже не упоминалась.

Сидя в шумном кафе, среди орущих в мобильники посетителей и ревущих кофеварок, я почти убедил себя в том, что не верю в спиритические послания. Конечно, я сам написал те слова. Если бы только я мог вспомнить, что писал их, можно было бы не переживать насчет раздвоения личности. И привидений. Я достал авторучку и коснулся кончиком пера чистого листа блокнота, пытаясь восстановить в памяти тот момент. Но память ничего не возвращала, и вместо этого я поймал себя на том, что думаю об Алисе.

Чуть позже я обнаружил, что все это время рисовал карикатуру. Над жирной буквой «А» я нарисовал маленькую свинью с крыльями, зловещей улыбкой и нимбом.

По крайней мере, это доказывало, что в забытьи я мог написать и то послание.


В семь часов вечера я сидел в просторной пивной у подножья Дауншир-Хилл. Вечернее солнце отбрасывало последние лучи на траву. Было еще светло.

Из Холборна я медленно вернулся к Саутгемптон-Роуд, намереваясь зайти в новое здание Британской библиотеки и попытаться найти еще какие-нибудь сказки Виолы. Вместо этого я добрел до отеля и лег спать, проснувшись в половине шестого. Головная боль отступила, но ком все еще стоял в животе. Голод, решил я. Поем — и все пройдет.

Но ни кусок жареной баранины, ни пиво, ни оживленная обстановка вокруг не смогли избавить меня от тяжести.

«Ты для меня — рыцарь, которому предстоит последнее испытание». Через пару дней я смогу посидеть здесь с Алисой. «Верь мне». Я пытался представить, как она сидит передо мной за столиком в белом платье в пурпурный цветочек, с густыми медно-рыжими волосами, убранными в хвост. Она сказала, что будет в этом платье, когда мы встретимся; она до сих пор его носила. «Алиса такая красивая, мы все обожаем ее». Так написала Парвати Найду, медсестра из госпиталя на Финчли-Роуд. Я совсем забыл про Парвати, пока мучился сомнениями.

И о чем же мы станем говорить, сидя здесь, наблюдая закат солнца? Действительно ли Филлис убила свою сестру и переспала с ее женихом? Мне нравилось, что Алиса так горячо защищает мою мать, но не мог с ней согласиться. Основываясь на дневнике Энн, Филлис Мэй Хадерли можно было считать виновной, пока не доказано обратное. Но, чтобы доказать ее невиновность, мне предстояло выяснить, что же в действительности стало с Энн.

Я обнаружил, что ноги сами несут меня в сторону Ист-Хит-Роуд. Тени заметно вытянулись: солнце освещало лишь верхушки деревьев на склоне Росслин-Хилл. На сегодняшний вечер я ставил себе одну задачу: проверить библиотеку и убедиться в том, что планшетка находится там, где я ее оставил, и на ней обозначен вопрос, который я придумал в приступе злости — если ты такой умный, ответь на него. А чтобы быть уверенным в том, что никого в доме не было, я, уходя, протянул одну черную нитку за входной дверью, а другую — на полпути к калитке. Алисе я об этом не сказал.

Я шел тропинкой, которая вела мимо прудов Хемпстеда, где было полно купающихся; по ней же я шел в тот зимний день тринадцать лет назад. Казалось, пол-Хемпстеда высыпало на улицу — кто катался на велосипедах, кто просто совершал пешие прогулки. Моя мать и Энн, Айрис и Виола тоже когда-то бродили по этим тропкам — судя по обилию пальто, шарфов, сапог и галош у входной двери. У Энн, должно быть, было много друзей, ведь она жила здесь всю жизнь. Жизнь, которая не нашла своего отражения в дневнике. Кроме мисс Хамиш, я не знал ни одного другого имени.

Разве что Хью Монфор. Я был так поглощен мыслями о матери и Энн, что совсем упустил его из виду. Интересно, они с Филлис сбежали вместе? И не возникало ли у полиции желания пообщаться с ним? Он ведь мог быть жив до сих пор — сейчас ему должно быть чуть за семьдесят. Пожалуй, стоило бы заняться его поисками: если не через архив — кстати, я еще не проверял лондонский телефонный справочник, — так через объявления в «Таймс».

Подходя к пруду, который разделял Долину и Хит, я попытался определить месторасположение Феррьерз-Клоуз. По левую сторону за плотной стеной деревьев можно было различить очертания несколько похожих на него домов, но география Долины была столь обманчива, что я даже не был уверен, в правильном ли направлении я веду поиски. Вернувшись тогда в Мосон, я пролистал массивный том по истории Хемпстеда и Хита: в семидесятые годы девятнадцатого века Долина здоровья представляла собой злачное место с барами и прочими питейными заведениями, а еще раньше здесь были преимущественно коттеджи и несколько больших домов, в числе которых, вероятно, был и Феррьерз-Клоуз. Интересно, как дядя-холостяк чувствовал себя, проживая в столь легкомысленном местечке?

Теперь поколение джентри могло торжествовать: единственным напоминанием о некогда буйной торговле осталась ярмарочная площадь на восточной окраине Долины. Это был клочок непригодной земли с нелепым нагромождением всякого хлама, вроде брошенных автофургонов, допотопных автомобилей, лесоматериалов, битого камня и ржавых станков.

Порывы ветра гоняли пыль по двору. В последний раз, когда я видел эту площадь, она представляла собой море грязи. Унылое и Богом забытое место, самый мрачный уголок Хита, как сказала мисс Хамиш.

Что-то неуловимое — то ли пыльный вихрь, то ли куст рябины, усыпанной красными ягодами, — напомнило мне Мосон, нашу беседу с матерью в саду наутро после моего возвращения. Она была такой радостной, в ней чувствовалось облегчение оттого, что я вернулся домой. Тогда я слишком был поглощен жал остью к себе и не придал особого значения материнским эмоциям. А потом я упомянул про Долину, и она покрылась холодной испариной. «С тобой могло приключиться что угодно. Тебя могли убить». Реакция неожиданная. Может, в Хите и впрямь время от времени совершались убийства, и ее еще в детстве предупреждали, что нельзя ходить одной. «Я должна была уберечь тебя».

Тем временем солнце уже зашло за верхушки деревьев, и я решил, что следует поторопиться.


Искать в полумраке сплетенных ветвей первую черную метку пришлось с помощью фонарика. Нитка была цела и натянута на том же месте. Помимо фонарика и спичек я принес с собой и бутылку виски, так что пара глотков, которые я сделал, пока возился на крыльце с ключами, оказались весьма кстати.

Нитка в коридоре тоже была не тронута. Но не мешало бы проверить и дверь черного хода, что и я сделал, прежде чем идти в библиотеку. Держа в руке фонарик, хотя на лестничной площадке было еще довольно светло, я свернул налево, в гостиную. Витражи отбрасывали цветные блики на громоздкие диваны и кресла, на опустевшие стены, некогда увешанные картинами. В очередной раз я поймал себя на том, что стараюсь двигаться бесшумно. Но половица скрипнула. Виски колыхнулось в бутылке. Я сделал еще один глоток и, оставив бутылку и пакет с едой на обеденном столе, направился к черному ходу. Дверь была надежно заперта на засовы.

Откуда-то сзади повеяло холодком. Я повернулся и направил луч фонаря на уходящие вниз ступеньки, ведущие в старую кухню. Я специально купил фонарь, зная, что в этом подвале темно в любое время дня. Или ночи. «Для меня ты рыцарь, странствующий в поисках приключений».

На этот раз перепад температур показался мне еще более заметным. Я спускался по каменным ступеням с ощущением, будто погружаюсь в бассейн, наполненный холодной водой. Луч фонарика, скользнув по стенам, устремился в черный проем или туннель, футов десяти длиной, который упирался в низкую деревянную дверь. Грубые каменные стены, мощенный камнем пол. Над головой тянулись массивные поперечные балки; к ним крепились половицы. Я неуверенно двинулся вперед, осветив фонариком небольшое помещение слева от входа. Две массивные ванны, медный котел, швабры, ведра, камин на противоположной стене. Застоявшийся запах мыла, крахмала, железа и плесени.

Я посветил на дверь в конце коридора. Головой я едва не упирался в балки: судя по всему, надо мной была гостиная. Под ногами скрипел песок; а когда я прислонился к стене, с нее посыпалась штукатурка.

Дверь очень напоминала калитку: такая же тяжелая, с массивными петлями. Черные металлические скобы скрепляли дверь по ширине. Деревянный архитрав, утопленный в каменной кладке. Тяжелая металлическая задвижка, очевидно, раньше служила единственным запором, но сейчас на ней висел большой замок. Массивное железное кольцо крепилось болтами по центру двери.

Я полез в карман за ключами, но почему-то заколебался и оглянулся. Ступеньки уже были скрыты темнотой.

Я рассудил так, что, если повезет с погодой, утром сюда будет проникать солнце. И дверь вполне могла подождать до завтра. Но я буду спать спокойнее, если проверю планшетку. Я поспешил назад, в гостиную, где хватил еще пару глотков для храбрости, после чего решительно направился в библиотеку, не забыв взять с собой бутылку.

Пачка бумаги лежала в точности там, где я ее оставил. И на листе был написан мой вопрос:

КТО МОЙ ДРУГ ПО ПЕРЕПИСКЕ?

Но планшетка была уже не под первой буквой, и даже без фонарика вполне отчетливо просматривался ответ:

Мисс Джессел

* * *

Я опять был в коридоре, пытаясь отыскать лестницу в подвал, но не разбирал дороги, поскольку в лицо мне бил свет. Приближаясь ко мне, он становился все ярче, пока не ударил мне в голову, и она неловко дернулась. И тут же кто-то назвал меня по имени — вернее, прошептал мое имя.

Я лежал на кушетке возле окна в библиотеке, и полная луна светила мне прямо в глаза. Пожалуй, чересчур быстро вернулось размытое воспоминание о том, что я выпил слишком много виски.

— Джерард.

Тихий, вкрадчивый шепот, словно нараспев повторяющий мое имя. Казалось, он витал в воздухе. Луна была до боли яркой, все остальное тонуло в кромешной тьме.

— Джер-ард.

Я чуть приподнял голову, пытаясь определить, откуда идет шепот. Боль пронзила мой лоб; луна качнулась и потускнела.

— Закрой глаза, Джерард. Ты спишь.

Мне и раньше снились сны, в которых я как будто просыпался, но ни один из них не был таким реальным. В горле пересохло; язык, казалось, распух и еле ворочался.

— Не думаю, что есть смысл бежать. Ты ведь спишь; и не знаешь, кого встретишь.

Голос шел откуда-то сверху.

— Кто ты? — Из моего горла вырвалось хриплое карканье.

— Ты знаешь, кто я… — доверительно, нежно шептал голос, — но ты можешь называть меня Алисой, если тебе так хочется.

Я должен проснуться. Я должен проснуться. Я расслышал крик: «Алиса?» и догадался, что это кричу я сам.

— Я все знаю про тебя, Джерард. Запомни, ты спишь; я существую лишь в твоем сознании. Можно сказать, я — в биении твоего сердца.

И опять я что-то бессвязно пробормотал.

— Почему ты ни о чем меня не спрашиваешь? Я ведь мертвец. А мертвые знают все.

Это какая-то жуткая галлюцинация. Я должен проснуться.

— Разве ты не хочешь спросить меня про Энн? — призывал шепот. — Вчера она оставила тебе послание. Конечно, она мертва, но это ты уже знаешь. Ты же видел царапины в шкафу.

— Кто ты?

— Разве не все равно? Может быть, я — это ты.

— Я?

— Хорошо соображаешь, Джерард. Я могу быть тобой. Или Хью. Я могу быть Хью Монфором.

Шепот растянул последние звуки.

— Видишь, мы все мертвые. Филли убила нас всех, по очереди. Хью тоже. Она убила и Хью, Джерард, ты просто этого еще не знаешь. И скоро, очень скоро мы все встретимся и останемся вместе навсегда.

— А теперь спи, Джерард. Сладких тебе снов.

Луна по-прежнему светила мне в лицо. И вдруг решетчатая тень коснулась моей щеки. Я вскочил с истошным криком, который эхом разнесся по библиотеке и затих под мерным стуком падающих на пол капель. Мой мочевой пузырь все-таки не выдержал.

На самом деле тень отбрасывали решетки окон. Залитая лунным светом библиотека медленно материализовалась вокруг меня. Спотыкаясь, я добрел до стола и схватил фонарик.

В галерее наверху никого не было.

Ощущение, которое я испытывал, ковыляя к выходу следом за лучом фонарика, было не менее жутким, чем шепот во тьме. Весь путь до отеля я проделал пешком, так что явился к трем часам утра, вонючий и продрогший, словно алкоголик. От всех моих мытарств даже головная боль прошла. Я принял душ, заварил себе чаю и встал у окна, уставившись на желтые размытые огни фар, освещавшие Юстон-Роуд.

Я проснулся, когда услышал голос. И не было смысла притворяться, что было по-другому. Между тем в дом никто не мог проникнуть; даже Алиса, если уж идти до конца в своей паранойе. У нее не было ключей, и я не говорил ей про черную нитку.

Так что либо у меня произошло раздвоение сознания, либо я действительно слышал настоящее привидение. Впрочем, если вдуматься, одно от другого мало чем отличалось. Голос был частью меня; он так и сказал; он знал обо мне все. Он знал и об Алисе, и о Филли. Он был воплощением — или обнажением — моих самых худших страхов, ночным кошмаром, поселившимся в доме.

«Ты не знаешь, кого встретишь». Женщина под вуалью в галерее. Тогда я тоже не спал.

В самом начале нашей переписки Алиса часто повторяла, что родители как будто наблюдают за ней сверху, они появляются в ее снах, но не как воспоминания, а как живые люди. Она считала, что каждая человеческая эмоция оставляет свой след в материальном мире. Привидения появляются там, где эти следы концентрируются, и только избранные могут ощутить их присутствие, причем только в уединении и при полной тишине.

Привидения или галлюцинации — какая разница, как их называть? Шепот определенно начал звучать в моей голове. Он таился там всю мою жизнь; с того самого жаркого январского дня в Мосоне, когда я впервые увидел фотографию, и мать перестала рассказывать про Стейплфилд. И вот теперь он выбрался из моего подсознания и вознесся на галерею библиотеки, напугав меня чуть ли не до смерти. Да мало ли что еще может произойти со мной в Феррьерз-Клоуз, если я вернусь туда один!

Полицейская машина, не включая сирену, но бешено мигая красными и голубыми огнями, пронеслась по шоссе.

До сих пор в доме наблюдались лишь странные явления, но что если там появится настоящий монстр? Разве я могу быть уверен в том, что он не пересекал порог дома? А в том, что он не явится сюда, в отель, и не вынудит меня прыгнуть из окна?

Предположим, Алиса приедет ко мне во Феррьерз-Клоуз; вдруг и она услышит или увидит то, что слышал и видел я? А вдруг я под видом того, что пытаюсь спасти ее от чудовища, задушу ее? Нет, все мои сомнения и подозрения насчет Алисы похожи на признаки душевной болезни.

Я вдруг вспомнил историю про летающую кровать. И отчетливо представил, как она плывет по пустой спальне, а потом с треском ударяется о стену. Если в комнате, где проживали душевнобольные, могло скопиться столько психической энергии, почему же один, но очень больной тридцатипятилетний мужчина не может заставить планшетку двигаться, находясь на расстоянии от нее? Эта версия в сравнении с идеей притаившегося в моем сознании шепота показалась мне еще более пугающей.

Разве мог я быть уверен в том, что Алиса окажется в безопасности рядом со мной?

«Филли убила нас всех, по очереди. И Хью тоже. Филли убила Хью, Джерард, просто ты этого еще не знаешь». Или голос сказал: «Тебя тоже»?

«Мертвые знают все». Нет, это все мои страхи, а никакое не привидение, и чтобы доказать это, а может быть, для того, чтобы самому не сойти с ума, мне придется опровергнуть то, что прошептал голос. И потому я должен был сегодня же утром отправиться в архив и поискать запись о смерти Хью Монфора — да и вообще навести о нем справки, как я и планировал. Надо возобновить свой читательский билет и покопаться в микропленках с газетными номерами «Таймс» в Британской библиотеке; может быть, удастся найти какие-нибудь следы Энн Хадерли или Хью Монфора. В конце концов, выяснить, где хранятся списки пропавших без вести. Пора покончить с догадками и вымыслом.

Еще одна патрульная машина пронеслась в сторону Кингз-Кросс.

Полиция обыскала дом — так сказала мисс Хамиш. Я помнил ее письмо чуть ли не наизусть, но все равно достал, чтобы проверить дословно. «Полицейские провели обыск в доме и, не обнаружив ничего подозрительного, пришли к выводу, что Энн просто собрала свои вещи, заперла дом и уехала».

Интересно, открывали ли они дверь с висячим замком — ту, что в подвале?

Я не спал почти до самого рассвета — писал Алисе, пересказывая ей, изо всех сил стараясь быть бесстрастным, все, что произошло накануне, и даже поделился опасениями насчет собственного душевного здоровья. В конце письма я все-таки признался ей в том, что считаю опасным встречаться в доме; мне было все равно, куда ехать, только не в Феррьерз-Клоуз. Потом я лег на кровать, и из тяжелого забытья меня вывел звонок будильника.


Пересекая детский парк Корамз-Филд и вдыхая сложную смесь запахов свежескошенной травы, дизельного топлива газонокосилок и мини-зоопарка, я подумал о том, захочет ли Алиса теперь, после излечения, иметь детей. Раньше никто из нас не поднимал этот вопрос. Возможно, мне и не следовало спрашивать самому, но вдруг случится так, что она захочет… И что мы скажем своим детям? «Ваша бабушка? О, она убила свою сестру, полиция ее так и не поймала». Нет уж, я буду лгать им, как лгала мне моя мать.

Пожалуй, лучшее, что я мог бы сделать для всех вовлеченных в эту историю — по крайней мере для тех, кто еще жив, — это спуститься по улице Дафти, к которой я сейчас приближался, оттуда свернуть на Бедфорд-Роу и вернуть ключи секретарю господина Грирстоуна. Потому что я до сих пор не был уверен в том, что моя мать действительно убила Энн. И, поскольку доказательства были практически исчерпаны, не стоило продолжать поиски. Я уже почти поверил в то, что шепот был моим ночным кошмаром. Надпись «Мисс Джессел» на листе бумаги со временем потускнеет, и следа от нее не останется. Мисс Хамиш я скажу, что тщательно осмотрел весь дом и ничего не нашел.

Только мне придется вернуться туда в последний раз, поскольку дневник Энн остался на столе в библиотеке. Вместе с планшеткой, посланиями и початой бутылкой виски. Да и на кушетке был небольшой беспорядок.

Я мог бы смахнуть бумагу со стола, смять ее не глядя. Убраться в библиотеке, положить дневник Энн в тайник, запереть дом и вернуть ключ в адвокатскую контору. Ставни были открыты, привидения не ходят по дому при свете дня. Я кликнул такси и, пока оно останавливалось, успел передумать, так что водителю уже говорил, чтобы вез меня в архив. Все-таки для начала я должен был успокоить душу, выяснив все про Хью Монфора. Пока мы ехали к архиву, я вдруг вспомнил, что не знаю его второго имени, так что лучше бы начать с изучения микропленок газеты «Таймс» в Британской библиотеке, где могло остаться объявление о помолвке. В архив все равно пришлось бы возвращаться. Собственно, а к чему вообще были эти поиски? В четыре утра мне казалось совершенно необходимым доказать, что шепот ошибался. Теперь эта идея представлялась полным безумием.

Двери архива уже были открыты, когда я поднялся по ступенькам. Небольшая группка посетителей быстро распределилась по стойкам регистрации, и я остался наедине с реестрами, в которых были зафиксированы все смерти за период с 1945 по 1955 год. Я хотел лишь одного: не найти ничего.

Ничего и не нашел, пролистав записи за второе полугодие 1949 года. Ничего не оказалось и в первом, втором и третьем кварталах 1950 года. Но в реестре смертей за октябрь — декабрь 1950 года обнаружил собственное имя:

Монфор, Джерард Хью, младенец, Вестминстерский округ.

«Филли убила нас всех, по очереди. И Хью тоже. Филли убила Хью, Джерард, просто ты этого еще не знаешь».

Я заполнил форму запроса на Джерарда Хью Монфора, младенца, с таким ощущением, будто заказываю собственное свидетельство о смерти. Экспресс-почтой за 24 фунта мне гарантировали его доставку уже к вечеру. После этого я вернулся к регистрации рождений, где обнаружил запись, сделанную во втором квартале 1950 года, тоже в Вестминстерском округе.

Сведений о браке между Филлис Мэй Хадерли и Хью Монфором не имелось. Хью Монфор не значился и среди умерших. Я пролистал оба реестра вплоть до 1963 года — именно в том году моя мать вышла замуж за Грейема Джона Фримана в Мосоне.

Причем под своей девичьей фамилией, осенило меня, когда я уже закрывал архивный том. И тут же отчетливо вспомнилось усталое лицо матери на свадебной фотографии из Мосона — уже немолодое, с напряженной улыбкой. А следом за ним в памяти всплыла фотография, на которой моя молодая счастливая мама держит на руках малыша. Джерард Хью Монфор, младенец. Умер.

Из интернет-кафе я написал Алисе, рассказав о своей находке, при этом я чувствовал себя, словно потерпевший кораблекрушение, который отправляет весточку о себе по волнам, в бутылке.


Остаток дня я провел в читальном зале Британской библиотеки, просматривая микропленки с «Таймс», где пытался отыскать сначала объявление о помолвке Энн Хадерли и Хью Монфора — безрезультатно, а начиная с 1 октября 1950 года упоминание о смерти младенца Джерарда Хью Монфора. Уже минут через двадцать я понял, что напрасно трачу время: свидетельство о смерти даст мне точную дату его кончины. Я вернулся к 6 октября 1949 года, дате смерти Айрис Хадерли, и стал просматривать странички семейной хроники, выискивая крохотное объявление — учитывая, что ни Хадерли, ни Монфоры не значились в списке именитых горожан. Когда у меня от напряжения заломило плечо, я вышел на балкон и, перегнувшись через перила, посмотрел на мраморный пол нижнего этажа. И подумал, что ничего не изменится в этом мире, если я вдруг оступлюсь и упаду вниз.

В половине четвертого я позвонил в архив, где мне сообщили, что свидетельства о смерти прибудут не раньше утра понедельника. Я решил поработать еще часок — механическая работа, по крайней мере, отвлекала меня от мыслей о Джерарде Хью Монфоре, младенце, а потом перекусить и в последний раз наведаться в Феррьерз-Клоуз. Будет еще светло, рассудил я.

Вернувшись к микропленкам, я вдруг вспомнил кое-что из письма мисс Хамиш: Питт-старший — Эдвард Никол Питт, адвокат, 18 Уэтстоун-Парк, — неоднократно давал объявления в газете, пытаясь разузнать что-либо об Энн, которую в последний раз видел 26 октября 1949 года. Я даже мог вспомнить это объявление дословно. И вот начиная с конца ноября я стал скрупулезно просматривать колонки объявлений, пока не нашел запись, сделанную 16 декабря 1949 года:

Просьба ко всем, кому что-либо известно о местонахождении Хью Росса Монфора, до последнего времени проживавшего по адресу: 44 Эндслей-Гарденз, связаться с адвокатской конторой Питт энд К° по адресу 18 Уэтстоун-Парк, Холбурн.

Это объявление повторилось еще пару раз с интервалом в две недели. Я начал просматривать пленки за февраль и март, рассчитывая вот-вот наткнуться на нечто подобное, связанное с исчезновением Энн. Подчиняясь четкому рабочему ритму, я успевал пробежать пять дней за минуту, шесть минут уходило на месяц. Добравшись до конца июня, я прервался, чтобы свериться с письмом мисс Хамиш. Господин Питт был обеспокоен, когда она пришла к нему в феврале 1950 года. «Он поднял на ноги полицию, неоднократно помещал объявления в газете». Разумеется, он бы не стал ждать четыре месяца. Я работал быстро, но внимательно, проверяя каждую дату, чтобы ничего не пропустить; я твердо знал, что просмотрел каждое объявление. Мои поиски продолжались вплоть до декабрьских номеров газеты, но я так ничего и не обнаружил.

* * *

Свет, струившийся сквозь цветные витражи окон, словно капельками крови забрызгал мебель и ковер в гостиной, а по стенам тянулись его кровавые струи. Идеальное оформление для последнего вечера в доме. Я притащил в библиотеку пакет с тряпками и моющими средствами и принялся за уборку.

Оттирая пятна под кушеткой, я вспомнил унизительные моменты далекого детства в Мосоне; хотя они происходили во сне, я все равно чувствовал себя виноватым. Сейчас у меня действительно было очень странное ощущение, сродни джет-лэгу: я был выжат и морально, и физически, но разум оставался чистым и ясным. И в минуты, когда он не был занят мыслями об исчезновении Энн и Хью, категорически отказывался воспринимать ночной шепот иначе как кошмарный сон.

До сих пор я старался не думать о планшетке: орудуя тряпкой возле кушетки, я видел лишь верхушку карандаша над столом. Но это видение вновь ввергло меня в водоворот мыслей: я знаю, что не писал эти послания; она не могла двигаться сама по себе; послания все-таки были; никто другой не мог написать их… И так они носились по кругу, вперемешку с мыслями об Алисе, о пропавших людях, о Стейплфилде и Джерарде Хью Монфоре, младенце, умершем в Вестминстерском округе. Можно сказать, это был мой сводный брат, только я своим рождением обязан его смерти. Я до сих пор не знал, от чего он умер. Я был его призраком; или он был моим — в этом я еще не разобрался.

Я сложил тряпки и, поднявшись с пола, окинул взглядом тысячи томов библиотеки, в которых я так и не покопался. Когда умрет мисс Хамиш, Феррьерз-Клоуз, скорее всего, отойдет к ее дальним родственникам. Библиотеку распродадут, дом выкупит какой-нибудь брокер, который, может быть, перестроит его в роскошные квартиры. Судя по расценкам на недвижимость, которые я видел в витринах агентств на главной улице Хемпстеда, дом вполне потянет на несколько миллионов фунтов.


«Это могло быть мое наследство!» — слабо возмутился внутренний голос. Я вспомнил, как мечтал пить чай с мисс Хамиш на террасе Стейплфилда, с видом на аккуратные лужайки и сады, спускавшиеся с холма. Наверное, такой вид открывался когда-то и из беседки, обломки которой валялись в заброшенном дворе. «Я чувствую, молодой человек, что вы по праву являетесь наследником всего этого…» Кажется, она что-то говорила об этом в своем письме. Да, точно: «И вот теперь, когда я и сама состарилась, мне пора подумать о собственном завещании и об исполнении воли подруги».

Я сел за стол — выбрав место как можно дальше от планшетки — и вновь стал перечитывать подробный отчет мисс Хамиш о ее визите к Питту-старшему в феврале 1950 года. К тому времени он поместил уже три объявления о без вести пропавшем Хью. Энн в последний раз видели в офисе господина Питта 26 октября 1949 года. Как могла мисс Хамиш не знать, что Хью Монфор тоже исчез, и примерно в то же самое время? Исчезновения Энн и Хью должны быть как-то связаны, и полиция наверняка работала над этой версией.

«Филлис никогда не примет от меня ни пенса», — сказала тогда Энн. Причем не бросила это в сердцах, а произнесла спокойно и продуманно. Как будто она уже пыталась убедить Филлис взять деньги, но та отказалась. Неслыханное великодушие, особенно если учесть, что к тому времени она уже знала, что Филлис ждет ребенка от Хью. Кстати, это могло быть причиной исчезновения Хью: он просто бежал от ответственности. Может, именно Филлис просила господина Питта разместить те объявления в газете; он ведь был семейным адвокатом. Но опять-таки мисс Хамиш должна была знать об этом.

И, если Энн всерьез полагала, что Филлис имеет право на свою долю наследства, почему бы не упомянуть ее в завещании, рассудив, что время само расставит все по местам? Оставить имение постороннему человеку, пусть даже «любимой и самой верной подруге Эбигайл Валери Хамиш», — решение неординарное, тем более для двадцатиоднолетней девушки. Может быть, Энн просто не могла признаться даже самой себе, что так и не простила Филлис.

Но в письме мисс Хамиш ничто не указывает на то, что она была в смятении или беспамятстве.

Разве что имя верной подруги ни разу не упоминается в дневнике Энн. А судя по словам мисс Хамиш, в последние, самые трудные, недели своей жизни Энн прислала ей три короткие записки. Почему же ни в одной из них она не обмолвилась о том, что собирается оставить дорогой Эбби все свое состояние? Адвокат наверняка должен был спросить у нее: «Откуда ты знаешь, что эта девушка примет такой дар? И что будет, если она не согласится? Кто станет наследником, если Эбигайл Хамиш умрет раньше тебя?»

«Моей любимой и самой верной подруге Эбигайл Валери Хамиш». У них были одинаковые инициалы. Эбигайл Валери Хамиш. Энн Виктория Хадерли. Конечно, так они и встретились. По воле школьной учительницы, строго следующей алфавитному порядку рассадки.

Я читал письмо, по привычке держа в руках карандаш. Так всегда бывает, когда я концентрируюсь. И вдруг я поймал себя на том, что выписываю всевозможные вариации из этих двух имен: ЭВХ ЭНН ВИКТОРИЯ ХАДЕРЛИ ЭБИГАЙЛ ВАЛЕРИ ХАМИШ МИСС Э В ХАДЕРЛИ МИСС Э В ХАМИШ.

Последний комплект букв незаметно сгруппировался в МИСС ХАВИШАМ.

Я едва не расхохотался. Великие надежды, ничего не скажешь. Наследство в два миллиона фунтов, благосклонность мисс Хамиш-Хавишам? Такая догадка может родиться только в подсознании.

Как и «Мисс Джессел»? И ночной шепот?

Нет, это был сон.

Но откуда он — шепот во сне — знал про Джерарда Хью Монфора, младенца? Эта мысль повергла меня в глубокий шок.

Совпадение. Мой запрос в архиве просто воплотился во сне, и никак иначе.

«Ты видел царапины в шкафу. Ты и сам все знаешь», — шептал голос. Но я не знал. Я поднял взгляд на галерею. Хотя в комнате было еще светло, на верхнем ярусе уже сгущались тени.

Оставалась еще одна возможность. Если абстрагироваться от привидений и галлюцинаций. Мисс Хавишам. Хамиш. Нелепо, конечно. Но, по крайней мере, эта нелепость казалась рациональной, в отличие от блуждающих в подсознании мыслей, оставляющих послания на листке бумаги.

Я попытался рассуждать логически: она вполне могла солгать насчет своего приступа. У нее был доступ к ключам. Она знала дом. Могла видеть черную нитку. И у нее, как единственной наследницы по завещанию Энн Хадерли, был даже мотив для убийства.

Все равно нелепо. Даже если отбросить в сторону все прочие материи, она по истечении семи лет могла объявить Энн официально умершей, вступить в права владения имуществом и либо переехать в Феррьерз-Клоуз, либо продать его.

Возможно, если только она не опасалась, что тем самым спровоцирует интерес к новому расследованию обстоятельств исчезновения Энн. И оно потребует более тщательного осмотра дома и его территории.

Которые мисс Хамиш содержала в полном запустении на протяжении пятидесяти лет.

Все равно нелепо, потому что, если бы мисс Хамиш убила Энн, она бы никогда не ответила на мое объявление. И уж тем более не дала бы мне ключей от дома. К тому же мисс Хамиш не смогла бы ответить на мой второй вопрос, как и прошептать те слова, ведь я не рассказывал ей про Алису. Так что не только нелепо, но и абсолютно невозможно.

Если только не предположить, что мисс Джессел и мисс Хамиш объединились в противостоянии мне.

«Алиса такая красивая, мы все обожаем ее».

Я чувствовал, что ко мне опять возвращается паранойя. Пора было уходить. Я схватил дневник Энн, старательно отводя взгляд от планшетки, и направился к лестнице.


Хотя на лестнице было еще светло, я все равно оглядывался при каждом скрипе ступенек под моими ногами. Уже на площадке второго этажа я вдруг поймал себя на том, что забыл, куда и зачем иду. Но возвращаться назад было глупо: страху я бы натерпелся не меньше, а выходить из дома все равно пришлось бы при свете фонарика, поскольку нужно было закрыть ставни внизу. Собрав остатки воли, я заставил себя на цыпочках пройти — или, скорее, пробежать — в комнату Энн.

На полу обозначился островок света. Шкаф по-прежнему был открыт. Я положил дневник на место, вставил панель и плотно закрыл дверь. И тут же распахнулась дверца шкафчика над кроватью.

«Ты видел царапины в шкафу». Но пол в пустом шкафу был ровным, и на какое-то мгновение мне показалось, что я просто выдумал эти царапины. И только потом вспомнил, что видел царапины в шкафу со стороны комнаты матери.

Перед глазами возникло страшное видение, будто гигантское чудовище, скрывающееся в шкафу, скребется по ночам, пытаясь проникнуть в постель Энн. Но панель, разделяющая шкафы, была довольно толстой и с виду прочной; так же, как и часть стены, которая одновременно являлась стенкой шкафа в комнате Филлис. Пол шкафа был плотно привинчен к нижней раме каркаса; я даже попытался открутить один винт с помощью монетки, чтобы убедиться в этом. Получалось, что попасть в нижний отсек шкафа, находившийся между кроватями, было практически невозможно. Я не увидел ни фальш-панели, ни дверцы. Только ржавая электрическая розетка, к которой все еще тянулся шнур лампы, стоявшей на тумбочке возле кровати. Как я заметил, у лампы не было собственного выключателя: чтобы зажечь свет, нужно было дотянуться и вставить вилку в розетку.

«Ты для меня рыцарь, которому предстоит последнее испытание». Что подумает обо мне Алиса, если я не справлюсь? Вопрос, который мне до сих пор удавалось гасить в себе, заставил двинуться в комнату матери, в которой уже царил полумрак, поскольку окно выходило на север.

Я опять осветил фонариком глубокие борозды, процарапанные на днище шкафа. Слишком прямые, чтобы считать их следами от когтей: похоже, что-то тяжелое втискивали в шкаф. Я обратил внимание и на то, что головки болтов, скреплявших пол, были сточены.

Нет, уговаривал я себя, это следы от ремонта электропроводки. Настольная лампа и розетка были здесь в точности такими же, как в соседней комнате, но шнур казался намного длиннее. Опустившись на корточки возле кровати, я вытащил пыльный клубок провода. Провод от розетки вел к старому двойному адаптеру, а уже от него один конец подсоединялся к настольной лампе. Посветив фонариком, я увидел, что сама электрическая лампочка разбита, обрывки нити накала поблескивали в луче света.

Другой провод исчезал в дырке, проделанной в панели стены чуть ниже изголовья кровати.

«Она, конечно, мертва, но ты и сам это знаешь». Я попытался отвернуть один из болтов в полу шкафа с помощью монетки и почувствовал легкое движение. Парализованный страхом, я боялся оглядываться и продолжал отвинчивать болты — один, второй, третий, и вот уже деревянную панель можно было снять. Сначала я не увидел ничего, кроме темноты и пыли, но потом, в луче фонаря, разглядел необычный аппарат. Стеклянная трубка примерно в фут длиной, густо оплетенная паутиной, казалось, парила в черном вакууме. Но, как я потом заметил, она была подвешена над деревянной плитой и удерживалась тонкими прутьями и зажимами. С обеих сторон у трубки имелись округлые выступы, и третий выступ находился посередине; в них были впаяны тонкие серебряные прутики, которые затем крепились к электродам. Изолированные провода соединяли трубку с внушительным черным металлическим цилиндром, смонтированным на деревянной плите.

Я видел картинку с изображением подобной конструкции — причем совсем недавно. Здесь, в библиотеке, в книге о мучениках радиации, которую, казалось, уронили в ванну. Точно: на фотографии между страницами была такая же стеклянная трубка, закрепленная вертикально на подставке, а рядом на скамейке черный цилиндр, возле которого позировали два бородатых джентльмена викторианской эпохи.

«Адская машина Альфреда».

«Я написала об этом в новелле…» — да, точно, это было в «Призраке»: стеклянная трубка, которую Корделия разбила в студии, когда доставала зеленое платье. Платье, в котором Имогена де Вере предстала на портрете Генри Сен-Клера.

Я наконец понял, как моя мать убила свою сестру, не навлекая ни малейших подозрений. Виола, сама того не сознавая, подсказала план идеального убийства, и Филлис безжалостно исполнила его. Энн умерла, так и не узнав, кто — или что — убил ее.

Буквально через три минуты я уже был в библиотеке с письмом Виолы в руках и разглядывал первый рентгеновский снимок: скелет руки, обтянутой прозрачной тканью, с черным ободом обручального кольца на фаланге одного из пальцев. Это был снимок руки Анны Рентген, жены Вильгельма Конрада фон Рентгена, первооткрывателя рентгеновских лучей, сделанный в декабре 1895 года. Аппарат, что лежал в шкафу, назывался флюороскоп; вакуумная трубка, генерирующая лучи, была названа в честь ее изобретателя, сэра Уильяма Крукса. Наряду с другими выдающимися учеными викторианской эпохи Крукс умело совмещал науку с околонаучной мистикой, проводя так называемые сеансы с участием молодой и привлекательной помощницы-медиума по имени Флоранс Кук.

Весной 1896 года тысячи людей выстраивались в очереди на выставках в США и Европе, чтобы сунуть в примитивные рентгеновские аппараты свои руки, а иногда и головы и полюбоваться уникальным зрелищем. В тот первый год были проданы тысячи флюороскопов: врачам, инженерам, ученым-любителям, фантазерам и просто безумцам. В их числе, должно быть, оказался и Альфред Хадерли.

Никогда не забуду тот день в Кристал-Пэлас: вспоминаю всякий раз, когда читаю «Сувенир». Его игрушка разрушила иллюзию о бессмертии, о бесконечности времени, которой наслаждаешься в молодости. Альфред был помешан на этом приборе и стремился обладать им во что бы то ни стало. Но лично мне он всегда казался источником зла, темной силой.

Виола была права: эти аппараты были в высшей степени опасными. Один венский врач подверг свою первую пациентку, пятилетнюю девочку, 32-часовому воздействию радиации, пытаясь удалить ей родинку со спины. У девочки выпали все волосы, а спина оказалась практически выжженной. Кларенс Дэлли, помощница Томаса Эдисона, была первой жертвой, скончавшейся в страшных муках в возрасте тридцати девяти лет; после безуспешных попыток остановить распространение раковой опухоли ей ампутировали обе руки. Один из рентгенологов ранней поры писал, что боль от рентгеновских лучей сравнима лишь с муками ада.

И именно это изобретение пустила в ход моя мать, чтобы избавиться от Энн. Скрывать этот факт было бессмысленно. Мне следовало рассказать об этом — да я и сам этого хотел, но не мисс Хамиш, поскольку правда была слишком чудовищной, а полиции. Конечно, пятьдесят лет — срок немалый, но зато они смогут закрыть дело.

Когда я огибал стол, чтобы поставить книгу на место, взгляд мой невольно упал на планшетку. Я ведь собирался, не глядя, смять стопку бумаги, чтобы и дальше пребывать в уверенности, будто послания явились мне во сне. Но теперь эта идея показалась мне сущим ребячеством, ведь я уже знал, что последней записью была «Мисс Джессел».

Да, но планшетка двинулась дальше. От кончика последней буквы «л» тонкая карандашная линия простиралась в верхний левый угол листа, а потом резко шла вниз, оборачиваясь тонкой вязью:

Загляни в подвал.

* * *

Окутанный дымным облаком зажженных свечей, подвал как будто ожил неясными тенями, которые выстраивали причудливые фигуры на темном дереве двери, а мои движения напоминали зловещую пантомиму. Поставив канделябр на пол, я направил луч фонаря на висячий черный замок.

Здесь, в подвале, наверняка и днем было темно. Так что я мог провести еще шестнадцать часов, терзаясь любопытством, что же скрывается за этой дверью. С каким-то обреченным ужасом я заметил, что к замочной скважине подходит один-единственный ключ, до сих пор не использованный мною. Замок скрипнул и зашевелился; я поднял щеколду и приоткрыл дверь.

Оттуда ничего не выползло. Луч фонаря выхватил из темноты ступеньки, ведущие вниз, и мощеный каменный пол, блестевший от сырости. Слева к стене крепились перила, по правой же стороне был лишь голый камень. В нос ударил запах плесени, смешанной с мочой. Полки — как я заметил, пустые — тянулись по стенам, заросшим лишайником. Подвал оказался длинным и узким. В самом конце этого туннеля я разглядел нечто похожее на холм земли.

Чем дольше я светил на него фонариком, тем меньше он мне нравился. Свечи, конечно, давали больше света, но пламя слепило глаза и мешало смотреть.

Все это время я держал дверь открытой, подставив плечо. Стоило мне чуть сдвинуться в сторону, как дверь сама захлопнулась: щеколда едва не легла на место. Я еще раз попытался закрепить дверь, но безуспешно, и в конце концов решил, что удержать ее будет под силу разве что одному из тех массивных чугунных утюгов викторианской эпохи, что стоят в прачечной. Но тут я заметил маленькую металлическую петлю в двери, чуть повыше щеколды. А как раз напротив нее, в каменной стене, был закреплен крюк, который я и продел в петлю, после чего подергал дверь, проверяя, прочна ли подпорка.

Пока я возился с дверью, мое внимание привлекли многочисленные вертикальные борозды, испещрявшие дверь изнутри, как будто дикий зверь пытался выбраться из подвала, раздирая когтями дерево. И тут же вспомнились глубокие царапины на полу шкафа.

* * *

Здесь, внизу, воздух был прохладным и сырым. Паутина густо оплетала настенные полки, заставленные какими-то банками и бутылками с выцветшими этикетками. Зажав в правой руке фонарь, а в левой — канделябр, я медленно двинулся к темному холму. Нет, это оказалась не земля, а черный брезент, сваленный бесформенной кучей. Я нехотя протянул к ней ногу и сдвинул брезент в сторону.

И вдруг что-то выпрыгнуло из кучи. Я резко отпрянул и ударился об полки. Они с треском обрушились; битое стекло и жестяные банки усыпали пол. Каким-то чудом мне удалось удержать в руках и фонарь, и канделябр. Свечи быстро оплывали, но не гасли, и, когда пламя выровнялось, мне удалось различить валявшийся в груде мусора желтый пакет, перетянутый веревкой.

Нагнувшись, чтобы поднять его, я расслышал тихий звук, похожий на скрип петель. Я бросился к ступенькам, но дверь захлопнулась прямо перед моим носом. И даже сквозь толстую обшивку было отчетливо слышно, как щеколда встала на место.


К концу третьего часа я изучил, казалось, все возможные варианты бегства из западни. Но деревянная дверь была подобна железной, а ее петли уходили глубоко в камень. Можно было бы попытаться разъединить деревянные планки с помощью пилы или отвертки, но в подвале не было никаких инструментов. Полки были деревянными, к тому же отчасти прогнившими, и вряд ли этими досками можно было нанести сокрушительный удар по двери. Я не обнаружил ни инструментов, ни ножей; самым мощным орудием оказался ржавый гвоздь. Я пытался скрести дерево битым стеклом, но глубоко порезал руку, а успеха так и не добился; пробовал вставлять ключи из моей связки — большинство из них имели совсем другие бороздки, а тонкие гнулись и ломались. Я хотел было вытащить камень из пола и использовать его вместо лома, но поддеть его было нечем; каменная кладка казалась нерушимой. Я уже переборол в себе ужас и сорвал брезент с холма, но под ним оказалась лишь груда мешков с песком. Одним из них я попробовал толкнуть дверь, но мешок разорвался при первом же ударе, осыпав меня влажным песком.

Наконец я, измученный, опустился на ступеньки, прижавшись спиной к неподвижной двери. Фонарь стал светить заметно слабее, хотя я и старался использовать его экономно, а первая из четырех свечей уже догорела. На одной из полок я обнаружил банку со свечным воском, а рядом пустой коробок спичек. Ржавые жестяные банки были с краской или моющими средствами. У меня не было ни еды, ни воды, ни теплой одежды; я был в промокшей от пота рубашке и брюках, и все мое богатство заключалось в почти полном коробке спичек, угасающем фонаре и трех свечах.

Где-то я прочитал, что можно несколько недель прожить без еды, но только если помногу пить, а вот без воды не протянешь больше пяти дней. У меня же давно пересохло в горле. «Я буду с тобой дня через три, может быть, и раньше», — написала Алиса в своей последней записке. Завтра воскресенье. Но, даже если она и догадается, что я оказался в ловушке, она все равно не сможет проникнуть в дом, а контора Грирстоуна закрыта в выходные. Так что, если многочисленные «даже если» окажутся в мою пользу, надеяться на спасение раньше, чем в понедельник, было бессмысленно. Да и разве кто-нибудь расслышит сквозь половицы мои сигналы, какими бы громкими они ни были, если вообще к тому времени у меня хватит сил на крик.

Когда мои отчаянные попытки найти выход потерпели фиаско, на смену им пришла паника. Подобно гигантской волне, она грозила накрыть меня с головой. Сила, которая смогла заставить планшетку написать «Загляни в подвал», вполне может открыть дверь. Именно об этом мне было противопоказано думать. И я заставил себя вернуться к мысли о том, что скоро наступит кромешная тьма. Нужно воспользоваться тем, что фонарь пока светит, и еще раз осмотреть подвал.

Я оставил канделябр у ступенек и огляделся по сторонам. Пол был усеян битым стеклом и обломками полок, и среди них мелькнул желтый сверток, поначалу показавшийся мне обрывком клеенки. Он был мягким, а узлы перетягивавшей его веревки слишком тугими. Но я все равно должен был их развязать.

Очередная свеча была на исходе, и воск тяжелыми каплями падал на пол, пока я искал, чем разрезать веревку. Осколок стекла показался вполне подходящим орудием. В свертке я обнаружил несколько листков машинописного текста, тщательно сложенных в несколько раз.


Содержание:
 0  Призрак автора The Ghost Writer : Джон Харвуд  1  продолжение 1
 2  Серафина : Джон Харвуд  3  ___ : Джон Харвуд
 4  Рожденная летать : Джон Харвуд  5  ___ : Джон Харвуд
 6  Призрак : Джон Харвуд  7  Часть вторая : Джон Харвуд
 8  Часть первая : Джон Харвуд  9  Часть вторая : Джон Харвуд
 10  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Джон Харвуд  11  Беседка : Джон Харвуд
 12  продолжение 12  13  Беседка : Джон Харвуд
 14  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Джон Харвуд  15  ___ : Джон Харвуд
 16  ~~~ : Джон Харвуд  17  ___ : Джон Харвуд
 18  ~~~ : Джон Харвуд  19  ___ : Джон Харвуд
 20  продолжение 20  21  ___ : Джон Харвуд
 22  ~~~ : Джон Харвуд  23  вы читаете: ___ : Джон Харвуд
 24  ~~~ : Джон Харвуд  25  ___ : Джон Харвуд



 




sitemap