Фантастика : Ужасы : Рожденная летать : Джон Харвуд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




Рожденная летать

Думаю, читальный зал библиотеки Британского музея — не то место, где стоит искать убежища от снедающей грусти, и уж тем более зимой, когда туман пробирается под его купол и влажным нимбом зависает над электрическими лампами. К тому же его завсегдатаев не назовешь самой приятной компанией: некоторые из них более чем небрежны как в одежде, так и в личной гигиене; в то время как другие, явно на грани помешательства, шепчутся с воображаемыми призраками или же на целый день замирают перед раскрытой книгой, страницы которой так и остаются не перевернутыми. Кто-то просто храпит часами, подложив под голову бесценные рукописи, пока не разбудят служители. Разумеется, немало здесь и преданных тружеников, которые старательно конспектируют, и временами дружный скрип перьев эхом разносится под куполом, но воспаленное сознание легко может принять этот звук за скрежет ногтей узников, которые скребут каменные стены.

По крайней мере, так казалось Джулии Локхарт, но она все равно упорно возвращалась в зал музея, одержимая навязчивой идеей отыскать книгу, созвучную ее горю. Она как будто искала друга, который был бы настроен на ту же волну и мог бы разобраться в ее душе лучше, чем она сама. Но поскольку она и сама не знала, что за книга ей нужна и какого автора, то ей приходилось проводить массу времени за тупым перелистыванием страниц огромного каталога. Иногда она просто сидела, уставившись в черную кожаную поверхность стола, иногда пускаясь в странствия по воображаемому лабиринту книжных полок, который, как ей представлялось, уходил глубоко под землю.

Минуло несколько месяцев с той поры, как она рассталась с Фредериком Лидделом, но печаль все не уходила; более того, она перерастала в нечто мрачное и пугающее, доселе ей не знакомое. Казалось, опустился тяжелый занавес, разделив ее с остальным миром; она чувствовала, что стала чужой не только для друзей и родных, но и для себя самой. Не в силах сосредоточиться, она не могла работать. Ее муж продолжал жить своей жизнью, разрываясь между парламентом, клубом и креслом у камина, пребывая в спокойном неведении относительно ее душевного состояния; дочь Флоренс была в школе в Берне; а болтовня с подругами, которой Джулия когда-то предавалась с таким энтузиазмом, теперь казалась бредом мертвецов в преддверии ада. Впрочем, если так разобраться, она не совершила ничего такого, чего бы до нее ни делали многие женщины, которых брачные узы связали с равнодушными мужчинами. Среди ее знакомых было немало женщин, беззаботно и легко порхавших от одного любовника к другому, и ей были известны случаи, когда те самые равнодушные мужья безропотно принимали рожденных вне брака детей. Можно сказать, существовал некий негласный кодекс: пока внешние приличия более или менее соблюдаются, женщины так же, как и мужчины, имеют право на удовольствия. Но для Джулии любовная связь имела особый, высокий смысл. Она ждала настоящей страсти, которой могла бы отдаться целиком, без остатка, высвободив дремлющие в ней тайные желания; и она уже готова была смириться с тем, что так и умрет, не познав этого, пока ей не встретился Фредерик Лиддел.

Брак с Эрнестом Локхартом обернулся для Джулии величайшим разочарованием. Между тем она не могла сказать ничего плохого о своем муже, разве только то, что он был абсолютно неэмоциональным человеком, но ведь он и не обманывал ее на сей счет; она сама обманулась. В двадцать лет она позволила себе увлечься романтическими иллюзиями по поводу брака с мужчиной, бывшем на шестнадцать лет старше ее и казавшимся таким уверенным в себе и образованным на фоне, скажем, молодого Гарри Флетчера, который краснел и заикался в ее присутствии, но зато — как она поняла, хотя и слишком поздно, — просто обожал ее. Родители не заставляли ее идти под венец; напротив, она до сих пор помнила, как отец просил ответить предельно честно, уверена ли она в своем выборе, на что она произнесла свое твердое «да», легкомысленно считая, что за внешней сдержанностью Эрнеста Локхарта скрывается подлинная страсть. И только потом она увидела в своем муже аморфное и унылое существо, хотя и ревностно соблюдающее моральные устои в семье, но совершенно безучастное к ее страданиям. Если бы не дочь, которая родилась через год после свадьбы, она бы оставила мужа; как бы то ни было, она продолжала писать, развлекалась с подругами и не находила в себе сил ненавидеть мужа за то, что был он обделен страстями; только все острее чувствовала она, что тридцать лет прожиты напрасно.

И вот теплым весенним днем в доме выдающегося литератора она была представлена Фредерику Лидделу, последний сборник стихов которого она как раз прочитала неделей раньше. Вскоре они уже увлеченно беседовали в тихом уголке сада, устроившись на скамье в тени дуба. Они говорили так долго, что она потеряла ощущение времени. Ему было немного за тридцать, но выглядел он еще моложе, настолько утонченной была его внешность, а темные глаза, как показалось Джулии, излучали по-женски теплый и нежный взгляд. Волнистые темные волосы, уложенные в экспрессивном беспорядке, открывали широкий высокий лоб, на узком лице заметно выделялся волевой круглый подбородок. Он весь был как будто соткан из эмоций; его естественным состоянием была нежная меланхолия, какая-то особая мягкая грусть, устоять перед которой Джулия была не в силах, тем более что Фредерик, казалось, был начисто лишен коварства. Она умело отвергала ухаживания опытных искусителей вроде Гектора, мужа ее несчастной подруги Айрин, с которым любой женщине рискованно было оставаться наедине дольше пяти минут, но совершенно не привыкла к тому, чтобы ее слушали с таким заинтересованным вниманием. А узнав, что он с восхищением прочитал одну из ее сказок, опубликованную в журнале, Джулия поняла, что обрела настоящего друга.

В тот день они много говорили о религии, вернее, о невозможности веровать в предписанные ею заповеди и при этом жить сообразно собственным устремлениям, но так и не пришли к какому-то заключению, разве что убедились в полном взаимопонимании. В поэзии их разделяли пристрастие Джулии к Китсу, а его — к Шелли, но это лишь открывало счастливую перспективу обмениваться друг с другом цитатами из любимых произведений. Естественным образом их разговоры переместились в область сновидений, и Джулия, сама того не ожидая, поведала Фредерику о своем сне, который посещал ее не раз. В теплые летние сумерки она видела себя на склоне холма, за которым простиралось открытое поле, заросшее высокой зеленой травой. Она сбегала по склону и чувствовала, что пальцы ее ног уже едва касаются травы, и тогда ее охватывало радостное ощущение полета, она понимала, что рождена летать. Потом она раскидывала руки и парила над полями, словно птица, пока осознание того, что все это происходит во сне, не заставляло ее опуститься на землю. Она всегда пыталась удержать сон; и в какой-то волшебный миг ей казалось, что она уже не спит, но все равно продолжает полет, но наступал момент пробуждения, и тогда она чувствовала себя одиноким бродягой, очнувшимся на холодной земле. Она никогда и никому не раскрывала свою тайну, опасаясь, что сон больше не вернется. Но почему-то Фредерику она доверилась, и поразилась тому, что он был искренне тронут ее рассказом.


Он рассказал, что несколько лет тому назад был влюблен в танцовщицу по имени Лидия Лопес — разумеется, имя было не настоящее, поскольку она родилась и выросла в Лондоне, но другого он все равно так и не узнал, прежде чем она покинула его, оставив после себя лишь памятную вещицу. Что это была за вещь, он, впрочем, уточнять не стал. Каждый вечер он шел в театр, где она выступала, и иногда приглашал ее на ужин после спектакля. Фредерик лишь в общих чертах описал Лидию, отметив только, что была она миниатюрной, с неразвитыми формами и ее вполне можно было принять за девочку лет двенадцати-тринадцати.

В одной из самых сложных сцен спектакля — которую публика принимала с особым восторгом, — она появлялась с крыльями за спиной и, поддерживаемая тросом, резко взмывала ввысь. Фредерик сидел в первом ряду зала в тот вечер, когда трос оборвался и Лидия рухнула с нарисованных небес; как он говорил, его до сих пор бросает в дрожь при воспоминании об этом, и жуткий стук, с которым ударилось об пол ее тело, стоит в ушах. Занавес тут же опустили; между тем, к всеобщему изумлению и облегчению, она вышла на сцену спустя полчаса, немного ошеломленная, но без видимых травм и поклонилась. Публика встретила ее овацией. Но облегчение оказалось преждевременным. Через несколько часов она впала в беспамятство, а двумя днями позже скончалась от кровоизлияния в мозг.

До встречи с Лидией, как признался Фредерик, он влюблялся в женщин чуть ли не каждую неделю, но после нее уже никогда и никого так не любил. «Только после ее смерти я понял, что она значила для меня», — сказал он, с такой искренностью и печалью глядя Джулии в глаза, что она тут же прониклась к нему состраданием и даже сама не заметила, как его руки оказались в ее руках. Его откровенные признания странным образом вдохнули в нее новые силы; и он так охотно принял ее приглашение на домашнее чаепитие в Гайд-Парк-Гарденз и так тепло говорил о радости знакомства с ней, что домой она возвращалась счастливой, какой не помнила себя с тех пор, как впервые взяла на руки новорожденную дочку.

Джулия уже знала, что полюбила Фредерика с первой встречи, но прошло много времени, прежде чем она посмела надеяться на ответное чувство, ибо, встретившись с ним в свете в следующий раз, она усомнилась в том, что ей единственной он внемлет с таким вниманием и интересом. Между тем он, несмотря на занятость — у него был небольшой личный доход, подкрепляемый активным рецензированием рукописей, — с такой готовностью принимал все ее предложения, что она устыдилась своего разыгравшегося воображения. Она не смела приглашать его домой слишком часто; мысль о том, что их отношения могут стать предметом сплетен, была невыносима; потому они встречались в галереях и парках, а иногда в Читальном зале музея, каждый раз под предлогом того, что именно это место давно хотели посетить, да все не было возможности. Времени, отпущенного на свидания, катастрофически не хватало, они все никак не могли наговориться. Постепенно в его рассказах все реже стало упоминаться имя Лидии, но лишь в самом начале лета она, едва живая от волнения, оказалась на пороге многоквартирного дома на улице Блумсбери, впервые приглашенная на чашку чая.


Он предупреждал ее о ступеньках, заранее извиняясь за свое предпочтение жить под самой крышей, но она никак не ожидала, что лестниц окажется так много. Хотя день был прохладный и туманный, она удивилась тому, как много света в гостиной, куда он наконец проводил ее. За высокими французскими окнами просматривалась железная решетка маленького балкончика. Комната была небольшой; два кресла и диван, расставленные вокруг персидского ковра, занимали большую часть пространства, а вдоль стен высились полки с книгами. Джулия с удовольствием бы осмотрелась, но Фредерик тут же пригласил ее сесть; его поведение было более формальным, нежели обычно, и эта сдержанность задела ее, так что вместо дивана она предпочла занять одно из кресел, и Фредерик тотчас удалился делать чай, оставив ее в одиночестве.

Из этого она заключила, что будет, как и надеялась, единственной гостьей, уселась поудобнее и расслабилась. Когда глаза ее привыкли к яркому свету, она поняла, что находится в комнате не одна: на столике возле окна стояла фотография — портрет молодой женщины, которой могла быть только Лидия. Она была и похожа, и не похожа на ту Лидию, которую рисовала в своем воображении Джулия: на первый взгляд, лицо было круглым и детским — уж очень трогательными казались нижняя губа и подбородок, но в то же время в нем угадывалась скрытая чувственность, которая становилась все заметнее, стоило лишь вглядеться в эти темные глаза, глаза женщины, в полной мере сознающей силу своего очарования. «Навеки ты, любовь!» — вдруг пронеслось в сознании Джулии, и она тут же пожалела, что вспомнились эти строки.

Она все рассматривала портрет Лидии, когда в комнату вернулся Фредерик с чайным подносом. Но он, казалось, и не заметил ее состояния, а пустился в рассуждения о том, как лихо ему удалось сегодня утром прочитать четыре новеллы и написать на них рецензии, не вычеркнув ни строчки, а потом успешно продать их на Флит-Стрит. Джулия почувствовала легкий укол досады при мысли о том, с какой легкостью критики оценивают месяцы, а то и годы писательского труда, но тут же строго одернула себя, вспомнив о том, что Фредерик вынужден зарабатывать на жизнь исключительно своим пером, будучи лишен роскоши солидного годового дохода Эрнеста Локхарта, и это отозвалось в ней болью уже другого сорта. Они сменили несколько тем, но ни одна не вылилась в оживленный разговор; возможно, все дело было в холодном прямом взгляде Лидии, от которого Джулия никак не могла отрешиться; как бы то ни было, напряженность между ними возрастала, и она уже пожалела, что пришла. Комната стала казаться слишком тесной; она чувствовала, что начинает задыхаться от собственных страданий, и ей пришлось попросить Фредерика открыть окно. Он тут же вскочил со своего кресла и распахнул окна, впуская благословенный воздух. Не в силах больше терпеть взгляд Лидии, Джулия поднялась и тоже подошла к окну.

Она еще никогда — во всяком случае, ей так казалось — не была так высоко над землей. Балкон показался ей крохотным, не больше подоконника. Пол его был сделан из прессованного металла, а ограждением служили лишь две поперечные перекладины. Верхняя находилась на уровне чуть выше ее талии. Даже стоя в оконном проеме, Джулия ощущала, что смотрит прямо в пропасть. В этот момент она не испытывала ничего, кроме страха, который все сильнее овладевал ею; головокружительная высота неудержимо манила вниз, еще мгновение — и она бы бросилась через перила прямо в пустоту. Это видение вспышкой пронеслись в ее сознании, и вот уже она видела перед собой Фредерика, который открыл рот, словно хотел что-то сказать, но его движения почему-то казались замедленными, и ей вдруг захотелось сравнить его с гигантской птицей, раскрывшей клюв. Так же неестественно медленно она потянулась к нему, словно в поисках опоры, разрываясь между ужасом и нелепым желанием расхохотаться, а между тем Фредерик уже заключил ее в свои объятия, и она наконец почувствовала прикосновение его губ. Головокружение не прошло; возможно, они действительно падали вниз, но это уже не имело значения, ведь она не ощущала своего тела, а значит, летала.


В тот вечер она бродила в одиночестве по берегу озера Серпантин в Гайд-Парке и думала, что мир прекрасен. Она понимала, хотя и смутно, что пропасть между ее нынешней ситуацией и той жизнью с Фредериком, которую она рисовала в мечтах, может оказаться непреодолимой, но она уже не могла его оставить; возможно, ее муж и смирится с неизбежностью; а пока она пребывала в полном блаженстве, наслаждаясь закатом и упиваясь сознанием того, что Фредерик ее любит и скажет об этом еще раз, но уже завтра, перед заходом солнца. Однако утренняя почта принесла ей лишь короткую записку: «Дорогая госпожа Локхарт, я очень сожалею, но вынужден отменить нашу встречу сегодня; дела совершенно неотложные тому причиной, и я молю лишь о том, чтобы вы соблаговолили принять мои самые искренние извинения. Верьте мне, преданный вам, Фредерик Лиддел».

Джулия всегда ценила его такт и благоразумие, но официальный тон и краткость записки, хуже того, отсутствие хотя бы намека на новую встречу, оскорбили ее до глубины души. Она тщетно пыталась убедить себя в том, что в конце концов Фредерику нужно зарабатывать себе на жизнь; но, с другой стороны, если раньше эти обстоятельства не препятствовали их встречам, то почему они должны стать преградой сейчас? Остаток дня она провела в глубоком отчаянии. После мучительной бессонной ночи Джулия решила, что больше не выдержит. Как только муж отправился в парламент, она послала Фредерику неподписанную записку, сообщив, что будет у него в три часа дня.

Он ждал ее у подъезда, когда она подъехала в своем кебе. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы подтвердить ее худшие опасения. В молчании они медленно преодолевали бесконечные марши лестниц, пока не оказались в его комнате, где еще витал дух недавней страсти. Поддавшись воспоминаниям, Джулия обернулась к Фредерику, словно умоляя разбудить ее, прервать ночной кошмар. К ее ужасу, он непроизвольно отшатнулся, прежде чем к нему вернулись заученные вежливые манеры, и это добавило ей унижений. Яркий солнечный свет, струившийся в комнату, словно подшучивал над ней; но окна были закрыты.

— Фредерик, скажи мне, что случилось?

От волнения она едва могла говорить.

— Боюсь, что я… я не свободен, — пробормотал он, — то есть я хочу сказать… мое сердце занято… я надеялся преодолеть это… но получается, что не могу… — Конец фразы так и не дался ему.

— Ты имеешь в виду, что у тебя есть кто-то еще?

— Да. — У него был взгляд мертвеца.

— Тогда почему ты мне раньше не сказал об этом?

— Я говорил. Но я надеялся…

Она не понимала до тех пор, пока он жестом не указал на портрет у окна. Джулия застыла под холодным неумолимым взглядом Лидии, отказываясь верить в то, что услышала.

— Но она мертва, Фредерик. А я… — но продолжить так и не смогла.

— Для всего мира — да, но только не для меня.

— И ты считаешь, что предал ее, — бесцветным голосом произнесла она.

— Да, — ответил Фредерик. — Я ужасно виноват…

Сдерживать слезы уже не было сил; не видя ничего перед собой, она вышла из комнаты, оставив его наедине с его терзаниями.


Шли месяцы, и Джулия чувствовала, что пропасть между ней и ее прошлой жизнью становится непреодолимой. Потребность говорить о своем горе оставалась столь же острой, но рядом не было никого, кому она могла бы доверить свою тайну, даже близкая подруга Мэриан не годилась на роль поверенной. Возможно, в ней говорила гордость; да и как, в самом деле, признаться в том, что ее отверг любовник и из-за этого жизнь пошла прахом. Многие женщины из числа ее знакомых отнеслись бы к подобной ситуации точно так же, как к очередному проигрышу в крокет. Джулия и сама не ожидала, что ее переживания выльются в такое отчаяние; временами у нее возникало ощущение, будто она бродит по руинам некогда процветавшего города. Между тем никто из ее окружения, казалось, не замечал в ней перемен. Она и сама, глядя на себя в зеркало, удивлялась тому, что видит перед собой все то же лицо, которое Фредерик когда-то называл красивым, правда, чуть бледнее и тоньше обычного.

А сон, в котором она летала, все не возвращался; вместо этого ее вот уже несколько раз посещали кошмары, в которых она видела себя на вершине осыпавшейся каменной стены древнего монастыря. Вокруг все было усеяно обломками, давно поросшими травой. Поначалу площадка, на которой она стояла, казалась ей широкой, но по мере того, как она осторожно спускалась вниз, стена становилась все уже, камень крошился под руками, и, когда она подползала к самому краю разрушенной арки, ее охватывал дикий ужас при мысли о том, что она вот-вот рухнет прямо на уродливые фрагменты каменной кладки.

Если бы она знала, что найдется верный слушатель, которому можно довериться, она бы не стала искать спасения в читальном зале музея и не придумала бы себе тот загадочный лабиринт, в котором скрывается та самая книга: собственно, она даже не знала, какая именно, но точно не из области философии или теологии, поскольку Джулия и прежде не принимала абстрактного мышления, а уж в нынешнем-то состоянии философские рассуждения были бы ей понятны так же, как санскрит. Нет, она хотела услышать голос, который просто и ясно объяснит ей, как жить, поможет выбраться из безумия, в которое она шагнула; ведь наверняка кто-то уже проходил этот путь и нашел мудрость, которой ей сейчас так не хватало.

Но себе-то она могла признаться в том, что ее влекла в читальный зал и надежда встретить Фредерика. Впрочем, до сих пор мечте не суждено было сбыться. Недавно, листая каталог, она подслушала разговор двух мужчин, явно из числа знакомых Фредерика; один из них сетовал, что Лиддел стал настоящим отшельником, на что другой ответил, что бедный старина Фредди, должно быть, засел за грандиозный труд. На этом они посмеялись, но Джулии их смех не понравился, и она так разволновалась, что, вернувшись за свой стол, долго сидела, уставившись невидящим взглядом в раскрытый перед ней том.

Беда была в том, что она до сих пор любила его, хотя и сопротивлялась этому чувству. Она пыталась заставить себя ненавидеть его, но тщетно; в ней даже не просыпалась ненависть к Лидии. И в самом деле, разве могла она винить женщину, которой давно не было в живых? Не так давно она с удивлением обнаружила, что в ее окружении много людей, предпочитающих общаться с мертвыми, а не с живыми. Так, ее муж с возрастом все чаще предавался восторженным воспоминаниям о своих предках; а еще была тетушка Элен, увлеченная спиритическими сеансами, во время которых она постоянно получала весточки от своего обожаемого жениха Лайонела, скончавшегося от лихорадки в Крыму полвека тому назад. Джулия несколько раз составила ей компанию и была поражена размахом мошенничества, а мысль о тех несчастных, что гоняются за фантомами, повергла ее в уныние. И вот теперь среди них был Фредерик, помешанный на памяти о Лидии; да и Джулия была не в лучшем состоянии. Ей часто приходила в голову эгоистичная мысль о том, что лучше бы они упали с балкона в тот день; она бы умерла в одно мгновение и избавила бы себя от мучительного существования в этом мире, где живые бродят, словно призраки, среди скорбящих по усопшим.


Вот таким мрачным мыслям предавалась она хмурым февральским днем, когда туман, зависший под куполом читального зала, казался гуще обычного. Джулия уже собиралась уходить, когда ей доставили книгу, оказавшуюся вовсе не сборником стихов Клара, который она заказывала, а томиком малого формата в строгом черном переплете, на котором не было ни названия, ни имени автора. Озадаченная, она открыла первую страницу, но увидела лишь заголовок «Глава первая»; между тем никаких признаков отсутствующих страниц не наблюдалось. Это был роман; и, что самое удивительное, действие его разворачивалось в квартале Блумсбери и начиналось с яростной ругани кебменов на улице Грейт-Рассел. На одном из мужчин был грязный красный шарф, на другом — белый. По мере того как страсти накалялись, кебмены оставили свои экипажи и принялись сначала толкать друг друга на мостовой, а потом пустили в ход и кулаки, пока драчунам не пришлось посторониться, чтобы пропустить «дородную женщину, одетую во все черное и несшую в руках нечто, по форме напоминающее детский гробик, неумело завернутое в коричневую бумагу и перетянутое веревкой…» Но когда Джулия собралась перевернуть страницу, оказалось, что листы в книге не разрезаны. Заинтригованная сюжетом, Джулия поискала глазами служителя. И тотчас перед ней возник неприметный человечек, приближения которого она даже не заметила; он, очевидно, проникся ее проблемой и, пробормотав: «Позвольте, мадам», выхватил у нее книгу и скрылся за боковой дверью.

Джулия подождала несколько минут, но служитель так и не вернулся, и вспыхнувший было в ней огонек любопытства постепенно угас. Она вновь оказалась во власти меланхолии; собрав свои вещи, она покинула читальный зал. Небо было низким, темным и грозило дождем или даже снегом, так что она быстро пересекла внутренний двор и попросила констебля, дежурившего у ворот, вызвать для нее кеб. Ожидая на тротуаре улицы Грейт-Рассел, она заметила приближение сразу двух экипажей, которые сворачивали с улицы Монтаг. Раздался свисток констебля; и следовавший сзади кеб вырвался вперед, пытаясь обогнать первый, так что кареты едва не столкнулись, и уже в следующий момент извозчики схватились в жестокой перепалке. Один из них соскочил с козел, второй последовал его примеру, и Джулии показалось, что она заметила болтавшийся у него на шее красный шарф; но лишь когда из дверей соседнего дома выплыла необъятных размеров женщина в черном балахоне, с большим свертком странной формы в руках, своим появлением заставившая извозчиков расступиться, чудовищный смысл происходящего стал доходить до сознания Джулии. В тот же миг она услышала, что к ней обращается констебль, и, обернувшись, увидела третий кеб, который подъехал со стороны Музейной улицы.

— Лучше вам сесть в этот экипаж, — сказал констебль. — А я пока разберусь, в чем там дело.

Оцепенев от ужаса, Джулия слепо повиновалась. Пока кеб разворачивался, она успела заметить, что возчики, завидев констебля, бросились к своим экипажам, а широкая спина женщины удалялась в направлении Саутгемптон-Роу.


На следующий день, ровно в десять утра, она уже была в читальном зале, хотя до этого никогда еще не появлялась там в такую рань. День выдался сырым и туманным, отопление в музее было явно недостаточным, чтобы она могла согреться после поездки, но Джулия не обращала внимания на легкий озноб — все ее мысли были устремлены к загадочному черному томику, а это значило, что прежде всего нужно отыскать человека, который приносил его, ведь на самой книге не было шифра. С того самого момента, как она пробудилась от тревожного сна, ее терзали сомнения, действительно ли в книге была описана сцена уличного происшествия или все-таки это был тот самый эффект дежавю. С ней уже случалось подобное, когда вдруг в разговоре она слышала странно знакомые фразы, но то, что произошло вчера, было для нее внове.

Однако поиски вчерашнего служителя не увенчались успехом. Она поймала себя на том, что даже не может описать его внешности, настолько он был бесцветным. Ей запомнилось лишь, что был он высокого роста и одет в подобие серого костюма; память выдавала только очертания. Дежурные служители старались помочь ей, как могли, и даже предложили на опознание три кандидатуры, но все было тщетно. В то же время ее старательно убеждали в том, что книг без шифров читателям не выдают; да, название и имя автора могли отсутствовать, но чтобы шифр — это абсолютно исключено, мадам, книга без шифра — все равно что душа без имени в день Страшного суда. Джулия была не в силах сопротивляться натиску библиотекарей; к тому же она понимала, что настаивать бесполезно, они просто подумают, что книга приснилась ей (разумеется, она умолчала о том, что произошло на улице в тот день), и, опустошенная бесплодными усилиями, она вернулась на место.

Стоило ей оказаться за тем же столом, что и вчера, мучившие ее сомнения разом развеялись; да, книга все-таки была в ее руках, перед глазами стояли строчки, отпечатанные на первой странице, и она четко помнила, как пыталась перевернуть страницу, но обнаружила, что листы не разрезаны. Несколько раз она вставала из-за стола и бродила по залу, пытаясь отыскать человека в сером, но все было напрасно. Туман, висевший под куполом, казалось, был еще гуще, чем вчера, а посетителей было непривычно мало; если не считать одинокой фигуры, неподвижно сидевшей за несколько столов от нее, весь ее ряд был свободным. Чтобы хоть как-то успокоиться, она принялась писать, перенося на бумагу впечатления прошедшего дня, и полностью растворилась в этом занятии, вспоминая мельчайшие подробности пережитого. Воздух сгущался вокруг нее, она уже чувствовала тепло, поднимавшееся снизу от трубы отопления, а ровный скрип пера словно гипнотизировал ее. Джулия не знала, сколько времени прошло, но, когда она в очередной раз механически потянулась к чернильнице, до нее вдруг дошло, что в зале стоит гробовая тишина, и, оглядевшись, она обнаружила, что окружена плотным кольцом тумана.

Ее первой мыслью было, что кто-то оставил открытыми дверь или окно, но это было абсурдом: она никогда не видела, чтобы в помещении стоял такой туман; должно быть, природа в очередной раз преподнесла сюрприз. Она сидела в коконе света от настольной лампы, а тем временем туман становился все плотнее. Его холодные струи уже лизали стол, источая какой-то странный запах золы и серы, и казалось, будто огромное морское чудовище поднимается из глубин. Она находилась не так уж далеко от центра зала; все, что от нее требовалось, это встать из-за стола и осторожно двинуться влево, а потом еще раз повернуть налево, чтобы добраться до выхода. Но что потом? Наверняка снаружи туман еще сильнее, и к тому же было во всем этом что-то тревожное, отчего ей никак не хотелось покидать свой островок света. Возможно, ей следовало позвать кого-то из служителей; но почему тогда она не слышала, чтобы кто-то еще звал на помощь? Ведь в соседних рядах тоже сидели читатели, и разве не должны были служители обойти зал и успокоить людей? Между тем кругом стояла зловещая тишина, нарушаемая лишь легким шорохом тумана.

Но ведь не мог же туман издавать звуки? Этот шорох, доносившийся слева, был порожден явно не туманом; похоже, кто-то неумолимо приближался к ней. Шорох подкрался совсем близко и замер; пелена тумана по-прежнему не пропускала света; и тут до нее донесся слабый скрежет отодвигаемого стула — похоже было, что соседнего, — а потом раздался скрип, как будто кто-то сел на него.

И снова воцарилась тишина. Джулия пыталась убедить себя в том, что рядом расположился читатель, заблудившийся в тумане и решивший подождать, пока пелена рассеется. Очень медленно, не отрывая взгляда от своего невидимого соседа, Джулия начала приподниматься со стула, надеясь незаметно пробраться к выходу. Но стул предательски скрипнул, и в тот же миг пелена тумана, подобно занавесу, взмыла вверх.


Хотя и изрядно удивленная происходящим, Джулия с облегчением обнаружила, что рядом с ней сидит ребенок, девочка лет восьми, с золотистыми кудряшками и розовыми щечками, одетая в белое накрахмаленное платье с нижней юбкой. Но сохранить душевное равновесие надолго ей не удалось. Было что-то застывшее и неестественное в этом детском личике, которое улыбалось Джулии, и особенно в глазах, которые поначалу смотрели вниз, но вдруг широко распахнулись, причем с громким щелчком. Это были глаза-пуговки куклы, а лицо выглядело совсем как фарфоровое; и все-таки девочка была живая, судя по тому, как она сучила ножками, явно намереваясь сползти со стула и подойти к Джулии.

У Джулии волосы на голове зашевелились; во всяком случае, ощущение было именно такое. Щелчок, с которым открылись глаза девочки, отозвался в ней нечеловеческим ужасом. Она знала, что тотчас умрет, если только улыбающаяся живая кукла прикоснется к ней; страх парализовал ее, и она не могла издать ни звука. Между тем атласные туфельки коснулись пола; Джулия как ужаленная вскочила со стула и отпрянула в сторону, прорезая стену тумана. Пробираясь между рядами, где по-прежнему не видно было ни души, она продолжала пятиться назад, пока не ударилась о стеллаж с каталогами; двигаясь на ощупь вдоль него, она вынырнула, как ей казалось, в другом крыле зала, где остановилась, чтобы отдышаться и прийти в себя. Все это время она прислушивалась, не шуршит ли рядом накрахмаленное платьице.

С того момента, как Джулия оставила свое место, туман как будто взял ее в тиски. Поднося руку к лицу, она видела лишь очертания пальцев, а дальше все тонуло в ватном облаке. Читальный зал музея изначально был похож на лабиринт, многие не случайно сравнивали его с паутиной, но при свете он хотя бы не производил столь зловещего впечатления. Ряды столов, лучами расходящиеся от центра, на первый взгляд совершенно не препятствовали выходу из зала. Но сейчас Джулия чувствовала, что потеряла ориентацию. Странный запах, ассоциировавшийся с морским чудищем, словно парализовал ее чувства, в ушах стоял гул. Она понимала, что бежать вслепую смерти подобно: она выдаст себя любым своим движением. К тому же — хотя она и гнала от себя эту мысль — преследовавшее ее существо было где-то рядом. Джулию трясло как в лихорадке.

Зная, что малейший шорох может оказаться фатальным, она все-таки не могла таиться и ждать, пока ее настигнет фарфоровая рука. Она медленно отступила назад, но наткнулась на стул, который проехал по полу с предательским скрипом. Двинувшись, как ей казалось, в правильном направлении, она тут же уперлась в холодную вертикальную поверхность, после чего нырнула в пустоту, окончательно утратив ощущение пространства. Она вдруг почувствовала, что падает; пытаясь удержаться, она схватилась за узкую планку или рейку, которая поначалу показалась твердой, но вдруг с хрустом раскололась, выпала из ее руки и с ужасающим грохотом рухнула под ноги. Существо могло настичь ее в считанные мгновения; Джулия попятилась назад, в пустоту, и на этот раз ей удалось проскочить через целый ряд стульев, держась за их спинки. Шум стоял оглушительный, несмотря на поглощающий эффект тумана; падали какие-то стулья, но она продолжала идти, вытянув перед собой руки, пока наконец не уперлась в книжный стеллаж. Внутреннее чутье подсказало ей что, если двигаться влево, можно выйти к главному входу, а там уж звать на помощь.

Джулия вновь остановилась и прислушалась, но дышала она по-прежнему с трудом. Ужас убил в ней все мысли и желания, кроме одного: выбраться во что бы то ни стало. Она вновь ринулась вперед, правой рукой опираясь на книжный шкаф, а левую вытянув перед собой. Довольно быстро она дошла до открытого проема, который, как ей казалось, был главным входом; сделав еще несколько шагов в пустоту, она уперлась в стену. Нет, это была дверь, которая распахнулась от удара ее тела, и она очутилась, по-видимому, в фойе. Сказать наверняка она не могла, поскольку и здесь не видно было ни зги. Она опять шагнула вперед, но пол показался ей странным; он словно состоял из пустот; и вот уже она снова наткнулась на холодную металлическую поверхность, которая не рождала никаких ассоциаций с предметами обстановки фойе. Ощупав поверхность, Джулия поняла, что это не что иное, как книжная полка. Руки ее нащупали стоявшие рядами книги, одна из них с грохотом упала на пол, и Джулия тут же догадалась, где находится. Это была «железная библиотека», еще один лабиринт книгохранилища. Если ей не удастся отыскать дверь, через которую она прошла, можно будет забыть о спасении.

Но, быть может, помощь совсем близко или ей только померещились слабые голоса? И ведь они звучали где-то рядом; впрочем, возможно, это шелестел сгущающийся туман. Она сделала шаг вперед, держась рукой за полку, и звук стал еще более отчетливым, хотя и казался монотонным, как будто кто-то шепотом повторял одно и то же слово. Ее рука соскочила с опоры и тут же нащупала другую; да, голос доносился из прохода между полками; казалось, он поднимается с пола; и тут же туман вновь расступился, явив кукольное фарфоровое личико, широко распахнутые глазки-пуговки и похожий на розовый бутон ротик, который, механически открываясь и закрываясь, нашептывал: «Джулия… Джулия… Джулия…»

Так началась опасная игра в прятки, которая уводила Джулию все дальше в мрачные глубины «железной библиотеки». Туман немного рассеялся, так что проходы между стеллажами просматривались из конца в конец, но это лишь усугубляло ужас: теперь фарфоровое личико могло выплыть откуда угодно или, хуже того, маячило у нее за спиной, стоило ей остановиться, чтобы решить, куда идти дальше. Хотя кукла была ей по пояс, мысль о том, чтобы ударить ее или отбросить со своего пути, вызывала новый приступ страха; она понимала, что не переживет и прикосновения этого существа, и потому опять бежала, пока не оказалась перед железной витой лестницей, которая уходила вверх, в туманную темень.

Преследовавшее ее существо на время исчезло из виду, но путь назад был отрезан. Вздрагивая при мысли о том, что девочка-кукла ждет ее, Джулия начала карабкаться наверх. Но подниматься бесшумно не получалось, как она ни старалась, ступени все равно скрипели под ногами; туман поднимался следом, так что она не могла ни видеть, ни слышать, не прячется ли кто за его пеленой. Она миновала площадку, с которой открывался выход в узкую металлическую галерею, и продолжала подниматься все выше, а языки тумана уже лизали ей пятки.

Вскоре она достигла самого верха; последний виток лестницы вывел ее в еще одну галерею, пол которой, как и все полы «железной библиотеки», был решетчатым, так что, глядя под ноги, можно было видеть, как стелется внизу туман. По одну сторону от нее шла отвесная темная стена, с другой стороны был поручень, взявшись за который, она ощутила легкое ритмичное постукивание, как будто снизу кто-то торопливо поднимался. Джулия быстро, насколько было возможно, двинулась по галерее, все время оглядываясь назад. Куклы пока не было видно; но она чувствовала, что смертельная развязка близка; впереди маячил только конец поручня и никаких ступенек.

Ее обдало холодной волной воздуха; туман тотчас рассеялся, и Джулия обнаружила, что смотрит вниз с огромной высоты, и у нее под ногами уходящие в темноту ряды решетчатых полов. Она испытала сильное головокружение, совсем как в тот день, у Фредерика на балконе. И в этот миг в галерею вошла девочка-кукла и заспешила к ней, улыбаясь все шире. С каждым шагом поступь куклы становилась тяжелее. Разрываясь между страхом высоты и ужасом от приближения этого существа, Джулия прижалась к стене. Фарфоровые ручки потянулись к ней; глаза, щелкнув, широко распахнулись. Из груди Джулии непроизвольно вырвался истошный крик, и вдруг ее пальцы нащупали рукоятку. Часть стены со скрежетом подалась назад, пропуская Джулию в следующую галерею с широким стеклянным куполом, и ее вопль страшным эхом пронесся по всему читальному залу, над головами изумленных людей.


На следующий день Джулия вновь оказалась в библиотеке, чему и сама была немало удивлена. Ее разговор со старшим администратором был долгим и унизительным: он так странно посмотрел на нее, когда она заикнулась о тумане, что она решила опустить подробности и сказала, что попросту заблудилась и забрела в «железную библиотеку». На вопрос, зачем она полезла под купол, Джулия была вынуждена ответить, что по ошибке приняла лестницу за выход. Но он был явно не удовлетворен ее объяснениями и строго изрек в конце концов, что она нарушила ряд правил, проигнорировала неоднократные замечания служителей, сорвала работу читального зала, не говоря уже о том, что подвергла свою жизнь серьезной опасности. Он вынужден будет довести информацию до руководства, и, возможно, ее читательский билет будет аннулирован.

То, что произошло на самом деле, оставалось непостижимым. Оказывается, Джулию преследовала не фарфоровая кукла, а служитель, который заметил, что женщина взбирается по лестнице в «железной библиотеке». Единственным рациональным объяснением представлялось то, что она бродила во сне, но Джулия слабо верила в это. Видимо, долгие страдания пробудили в ее сознании некие темные стороны. Между тем она не могла избавиться от мысли, что анонимная книга и жуткая встреча в тумане были каким-то странным образом связаны. Более того, как она вскоре обнаружила, страх перед возвращением девочки-куклы преследовал ее и дома. Она знала, что, пока не поймет смысла этих событий, не сможет чувствовать себя в безопасности, а внутреннее чутье подсказывало, что разгадку следует искать в читальном зале, куда она и вернулась, невзирая на косые взгляды служителей, державших ее отныне под неусыпным контролем.

День стоял ясный и солнечный, купол зала был наполнен светом, и отсутствие тумана вселяло надежду на то, что сегодня она будет избавлена от повторения вчерашнего ужаса. Но, хотя беглый осмотр верхней галереи убедил ее в том, что на такой высоте ее вряд ли кто мог рассмотреть, Джулия испытывала определенный дискомфорт и старалась не маячить перед читателями. О том, чтобы наводить справки о таинственной черной книге, не могло быть и речи. Хотя… не все потеряно: ведь существует целый раздел каталогов по анонимным произведениям, и она вполне могла бы заняться их изучением, а не сидеть сложа руки, прислушиваясь к разговорам соседей и гадая, не о ней ли шепчутся.

Однако работы с каталогами анонимных произведений оказалось невпроворот, чего Джулия никак не ожидала. Она стала искать по детскому принципу «холодно-горячо», выписывая названия, которые могли бы заинтересовать ее. Но, памятуя о правиле, запрещающем читателям заказывать помногу книг одновременно, как и о своем шатком положении в библиотеке, она тщательно обдумывала каждую запись, так что вскоре обнаружила полное отсутствие прогресса: за окнами уже смеркалось, а она проштудировала лишь часть заголовков под буквой «А». Нетрудно было догадаться, что такая работа займет недели или месяцы, причем без особой надежды на успех… но что это?

Полное и достоверное описание странных событий, приведших к смерти поэта Фредерика Лиддела, эсквайра, в ночь на четверг 2 марта 1899 года. С. 8 (четн.). Лондон. 1899.

Дата стояла сегодняшняя. Это невозможно, Джулия не верила глазам своим. Регистрационная карточка ничем не отличалась от других. Ее шифр вместе с первыми строчками произведения Джулия механически занесла в свою заявку, которую тут же и отправила, прежде чем до нее дошел смысл написанного. Это, должно быть, другой Фредерик Лиддел, повторял внутренний голос, но она знала, что голос ошибается; она слишком часто просматривала каталог в поисках этого имени: раньше — из удовольствия, а в последнее время — от боли. Любой другой читатель, столкнувшийся с подобной нелепицей, решил бы, что имеет дело с ошибкой, допущенной нерадивым служащим, или, в худшем случае, с грубым и неостроумным розыгрышем; но для Джулии, с ее обострившимся даром ясновидения, эти слова были предвестником неотвратимой беды.

Прошло пятнадцать минут, потом еще полчаса. Зажгли электрический свет; стекла купола неотвратимо темнели; Джулия напряженно вслушивалась в свои мысли. Стоит ли пойти к нему, чтобы предупредить? Но предупредить о чем? Чтобы точно узнать, откуда исходит опасность, нужно хотя бы увидеть эту книгу… но тут начинало возмущаться здравомыслие, хотя его тут же заглушали живые воспоминания о женщине со свертком в форме гроба. Она так и сидела, раздираемая противоречивыми мыслями, пока не подошел служитель, который сказал, что заявленной книги нигде не обнаружено. Джулия тотчас вернулась к каталогу; она хорошо помнила, где располагалась регистрационная карточка, но сейчас ее там не было. Поскольку каталог постоянно пополнялся новыми названиями, причем не всегда в алфавитном порядке, она долго листала страницы в тщетных попытках отыскать нужную ей вещь. Впрочем, это лишь усилило ощущение опасности. За окном стояла ночь; нельзя было медлить, пусть даже ей придется испить еще одну чашу унижения. Но, если она не явится домой, муж всполошится и начнет ее искать. Второпях набросав записку, что ужинает с Мэриан, Джулия быстро собрала вещи и поспешила из читального зала.


Ночной воздух был сырым и неподвижным, свет фонарей едва пробивался сквозь легкую дымку, когда Джулия позвонила в дверь дома, где жил Фредерик. Ей пришлось долго ждать — или ей только казалось, что долго? — прежде чем дверь открыл старый портье.

Дурные предчувствия усиливались с каждым шагом по бесконечным ступенькам, и ей пришлось дольше обычного задержаться на последней лестничной площадке, чтобы отдышаться и набраться смелости постучать в дверь Фредерика. Кругом было тихо; от ее стука тишина, казалось, стала еще звонче; потом послышался глухой удар, за которым последовали торопливые шаги и скрежет отпираемых замков. Гораздо сильнее страха перед встречей с ним была, оказывается, надежда, которая вспыхнула бешеным пламенем при одном только взгляде на его лицо, такое бледное и измученное, но вдруг осветившееся ответной радостью. Она переступила порог и бросилась к нему в объятия — сразу же почувствовав, как страшно он исхудал, — а потом стала целовать его, выплескивая так долго сдерживаемую страсть, пока не расслышала имя, которое все это время он нежно бормотал: «Лидия».


Джулия отпрянула назад и вгляделась в хорошо знакомое лицо, пытаясь отыскать в нем любимые черты. Это был прежний Фредерик, и в то же время не он: небритый, в потрепанном домашнем халате зеленого цвета, под которым виднелись мятые рубашка и брюки, в старых домашних тапочках; волосы у него стали чуть длиннее и лежали все в том же беспорядке, но уже без былого шика. В его взгляде было все то же обожание, но казалось, будто он смотрит сквозь нее, не видя перед собой ее лица. На мгновение она даже подумала, что он ослеп, но, словно угадан ее мысли, он заметил распахнутую дверь и закрыл ее. Как только щелкнул замок, по лицу его пробежала тень удивления; он перевел взгляд с нее — или, скорее, с той, которую он видел вместо нее, — на дверь и обратно.

— Я завершил, и ты пришла, — произнес он каким-то странным, отрешенным голосом, — но я думал… я думал, что ты…

Он не договорил и повернулся к окнам, которые, как заметила Джулия, были открыты на ночь. Несмотря на полыхавший в камине огонь, она чувствовала, как пробирает ее озноб. Ей вовсе не хотелось искать скрытый смысл в его словах, как не хотелось считать его сумасшедшим. Может, он тоже бродит во сне? И, если сейчас ему снится Лидия, разве нельзя его разбудить?.. Ей так и хотелось крикнуть, что она Джулия, а не Лидия, но сознавала полную бесполезность этого жеста, и это повергало ее в отчаяние. Во сне или наяву, сердце Фредерика принадлежало мертвой, и не было в нем места для живых; та любовь спалила его дотла, и новой уже никогда не будет.

К тому же она где-то читала или слышала, что лунатиков нельзя будить, а, наоборот, нужно уложить в постель и проследить, чтобы они заснули настоящим глубоким сном, который сотрет из памяти следы от ночного кошмара. И ей вдруг стали понятны зловещие предзнаменования последних дней; в самом деле, не приди она сегодня к Фредерику, с ним могла бы случиться беда. Поэтому прежде всего надо было закрыть окна; нет, сначала уложить его в постель, а потом заняться окнами.

— Фредерик, — нежно произнесла она, взяв его за руку, — ты очень устал и должен отдохнуть.

— Да, я очень устал, — повторил он. — Но… ты ведь не оставишь меня, Лидия? Не сейчас? — Голос его зазвучал громче и задрожал на последних нотах.

— Нет, Фредерик, — печально сказала Джулия, — я не оставлю тебя. Но ты должен лечь в постель и уснуть.

С этими словами она медленно повела его через всю комнату, стараясь держаться подальше от черной зияющей пустоты окон, и проводила в спальню, в которой теперь царил жуткий беспорядок. Он стоял послушно, как ребенок, пока она расправляла простыни, взбивала подушки; так же по-детски он присел на краешек кровати, снял тапочки и халат, а потом быстро растянулся на постели и устроился для сна. Его глаза закрылись, прежде чем Джулия успела укрыть его одеялом, и буквально через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Она еще немного постояла возле него, вспоминая, как часто и как горячо мечтала о том, чтобы наблюдать за ним, спящим. И вот мечта сбылась, а в душе полная опустошенность. Его дыхание было уже совсем спокойным; Джулия хотела открыть окно в спальне, но побоялась разбудить его, так что, погасив лампу, она вернулась в гостиную.

Она хотела сразу же закрыть окна, но затхлый воздух спальни, казалось, до сих пор преследовал ее, да и в конце концов в комнате было не так уж холодно; так что она решила запереть одну створку, а вторую оставить открытой. Направившись к окну, она случайно уронила взгляд на письменный стол, стоявший справа. Настольная лампа освещала и портрет Лидии, и ворох исписанной бумаги под хрустальным пресс-папье. Джулия почему-то вспомнила о жертвоприношении, и ей стало еще более неуютно. На листе, что лежал сверху, можно было прочесть две строфы, написанные мелким аккуратным почерком Фредерика:


Как мотылек летит на свет,
Так я стремлюсь в пучину ночи,
Чтоб встретить утренний рассвет
И милой ангельские очи.

И я нисколько не боюсь
Бросаться в ночи благодать.
Ведь милая порхает рядом,
Она рожденная летать.

Чернила казались совсем свежими, как будто страница была написана только что. Джулия выдвинула стул и села к столу, намереваясь прочесть всю рукопись, но ей вдруг стало неуютно под холодным, собственническим взглядом Лидии, как будто ревниво охранявшей все, что касалось ее памяти. Она потянулась к фотографии, чтобы развернуть ее в другую сторону, и почувствовала, что нога ее больно уперлась в какой-то предмет под столом. Она нагнулась посмотреть, что ей мешает. Может, ящик для цветов? Нет, пожалуй, низковато для него, и к тому же предмет легко двигался. Почему-то его форма показалась странно знакомой. Черная прямоугольная коробка, длиною фута в три: музыкальный инструмент? Любопытство заставило ее отодвинуть стул подальше и достать предмет из-под стола. Он оказался неожиданно легким. Можно было не сомневаться в том, что он заперт; но первые же три серебряные защелки поддались сразу, следом за ними — еще две, так что откинуть крышку не составило труда.

Но, что бы ни лежало в футляре, оно скрывалось под пурпурным бархатом. Джулия встала на колени и неожиданно потеряла равновесие, так что ее правая рука проскочила под бархатный чехол и уперлась во что-то твердое. Она попыталась отдернуть руку, но почувствовала острую боль, и тут же из чехла вынырнула кукла, которая села и распахнула глаза.

Фарфоровые пальчики впивались, словно змеиное жало; свободной рукой Джулия попыталась отшвырнуть злобное существо, но оно выпрыгнуло из коробки, ринувшись прямо на нее. Она бросилась к открытым окнам и тяжело ударилась о балконную решетку. Она чувствовала, как существо тянет ее вниз; на какое-то мгновение оно зависло в воздухе, но вот его хватка ослабла, и кукла рухнула в пустоту; казалось, прошла вечность, прежде чем Джулия услышала звон фарфора, рассыпавшегося по мостовой.

Она еще долго стояла, свесившись с балкона, пока не оправилась от шока. Но жжение в правой руке нисколько не уменьшилось; похоже, один из фарфоровых пальцев здорово ранил ее. Дрожа от испуга, она повернула руку к свету и обнаружила, что источником боли была на самом деле булавка, глубоко засевшая в ладони. Вокруг головки булавки торчали обрывки белой материи. Стиснув зубы, она выдрала булавку и сбросила ее с балкона; потом перевесилась через перила посмотреть, что сталось с куклой. Трудно было разглядеть что-либо с такой высоты, тем не менее она увидела, как прохожий переступил через что-то, валявшееся на дороге.

Джулия вдруг осознала, где находится, но головокружения не последовало. Она почувствовала, что может стоять так, перевесившись через перила, сколь угодно долго. Впрочем, смысла в этом не было, да и рана на руке напоминала о себе пульсирующей болью. Она вернулась в гостиную, закрыла окна, вернула пустой футляр на место и бросила прощальный взгляд на Лидию. Ей показалось, что в глазах девушки уже не было прежней настороженности; да и сама фотография как-то потускнела, стала обычным снимком, на котором молодая женщина старательно позировала перед камерой. Отвернувшись от нее, Джулия задалась вопросом, увидит ли она когда-нибудь напечатанной последнюю поэму Фредерика. Впрочем, это было не важно, ведь поэма была посвящена Лидии, а не ей. От нее теперь требовалось лишь вызвать к нему доктора. В последний раз взглянув на Фредерика, Джулия увидела, что он улыбается во сне. Она оставила его в мечтах о мертвой, а сама устало двинулась вниз по лестнице, возвращаясь в мир живых.


Содержание:
 0  Призрак автора The Ghost Writer : Джон Харвуд  1  продолжение 1
 2  Серафина : Джон Харвуд  3  ___ : Джон Харвуд
 4  вы читаете: Рожденная летать : Джон Харвуд  5  ___ : Джон Харвуд
 6  Призрак : Джон Харвуд  7  Часть вторая : Джон Харвуд
 8  Часть первая : Джон Харвуд  9  Часть вторая : Джон Харвуд
 10  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Джон Харвуд  11  Беседка : Джон Харвуд
 12  продолжение 12  13  Беседка : Джон Харвуд
 14  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Джон Харвуд  15  ___ : Джон Харвуд
 16  ~~~ : Джон Харвуд  17  ___ : Джон Харвуд
 18  ~~~ : Джон Харвуд  19  ___ : Джон Харвуд
 20  продолжение 20  21  ___ : Джон Харвуд
 22  ~~~ : Джон Харвуд  23  ___ : Джон Харвуд
 24  ~~~ : Джон Харвуд  25  ___ : Джон Харвуд



 




sitemap