Фантастика : Ужасы : Штамм Закат : Чак Хоган

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу

…В аэропорту Нью-Йорка совершает посадку трансатлантический лайнер с мертвыми пассажирами. В дальнейшем пассажиры оживают, только это уже не люди, а исчадия ада, беспощадные вампиры… Так начинается первая книга трилогии «Штамм». Во второй книге — «Закат» — кровожадный и кровососущий вирус в человеческом обличье распространяется уже по всей планете. Царь-вампир — Владыка — готов истребить человеческую расу. Противостоят ему по-прежнему старый профессор Авраам Сетракян, эпидемиолог Эфраим Гудуэдер, врач Нора Мартинес и крысолов Василий Фет.

Новая книга полна еще большего ужаса: кажется, что мир людей действительно стоит на краю гибели. Но Сетракян и Гудуэдер понимают: есть вещи куда более страшные, чем смерть…

А эта книга — Лоренсе, со всей моей любовью. ГДТ Моим четырем любимейшим созданиям. ЧХ

Штамм Закат

А эта книга — Лоренсе, со всей моей любовью.

ГДТ

Моим четырем любимейшим созданиям.

ЧХ

Отрывок из дневника Эфраима Гудуэдера

Пятница, 26 ноября.

На то, чтобы миру наступил конец, хватило всего лишь шестидесяти дней. И именно мы должны были ответить за это — ответить за наши промахи, за наше высокомерие…

К тому времени как Конгресс наконец занялся кризисом, проанализировал его и принял соответствующие законы (в конечном итоге на них наложили вето), мы уже проиграли. Ночь целиком и полностью стала принадлежать ИМ.

А мы погрузились во тьму, страстно жаждая света, на который уже не имели никаких прав…

И все это — спустя считанные дни после того, как мир познакомился с нашим «неоспоримым видеодоказательством». Истина, предоставленная нами, потонула в тысячах издевательских опровержений и пародий: нас заютьюбили так, что не осталось уже и проблеска надежды.

Наше предупреждение — «Пришла Ночь» — стало любимым каламбуром телешоу «Поздней ночью с Конаном О'Брайеном»: ох, мол, какие же мы всезнайки, какие мы умники, ну просто умники-задумники, ха-ха-ха, — и тут действительно упали сумерки, и перед нами распахнулась беспредельная и беспредельно равнодушная бездна.

Первая реакция публики на любую эпидемию — всегда Отрицание.

Вторая реакция — Поиск Виновных.

На свет божий были извлечены все известные пугала, обычно используемые для отвлечения внимания: экономические проблемы, общественное недовольство, поиск расовых козлов отпущения, угрозы террористов.

А в конечном итоге пугалами-то были мы сами, и никто другой. Мы — все. Мы позволили этому случиться, потому что никогда не верили, будто подобное может произойти. Мы были слишком умны. Слишком развиты. Слишком сильны.

И вот теперь — полная тьма.

Нет больше никаких данностей, никаких естественных человеческих потребностей, никаких абсолютов — нет ни малейших оснований для нашего дальнейшего существования. Основные принципы человеческой биологии переписаны заново — переписаны не кодом ДНК, а кровью и вирусами.

Паразиты и демоны кишат повсюду. Наше будущее теперь — это не естественное разложение органического вещества, именуемое смертью, а сложное дьявольское преобразование. Заражение паразитами. Становление чего-то другого.

ОНИ отняли от нас наших соседей, наших друзей, наши семьи. ОНИ носят теперь наши лица, лица наших знакомых, наших близких.

Нас выставили за двери наших домов. Изгнали из нашего соб ственного царства, и мы бродим теперь по задворкам в поисках чуда. Мы, выжившие, обескровлены, хотя инее буквальном смысле. Мы сломлены. Мы потерпели поражение.

Но мы не обращены. Мы — не ОНИ.

Пока еще — не ОНИ.

Эти записки — не отчет и не хроника событий. Скорее это стенания, поэзия ископаемых, воспоминания о том, как эпохе цивилизации пришел конец.

Динозавры не оставили после себя почти никаких следов. Всего лишь несколько косточек, сохранившихся в янтаре, содержимое их желудков, выделения динозавровых организмов.

Я только и надеюсь на то, что, может быть, мы оставим после себя нечто большее, чем оставили они.

Серые небеса{1} "Лавка древностей и ломбард Никербокера" 118-я восточная улица, Испанский Гарлем

Четверг, 4 ноября.

«Зеркала — мастера на плохие новости», — думал Авраам Сетракян, стоя под зеленоватой лампой дневного света, укрепленной на стене ванной комнаты, и разглядывая себя в зеркале. Старый человек, смотрящий в еще более старое стекло. Края зеркала потемнели от времени, порча наползала уже на центральную часть. На его отражение. На него самого.

«Ты скоро умрешь».

Зеркало с серебряной амальгамой говорило ему именно это. Много раз Сетракян был на волоске от смерти — бывало, дела обстояли даже хуже, — но этот случай отличался от всех прочих. В своем отражении старик видел неотвратимость кончины. И все же Авраам каким-то образом находил утешение в искренности старых зеркал. Они были честными и чистыми. Это, например, являло собой замечательный образец, изготовленный еще в начале XX века. Зеркало было довольно тяжелым, оно держалось на многожильном проводе, прикрепленном к старой керамической плитке, и располагалось наклонно: верхняя часть слегка отходила от стены. В жилище Сетракяна было около восьмидесяти зеркал с серебряной амальгамой: они свисали со стен, стояли на полу или покоились, прислоненные к книжным полкам. Авраам коллекционировал их с маниакальным пристрастием. Как люди, прошедшие сквозь пустыню, не знают удержу в воде, так и Сетракян полагал невозможным удержаться, чтобы не приобрести зеркало с серебряной амальгамой, особенно маленькое, переносное.

Более того, он всецело полагался на одно из свойств этих зеркал, самое-самое древнее.

Вопреки расхожим представлениям, вампиры со всей отчетливостью отражаются в зеркалах. Если говорить о зеркалах современных, производимых в массовых количествах, то изображение в них этих кошмарных тварей, напичканных вирусами, ничем не отличается от того вида, в каком вампиры предстают обычному взору. А вот зеркала с серебряной амальгамой отражают их искаженно. Благодаря определенным физическим свойствам серебра отображение вампиров происходит с некоей зрительной интерференцией — словно бы зеркало делает нам предупреждение. Подобно зеркальцу из сказки о Белоснежке, зеркало с серебряной амальгамой не может лгать.

И вот сейчас Сетракян смотрел на свое отражение. Зеркало висело в проеме между массивной фарфоровой раковиной и столиком, на котором были расставлены его порошки и бальзамы, средства от артрита, стояла ванночка с жидкой подогреваемой мазью для облегчения боли в шишковатых суставах. Сетракян смотрел на свое отражение и изучал его.

А в ответ на Сетракяна глядело его собственное увядание. Подтверждение того, что его тело было не чем иным, как… просто телом. Стареющим. Слабеющим. Ветшающим. Распадающимся до такой степени, что Сетракян уже не был уверен, сумеет ли оно пережить корпоральную травму обращения. Не все жертвы переживают такое.

Его лицо… Глубокие морщины — как отпечаток пальца. Отпечаток большого пальца времени, четко оттиснутый на его внешности. За одну только прошедшую ночь он постарел еще лет на двадцать. Глаза выглядели маленькими и сухими, с желтизной, как у слоновой кости. Даже бледность исчезла, а волосы лежали на черепе как тонкая серебряная травка, прибитая недавней бурей.

Тук-тук-тук…

Он услышал зов той самой смерти. Стук той самой трости. Звук собственного сердца…

Сетракян посмотрел на свои изуродованные кисти. Лишь чистым волевым усилием он вылепил из них руки, годные для того, чтобы обхватывать рукоятку серебряного меча и владеть им, — однако ни на что другое гибкости и сноровки уже не хватало.

Битва с Владыкой невероятно истощила его. Владыка был намного сильнее, чем тот вампир, которого Авраам помнил. Намного сильнее даже, чем Авраам мог предположить. Сетракяну еще только предстояло обдумать теорию, которая начала рождаться у него, после того как Владыка выжил при облучении прямым солнечным светом — этот свет лишь ослабил его и обуглил кожу, но не уничтожил. Губительные для вирусов ультрафиолетовые лучи должны были пронзить Владыку как десять тысяч серебряных мечей, и все же чудовищная Тварь выстояла и спаслась бегством.

В конце концов, что такое жизнь, как не цепочка маленьких побед и куда больших поражений? И что еще оставалось делать? Сдаваться?

Сетракян не сдавался никогда.

Задний ум — вот все, чем он сейчас располагал. Задним умом Сетракян был еще крепок. Ах, если бы только он сделал это вместо того\ Если бы только он начинил здание динамитом, узнав, что Владыка будет внутри! Если бы только Эф позволил ему, Сетракяну, испустить последний вздох, вместо того чтобы спасти в последний критический момент…

Сетракяну стоило лишь подумать об упущенных возможностях, как сердце снова ускорило ритм. Мерцающий ритм. Скачущий… Шаткий… Словно в нем сидел нетерпеливый ребенок, которому только бегать бы и бегать.

Тук-тук-тук…

Низкий гул стал заглушать биение сердца.

Сетракян хорошо знал, что это такое: прелюдия к забвению, к тому, чтобы очнуться в операционной. Если только в операционных еще продолжалась работа…

Негнущимся пальцем он выудил из коробочки белую таблетку. Нитроглицерин предотвращал приступ стенокардии — лекарство расслабляло стенки сосудов, которые несли кровь к его сердцу, отчего сосуды расширялись и возрастал приток кислорода. Это была сублингвальная таблетка. Сетракян положил ее под свой сухой язык, чтобы она растворилась.

Сразу же возникло ощущение сладкого покалывания. Через несколько минут гул в сердце утихнет.

Быстродействующая таблетка приободрила Сетракяна. Сомнения, угрызения, плач и скорбение души — все это лишнее, пустой расход мозговой энергии.

Вот он, здесь, пока еще живой. И Манхэттен, который принял и приютил Сетракяна, Манхэттен, растрескивающийся изнутри, взывает к нему.

Прошло уже несколько недель с того момента, как «Боинг 777» совершил посадку в аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди. С того момента, как явился Владыка и началась эпидемия. Сетракяну все стало ясно наперед, едва лишь до него дошли первые вести о приземлении, — ясно с той четкостью, с какой иные внутренним чутьем постигают смерть любимого человека, заслышав в неурочный час телефонный звонок.

Новость о мертвом самолете охватила весь город. Всего через несколько минут после благополучной посадки в «Боинге» отключились все системы, и лайнер, темный и мрачный, замер на рулежной дорожке. Люди из Центра по контролю и профилактике заболеваний вошли в самолет в защитных костюмах и обнаружили, что все пассажиры и члены экипажа мертвы. Мертвы, за исключением четырех «выживших». Эти выжившие вовсе не были здоровы — наоборот, по воле Владыки синдром их заболевания лишь усилился. Сам Владыка прятался в гробу, помещенном в грузовом отсеке самолета, — монстра доставили через океан благодаря богатству и влиятельности Элдрича Палмера, умирающего человека, который решил воспротивиться смерти и вместо нее вкусить вечной жизни, выторговав бессмертие за утрату человечеством контроля над собственной планетой. Инкубационный период длился всего день, после чего в мертвых пассажирах активировался вирус, трупы встали с секционных столов и вышли на улицы города, неся с собой вампирскую чуму.

Сетракян понимал, каков истинный размах чумы, но весь остальной мир отвергал чудовищную правду событий. Вскоре после того злосчастного момента еще один самолет выключился сразу после посадки в лондонском аэропорту Хитроу, замерев без признаков жизни на рулежной дорожке по пути к трапу. Самолет «Эр Франс» прибыл в аэропорт Орли уже мертворожденным. То же произошло в токийском международном аэропорту Нарита. В мюнхенском международном аэропорту имени Франца Йозефа Штрауса. В известном на весь мир своими мерами безопасности аэропорту имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве, где антитеррористическое подразделение спецназа взяло штурмом лишенный света самолет на посадочной полосе, обнаружив лишь, что все 116 пассажиров мертвы или ни на что не реагируют. И тем не менее никто не объявлял тревогу, никто не отдавал срочные приказы обыскать грузовые отсеки или уничтожить самолеты на месте. Все происходило слишком быстро, и бал правили дезинформация и неверие.

Так оно и шло. Мадрид. Пекин. Варшава. Москва. Бразилия. Окленд. Осло. София. Стокгольм. Рейкьявик. Джакарта. Нью-Дели. Некоторые наиболее воинственные и параноидальные режимы поступили вполне правильно — немедленно объявили в аэропортах карантин и окружили мертвые самолеты войсками. И все же… Сетракян не мог отделаться от подозрения, что эти безжизненные самолеты — не столько попытка распространения инфекции, сколько тактическая уловка, дымовая завеса. Только время покажет, прав ли он в своих подозрениях, но, честно говоря, этого времени, драгоценного времени, оставалось слишком мало.

Сейчас у изначальных стригоев — вампиров первого поколения, жертв рейса компании «Реджис эйрлайнс» и их близких — пошла вторая волна созревания. Они начали привыкать к новому окружению и новым телам. Они учились приспосабливаться, выживать и преуспевать в своем выживании. Вампиры переходили в наступление с приходом ночи — в новостях сообщалось о «беспорядках», охватывавших большие участки города, и это было отчасти правдой: грабители и мародеры бесчинствовали прямо среди бела дня, — однако никто из комментаторов почему-то не отмечал, что настоящего пика эта активность достигала по ночам.

Взрывы насилия происходили повсеместно, и поэтому инфраструктура страны начала разваливаться. Поставки продуктов питания были нарушены, товары поступали в торговые сети с перебоями. Все больше и больше людей исчезало без следа, а в результате доступная рабочая сила сокращалась, и вот уже некому стало восстанавливать энергоподачу при отключениях электричества и давать людям свет после вынужденных затемнений. Кривая реагирования полицейских и пожарных пошла вниз, а кривая самоуправства и поджогов — наоборот, вверх.

Пожары разгорались, грабежи не утихали.

Сетракян разглядывал свое лицо в зеркале, страстно желая хотя бы мельком увидеть молодого человека, таящегося в отражении. Может быть, даже мальчика. Он подумал о юном Закари Гудуэдере, который сейчас был с ним — там, дальше по коридору, в свободной спальне. И — странное дело: ему, старику, находящемуся в конце своего жизненного пути, стало очень жаль этого мальчика, всего-то одиннадцати лет от роду, детство которого уже закончилось. Мальчика, впавшего в чудовищную немилость. Мальчика, за которым охотилась немертвая тварь, занявшая тело его матери…

Сетракян неуверенной походкой прошел по своей спальне, минуя то место, где обычно одевался, и едва ли не ощупью нашел кресло. Опустившись в него, он прикрыл лицо рукой в надежде, что головокружение быстро пройдет.

Большое горе вселяет в человека ощущение полной одинокости; это чувство просто обволакивало сейчас Сетракяна. Он скорбел о своей жене Мириам, умершей много лет назад. Несколько оставшихся фотографий давно вытеснили из памяти Сетракяна ее реальный облик. Он часто разглядывал эти снимки. У них было странное свойство: они словно бы вмораживали образ Мириам в давно ушедшее время, а вот истинную сущность ее нисколько не передавали. Мириам была любовью всей его жизни. Аврааму невероятно повезло; порой он лишь усилием воли заставлял себя вспоминать об этом. Он ухаживал за прекрасной женщиной, а потом женился на ней. Он видел красоту, и он видел зло. Авраам был свидетелем всего лучшего и всего худшего в прошедшем столетии и пережил всё. Теперь он становился свидетелем конца.

Сетракян подумал о Келли, бывшей жене Эфраима, которую он видел всего дважды: один раз в жизни и еще один раз — уже в смерти. Сетракян понимал боль Эфраима. И он понимал боль этого мира.

Снаружи послышались глухой удар и треск — то в очередной раз столкнулись машины. Далекие выстрелы… Настойчивый вой автомобильных сирен и упорные трели охранной сигнализации, на которые никто не реагировал… Вопли, пронзавшие ночь, были последними криками рода человеческого. Грабители не только отбирали личные вещи и завладевали собственностью — они отбирали души. И не просто завладевали собственностью — они овладевали собственно людьми.

Руки Сетракяна бессильно упали и опустились на каталог, лежавший на маленьком приставном столике. Каталог «Сотбис». До аукциона оставалось всего несколько дней. Это не было случайностью. Ничто в происходящем не было случайностью — ни недавнее затмение Солнца, ни военные конфликты в заморских странах, ни экономический кризис. Мы падаем в строгом порядке, как костяшки домино…

Сетракян взял в руки каталог аукциона и нашел нужную страницу. На ней, без какой-либо сопровождающей иллюстрации, шел текст о древнем фолианте:

OccidoLumen[1](1667). Полныл описания первого возвышения Стригоев и досконалъныя опровержения всех доводов, высказываемых противу их существования, переведенные покойным раввином Авигдором Леей. Частная коллекция. Украшенная рукопись, оригинальный переплет. Осмотр по договоренности. Ориентировочная цена 15 млн — 25 млн долларов.

Именно эта книга — сама книга, не факсимиле и не фотокопия — была чрезвычайно важна для того, чтобы понять врага человечества: стригоев. И одолеть их.

В основу «Окцидо Люмен» было положено собрание древних месопотамских глиняных табличек, впервые обнаруженных в 1508 году в одной из пещер горной системы Загрос. Таблички, чрезвычайно хрупкие, исписанные текстами на шумерском языке, покоились в кувшинах. Некий богатый торговец шелком купил эту коллекцию и повез таблички через всю Европу. Торговца нашли задушенным в его собственных апартаментах во Флоренции, а склады, принадлежавшие торговцу, кто-то поджег. Таблички, однако, уцелели — они перешли во владение двух некромантов: знаменитого Джона Ди и куда менее известного адепта черной магии, оставшегося в истории как Джон Молчание.

Ди был советником королевы Елизаветы I. Будучи не в силах расшифровать таблички, он хранил их в качестве магических предметов вплоть до 1608 года, в каковом году, понуждаемый нищетой, продал таблички — при посредстве дочери Катерины — ученому раввину Авигдору Леви, обитавшему в старом гетто города Мец, что во французской Лотарингии. Несколько десятилетий раввин, во всеоружии своих уникальных способностей, скрупулезно расшифровывал таблички — пройдет почти три столетия, прежде чем кто-либо иной сможет расшифровать похожие письмена, — и в конце концов преподнес манускрипт с результатами мучительных разысканий в дар королю Людовику XIV.

По получении текста король приказал немедленно бросить старого раввина в темницу, а таблички — уничтожить, вместе со всей библиотекой ученого и его священными реликвиями. Таблички были превращены в пыль, а манускрипт — приговорен к заточению в склепе, где уже таилось немало запретных сокровищ. В 1671 году фаворитка Людовика XIV маркиза де Монтеспан, жадно охочая до всего оккультного, тайно организовала изъятие манускрипта из склепа, после чего он оставался в руках Катрин Ла Вуа-зен, повитухи, колдуньи и конфидентки маркизы, — вплоть до момента изгнания де Монтеспан, последовавшего в связи с ее причастностью к истерии, поднятой вокруг дела об отравителях.

В 1823 году книга ненадолго всплыла на поверхность, объявившись во владении печально известного лондонского развратника и любителя словесности Уильяма Бек-форда. Манускрипт фигурировал среди книг библиотеки Фонтхиллского аббатства; это аббатство служило Бекфор-ду дворцом утех — там была собрана большая коллекция естественных и противоестественных диковин, запретных книг и шокирующих произведений искусства. Гигантский дом аббатства, выстроенный в неоготическом стиле, а также все, что в нем находилось, были проданы в уплату долга некоему торговцу оружием, после чего книга снова исчезла из виду — примерно на сотню лет. В 1911 году она была ошибочно — а может, исподтишка — выставлена на аукционе в Марселе под названием casus lumen,[2] однако манускрипт никто так и не предъявил для осмотра, а сам аукцион был спешно прекращен ввиду загадочной эпидемии, охватившей город. Все последующие годы считалось, что манускрипт уничтожен. И вот он — совсем рядом, прямо здесь, в Нью-Йорке.

Но — пятнадцать миллионов долларов?! Двадцать пять миллионов?! Найти где-нибудь такие деньги просто невозможно. Должен быть какой-то другой путь…

Самым большим страхом Сетракяна — страхом, которым он не осмеливался ни с кем поделиться, — было то, что битва, начавшаяся столь давно, уже проиграна. Что все происходящее — эндшпиль, и королю рода людского грозит неминуемый мат, но человечество упорно пытается сделать несколько оставшихся ходов на всемирной шахматной доске.

Сетракян закрыл глаза, пытаясь совладать с гулом в ушах. Гул никуда не делся — по сути, он только усилился.

Таблетка никогда не действовала на него таким образом.

Едва осознав это, Сетракян замер. Потом поднялся на ноги.

Это была вовсе не таблетка. Гул шел отовсюду. Низкий, плохого качества, но звук все же присутствовал — и не внутри Сетракяна, а вовне.

Ясно. Они были не одни.

«Мальчик!» — подумал Сетракян. С величайшим усилием он оттолкнулся от кресла и направился к комнате Зака. Тук-тук-тук…

Это мама шла за своим мальчиком.

Зак Гудуэдер сидел скрестив ноги на крыше здания, в котором размещался ломбард Сетракяна. На коленях у него лежал раскрытый папин ноутбук. Зак забился в самый угол крыши — это было единственное место, где он мог пользоваться Интернетом, тайком подсоединившись к незащищенной домашней сети какого-то юзера, жившего по соседству в том же квартале. Беспроводная связь была очень слабой — индикатор сигнала показывал всего один-два квадратика, — поэтому поиск в Сети шел с черепашьей скоростью.

Заку запрещалось пользоваться папиным компьютером. Вообще говоря, предполагалось, что сейчас он уже спит. Но у одиннадцатилетнего мальчика и в обыкновенной-то обстановке были проблемы со сном — его мучила бессонница, причем уже с давних пор, и этот факт ему некоторое время удавалось скрывать от родителей.

Зак-Бессоньяк! Так звали первого супергероя, которого он создал. Это был восьмистраничный комикс, авторство которого полностью принадлежало Закари Гудуэдеру: он его написал, нарисовал и начертал красивым шрифтом все слова — сначала карандашом, а потом тушью. В комиксе шла речь о подростке, который по ночам патрулировал улицы Нью-Йорка, срывая планы всяческих террористов и загрязнителей. И террористов-загрязнителей. Заку никогда не удавалось правильно нарисовать складки одеяльной накидки, но лица получались вполне сносно, а мускулатура выходила совсем хорошо.

Сейчас город особенно нуждался в Заке-Бессоньяке. Сон был роскошью. Роскошью, которую никто не позволил бы себе, если бы все знали столько, сколько знал Зак.

Если бы все увидели то, что видел он.

Считалось, что Зак спокойно дрыхнет себе в спальном мешке с гусиным пухом в свободной спальне на третьем этаже. В комнате пахло как в чулане, как в той комнате с панелями из старого кедра, что была в доме его дедушки и бабушки, — комнате, которую больше никто не посещал, за исключением разве детей, любящих все вынюхивать и разведывать.

Маленькая спальня, где стены сходились под странными углами, использовалась господином Сетракяном (или профессором Сетракяном? — Зак, видя, как старик вел дела в своем ломбарде на первом этаже, до сих пор не имел четкого мнения на этот счет) в качестве кладовки. Кренящиеся в разные стороны стопки книг, множество древних зеркал, гардероб со старой одеждой… И еще несколько запертых сундуков — реально запертых на настоящие замки, а не на какие-нибудь подделки, которые легко расщелкиваются, стоит только всунуть в скважину скрепку или стержень от шариковой ручки (Зак уже испробовал и то, и другое).

Крысолов Василий Фет — или Ви, как он предложил Заку называть его, — притащил снизу, из торгового зала, отданный кем-то в залог телевизор «Саньо» — с большими круглыми ручками и дисковыми регуляторами вместо кнопок — и подсоединил к нему допотопную, еще с игровыми модулями, 8-битную приставку «Нинтендо».

Ожидалось, что Зак будет торчать здесь безвылазно и играть в «Легенду Зельды». Вот только замка на двери спальни не было. Папа с помощью Фета прикрепил к стене решетку из толстых железных прутьев, перегораживавшую окно, — причем прикрепил ее изнутри, а не снаружи. По словам Сетракяна, эта решетка была частью клетки, оставшейся еще с 1970-х. Отец с Фетом прикрутили ее прямо к несущим балкам.

Зак понимал: они не пытались оставить его внутри. Они пытались оставить ЕЕ — снаружи.

Он поискал персональную страничку папы на сайте Центра по контролю и профилактике заболеваний и увидел лишь: «Страница не найдена». Значит, они уже вычистили ее из правительственного портала. Поиск по ключевым словам «доктор Эфраим Гудуэдер» вывел Зака на массу новостных ссылок. Доктор Гудуэдер объявлялся дискредитировавшим себя чиновником ЦКПЗ, сфабриковавшим видеозапись, на которой якобы показывалось убийство человека, обратившегося в вампира. Сообщалось, что он загрузил эту запись в Интернет (на самом деле, это Зак загрузил видео-тот самый клип, который отец запретил ему смотреть), с тем чтобы в личных интересах использовать истерию, поднявшуюся вокруг солнечного затмения. Вот это последнее было вообще г. собачьим. Какие такие «личные интересы» могли быть у папы помимо того, что он пытался спасти жизни людей? Один новостной сайт сообщал о Гудуэдере следующее: «…всем известно, что он алкоголик, ввязавшийся в сомнительную борьбу за попечение, а теперь этот человек, надо полагать, еще и пустился в бега вместе с похищенным им сыном». От этих слов у Зака внутри похолодело, словно там образовался кусок льда. В той же статье дальше говорилось, что в настоящий момент местонахождение бывшей жены Гудуэдера и ее друга остается неизвестным — судя по всему, они мертвы.

В последние дни всё действовало на Зака тошнотворно, однако ложь в этой статье была особенно ядовитой. Все вранье, все до последнего слова. Да знают ли они правду? Или… им до лампочки? Или, может, они используют беды, обрушившиеся на его родителей, для своих собственных целей?

А обсуждение в Сети? Комменты были еще хуже, чем сами статьи. Сейчас Зак не мог отвечать на все эти вещи, которые анонимные комментаторы наговорили о его папе, не мог реагировать на их фальшивую спесивую праведность. Он должен был разобраться с ужасной правдой о его матери, дать отпор тому пошлому яду, который изливался в блогах, — что же до народа на форумах, то он просто ни черта не понимал.

Да и можно ли понять это? Как оплакивать того, кто, по сути, не умер? И как бояться того, чье желание быть с тобой рядом простирается в вечность?

Если бы мир узнал правду — ту правду, которую Зак видел собственными глазами, — тогда доброе имя папы было бы восстановлено, а его голос — услышан… Но, помимо этого, ничто другое все равно не изменилось бы. Его мама — и его жизнь — уже никогда не будут такими, как прежде.

Поэтому главное, чего хотел Зак, — это чтобы все как-нибудь прошло. Он хотел, чтобы случилось нечто фантастическое, после чего все опять станет правильным и нормальным. Взять, например, детство — Заку тогда было около пяти. Он хорошо помнил, как разбил зеркало и просто прикрыл его простыней, а потом с неистовой силой взмолился Богу, чтобы зеркало восстановилось, прежде чем родители обнаружат урон. Или как он страстно желал, чтобы его родители снова влюбились друг в друга. Чтобы они однажды проснулись и поняли, какую ошибку совершили.

Сейчас он втайне надеялся, что его папа совершит что-то невероятное. Вопреки всему Зак по-прежнему полагал, что где-то впереди их ждет счастливый конец. Не только его и его родителей — всех ждет счастливый конец. Может быть даже, произойдет что-то удивительное, и мама опять станет такой, какой была раньше. Зак почувствовал, что его глаза снова полнятся слезами, и на этот раз он дал им волю. Зак был высоко на крыше. И он был один. Ему ужасно захотелось хотя бы еще раз увидеть маму. Это желание напугало его, и все-таки он просто жаждал, чтобы она пришла. Вот бы заглянуть ей в глаза… Услышать ее голос… Он мечтал, чтобы мама объяснила ему, что происходит, — так же, как раньше она успокаивала Зака, объясняя сыну разные вещи, которые его беспокоили. «Все обязательно будет хорошо…»

Где-то глубоко в ночи раздался вопль, и этот звук вернул Зака к реальности. Он вгляделся в северную часть города, увидел языки пламени в западной стороне, столб темного дыма. Посмотрел вверх. Звезд сегодня не было. Только несколько огоньков самолетов. А днем он слышал, как над городом пронеслись истребители.

Зак утерся рукавом куртки, повозив по лицу внутренней стороной локтя, и вернулся к ноутбуку. Проведя поиск по файлам компьютера, он быстро нашел папку с тем самым видео, которое ему не разрешалось смотреть. Он открыл файл, услышал голос папы и понял, что как раз отец и держал в руках камеру. Его камеру, Закову, ту самую, которую папа взял у него на время.

Сам объект съемки поначалу было трудно разобрать — что-то непонятное в темноте сарая. Какая-то тварь, которая, сидя на корточках, пыталась податься вперед. Раздался глухой гортанный рык, за которым последовало шипение, исходившее, казалось, из самой глубины глотки. За-клацала какая-то цепь. Камера наехала, пиксели на темной картинке упорядочились, и Зак увидел разинутый рот твари. Рот, который был гораздо больше, чем ему положено, а внутри трепыхалось что-то похожее на тонкую серебристую рыбу.

Глаза этой сарайной твари тоже были широко распахнуты и странно посверкивали. Сначала Зак принял их выражение за взгляд тоски и боли. Движения твари сковывал сидевший на ней ошейник — большой, стальной, предназначенный, видимо, для крупной собаки; цепь от ошейника тянулась дальше и была прикреплена к чему-то в земляном полу постройки. Тварь выглядела очень бледной — настолько бескровной, что просто светилась в темноте. Вдруг раздался странный дробный, словно бы поршневой звук — щелк-пых, щелк-пых, щелк-пых, — и в тварь, словно игольчатые пули, ударили три серебряных гвоздя, выпущенные откуда-то из-за камеры (стрелял папа?). Тварь хрипло взревела, как недужное животное, раздираемое болью, и картинка в кадре резко ушла вверх.

«Достаточно, — произнес чей-то голос на звуковой дорожке. Голос явно принадлежал Сетракяну, но тон его был таким, какого Заку никогда не доводилось слышать из уст доброго старого ломбардщика. — Будем милосердными».

Затем старик вступил в кадр. Он проговорил несколько слов на незнакомом, казавшемся очень древним языке — словно призывая некие силы или объявляя заклятие, — занес над головой длинный серебряный меч, сверкнувший в лунном свете, — сарайная тварь при этом страшно взвыла — и с небывалой силой обрушил его на чудовище…

Послышались чьи-то голоса. Зак отпрянул от компьютера. Голоса доносились снизу, с улицы. Зак закрыл ноутбук, встал и, держась прямо, чтобы не высовываться за парапет крыши, осторожно окинул взглядом 118-ю улицу.

По кварталу, направляясь к ломбарду, шла группа из пяти человек; за ними медленно двигался внедорожник. Люди несли с собой оружие — автоматические винтовки — и колотили кулаками в каждую дверь, мимо которой проходили. Немного не доехав до перекрестка, внедорожник остановился — прямо напротив входа в ломбард. Пешие мужчины подошли к зданию и принялись трясти решетку ограждения.

— Открывай! — Несколько голосов сразу.

Зак отодвинулся от парапета и повернулся, чтобы направиться к двери, ведущей с крыши. Надо побыстрее оказаться в комнате, рассудил он, пока кто-нибудь не пришел проверить, как он там.

И тут Зак увидел ее. Девочку. Подростка. Школьницу — класс примерно седьмой или около того. Она стояла на крыше соседнего дома, чуть более высокого, чем сетракя-новский. Эти два здания разделял пустой, незастроенный участок — он был совсем рядом, стоило лишь выйти из ломбарда и свернуть за угол. Ночной бриз раздувал ночную рубашку девочки, теребил подол, доходивший до колен, но почему-то не трогал волосы — они, прямые и тяжелые, свисали совершенно неподвижно.

Девочка стояла на парапете крыши — на самом краю парапета, — четко удерживая равновесие. В ее фигуре было неколебимое спокойствие. Утвердившись на кромке, она словно примеривалась к тому, чтобы, не сходя с места… прыгнуть. Совершить невозможное — перемахнуть с крыши на крышу. Примеривалась, зная, что неизбежно упадет.

Зак вылупил глаза. Он не понимал, что происходит. Не был даже уверен, что способен это понять. Но — заподозрил неладное.

Тем не менее он поднял руку и помахал девочке.

Та лишь уставилась на него в ответ.

Доктор Нора Мартинес, в недавнем прошлом — сотрудница ЦКПЗ, отперла парадную дверь. Сквозь заградительную решетку на нее воззрились пятеро мужчин в камуфляжной форме и бронежилетах, со штурмовыми винтовками в руках. На двоих были платки, прикрывавшие нижнюю часть лица.

— Все ли у вас в порядке, мэм? — спросил один из мужчин.

— Да, — сказала Нора, безуспешно пытаясь разглядеть на пришедших какие-нибудь знаки различия. — Пока эта решетка держится, все прекрасно.

— Мы обходим квартиры, — подал голос другой мужчина. — Зачистка кварталов. Там, — он показал в сторону 117-й улицы, — были кое-какие неприятности. Но, думаем, самая дрянь не здесь, а между этим районом и центром. — Он имел в виду Гарлем. — К центру она и движется.

— А вы…

— Мы озабоченные граждане, мэм. Вам не следует оставаться здесь одной.

— Она не одна, — произнес появившийся за спиной Норы Василий Фет, работник нью-йоркской дератизаци-онной службы и крысолов по убеждению.

Мужчины смерили взглядами гиганта Фета.

— Вы и есть ломбардщик?

— Нет, он мой отец, — ответил Фет. — Какие такие неприятности вам мерещатся?

— Мы просто хотим найти управу на этих уродов, которые бунтуют в городе. На всех этих агитаторов и приспособленцев. Они пытаются воспользоваться любой нездоровой ситуацией и сделать ее еще хуже.

— Вы говорите как копы, — заметил Фет.

— Если вы подумываете уехать из города, лучше отправляться прямо сейчас, — вмешался третий мужчина, пытаясь избежать опасного поворота разговора. — На мостах пробки, тоннели забиты. Скоро от города останется одно говно.

— Вы бы вышли наружу да помогли нам, — добавил четвертый. — Сделайте хоть что-нибудь.

— Я подумаю об этом, — сказал Фет.

— Пошли дальше! — выкрикнул водитель из внедорожника, стоявшего посреди улицы на холостом ходу.

— Удачи, — хмуро пожелал один из мужчин. — Она вам понадобится.

Нора проследила, чтобы они удалились, заперла дверь и отступила в тень помещения.

— Ушли, — сказала она.

Рядом с ней появился Эфраим Гудуэдер, который все это время наблюдал за происходящим со стороны.

— Дураки, — произнес он.

— Копы, — обронил Фет, наблюдавший, как мужчины заворачивают за угол дома.

— Откуда ты знаешь? — спросила Нора.

— Это всегда видно.

— Хорошо, что ты не показался им на глаза, — сказала Нора Эфу.

Тот кивнул.

— Почему на них нет никаких опознавательных знаков?

— Наверное, освободились от смены, — предположил Фет, — потолкались где-нибудь, где можно выпить на халяву, и решили: нет, так дело не пойдет, если уж они допустили, что город рушится на глазах, надо вести себя иначе. Жены уже упаковались, скоро они все рванут в Нью-Джерси, делать пока больше нечего, так почему бы не настучать кому-нибудь по голове? Копы считают, что они здесь хозяева. И пусть правды в этом меньше половины, но все же она есть. Психология уличных бандитов. Тут их территория, и они будут за нее драться.

— Если над этим поразмыслить, — сказал Эф, — то они, в сущности, мало чем от нас отличаются, на сегодняшний-то день.

— Разве что таскают с собой свинец, а должны были бы орудовать серебром, — заметила Нора. Ее пальцы скользнули в ладонь Эфа. — Жаль, что мы не предупредили их.

— Вот как раз когда я попытался предупредить людей, мне и пришлось стать беглецом, — сказал Эф.

Нора и Эф первыми вошли на борт усопшего самолета, после того как бойцы спецназа обнаружили там явно мертвых пассажиров. Потом было осознание странного факта, что трупы пассажиров не разлагаются естественным образом; к этому добавилось исчезновение большого, похожего на гроб ящика, случившееся во время солнечного затмения, — вот тогда-то Эф и убедился, что они стоят перед лицом эпидемиологического кризиса, который невозможно объяснить нормальными медицинскими и научными причинами. Эф с большой неохотой пришел к такому выводу, но все-таки пришел, после чего смог воспринять и откровения этого ломбардщика, Сетракяна, и страшную правду, скрывающуюся за новоявленной чумой. Отчаянное желание Эфа предупредить мир об истинной природе болезни — о вампирском вирусе, который предательским образом распространился в Нью-Йорке и уже начал атаку на пригороды, — привело к его разрыву с Центром по контролю и профилактике заболеваний, и ЦКПЗ попытался заткнуть ему рот, сфабриковав обвинение в убийстве человека. С того момента Эфраим Гудуэдер стал беглецом. Он взглянул на Фета.

— Машина загружена?

— Все готово. Можно ехать.

Эф сжал пальцы Норы. Она не хотела его отпускать.

Сверху донесся голос Сетракяна. Он шел со стороны винтовой лестницы, расположенной в конце торгового зала.

— Василий! Эфраим! Нора!

— Мы внизу, профессор, — ответила Нора.

— К нам кто-то приближается.

— Вряд ли. Мы только что от них избавились. Борцы за бдительность. Причем хорошо вооруженные.

— Я не имею в виду людей, — сказал Сетракян. — И я не могу найти юного Зака.

Дверь спальни с треском распахнулась. Зак повернулся. В комнату влетел папа с таким видом, будто готов был тут же вступить в драку.

— Боже мой, пап, ты что? — Зак приподнялся, садясь в своем спальном мешке.

Эф оглядел комнату.

— Сетракян сказал, что заглянул сюда — просто спокойствия ради, — но тебя не было.

— Уф-ф-ф… — Зак демонстративно потер глаза. — Должно быть, он не заметил меня на полу.

— Ну да. Возможно.

Эф долгим взглядом посмотрел на Зака. Он, конечно, не поверил объяснению, однако на уме у него явно было что-то другое, что-то более важное, чем обличение сына во лжи. Эф обошел комнату, проверил зарешеченное окно. Зак сразу отметил — одну руку папа держал за спиной, причем двигался так, чтобы Зак не увидел, что он там прячет.

Следом за папой в комнату ворвалась Нора. Увидев Зака, она остановилась.

— В чем дело? — спросил Зак, поднимаясь на ноги.

Папа ободряюще кивнул и улыбнулся, но улыбка набежала на его лицо как-то очень уж быстро, и это была просто улыбка, движение губ, в глазах никакой живости, совсем никакой.

— Просто осматриваем дом. Жди здесь, хорошо? Я скоро вернусь.

Эф вышел из комнаты, умудрившись сделать это так, что штуковина за его спиной осталась спрятанной. Зак задумался: что же от него скрывают? Ту самую щелк-пыхалку или какой-нибудь серебряный меч?

— Никуда не уходи, — сказала Нора и закрыла за собой дверь.

Зак терялся в догадках — что же они здесь искали? Мальчик уже слышал, как мама упоминала имя Норы, — это было, когда родители в очередной раз поругались. Ну, не то чтобы поругались — они ведь тогда уже разошлись, — скорее, поговорили на повышенных тонах. И еще Зак видел, как папа с Норой поцеловались — как раз перед тем, как папа оставил его, Зака, с Норой и отправился куда-то в компании Фета и господина Сетракяна. И все время, пока они отсутствовали, Нора была очень напряжена и озабочена. А когда они вернулись — все изменилось. Папа был такой сникший, такой подавленный — Зак ни за что не пожелал бы снова увидеть его в этом состоянии. А господин Сетракян вернулся больным.

Впоследствии, подглядывая за ними, Зак уловил обрывки разговоров, но из того, что он услышал, цельная картина никак не складывалась.

Что-то такое о «владыке».

Что-то о солнечном свете и о том, что «уничтожить» кого-то там не удалось. Что-то о «конце света».

Зак стоял в одиночестве посреди опустевшей комнаты, дивясь всем этим тайнам, вихрящимся вокруг него, и вдруг в нескольких зеркалах, висевших на стене, он уловил некое смутное движение. Что-то вроде смазанной картинки, или визуальной вибрации, если такое вообще бывает. Что-то, что, по идее, должно быть сфокусированным, но в стеклянном отражении получилось расплывчатым и нечетким.

Что-то за его окном.

Зак медленно повернул голову, потом резко обернулся всем телом.

Там, непостижимым образом распластавшись по внешней стене здания, висела она. Ее тело было каким-то изломанным, даже вывихнутым, глаза красные, широко распахнутые, обжигающие. Волосы, уже тонкие и бледные, наполовину выпали; учительская блузка на одном плече зияла прорехой; обнажившаяся плоть была вымазана грязью. Мускулы шеи раздулись и деформировались; под кожей щек и лба извивались кровяные черви.

Мама.

Она пришла. Зак и так знал, что она придет.

Инстинктивно Зак шагнул навстречу маме. Затем он увидел, как изменилось выражение ее лица — гримаса боли на нем вдруг уступила место жуткой мрачности, которую иначе как демонической и не назовешь.

Мама заметила решетку.

В то же мгновение у нее отвалилась челюсть — буквально отвалилась, как на том видео, — и откуда-то из глубины рта, из-под того места, где раньше был язык, выстрелило жало. С треском и звоном оно пробило оконное стекло и стало проталкиваться сквозь проделанное отверстие. Длины в нем было метра два, на кончике оно сходилось в конус, и, когда жало выщелкнулось до конца, этот кончик остановился всего в нескольких сантиметрах от шеи Зака.

Зак окаменел. Его астматические легкие смыкнулись, он даже вдоха сделать не мог.

На конце мясистого отростка было сложное двузубое разветвление, оно подрагивало и извивалось, словно выкапывая что-то в воздухе. Зак по-прежнему стоял как привинченный. Жало расслабилось, и мама, небрежно мотнув головой, быстро втянула его в рот. Затем Келли Гудуэдер пробила головой окно — осколки со звоном посыпались вниз — и стала протискиваться в свободную от стекла панель. Ей нужно было выиграть всего десяток сантиметров, чтобы жало дотянулось до Зака, и тогда она смогла бы преподнести Владыке своего Самого Любимого.

А еще Зак не мог сдвинуться с места из-за глаз — красных, с черными точками посередине. Он мучительно, до головокружения пытался найти в этом существе хоть какое-то сходство с мамой.

Неужели она мертва, как говорил папа? Или все-таки жива?

Она ушла навсегда? Или она была здесь — прямо здесь, в этой комнате, с ним рядом?

Была ли она по-прежнему ЕГО мамой? Или уже принадлежала кому-то еще?

Отчаянно пытаясь достроить мостик между ее жалом и телом мальчика, Келли Гудуэдер — с жутким стоном истираемой плоти и хрустом костей — стала протискивать голову меж железных прутьев решетки, как змея, пытающаяся проникнуть в кроличью нору. Челюсть ее снова отвалилась, а пылающие глаза выбрали цель на горле Зака — место чуть повыше кадыка.

В спальню бегом вернулся Эф. Он увидел, что Зак стоит не шевелясь и тупо смотрит на Келли, а вампирша проталкивает голову меж железных прутьев, готовясь нанести удар.

— НЕТ! — заорал Эф. Выхватив из-за спины меч с серебряным лезвием, он в один прыжок оказался между Келли и Заком.

Следом за Эфом в комнату примчалась Нора, включая на ходу лампу черного света. Послышалось низкое гудение — казалось, само жесткое ультрафиолетовое излучение испускает этот звук. Вид Келли Гудуэдер — этого совращенного человеческого существа, матери-монстра — заставил Нору содрогнуться от отвращения, но она не сбавила ход — лишь выставила перед собой руку с источником света, смертоносного для вирусов.

Эф также приблизился к Келли, к ее ужасному жалу. Запавшие глаза вампирши сверкали звериной яростью.

— ПРОЧЬ! УХОДИ! — прорычал Эф так, как если бы перед ним было какое-нибудь дикое животное, пытающееся забраться в дом, чтобы поживиться отбросами.

Он нацелил меч острием на Келли и ринулся к окну.

Бросив на сына последний, мучительно жадный взгляд, Келли отпрянула от оконной клетки, так чтобы лезвие не дотянулось до нее, а потом метнулась прочь по внешней стене здания.

Нора поместила лампу внутрь оконной клетки, установив ее на двух пересекающихся прутьях таким образом, чтобы убийственный свет падал на разбитую панель, — это должно было удержать Келли от возвращения.

Эф подбежал к сыну. Опустив взгляд, Зак хватался руками за горло, его грудь ходила ходуном. Поначалу Эф подумал, что это от ужаса, но быстро понял, что дело гораздо хуже.

Паническая атака. Зак был весь зажат. Он не мог дышать.

Эф лихорадочно огляделся по сторонам и тут же увидел Заков ингалятор — он лежал на стареньком телевизоре. Эф вложил баллончик в пальцы Зака и направил его руку так, чтобы мундштук попал в рот.

Эф нажал на донышко, ингалятор фукнул, и аэрозоль отворил легкие Зака. Бледность мгновенно сошла с лица мальчика, его дыхательные пути расширились, словно в легких надули воздушный шарик, и Зак, теряя силы, начал оседать на пол.

Уронив меч, Эф подхватил мальчика, однако Зак, внезапно ожив, оттолкнул отца и бросился к пустому окну.

— Ма-ма, — прохрипел он.

Отпрыгнув от окна, Келли принялась карабкаться вверх по кирпичной стене. Когти, образовавшиеся на кончиках средних пальцев, облегчали ей задачу. Она взбиралась, словно паучиха, плотно прижимаясь к стене. Ее гнала вверх ярость, неимоверная ненависть к человеку, ставшему у нее на пути именно тогда, когда она ощутила — с той же остротой, с какой мать во сне слышит зов о помощи своего ребенка, попавшего в беду, — восхитительную близость Самого Любимого. Горе Зака было для нее как свет маяка, исходящий из души. Его почти безграничная нужда в маме с удвоенной силой отзывалась в ней другой нуждой — вампирской, вовсе не имеющей границ.

Когда ее взору снова предстал Закари Гудуэдер, Келли увидела перед собой не мальчика. Не сына. Не любовь всей своей жизни. Вместо этого она увидела часть себя — ту часть, которая упорно оставалась человеческой. Часть, по-прежнему биологически принадлежавшую ей — Келли, которой наперекор биологии суждена была вечная жизнь. Увидела собственную кровь, только все еще человечески-красную, а не вампирско-белую. Кровь, несущую в себе кислород, а не пищу. Увидела дефектную, несовершенную часть себя, насильно удерживаемую от воссоединения с нею.

А она хотела эту часть. Она жаждала ее с безумной силой.

То была не человеческая любовь. То была нужда вампира. Вампирская страсть. У людей размножение направлено вовне, оно нацелено на воспроизводство, на рождение и рост потомства; но вампирское размножение направлено в обратную сторону, воспроизводство идет вспять по линии родства, вампир вселяется в уже существующие живые клетки и обращает их, приспосабливая для собственных целей.

Положительный полюс магнита — любовь — становится своей противоположностью, и эта противоположность вовсе не ненависть. И не смерть. Отрицательный полюс магнита — это инфекция. На место разделенной любви, соединения семени и яйцеклетки, слияния наследственных факторов для создания нового уникального существа заступает нечто совершенно иное — извращение репродуктивного процесса. Чужая косная материя вторгается в жизнеспособную клетку и производит на свет сотни миллионов абсолютно одинаковых, идентичных организмов. Здесь нет ни разделенной любви, ни акта творения — есть лишь яростная, разрушительная сила. Это осквернение самой сути оплодотворения, низложение любви. Изнасилование биологии и вытеснение жизни.

Келли очень нужен был Зак. Пока он оставался не обращенным, а, следовательно, не законченным, она сама не могла считать себя завершенной.

Тварь по имени Келли встала в полный рост на кромке крыши. Она была совершенно равнодушна к страданиям города, расстилавшегося вокруг. Она испытывала только жажду. Необоримую страсть к крови и к тем, в ком текла ее собственная кровь. Вот эта бешеная лихорадка и гнала ее вперед. Вирус знает одно: он должен заражать.

Тварь уже начала было искать какой-нибудь другой путь внутрь этой кирпичной коробки, как вдруг из-за надстройки над лестничным колодцем послышались шаги — чьи-то ноги в старых туфлях шаркали по гравию.

Несмотря на темноту, она отчетливо увидела его. Это был старый Сетракян, охотник за вампирами. Он вышел из-за надстройки с серебряным мечом в руке и направился к ней. Все ясно: Сетракян хотел припереть ее к парапету, чтобы у Келли за спиной остались только край крыши и ночная бездна.

Тепловая аура охотника была тонкой и тусклой. Это и понятно: отжившая свое человеческая особь, ее кровь медленно струилась в жилах. Старик показался Келли маленьким. Впрочем, для нее сейчас все люди были низкорослыми. Маленькие, бесформенные, эти существа суетливо толпились на самом краешке бытия и все время падали, спотыкаясь о собственный жалкий интеллект. Бабочка, у которой на спине, между крыльями, начертана мертвая голова, с полнейшим отвращением взирает на мохнатый кокон. Ранняя стадия эволюции. Устаревшая модель, не способная услышать благотворный ликующий зов Владыки.

Что-то внутри Келли все время перекликалось с Ним. Некая форма примитивной, но в то же время хорошо отлаженной чувственной коммуникации, как у животных. Душа улья.

Дряхлое человеческое существо подошло ближе — Келли не сводила глаз со смертоносного лезвия, ярко сверкавшего в ночи, — и тут в ней зазвучал голос: он пришел непосредственно от Владыки, а уж через Келли был мгновенно ретранслирован в сознание старого мстителя.

Авраам.

Да, звук исходил от Владыки, — и все же это был не тот мощный и властный голос, каким его знала Келли. Авраам. Не делай этого.

Интонация была явно женской. Но ведь сама Келли ничего не произносила. Этот голос она слышала впервые в жизни.

А вот Сетракян точно слышал его ранее. Келли поняла это по тепловой ауре человеческого существа, по тому, как участился сердечный ритм старого охотника.

Я живу и в ней тоже… Я живу в ней…

Мститель остановился. В его взгляде появился намек на слабость. Вампир Келли ухватилась за эту возможность, ее челюсть отвалилась, рот распахнулся, она почувствовала, что ожившее жало вот-вот выстрелит.

Но тут охотник воздел свой меч и с криком бросился на нее. У Келли не осталось выбора. Серебряное лезвие, ослепительно пылая, прожигало мрак ее глаз.

Она повернулась, пробежала вдоль парапета, перемахнула через него и стремглав помчалась по отвесной стене вниз. Пересекая пустой участок между домами, Келли лишь раз обернулась, чтобы бросить взгляд наверх, на дряхлое человеческое существо с его тающей тепловой аурой. Старик стоял там по-прежнему в полном одиночестве. Стоял и смотрел, как она исчезает в ночи.

Эф подошел к Заку и потянул его за руку, стремясь уберечь от обжигающего света ультрафиолетовой лампы, лежавшей в оконной клетке.

— Убирайся! — выкрикнул Зак.

— Ну же, дружок, — сказал Эф, стараясь успокоить его. Им обоим нужно было успокоиться. — Эй, братан. Зед. Ну же…

— Ты пытался убить ее.

Эф не знал, что сказать. Потому как он и впрямь пытался убить Келли.

— Она… Она все равно уже мертва.

— Не для меня!

— Ты видел ее, Зед. — Эфу не хотелось, чтобы разговор коснулся жала. — Ты видел, во что она превратилась. Она больше не твоя мама. Мне очень жаль.

— Ты не должен убивать ее! — всхлипнул Зак. Его голос все еще прерывался после перенесенного приступа.

— Должен, — сказал Эф. — Должен.

Он подошел к Заку, пытаясь восстановить утраченный контакт с сыном, но мальчик отскочил от него. Вместо того чтобы прильнуть к отцу, Зак пододвинулся к Норе — единственному человеку поблизости, который хоть как-то мог заменить маму, — и с плачем уткнулся в ее плечо.

Нора посмотрела на Эфа. Ее взгляд был полон сочувствия, но Эф не принял утешения.

Позади него в дверях появился Фет.

— Пошли, — сказал Эф и выбежал из комнаты.

Ночная стража

Они продолжали медленно продвигаться по улице, направляясь к парку Маркуса Грейви, — пятеро свободных от службы пеших полицейских и сержант, следовавший за ними в своем личном автомобиле.

Никаких значков. Никаких видеокамер, положенных для патрульных машин. Никаких докладов о проделанной работе. Забыты внутренние расследования, общественные советы и отдел собственной безопасности.

Главное — сила. И наведение порядка.

Федералы уже навешали на это ярлыки: «инфекционная мания», «чумное помешательство» и так далее.

А куда делся старый добрый термин «плохие парни»? Вышел из моды?

Что там говорили в правительстве? Мобилизовать полицию штата? Призвать национальную гвардию? Развернуть войска?

«По крайней мере, дайте нам, простым городским полицейским, ребятам в синей форме, право первого выстрела».

— Эй! Что за херня?!..

Один из мужчин схватился за руку. На ней был глубокий разрез — что-то рассекло локоть, пройдя сквозь рукав. Еще один снаряд ударил в асфальт прямо перед ногами.

— Они что, бля, начали швырять камни? Мужчины вскинули глаза наверх, к крышам.

— Вон! Там!

Огромный кусок декоративной облицовки с изображением геральдической лилии плавно опускался им на головы. Мужчины бросились врассыпную. Камень с треском разбился на бордюре тротуара, обдав голени мужчин градом обломков.

— Сюда!

Они бросились к двери подъезда, ворвались внутрь. Первый из мужчин рванул по лестнице на второй этаж. Там, посреди лестничной площадки, стояла девочка-подросток в длинной ночной рубашке.

— Убирайся отсюда, детка! — заорал мужчина, огибая ее и направляясь к следующему пролету. Наверху кто-то двигался. Сейчас полицейскому не нужно было вызывать подкрепление, не нужно было играть по правилам, не нужно было искать оправданий для применения силы. Он выкрикнул, чтобы парень наверху остановился, а затем, открыв огонь, вколотил в него четыре пули и уложил на месте.

Полицейский приблизился к бунтарю, весь дрожа от возбуждения. Черный парень, в груди — четыре исправные дырки. Улыбаясь во весь рот, полицейский повернулся к пролету лестницы.

— Один есть!

Черный парень шевельнулся и принял сидячее положение. Полицейский попятился и успел вбить в него еще одну пулю, прежде чем парень, вскочив, прыгнул на него, крепко обхватил мужчину руками и принялся что-то делать с его шеей.

Полицейский крутанулся на месте — его винтовка оказалась стиснутой между ним и нападавшим, а бедром он уперся в перила лестницы, — и почувствовал, что ограждение начало поддаваться.

Оба упали, с грохотом шмякнувшись на пол. Обернувшись на шум, полицейский, стоявший внизу, увидел, что на его товарище лежит подозрительный тип и словно бы грызет ему шею — во всяком случае, было очень похоже. Прежде чем выстрелить, он взглянул вверх — туда, откуда они свалились, — и увидел девочку-подростка в ночной рубашке.

Она спрыгнула на полицейского, свалила с ног и, усевшись верхом, принялась раздирать ногтями его лицо и шею.

В этот момент вернулся третий полицейский. Спустившись по лестнице, он сначала уставился на девочку, а потом увидел за ней парня с жалом, вылезшим изо рта. Жало волнообразно подрагивало: урод высасывал из первого полицейского кровь.

Третий полицейский выстрелил — пуля ударила в девочку и опрокинула ее на спину. Полицейский собрался было открыть огонь по уроду, но тут из-за его спины высунулась чья-то рука, длинный когтеобразный ноготь вспорол мужчине горло, отчего полицейского развернуло, и он рухнул в объятия поджидавшей сзади твари.

Келли Гудуэдер, кипя яростью от неуголимого голода и жажды крови, подхлестнутой тоской по сыну, одной рукой без всякого труда втащила полицейского в ближайшую квартиру и с треском захлопнула за собой дверь, чтобы никто не помешал ей как следует насытиться.

Владыка. Часть первая

Конечности мужчины дернулись в последний раз, с губ сорвался тонкий аромат финального вздоха, а зубы выбили дробь, просигналив тем самым, что трапеза Владыки закончена. Гигантская тень выпустила из своих объятий недвижное обнаженное тело, и оно свалилось к ногам Сарду, присоединившись к телам других четырех жертв, уже лежавшим там.

На всех были одинаковые меты совершенного над ними насилия — следы жала, проникшего в мягкую плоть точно над бедренной артерией. Не то чтобы популярный образ вампира, пьющего кровь из шеи жертвы, неверен, — просто сильные вампиры предпочитают бедренную артерию правой ноги. Напор крови там и насыщенность ее кислородом идеальны, а вкус — сочный, резкий, едва ли не грубый. Что же до яремной вены, то кровь там течет нечистая, с острым, излишне солоноватым привкусом. Как бы там ни было, но для Владыки процесс питания давно потерял свою восхитительную прелесть. Много-много раз древний вампир кормился, даже не заглядывая в глаза своих жертв, хотя адреналиновый прилив страха, захлестывающий жертву, добавлял металлическому вкусу крови особый, экзотический холодок.

Уже много столетий боль человеческая освежала и даже бодрила Владыку: различные ее проявления забавляли вампира; исполняемая скотом музыка — изысканная симфония вскриков, задушенных стонов, издыханий — неизменно возбуждала его интерес.

Однако ныне, особенно тогда, когда Тварь питалась так, как сейчас, en masse,[3] ей требовалась абсолютная тишина. Изнутри самой себя Тварь воззвала к своему первобытному голосу — голосу изначальному, голосу ее истинной природы, покрывающему всех прочих гостей, заключенных в теле Владыки и подчиненных его воле. В Твари родилось низкое гудение — пульсирующий звук, нутряной душеуто-ляющий гул, умственный громовой рокот, способный на долгое время парализовать находящуюся рядом добычу, чтобы Владыка мог мирно покормиться вволю.

Однако в конечном счете «Гудением» следовало пользоваться с большой осторожностью, потому что оно обнажало истинный голос Владыки. Его истинную природу.

Требовалось некоторое время, и требовались определенные усилия, чтобы утихомирить все населяющие Владыку голоса и заново обнаружить свой собственный. Это было опасно, ибо галдящие внутри звуки служили Владыке шумовой завесой. Обитающие в нем голоса — включая и голос Сарду, юноши-охотника, в тело которого вселилась Тварь, — маскировали Владыку, скрывали его присутствие, местоположение и мысли от других Древних. Они, эти голоса, окутывали его, словно плащ-невидимка.

Находясь внутри «Боинга-777», Владыка использовал «Гудение», когда самолет прибыл в аэропорт Кеннеди, и сейчас он тоже применил этот пульсо-звук, чтобы обеспечить абсолютную тишину и собраться с мыслями. Здесь, в склепе, Владыка мог позволить себе это — он находился на глубине нескольких десятков метров от поверхности земли в бетонном убежище, расположенном посреди полузаброшенного мясозаготовительного комплекса. Зал, который занимал Владыка, гнездился в центре лабиринта, состоящего из загонов для скота с прихотливо изогнутыми стенами и служебных тоннелей, а непосредственно над этим залом размещалась собственно скотобойня. Когда-то здесь, внизу, собирали кровь и отходы, но теперь, после тщательной чистки, предшествовавшей восселению Владыки, помещение более всего напоминало небольшую заводскую часовню.

Резаная рана на спине Владыки, наполняющая его пульсирующей болью, начала залечиваться почти мгновенно. Он никогда не боялся, что после какого-нибудь ранения увечье останется с ним навсегда, — Владыка вообще никогда ничего не боялся, — и все же от этого пореза останется шрам, оскорбительно уродующий его тело. Тот старый дурак и человеки, примкнувшие к нему, горько пожалеют о злосчастном дне, когда они встали на пути Владыки.

Еле слышное эхо ярости — нет, не ярости, а глубинного гнева — отозвалось в его многочисленных дробных голосах, прошло мелкой рябью по его монолитной воле. Владыка ощущал, как в нем полнится злость. Это чувство освежало его. Освежало и даже наполняло энергией. Гнев был не из тех эмоций, которые он часто испытывал, поэтому Владыка позволил себе эту реакцию, — более того, он обрадовался ей.

Огромное, покалеченное тело вампира затряслось от тихого, неслышного смеха. В игре, которую он затеял, Владыка далеко обошел своих соперников, и все его разнообразные пешки вели себя так, как им и полагалось. Энергичный Боливар, ставший кем-то вроде лейтенанта в его войске, вполне доказал свою способность возбуждать в других кровавую жажду и даже подыскал нескольких рабов, годных для выполнения поручений при свете солнца. Самонадеянность и высокомерие Палмера росли с каждым тактическим успехом, и все же он полностью оставался под контролем Владыки. Затмение Солнца — вот что обозначило начало действий на оси времени, от этой отметки и пришел в движение весь план. Затмение обусловило ту тонкую, сакральную геометрию, которая была столь необходима для исполнения задуманного, и теперь… Что ж, теперь — ждать осталось совсем недолго — загорится земля…

На полу застонал один из жалких комков плоти, неожиданно проявивший тягу к жизни. Посвежевший Владыка обрадованно воззрился на него с высоты своего роста. В сознании вампира снова пробудился хор голосов. Владыка пригляделся к человеку, лежавшему у его ног, — во взгляде этого ничтожества еще осталось немного боли и страха. Непредвиденное угощение.

На этот раз Владыка не отказал себе в удовольствии отведать пряный десерт. Стоя под сводчатым потолком склепа, Владыка поднял тело, аккуратно возложил руку на грудь человека, точно над его сердцем, и с жадностью впитал еле мерцающее там биение, погасив его навсегда.

Эпицентр

Когда Эф вслед за Фетом спрыгнул на рельсы, платформа была пуста. Они направлялись в подземный тоннель, огибавший «Эпицентр», или «Ванну» — строительную площадку в котловане на месте падения Башен-близнецов.

Еще недавно Эф и представить не мог, что он когда-либо снова окажется здесь. После всего, что они увидели и испытали, Эф не способен был вообразить силу, достаточно действенную, чтобы заставить его вернуться в этот подземный лабиринт — гнездовье Владыки.

Впрочем, для образования мозолей порой достаточно одного дня. И еще помогло виски. О да, виски весьма помогло.

Он перешагнул через черные камни, лежавшие там же, где и раньше, — вдоль заброшенного пути. Крысы сюда не вернулись. Прошел мимо шланга компрессора, оставленного кессонщиками, — они тоже исчезли без следа.

Фет нес в руке свое обычное оружие — стальной арматурный пруток. Несмотря на то, что можно было обзавестись более подходящими и эффективными средствами обороны и нападения, Эф и Фет тащили с собой ультрафиолетовые лампы, серебряные мечи и гвоздезабивной пистолет, заряженный стержнями из чистого серебра. При этом Фет не расставался со своим крысиным прутком, хотя оба знали, что крыс здесь больше нет. Подземная крысиная вотчина была заражена — ее инфицировали вампиры.

Фету также нравился гвоздезабивной пистолет. Для пневматических инструментов такого рода требовались трубки и вода. Электрические пистолеты обладали малой ударной силой, а траектории выпускаемых из них гвоздей отличались непредсказуемостью. К тому же и те, и другие не были достаточно портативными. Пистолет Фета работал на пороховых зарядах — это было оружие из сетракя-новского арсенала диковин, как древних, так и современных, — и пороха в нем было, как в добром старом дробовике. В магазине — пятьдесят серебряных гвоздей без шляпок, подаются снизу, как в «узи». Свинцовые пули проделывают в вампирах дырки точно так же, как и в людях, но если твоя нервная система приказала долго жить, физическая боль уже не представляет никакой проблемы, и покрытые медной оболочкой пули сводятся к тупым ударным инструментам. У дробовика большая останавливающая сила, однако, стреляя из него, нужно попасть в шею, чтобы напрочь отделить голову от тела, иначе дробь тоже не убьет вампира. Серебро в виде четырехсантиметровых гвоздей без шляпок смертельно для вирусов. Свинцовые пули только лишь разъяряли вампиров, в то время как серебряные гвоздики наносили урон вроде как на генетическом уровне. И не менее важно было то — во всяком случае, по мнению Эфа, — что серебро пугало их. Производило тот же психологический эффект, что и ультрафиолет в его чистом коротковолновом диапазоне UVC. Серебро и солнечный свет были для вампиров все равно что арматурный пруток Фета — для крыс.

Василий Фет присоединился к ним, будучи представителем городской дератизационной службы, — он хотел понять, что гонит крыс на поверхность.

Василий уже несколько раз сталкивался с монстрами во время своих подземных вылазок, и набор его умений — Фет был прирожденным истребителем всяческих паразитов и обладал экспертным знанием в области того городского хозяйства, что лежит под самим городом, — идеально подходил для охоты на вампиров. Именно он первым привел сюда Эфа и Сетракяна, когда те пытались отыскать гнездовье Владыки.

В подземелье витал, не имея выхода наружу, запах смертоубийства. Жуткая смесь: гаревая вонь обугленной плоти вампиров и неотвязный аммиачный дух их экскрементов.

Эф немного поотстал, затем прибавил ходу и, посвечивая фонариком по стенам тоннеля, догнал Фета.

В уголке рта крысолова торчала незажженная «Торо» — разговаривая, он любил покусывать кончик сигары.

— Ты в порядке? — спросил Василий.

— В полном порядке, — сказал Эф. — Лучше и быть не может.

— Он просто растерян. Ах, дружище, я тоже был растерян в его возрасте, а моя мама не очень-то… Ну, в общем, сам понимаешь.

— Понимаю. Ему нужно время. А время — всего лишь одна из многих вещей, которые я сейчас как раз и не могу ему дать.

— Он хороший парнишка. Обычно я не люблю детей, но твой мне нравится.

Эф кивнул — он понимал, что Василию было не просто признаться в этом.

— Мне он тоже нравится.

— Меня беспокоит старик, — сказал Василий.

Эф осторожно переступил через наваленные камни.

— Все это отняло у него очень много сил.

— В физическом смысле — да, конечно. Но есть кое-что еще.

— Поражение.

— Именно. Да. Столько лет гонялся за этими тварями, подобрался так близко — и все для того, чтобы увидеть, как Владыка выстоял и уцелел после лучшего удара, какой только мог нанести старик. Но и это не все. Есть вещи, которые он нам не говорит. Или пока еще не сказал. Уверяю тебя.

Эф вспомнил, как царь-вампир торжествующим жестом сбросил плащ, вспомнил, как его лилейно-белая плоть обуглилась в свете ясного дня, как он с дьявольским вызовом возопил на солнце, а затем пробежал по парапету крыши, спрыгнул на леса и исчез.

— Старик думал, что солнечный свет убьет Владыку. Фет пожевал кончик сигары.

— Во всяком случае, солнце обожгло эту Тварь. Кто знает, как долго она способна выносить облучение. А ты еще и поранил ее. Серебром.

Эфу повезло, хотя успех был не окончательный, а всего лишь половинчатый: нанеся удар, Гудуэдер глубоко рассек мечом спину Владыки, а когда рана попала под прямой солнечный свет, ее бока сошлись и мгновенно сплавились, образовав черный рубец.

— Если эту Тварь можно ранить, — продолжил Фет, — то, полагаю, уничтожить ее тоже можно. Правильно?

— Разве раненое животное не становится более опасным? — спросил Эф.

— Животными, как и людьми, движут боль и страх. Но возьмем эту Тварь. Боль и страх — ее привычная среда обитания. Никакие дополнительные мотивы ей не нужны.

— Один все-таки нужен. Стереть нас с лица земли.

— Я долго думал об этом. Зачем Владыке стремиться к тому, чтобы стереть с лица земли все человечество? Ну, то есть, мы же его пища. Мы его завтраки, обеды и ужины. Как только он превратит всех в вампиров, его пищевой запас — ку-ку. Если убьешь всех цыплят, яиц больше не будет.

Доводы Фета, его крысоловская логика произвели на Эфа впечатление.

— Он должен поддерживать баланс, правильно? Превратив в вампиров слишком много людей, ты создаешь чрезмерный спрос на обеды из человечинки.

— Блядская экономика на крови!

— Если, конечно, у него не заготовлена для нас другая участь. Я только и надеюсь, что у старика есть какие-то ответы. Если же нет…

— Тогда их нет ни у кого.

Они вышли к тусклой развилке тоннелей. Эф поднял повыше свою лампу черного света — ее лучи тут же выявили хаотичные пятна вампирских отходов: следы их мочи и экскрементов. Этот биологический материал люминес-цировал под воздействием низкочастотного ультрафиолета. Кричащие цвета, которые так хорошо запомнились Эфу, исчезли. Пятна потускнели. Это означало, что последнее время вампиры сюда больше не наведывались. Возможно, причиной тому была их несомненная телепатия: вампиров явно отпугнула смерть сотен их со-тварей, убиенных Эфом, Фетом и Сетракяном.

Фет поковырял своим стальным прутком в куче брошенных мобильников, возвышавшейся здесь как маленькая надгробная пирамида. Бессмысленный памятник тщете человеческой — словно бы вампиры высосали из людей жизнь, и все, что осталось от смертных, — это их устройства связи.

— Я тут размышлял кое над чем, — тихо сказал Фет. — Кое над чем из того, что сказал старик. Он говорил о мифах разных культур и эпох, которые обнаруживают схожесть базисных людских страхов. Об универсальных символах.

— Об архетипах.

— Именно это слово он и произнес. Старик рассуждал об ужасах, свойственных всем племенам во всех странах. О страхах, которые глубоко коренятся в людях по всему белу свету. О страхах перед болезнями, чумой, войной, алчностью. По мнению старика, тут штука вот в чем. А что если все эти вещи не просто предрассудки? Что если они прямо взаимоотносятся друг с другом? Не отдельные страхи, связанные между собой через коллективное бессознательное, а что-то, что имеет реальные корни в нашем прошлом? Другими словами, что если это не общие мифы, а общие истины?

Эф подумал, что здесь, в подбрюшье осажденного города, ему будет непросто переварить эту теорию.

— Ты хочешь сказать, что, по его словам, мы будто бы всегда знали…

— Да. И всегда боялись этого. Страшная, грозная реальность — реальность клана вампиров, которые живут за счет человеческой крови и поражены болезнью, овладевающей человеческими телами, — существовала издревле, и люди об этом знали. Но когда вампиры ушли в подполье или, как бы это сказать, отступили в тень, правду заболтали, и она превратилась в миф. Факт стал вымыслом. Но колодец страха уходит так глубоко, пронзая слои всех народов и всех культур, что просто взять и исчезнуть он не мог никак.

Эф кивнул — вроде бы заинтересованно, но в то же время рассеянно. Фет мог, отойдя на шаг назад, окинуть взглядом всю картину и поразмышлять о ней, в то время как Эф был не в состоянии это сделать — его ситуация, в корне отличная от Фетовой, не позволяла такого. Вампиры отобрали у Эфа жену. Бывшую жену. Отобрали и обратили ее. И теперь она с дьявольским упорством пыталась обратить свою кровинушку, своего Самого Близкого и Дорогого — их сына. Эта чума, распространяемая демонами, добралась и до Эфа — не в физическом смысле: она поразила его на глубинном, личном уровне. И теперь Эфу было трудно сосредоточиваться на чем-то еще, не говоря уже о том, чтобы теоретизировать, пытаясь оценить масштаб событий, — хотя именно к этому его и готовили как эпидемиолога. Когда что-то столь вероломно вторгается в твою личную жизнь, все высшие соображения летят к черту.

Эф ловил себя на том, что его мысли все больше, до какой-то даже одержимости, занимает Элдрич Палмер — глава «Стоунхарт груп», один из трех богатейших людей в мире, — человек, которого они распознали как главного соучастника заговора Владыки. По мере того как атаки вампиров на территории страны набирали обороты — с каждой прошедшей ночью их количество удваивалось, и, таким образом, штамм вируса распространялся в геометрической прогрессии, — дикторы новостей со всей настойчивостью говорили обратное, сводя эти атаки к «вспышкам насилия». Это было все равно что называть революцию «протестом группы лиц». Дикторы были не настолько глупы, чтобы ничего не понимать, и все же кто-то — не иначе как Палмер, человек, корыстно заинтересованный в том, чтобы вводить в заблуждение американскую публику и весь мир в целом, — управлял ими как марионетками, распоряжался средствами информации и даже взял под под свое крыло ЦКПЗ — Центр по контролю и профилактике заболеваний. Только «Стоунхарт груп», возглавляемая Палмером, могла профинансировать и осуществить такую мощную кампанию дезинформации, которая развернулась после затмения. Для себя Эф решил: если им пока было не по силам быстро одолеть Владыку, что ж, они вполне могли покончить с Палмером, который был не только стар, но и, как знали все, чудовищно немощен. Любой другой человек ушел бы в мир иной еще лет десять назад, однако несметные богатства Палмера и его неограниченные ресурсы сохраняли ему жизнь, подобно тому, как древний винтажный автомобиль поддерживается в рабочем состоянии за счет круглосуточного обслуживания. Как полагал врач, сидящий внутри Эфа, жизнь стала для Палмера чем-то вроде фетиша. Этот человек словно задался вопросом: ну, и как долго я могу протянуть?

Ярость Эфа, нацеленная на Владыку — за то, что тот обратил Келли и растоптал всю его веру в науку и медицину, — была оправданна, но бессильна: это было все равно что грозить кулаком самой смерти. Однако обличение Палмера, человеческого сообщника Владыки, послушного исполнителя его намерений, давало мукам Эфа направление и цель. Даже лучше того — оно узаконивало его жажду личного отмщения.

Этот дряхлый старик разрушил жизнь Эфова сына и разбил сердце мальчика.

Фет и Эф достигли цели путешествия — большого, вытянутого в длину помещения с низким потолком. Прежде чем завернуть за угол, Фет изготовил свой гвоздезабивной пистолет, а Эф обнажил серебряный меч.

В дальнем конце помещения возвышалась насыпь из грязи и мусора. Вонючий алтарь, на котором должен был покоиться гроб — тот ящик с затейливой резьбой, который пересек Атлантический океан в морозном брюхе самолета рейса 753 компании «Реджис эйрлайнс» и в котором прятался Владыка, зарывшись в холодную мягкую глину.

Только сейчас гроба не было. Этот шкаф снова исчез, как исчез тогда, из охраняемого ангара аэропорта Ла-Гуардиа. На плоской поверхности мусорного алтаря по-прежнему хранился его отпечаток.

Кто-то — или, скорее, что-то, — словом, некая тварь вернулась сюда и забрала ящик, чтобы Эф и Фет не смогли уничтожить место упокоения Владыки.

— Он побывал здесь, — сказал Фет, оглядываясь вокруг.

Эф был горько разочарован. Он мечтал разнести в щепки тяжелый резной шкаф — придать своему гневу некий физический облик разрушительного действия и самым определенным образом уничтожить обиталище монстра. Чтобы тот понял: они не сдались. И они не отступятся никогда.

— Вон там, — сказал Фет. — Посмотри-ка на это.

В лучах «волшебной палочки» Эфа в низу боковой стены ожили буйные разводы красок — свежие струйные следы вампирской мочи. Затем Фет осветил всю стену обычным фонариком.

Каменную плоскость покрывала стенная роспись самого дикого вида — казалось, граффити были нанесены как попало, совершенно случайным образом. Приблизившись, Эф разобрал, что подавляющее большинство изображений были вариациями одного и того же шестиконечного рисунка — от примитивных и абстрактных до просто ошеломляющих. Тут было нечто похожее на звезду, там — какая-то амеба… Граффити расползались по широкой стене, словно некий мотив пытался размножаться, воспроизводя себя снова и снова и заполняя каменную плоскость снизу доверху. Подойдя еще ближе, Эф принюхался — краска была свежей.

— А вот это совсем новенькое, — сказал Фет, отступив на шаг, чтобы охватить взглядом всю картину целиком.

Эф переместился вбок — ему хотелось лучше рассмотреть символ, помещенный в центре одной из наиболее тщательно прорисованных звезд. Он походил на какой-то крюк. Или на коготь. Или на…

— Полумесяц. — Эф провел лампой черного света над сложным рисунком. В линиях узора, невидимые невооруженному глазу, прятались два одинаковых изображения. И стрелка, указывающая в глубину тоннелей.

— Возможно, они мигрируют, — сказал Фет. — Стрелка задает направление…

Эф кивнул и проследил за взглядом Фета. Он был устремлен на юго-восток.

— Мой отец часто рассказывал мне об этих знаках, — пояснил Фет. — Язык бродяг. Он узнал о нем, когда впервые попал в эту страну после войны. Меловые пометки обозначали дружественные и недружественные дома — места, где ты мог найти пищу, ночлег, где тебя даже могли предупредить о враждебно настроенном домовладельце. В течение многих лет я сам видел похожие знаки на складских помещениях, в тоннелях, подвалах…

— И что все это значит?

— Я не знаю языка бродяг. — Фет огляделся. — Но, кажется, знаки указывают путь вон в ту сторону. Посмотри, не осталось ли в каком-нибудь мобильнике батарейки. Нам нужен тот, что с камерой.

Эф начал рыться в верхней части кучи. Он пробовал включать телефоны и, если дисплей не загорелся, отбрасывал аппаратик в сторону. Наконец розовый «Нокиа» с люминесцентным брелоком в виде котенка Китти замигал в его руке, возвращаясь к жизни. Эф перебросил телефон Фету.

Василий осмотрел аппарат.

— Никогда не понимал эту блядскую кошку, — сказал он. — У нее слишком большая голова. Как вообще можно называть такое кошкой? Посмотри сам. Она же больна… ну, как это называется, когда вода внутри?

— Ты имеешь в виду гидроцефалию? — спросил Эф, недоумевая, с чего это вдруг Фет так завелся.

Василий оторвал брелок и швырнул его прочь.

— Эта дрянь только несчастье приносит, — объявил он. — Блядская кошка. Ненавижу это блядское отродье.

Фет сначала сфотографировал символ полумесяца, подсвеченный индиговым сиянием ламп, затем снял на видео всю сумасшедшую фреску целиком — от ее вида в этом мрачном помещении перехватывало дыхание. Василий был в равной степени заворожен надругательским характером этой гигантской росписи и заинтригован ее тайным смыслом.

Когда они вышли на поверхность, было уже светло. Эф нес на плече бейсбольную сумку — в ней лежали серебряный меч и прочее оборудование; Фет катил свои орудия в небольшом ящике на колесиках, который обычно использовал для хранения крысоловных инструментов и ядов. Оба были в рабочей одежде, перепачканной грязью после странствований в тоннелях под Эпицентром.

Уолл-стрит была жутко пустынна, на тротуарах почти никого. Вдалеке завывали сирены, требуя хоть какого-нибудь отклика, который никогда больше не поступит. Черный дым уже стал постоянной принадлежностью городского неба.

Немногие пешеходы, попадавшиеся на пути Василия и Эфа, юрко огибали их, ограничиваясь едва заметным кивком. На некоторых были маски, другие прикрывали носы и рты шарфами, подвигнутые к тому ложной информацией о загадочном «вирусе». Большинство магазинов и лавок были закрыты — либо по той причине, что их уже разграбили, либо в связи с отсутствием товаров или отключением энергии. Василий и Эф прошли мимо рынка — ярко освещенного, однако напрочь лишенного продавцов. Люди, бродившие по рядам, забирали то, что осталось от подпорченных фруктов на прилавках, и снимали с задних полок последние консервные банки. Все, что еще можно было съесть. Кулеры с напитками стояли полностью опустошенные, так же как и холодильные секции. Кассовые аппараты были обчищены до последнего цента — дурные привычки умирают последними. Впрочем, цену денег уже вряд ли можно было сравнить с той ценой, которую на глазах обретали продукты и питьевая вода.

— Сумасшествие, — пробормотал Эф.

— Во всяком случае, кое у кого еще осталась энергия, — сказал Фет. — Но имей в виду: скоро мобильники и ноутбуки выработают питание, и народ обнаружит, что подзарядить их негде. Вот тогда самый крик и начнется.

Знак на светофоре поменялся: красная ладошка уступила место белой шагающей фигурке, — вот только переходить улицу было некому. Манхэттен без пешеходов — это не Манхэттен. Эф слышал сигналы автомобилей, доносившиеся с главных авеню, однако на боковых улицах было тихо — лишь изредка проносились случайные такси: водители в сгорбленных позах за рулем, встревоженные пассажиры на задних сиденьях.

На следующем перекрестке Василий и Эф по привычке остановились: знак светофора сменился на красный.

— Как ты думаешь, — спросил Эф, — почему именно теперь? Если они так давно живут среди нас — многие столетия, — что спровоцировало нынешнюю ситуацию?

— Временной горизонт Владыки и наш горизонт — разные вещи, — сказал Фет. — Мы измеряем наши жизни днями и годами, живем по календарю. Он — Тварь ночи. Если его что и заботит, так только небо.

— Затмение, — внезапно сказал Эф. — Он ждал его.

— Может, это что-то и означает, — откликнулся Василий. — Что-то важное для него…

Из станции подземки вышел полицейский с нашивкой Управления городского транспорта. Он посмотрел в их сторону и остановил взгляд на Эфе.

— Черт! — Эф отвел глаза. Получилось плохо — и недостаточно быстро. И не вполне естественно.

Даже при том, что полицейская система стремительно разваливалась, лицо Эфа то и дело мелькало на телеэкранах, а люди все еще смотрели телевизоры, все еще ждали, что им скажут, как надо поступать.

Василий и Эф проследовали дальше, и полицейский отвернулся. «Это всего лишь моя паранойя», — мысленно успокоил себя Эф.

Завернув за угол, полицейский, следуя точным инструкциям, сделал телефонный звонок.

Блог Фета

Привет тебе, мир.

Или что там от тебя осталось.

Раньше я думал, что нет ничего более бесполезного, чем писать в блоге.

Я просто не мог вообразить более бессмысленного времяпрепровождения.

В смысле, кому какое дело до того, что ты хочешь там сказать.

Поэтому я и впрямь не знаю, зачем я тут сижу и пишу. Но мне это необходимо. Думаю, по двум причинам.

Первая: мне нужно привести в порядок свои мысли. Выложить их на экран компьютера, где я мог бы эти мысли видеть и, возможно, хоть как-то уразуметь, что тут у нас происходит. Поскольку то, что я испытал за последние несколько дней, изменило меня — в самом буквальном смысле, — и я должен попытаться вычислить, кто же я теперь.

А вторая причина?

Она проста. Выложить правду. Правду о том, что происходит.

Кто я такой? По роду своих занятий я крысолов. Если случилось так, что вы живете в одном из районов Нью-Йорка и вдруг видите в своей ванной крысу, вы, конечно, вызываете службу по борьбе с вредителями…

Ну да, я и есть тот парень, который показывается на вашем пороге две недели спустя.

Вы привыкли к тому, что можете сбросить эту грязную работу на меня. Чтобы я избавил вас от вредителей. Истребил паразитов.

Всё. Эти времена закончились.

Новая зараза распространяется по городу и из него расползается по миру. Новая порода диверсантов. Чума на дом рода человеческого.

Эти твари гнездятся в вашем подвале.

На вашем чердаке.

В ваших стенах.

И вот вам новость — всем новостям новость!

Что касается крыс, мышей, тараканов, лучший способ справиться с заразой — это отрезать ее от источника пищи.

Нуда, все правильно, скажете вы.

Единственная проблема: что считать источником пищи для этой новой породы паразитов?

Этот источник — мы сами. Вы и я.

Понимаете? На тот случай, если вы все еще не допетрили, что к чему, — скажу: мы по уши в страшном дерьме.

Округ Фэрфилд, штат Коннектикут

Это приземистое здание ничем не выделялось среди десятка таких же строений, разбросанных по территории, в которую упиралась старая разбитая дорога. Когда-то это был бизнес-парк, только он захирел еще до того, как на страну обрушилась рецессия. На здании сохранилась вывеска прежнего арендатора: «Промышленная группа Р.Л.». В прошлом это была фирма по прокату бронированных автомобилей, здесь же находился гараж, чем объясняется сохранившийся и поныне крепкий четырехметровый забор из сетки рабица, окружающий здание.

Вход был через ворота с электронным замком, открывающимся с помощью карточки-ключа.

В гаражной части здания размещались кремовый «Ягуар» доктора и целая флотилия черных автомобилей — кортеж, приличествующий для сановника крупного ранга.

Офисная часть была переоборудована в небольшую частную хирургическую клинику, предназначавшуюся для обслуживания одного-единственного пациента.

Элдрич Палмер лежал в послеоперационной палате, постепенно приходя в себя и ощущая обычный в таких случаях дискомфорт. Он пробуждался медленно, но решительно, проходя темным путем от беспамятства к сознанию, как делал до этого уже много раз. Его хирургическая бригада хорошо знала, какой должна быть смесь седативных и обезболивающих средств, подходящая именно для этого пациента. Они давно перестали погружать Палмера в глубокую анестезию. Учитывая его преклонный возраст, это было слишком рискованно. А для Палмера такой подход означал только одно: чем меньше анестетиков, тем быстрее к нему возвращалось сознание.

Он все еще был подключен к аппаратам, проверяющим работу его новой печени. Донором на этот раз стал подросток — беженец из Сальвадора, прошедший тщательное медицинское обследование, которое не выявило у него ни наличия каких-либо болезней, ни присутствия в крови наркотиков или алкоголя. Печень была здоровой, молодой, розово-коричневатой, в грубом приближении треугольной формы, размерами схожей с мячом для игры в американский футбол. Ее доставили на реактивном самолете непосредственно перед операцией; с момента изъятия органа у донора прошло менее четырнадцати часов. По подсчетам самого Палмера, этот аллотрансплантат был его седьмой печенью. Тело Палмера расправлялось с ними примерно так же, как кофеварка расправляется с фильтрами.

У печени — а это одновременно и самый большой непарный внутренний орган человека, и самая большая железа — много жизненно важных функций: она отвечает за метаболизм, служит хранилищем гликогена, синтезирует белки плазмы крови, вырабатывает гормоны и очищает организм от ядов. Пока еще не придуман медицинский способ компенсации работы печени при ее отсутствии в теле человека — что самым несчастным образом отразилось на судьбе сальвадорского донора, не очень-то желавшего расставаться со своим столь нужным органом.

В углу палаты, вечно настороже, как свойственно большинству бывших морпехов, стоял неусыпный господин Фицуильям, нянька Палмера, его телохранитель и постоянный компаньон. В помещение вошел хирург — он все еще был в маске, а на руки натягивал свежую пару резиновых перчаток. Доктор был требователен, амбициозен и сказочно богат, даже по меркам хирургов высшего эшелона.

Он откинул простыню. Только что зашитый разрез был сделан на месте старого трансплантационного шва. Внешне грудь Палмера являла собой живописное зрелище: безобразный узор бугристых шрамов. Внутренности же его торса можно было сравнить с хлебной корзинкой, набитой затвердевшими ломтями чахнущих органов. Хирург так и сказал ему: «Боюсь, ваше тело, господин Палмер, уже не способно воспринимать новые ткани или трансплантаты. Это конец».

Палмер улыбнулся. Его тело было ульем, содержащим органы других людей, и в этом смысле он не так уж отличался от Владыки, который воплощал собой улей немертвых душ.

— Спасибо, доктор. Я понимаю. — Голос Палмера был все еще хриплым после интубационной трубки. — В сущности, я полагаю, вам уже пора подвести черту под своей хирургией. Я знаю, вас тревожит, что Американская медицинская ассоциация может заинтересоваться нашими процедурами отбора органов для трансплантации. Этим своим заявлением я освобождаю вас от дальнейших обязательств. Гонорар, который вы получите за проведенную операцию, будет последним. Мне больше не потребуются медицинские вмешательства. Никогда в жизни.

В глазах хирурга застыла нерешительность. Элдрич Палмер, человек, который почти все свои долгие годы провел в болезнях, обладал сверхъестественной волей к жизни: это был дикий, не от мира сего инстинкт выживания — ничего подобного хирург не встречал в своей практике. Неужели Палмер решил наконец уступить неумолимой судьбе?

Не важно. Хирург почувствовал огромное облегчение, и душа его исполнилась благодарности. Он давно уже планировал уйти на пенсию, и теперь к этому все было готово. Какое блаженство — быть свободным от каких бы то ни было обязательств в это смутное, беспокойное время! Он только надеялся, что самолеты в Гондурас все еще летали. А когда это здание сожгут дотла, пожар не повлечет за собой расследования, — вокруг и так хватало беспорядков.

Доктор проглотил свою отставку с вежливой улыбкой на лице и удалился под стальным взором господина Фицуи-льяма.

Палмер дал отдых глазам и позволил мыслям вернуться к тому моменту, когда Владыка, по вине старого дурака Се-тракяна, попал под удар солнечных лучей. В сложившейся ситуации Палмера интересовало только одно: что это все означало для него самого? — иных точек зрения он не признавал.

Случившееся только ускоряло ход событий, а это, в свою очередь, лишь приближало его собственное избавление от страданий.

Так или иначе, но дни Палмера были уже сочтены.

Сетракян. Насколько горьким было для него поражение? Или это больше походило на вкус пепла во рту?

Палмер никогда не знал поражений. И не узнает уже никогда.

Много ли человек могли похвастаться этим же? А Сетракян стоял как камень в стремнине бурной реки.

Стоял и в глупой гордыне своей считал, что мешает потоку, в то время как река, чего и следовало ожидать, на полной скорости обтекала его с той и другой стороны.

Ах, тщета человеческая! Все начинается так многообещающе, не правда ли? И все заканчивается так предсказуемо…

Теперь он задумался о Фонде Палмера. Так уж повелось среди сильнейших мира сего, что каждый из сверхбогатых называл какое-нибудь свое благотворительное заведение собственным именем. Этот фонд, единственная филантропическая организация во всей империи Палмера, использовал свои богатые ресурсы, чтобы организовать перевозку и лечение детишек — их набралось два полных автобуса, — пострадавших во время недавнего покрытия Солнца Луной. Детей поразила слепота в тот момент, когда они наблюдали за редким небесным явлением: это было результатом либо неосторожности — малолетки смотрели на затмившееся Солнце, не позаботившись о должной защите глаз, — либо коварного дефекта линз в целой партии детских защитных очков. Поставку некачественных очков удалось проследить — изготовителем была одна китайская фабрика, но дальше дело не пошло: след привел в Тайбэй, а там вместо склада или офиса обнаружился лишь незастроенный, пустующий участок…

Фонд объявил, что не пожалеет ни сил, ни средств на восстановление здоровья несчастных детишек и адаптацию их к нормальной жизни. И действительно, Палмер только это и имел в виду.

Ибо Владыка повелел, чтоб было именно так.

Жемчужная улица

Когда они пересекали очередную улицу, Эф почувствовал, что их преследуют. Фет же, со своей стороны, все внимание сконцентрировал на крысах. Грызуны, выгнанные на поверхность, пулями носились от двери к двери, метались по залитым солнцем сточным канавкам — было явственно видно, что в их мирке царят хаос и паника.

— Посмотри-ка вон туда, вверх, — сказал Фет.

То, что Эф принял сначала за голубей, рассевшихся на карнизе, на самом деле оказалось сборищем крыс. Они смотрели вниз, наблюдая за Эфом и Фетом, и словно бы выжидали, желая понять, что эти двое будут делать дальше. Поведение крыс было наглядно и поучительно: они стали своеобразным индикатором распространения вампирской заразы по городскому подземелью — заразы, которая изгоняла грызунов из их гнездилищ. Что-то было такое в животных вибрациях, испускаемых стригоями, — или, может, в этом проявлялось само присутствие зла, — что отпугивало другие формы жизни.

— Где-то поблизости должно быть крысиное гнездо, — сказал Фет.

Они приблизились к какому-то бару и даже миновали его, как вдруг Эф почувствовал в глубине глотки отчетливый позыв жажды. Гудуэдер сделал крутой разворот, вернулся и попробовал открыть дверь — она оказалась незапертой. Это был очень древний бар, его открыли более полутораста лет назад, — «старейшая непрерывно действующая пивная во всем Нью-Йорке», хвасталась вывеска, — однако ни посетителей, ни бармена видно не было. Единственное, что нарушало тишину, — это тихое бормотание телевизора высоко на стене в углу: работал новостной канал.

Эф и Василий прошли в заднюю комнату — там было темнее и так же пустынно. На столах стояли кружки с недопитым пивом; на спинках нескольких стульев все еще висели пиджаки. Когда здешняя вечеринка оборвалась, она оборвалась резко и для всех разом.

Эф проверил туалетные комнаты — в мужской были большие древние писсуары, под которыми шел сточный желоб; как Эф и ожидал, в заведениях не оказалось ни души.

Он вернулся в заднюю комнату, шаркая ботинками по опилкам, усеивавшим пол. Фет уже пристроил свой ящик возле стола, выдвинул стул и уселся, давая отдых ногам.

Эф зашел за барную стойку. Ни одной бутылки со спиртным, никаких миксеров или ведерок со льдом — лишь пивные краны и выстроившиеся в ожидании внизу на полках стеклянные кружки-полумерки, на треть литра каждая. Здесь подавали только пиво. Никаких крепких напитков, о чем мечталось Эфу. Только фирменное пиво местного розлива — светлое или темное. Старые краны стояли тут для блезиру, а новенькие работали исправно — пиво шло ровной струей. Эф наполнил две кружки темным бочковым.

— Ну, за…

Фет поднялся, подошел к стойке и взял одну из кружек.

— Смерть кровососам!

Эф осушил свою кружку до половины.

— Похоже, народ слинял отсюда в большой спешке.

— Последний шанс, — сказал Фет, вытирая пену со своей выпуклой верхней губы.

— Для всего города сейчас последний шанс, — ответил Эф.

Их внимание привлек голос диктора, доносившийся из телевизора, и они прошли в передний зал. Репортер вел прямую передачу из местечка возле Бронксвилла, родного города одного из четырех выживших с рейса 753. Небо на заднем плане заволокло клубами дыма. Бегущая строка сообщала: «…БЕСПОРЯДКИ В БРОНКСВИЛЛЕ ПРОДОЛЖАЮТСЯ…»

Эф протянул руку и сменил канал. «…БИРЖУ НА УОЛЛСТРИТ ЗАХЛЕСТЫВАЮТ ВОЛНЫ ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ СТРАХОВ… ВСПЫШКА НЕИЗВЕСТНОЙ БОЛЕЗНИ ОСТАВЛЯЕТ ДАЛЕКО ПОЗАДИ ЭПИДЕМИЮ ГРИППА H1N1… РЕЗКИЙ РОСТ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ СРЕДИ САМИХ БРОКЕРОВ БИРЖИ…»

Картинка показывала трейдеров, безвольно и неподвижно сидящих в зале биржи; средние рыночные курсы стремительно падали…

На кабельном канале «Нью-Йорк один» главной темой был транспорт: все выезды с Манхэттена были забиты людьми, рвавшимися покинуть остров в надежде опередить карантин, который, по слухам, вот-вот должны были объявить. На самолеты и поезда все билеты уже были выкуплены, в аэропортах и на вокзале царил сущий хаос.

Эф услышал, как над домами пролетел вертолет. Да, пожалуй, сейчас «вертушки» были единственным простым способом сообщения с Манхэттеном. Если, конечно, у вас была собственная вертолетная площадка. Как у Элдрича Палмера.

За стойкой бара Эф обнаружил укрепленный на стене телефон — старой еще школы, с дисковым набором.

Сняв трубку, он услышал скрипучий гудок и терпеливо накрутил номер Сетракяна.

Сигнал прошел, на другом конце провода голос Норы произнес:

— Алло.

— Как там Зак? — спросил Эф, не дожидаясь, пока она скажет что-нибудь еще.

— Ему лучше, — ответила Нора. — Какое-то время он был просто вне себя.

— Она больше не возвращалась?

— Нет. Сетракян прогнал ее с крыши.

— С крыши? Боже правый. — Эф почувствовал, что его мутит. Он схватил чистую кружку и открыл пивной кран; от возбуждения ему казалось, что струя течет слишком медленно. — Где Зак сейчас?

— Наверху. Хочешь, чтобы я позвала его?

— Нет. Лучше, если мы побеседуем с глазу на глаз, когда я вернусь.

— Думаю, ты прав. Вы уничтожили гроб?

— Нет, — сказал Эф. — Он исчез.

— Исчез? — переспросила Нора.

— Очевидно, эта Тварь не так уж сильно пострадала. Во всяком случае, скорости ей это нисколько не убавило. И еще… звучит довольно дико, но там внизу на стене какие-то странные росписи, сделанные краской из баллонов…

— Ты хочешь сказать, кто-то изрисовал стену граффити? Эф похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли розовый телефончик.

— Я снял рисунки на видео. Представления не имею, что все это может означать.

Он на секунду отстранился от трубки, чтобы глотнуть еще пива.

— И вот что я тебе скажу. В городе… просто жутко. Очень тихо.

— Только не здесь, — сказала Нора. — Сейчас небольшое затишье, потому что рассвет, но долго оно не продлится. Кажется, солнце их уже не очень-то пугает. Похоже, они смелеют.

— Именно это и происходит, — сказал Эф. — Они обучаются. Набираются ума. Нам нужно выбираться оттуда. Сегодня же.

— То же самое только что говорил Сетракян. Из-за Келли.

— Потому что она теперь знает, где мы находимся?

— Потому что она знает. А то, что знает она, знает и Владыка.

Эф зажмурился и прижал ладонь к глазам, пытаясь отогнать головную боль.

— Понятно.

— Где вы сейчас?

— В финансовом районе, рядом со старой платформой «Паромной петли». — Эф не упомянул, что они с Василием сидят в баре. — Фет знает, где раздобыть машину повмести-тельнее. Мы собираемся заполучить ее и вскоре направимся к вам.

— Только… Пожалуйста, постарайтесь вернуться целыми. И людьми.

— В этом весь наш план.

Эф повесил трубку и начал шарить под стойкой бара. Он искал какую-нибудь вместительную емкость под пиво, которое понадобится им при повторном спуске под землю. Не со стеклянной кружкой ведь идти. Он обнаружил старую фляжку, обтянутую кожей, смахнул пыль с медной крышки и вдруг углядел за фляжкой бутылку хорошего старого бренди. На бутылке пыли не было: должно быть, ее держал там бармен, чтобы прикладываться время от времени при монотонной раздаче пива. Эф сполоснул фляжку и принялся аккуратно наполнять ее, держа над маленькой раковиной, как вдруг услышал стук в дверь.

Он быстро обогнул стойку, направляясь к сумке с оружием, но, еще не дойдя до нее, сообразил: вампиры не стучат. Продолжая двигаться, он миновал Фета и, осторожно выглянув в окно, увидел на улице доктора Эверетта Барнса, директора Центра по контролю и профилактике заболеваний. Сейчас на старом «сельском докторе с далекого Юга» не было адмиральской формы (ЦКПЗ начинал свою деятельность как подразделение военно-морских сил США): директор Барнс вырядился в изысканный светлый костюм — сочетание слоновой кости и белоснежно белого. Пиджак был расстегнут, поэтому директор имел вид человека, которого вынудили сорваться с позднего делового завтрака.

Эф осмотрел, насколько возможно, часть улицы за спиной Барнса — судя по всему, директор был один, во всяком случае, в настоящий момент. Гудуэдер отомкнул дверь и распахнул ее.

— Эфраим, — обратился к нему Барнс.

Эф схватил директора за лацканы пиджака, втянул его внутрь и тут же запер дверь.

— Вы здесь, — сказал он и снова осмотрел через окно улицу. — А где остальные?

Директор Барнс освободился от цепких рук Эфа и одернул пиджак.

— У них приказ пока держаться в стороне. Однако не питайте никаких иллюзий — очень скоро они будут здесь. Я настоял на том, что мне нужно несколько минут, дабы переговорить с вами наедине.

— Господи ты Боже! — воскликнул Эф, окинув взглядом крыши на противоположной стороне улицы, прежде чем отодвинуться от окна. — Каким же образом они так быстро добрались сюда?

— Первым делом, Эфраим, я должен с вами поговорить, — ушел от ответа Барнс. — Никто не хочет причинять вам вред. Все это сделано по моему приказу.

Эф отвернулся от директора и направился к барной стойке.

— Возможно, это только ваши иллюзии, — пробормотал он.

— Нам важно, чтобы вы снова вошли в дело, — сказал Барнс, следуя за ним по пятам. — Вы нужны мне, Эфраим. Теперь я точно это знаю.

— Послушайте. — Эф дошел до барной стойки и повернулся к директору. — Возможно, вы понимаете, что происходит, а может быть, и нет. Возможно, вас уже используют, я этого пока не знаю. Вы, наверное, даже сами этого не знаете. Но за вашей спиной кто-то есть, кто-то очень могущественный, и, если я сейчас пойду с вами куда-либо, результат будет непреложный: меня выведут из строя или убьют. Либо со мной случится кое-что похуже.

— Я жажду выслушать вас, Эфраим. Что бы вы ни сказали мне. Перед вами стоит человек, полностью признавший свои ошибки. Теперь я знаю, что мы оказались во власти чего-то сокрушительного, чего-то потустороннего.

— Не по-ТУ-стороннего, Барнс. По-ЭТУ-стороннего. — Эф закрутил крышечку на фляжке с бренди.

Внезапно позади Барнса возник Фет.

— Сколько у нас времени до их появления? — спросил он.

— Не так уж много, — ответил директор. Он не очень представлял себе, чего можно ожидать от этого гигантского крысолова в грязном комбинезоне. Барнс переключил внимание на Эфа и фляжку в его руках. — Разве сейчас до выпивки? — спросил он.

— Именно сейчас как никогда, — сказал Эф. — Налейте себе пива, если хотите. Я рекомендую темное.

— Послушайте, я знаю, что вам пришлось перенести многое…

— Знаете, Эверетт, то, что происходит со мной, на самом деле ничего не значит. Это вообще не обо мне, так что любые апелляции к моему «я» ни к чему вас не приведут. Что меня больше всего заботит сейчас, так это полуправда — или, может, я должен сказать: откровенная ложь? — которая распространяется под эгидой ЦКПЗ. Разве вы больше не служите народу, Эверетт? Служите только вашему правительству?

Директор Барнс поморщился.

— Непременно и тому, и другому.

— Слабый ответ, — сказал Эф. — Неубедительный. Даже преступный.

— Вот почему мне необходимо, чтобы вы включились, Эфраим. Мне нужно ваше свидетельство очевидца, ваш опыт…

— Слишком поздно! Неужели вы хотя бы этого не видите?!

Барнс немножко отодвинулся от Эфа, продолжая искоса следить за Василием, — Фет заставлял его нервничать.

— Вы были правы насчет Бронксвилла. Мы блокировали его.

— Блокировали? — вмешался Фет. — Каким образом?

— Обнесли колючей проволокой. Эф горько рассмеялся.

— Колючей проволокой? Господи Боже, Эверетт! Именно это я и имел в виду. Вы реагируете скорее на людские страхи перед вирусами, нежели чем на непосредственную угрозу. Хотите успокоить публику колючкой? Подарить ей символ} Да эти твари разорвут вашу проволоку голыми руками!..

— Тогда скажите мне. Скажите, что я должен делать. Что, по-вашему, нужно?

— Начните с уничтожения трупов. Это шаг номер раз.

— Уничтожить трупы?.. Вы же знаете, я не могу это сделать.

— Тогда во всем остальном, что вы делаете, нет ни малейшего смысла. Вы должны выслать воинское подразделение. С тем чтобы они прочесали местность и уничтожили всех носителей вируса до последнего. Затем проделать то же самое к югу от Бронксвилла, здесь, на Манхэттене, и севернее, в Бронксе и Бруклине.

— Вы говорите о массовом убийстве! Подумайте о видеозаписях, о зрительном ряде…

— Подумайте о реальности, Эверетт. Я врач, так же, как и вы. Но это новая реальность. Мир стал другим.

Фет отошел от них и переместился к окну, откуда принялся наблюдать за улицей.

— Они не хотят, чтобы вы привели меня ради помощи людям, — сказал Эф. — Они хотят, чтобы я, по вашим словам, «включился», дабы нейтрализовать меня и тех, кто меня окружает. Вот! — воскликнул он, сделав шаг к своей оружейной сумке и выхватив оттуда серебряный меч. — Вот мой нынешний скальпель. Единственный способ вылечить этих тварей — освободить их от болезни. Отпустить их. Да, это означает массовое истребление. И никакого врачевания. Никакого. Вы хотите помочь? Вы действительно хотите помочь? Тогда ступайте на телевидение и скажите им это. Скажите им правду.

Барнс посмотрел на Фета, стоявшего у окна.

— А кто это с вами сегодня? — спросил он. — Я ожидал увидеть вас с доктором Мартинес.

Что-то в интонации Барнса, с которой он произнес фамилию Норы, показалось Эфу странным. Но он не успел поразмыслить над этим. Фет быстро отошел от окна.

— Они идут, — сказал Василий.

Эф рискнул подойти поближе к окну. Вида, открывшегося ему, было достаточно, чтобы разглядеть подъехавшие фургоны, которые перекрыли улицу с обеих сторон. Фет прошел мимо Эфа, схватил Барнса за локоть и, затащив его в глубь комнаты, усадил за стол в углу. Эф перекинул через плечо свою бейсбольную сумку и отнес Фету его ящик.

— Пожалуйста, — сказал Варне. — Умоляю вас. Умоляю вас обоих. Я могу защитить вас.

— Слушай сюда, — сказал Фет. — Ты только что официально стал заложником. Поэтому, бля, заткни пасть. — Повернувшись к Эфу, он спросил: — Ну а теперь что? Как мы их удержим? Ультрафиолет не очень-то хорош против ФБР.

В поисках ответа Эф осмотрел старую пивную. Кругом были картинки и разного рода предметы, накопившиеся за полуторавековую историю заведения, — они висели на стенах, громоздились на полках за стойкой. Портреты Линкольна, Гарфилда, Мак-Кинли, бюст Джона Фицдже-ральда Кеннеди — все подряд президенты, павшие от рук убийц. На стене, среди таких безделиц, как мушкет, кружечка для бритвенного крема и некрологи в рамках, висел маленький серебряный кинжал.

Рядом — табличка: «Мы были здесь еще до вашего рождения».

Эф метнулся за барную стойку. Ногами он разбросал опилки, скрывавшие под собой массивное кольцо, утопленное в траченную временем деревянную крышку люка.

Подскочивший сбоку Фет помог Эфу поднять ее.

Вонь, ударившая снизу, поведала Эфу и Василию все, что им хотелось узнать. Аммиак.

Едкий, свежий запах нашатыря.

Директор Барнс, все еще сидя в углу, подал голос:

— Они все равно пойдут за вами.

— Если принять в расчет запах, я бы им это не порекомендовал, — сказал Фет, начиная спускаться первым.

— Эверетт, — обратился к директору Эф, включая лампу черного света, перед тем как отправиться вслед за Фетом. — На тот случай, если все еще остается какое-то недопонимание, позвольте мне выразиться предельно ясно. Я увольняюсь.

Эф спустился за Фетом на дно подвала. Его лампа озаряла складское помещение, расположенное под пивной, неземным индиговым светом. Фет протянул руку, чтобы закрыть люк над головой.

— Оставь, — буркнул Эф. — Если Барнс такая сволочь, как я о нем думаю, он уже во всю прыть мчит к дверям.

Фет внял совету, и люк остался открытым.

Потолок в подвале был низкий. Проход загромождала рухлядь, копившаяся тут десятилетиями: старые бочки, большие и маленькие, поломанные стулья, пустые стеллажи для стеклянной посуды, древняя посудомоечная машина промышленного образца… Фет обтянул лодыжки и запястья толстыми резиновыми манжетами — этому он научился в прошлые времена, когда ставил крысиные ловушки в квартирах, наводненных полчищами тараканов: опыт дался ему нелегким путем. Несколько манжет Василий протянул Эфу.

— От червей, — сказал он, наглухо застегивая молнию на кармане комбинезона.

Эф прошел через подвал, осторожно ступая по каменному полу, и открыл боковую дверцу, ведущую в морозильную камеру, сейчас, конечно же, не холодную, а теплую. Камера была пуста.

Чуть дальше располагалась деревянная дверь со старой овальной ручкой-набалдашником. Пыль на полу перед дверью кто-то потревожил: от порога веером расходились полосы. Фет кивнул, и Эф рывком распахнул дверь.

Главное — не колебаться. Главное — не думать. Эф давно научился этому. Никоим образом нельзя дать им время, чтобы они включили групповой инстинкт и исполнились предвкушением — так уж они были устроены, что кто-то один обязательно пожертвует собой, лишь бы остальные получили шанс добраться до тебя. У этих тварей жала, длина которых достигает полутора-двух метров, и еще у них потрясающее ночное зрение, поэтому ты ни на секунду — ни на секунду! — не должен останавливаться, пока не истребишь всех монстров до последнего.

Самое уязвимое место у них — это шея, так же как для вампиров самое удобное место на теле жертвы — горло. Перережь шейный отдел позвоночника — и ты уничтожишь все тело, а заодно и тварь, которую оно в себе носит. Если вампир теряет много своей белой крови, это приводит к тому же результату, хотя кровопускание как способ убийства более опасно: капиллярные черви, оказавшись снаружи, продолжают жить вне тела и снуют в поисках человеческой плоти, дабы вторгнуться в нее. Вот почему Фет предпочитал обтягивать лодыжки и запястья резиновыми манжетами.

Первых двух вампиров Эф уничтожил способом, который уже не раз доказал свою эффективность: сначала сунуть в рожу синюю лампу, на манер факела, чтобы тварь попятилась, затем изолировать ее, отогнав и прижав к стене, и лишь потом приблизиться, чтобы нанести coup de grace[4]1. Оружие из серебра действительно серьезно ранит вампиров и вызывает у них то, что можно считать эквивалентом человеческой боли, а ультрафиолетовый свет прожигает их ДНК, как пламя.

Фет использовал гвоздезабивной пистолет — он вколачивал в лица вампиров серебряные гвозди, чтобы ослепить или хотя бы дезориентировать их, а затем протыкал их раздутые глотки. На мокром полу извивались высвободившиеся черви.

Пока Эф убивал одних червей ультрафиолетом, другие встречали свою смерть под жесткими подошвами Фетовых башмаков. Растоптав немалое количество этих созданий, Василий собрал останки в небольшую баночку, которую достал из ящика.

— Это для старика, — пояснил он и продолжил бойню.

Когда они вытесняли вампиров в соседнее помещение, из бара над их головами донеслись звуки множества шагов и мужские голоса.

Внезапно рядом с Эфом появился вынырнувший откуда-то вампир — на нем все еще был барменский фартук — со страшно выпученными голодными глазами. Эф наотмашь саданул по твари мечом, а затем отогнал синей лампой. С каждой новой схваткой Эф набирался опыта — он учился подавлять в себе свойственную врачам склонность к милосердию. Вампир забился в угол и жалостно защелкал зубами, но Эф подошел и прикончил его.

Еще два, может быть, три вампира выскочили в дальнюю дверь, едва завидев приближение индигового света. Но горстка все же осталась — они забились под разломанные полки и приготовилась к атаке.

Фет встал рядом с Эфом, держа наготове лампу. Эф двинулся было к вампирам, но Василий удержал его за руку. Эф уже тяжело дышал, а крысолов был спокоен, деловит, сосредоточен и действовал без малейших признаков беспокойства.

— Погоди, — сказал Фет. — Оставь их для фэбээровских дружков Барнса.

Отдав должное идее Василия, Эф отступил от вампиров, по-прежнему целя в них лампой.

— А теперь что? — спросил он.

— Остальные убежали. Там должен быть выход. Эф взглянул на дальнюю дверь.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав, — молвил он.

Фет первым направился в подземелье, идя по следу высохшей мочи, которая призрачно светилась под лучом синей лампы. Из помещений под баром путь шел через целую серию подвалов, соединенных между собой вручную выкопанными тоннелями. Нашатырные следы вели в самых разных направлениях. Фет выбрал одну из трасс, уходившую в боковой тоннель.

— Мне это нравится, — сказал он, остановившись, чтобы оббить грязь с башмаков. — Все равно что охота на крыс. Там вот так же идешь по следу. С ультрафиолетом даже проще.

— Но как они прознали про эти маршруты? — подивился Эф.

— Они тут трудились не покладая рук. Разведывали ходы, искали пропитание. Ты когда-нибудь слышал такое название — Волстедская сеть?

— Волстедская сеть? Как Волстедский акт? Ты имеешь в виду сухой закон?

— Нуда. Тогда ресторанам, барам, всяким ночным заведениям, где нелегально продавали спиртное, пришлось открыть свои подвалы, чтобы уйти в подполье в буквальном смысле. Это город, который постоянно достраивает сам себя. Вообрази, что все подвалы и подземные помещения соединены тоннелями, акведуками, трубами старых коммуникаций… Поговаривают, что можно переходить из квартала в квартал, из района в район, вообще не поднимаясь на поверхность. Из любой точки города в любую другую точку…

— Дом Боливара! — Эф вспомнил о рок-звезде, одном из четырех выживших пассажиров с рейса 753. Габриэль Боливар выбрал себе для жилья старое бутлегерское заведение, под которым был обустроен тайный винный погреб, имевший выход в сеть подземных тоннелей.

Они миновали еще один боковой тоннель. Эф оглянулся, проверяя, нет ли погони.

— Откуда ты знаешь, куда нам идти? — спросил он Василия.

Фет показал на еще один бродяжнический знак, процарапанный в камне — возможно, затвердевшим, как коготь, ногтем какой-нибудь твари.

— Что-то за этим кроется, — сказал он. — Как пить дать. Но держу пари, что платформа «Паромной петли» не более чем в двух кварталах отсюда.

Назарет, Пенсильвания

Августин…

Августин Элисальде поднялся на ноги. Он стоял в вареве абсолютной темноты. В кромешном, осязаемом чернильном мраке, лишенном даже намека на проблеск света. Типа космоса, только без звезд. Он поморгал, желая удостовериться, что глаза открыты. И они таки были открыты. Никаких изменений.

Это смерть? Нигде на белом свете не может быть так темно.

Должно быть, смерть. Так и есть. Он, бля, помер.

Или… может, они уже обратили его? Может, он теперь вампир? Тело отобрали, а эта старая его часть, та, что думает, заперта в темноте мозга, как пленник, которого держат на чердаке. Может, прохлада, которую он ощущал, и твердость пола под ногами — всего лишь проделки ума, возмещающего отсутствие ощущений, и он навсегда замурован внутри собственной головы?

Гус полуприсел, пытаясь увериться в своем существовании за счет движений и отдачи органов чувств. Слегка закружилась голова — глазам не на чем было сфокусироваться, — поэтому он пошире расставил ноги. Протянул руку вверх, подпрыгнул, но до потолка не достал.

Его рубашка колыхнулась от случайного легкого ветерка. Пахло грунтом.

Почвой.

Он был под землей. Похоронен заживо. Августин…

Вот, снова. Голос матери. Она звала его, как бывало во сне.

— Мама?

Его голос эхом вернулся к нему, и Гус вздрогнул. Он вспомнил маму в том виде, в каком он ее оставил: она сидела в своей спальне, в стенном шкафу, под грудой сброшенной с вешалок одежды. Сидела и плотоядно смотрела на него, обуреваемая голодом новообращенной.

«Вампиры», — сказал тот старик.

Гус повертелся на месте, пытаясь угадать, откуда доносился голос. Ему не оставалось ничего другого, кроме как следовать этому звуку.

Он сделал несколько шагов, уткнулся в каменную стену и начал нащупывать дорогу дальше, водя руками по гладкой, слегка изгибавшейся поверхности. Его ладони все еще были воспалены и кровоточили — в тех местах, где их искромсал осколок стекла, которым он орудовал, убивая (нет — уничтожая!) своего брата, обернувшегося вампиром. Гус остановился, ощупал запястья и понял, что наручников, которые он таскал с момента бегства из-под стражи, — «браслеты» были соединены цепочкой, но цепочку расстреляли из арбалета охотники, — этих наручников больше на нем не было.

Охотники… Они и сами оказались вампирами. Появились откуда ни возьмись на той улочке в Морнингсайд-Хайтс и вступили в сражение с другими вампирами — ни дать ни взять бой двух группировок в гангстерской войне. Только вот охотники были хорошо экипированы. Вооружены до зубов, отличная координация действий. Колесили на машинах. Ничего похожего на тех кровожадных тупоумков, с которыми Гус столкнулся ранее. Столкнулся и уничтожил.

Последнее, что он помнил, — как его закинули на заднее сиденье внедорожника. Но — почему именно его?

Еще одно легкое дуновенье ветерка скользнуло по лицу — как последнее дыхание самой матери-природы, — и Гус последовал за ним, надеясь, что движется в верном направлении. Стена закончилась острой гранью угла. Он попробовал нащупать поверхность напротив, слева от себя, и обнаружил там то же самое — стена обрывалась острым углом. Посредине была пустота. Словно дверной проем.

Гус наугад прошел немного вперед, и новое эхо его шагов подсказало, что помещение, куда он попал, было шире предыдущего, с более высоким потолком. Здесь тоже ощущался легкий запах, странным образом знакомый. Гус попытался распознать его.

Есть! Так пахла жидкость для чистки, которой он пользовался в тюрьме, когда получал наряд на уборку. Нашатырный спирт. Пахло слабо, не так, чтобы щипало в носу.

Затем что-то начало происходить. Гус подумал было, что мозг опять играет с ним шутки, но быстро осознал: нет, в помещении действительно светлело, только очень медленно. Это — и еще общая неясность ситуации — наполняли его душу ужасом. Наконец он различил две лампы на треножниках, они были широко расставлены у дальних стен и постепенно наливались светом, разбавляя им густую черноту.

Гус прижал к бокам полусогнутые руки и крепко напряг их, как это делают мастера смешанных боевых искусств, которых он видел по Интернету. Лампы продолжали разгораться, но настолько медленно, что прибавление мощности было едва различимо. Однако зрачки Гуса так расширились от темноты, а сетчатка настроилась так чутко, что глаза среагировали бы на любой источник света.

Поначалу он его не распознал. Существо стояло прямо перед ним, не более чем в трех-четырех метрах, но голова его и конечности были настолько бледны, недвижны и гладки, что зрение воспринимало их как часть каменной стены.

Единственное, что выделялось, — это пара симметричных темных отверстий. Не черных, но почти черных.

А на самом деле — глубочайшего красного цвета. Кроваво-красного.

Если это и были глаза, они не моргали. И не сверлили Гуса взором. Они смотрели на него поразительно бесстрастно. Эти глаза были столь же равнодушны, как пара красных камней. Налитые кровью глаза, которые уже увидели все, что только можно было увидеть.

Гус разобрал контур какого-то одеяния на теле существа — оно сливалось с темнотой, словно было черной полостью в черном провале. Если Гус правильно понимал масштаб вещей, существо было высокого роста. Но неподвижность его казалась покоем самой смерти. Гус тоже стоял не шевелясь.

— Ну и что это все значит? — спросил он. Звук его голоса получился даже забавным — тонким и писклявым, выдававшим страх. — Думаешь, сегодня у тебя на ужин мексиканец? Я б на твоем месте пораскинул мозгой еще разок. Ну давай, подходи и подавись мною, сука!

Существо излучало такую тишину и такое спокойствие, как если бы Гус взирал на статую, обряженную в платье. Его череп был безволосым и гладким, гладким со всех сторон, даже ушные хрящи отсутствовали. Только сейчас до Гуса донесся какой-то звук: он услышал — скорее почувствовал, чем услышал — тихую вибрацию, что-то вроде гудения.

— Ну? — сказал он, обращаясь к ничего не выражающим глазам. — Чего ждешь? Хочешь поиграть со жратвой, прежде чем слопаешь ее? — Он поднес кулаки ближе к лицу. — Я тебе, бля, не чалупа{2} какая-нибудь, слышь, ты, немертвый кусок говна?

Что-то иное, нежели движение, привлекло его внимание — где-то справа, — и Гус увидел, что там появилось еще одно существо. Оно стояло как часть стены, чуть меньше ростом, чем первое, глаза другой формы, но столь же бесчувственные.

А затем слева медленно — так, во всяком случае, восприняли это глаза Гуса — проступило третье.

Гусу, который был знаком с судейскими процедурами не понаслышке, показалось, будто он предстал перед тремя судьями-пришельцами в каком-то каменном застенке. Мозг его просто выскакивал из черепа, но единственное, что он мог противопоставить всему этому, был словесный понос. Говорить, не закрывая рта, — вот главное правило. Если тебя обвиняют в групповухе — надо строить из себя не просто участника, но организатора и зачинщика. Судьи, перед которыми он орал всякие непотребства, называли это «неуважением к суду». Гус называл это «противостоянием». Он всегда поступал так, когда чувствовал, что на него смотрят сверху вниз. Когда ощущал, что к нему относятся не как к неповторимой, уникальной человеческой личности, а как к некой докуке, препятствию, возникшему у кого-то на пути.

Мы будем кратки.

Руки Гуса вскинулись к вискам. Нет, уши здесь ни при чем — голос звучал где-то в его голове. Он исходил из той же самой части мозга, где брали начало его собственные внутренние монологи,


Содержание:
 0  вы читаете: Штамм Закат : Чак Хоган  1  j25.html
 2  Использовалась литература : Штамм Закат    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap