Фантастика : Ужасы : ЗДАНИЕ Часть первая : Иван Журавлев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




ЗДАНИЕ


Часть первая

Отзвуки

Государыня,

Помнишь ли, как строили дом –

Всем он был хорош, но пустой…


Б.Г.


Круг замкнулся. Я ведь знаю, что когда-то уже была здесь. Только где это – Здесь?


* * *

Вода капает. Шлеп, шлеп, шлеп… Падают тяжелые ленивые капли и с глухим звуком зарываются в потрепанный ковер. Я лежу на диване, он как будто похудел от долгого поста и вот-вот не выдержит моего веса. Но выдерживает. Потому что я похожа чем-то на его диванную колченогость и выпирающие пружины. Точно так у меня выпирают ребра. В этом Здании обязательно надо быть похожей на что-то, иначе никак нельзя. Кажется, это называется мимикрия. В этом Здании обязательно что-то надо, и что-то категорически, и что-то должна. В этом Здании сейчас ночь.

Мои мысли похожи на свихнувшийся поезд. Он скрипит железом по оконному стеклу, так, что каждая жилка напрягается, и хочется вскочить на ноги, закричать, закрыв уши, а потом крушить все, что попадется под руку. Как мне здесь. Я на грани истерики, и, кажется, скоро так и сделаю – вскочу на ноги… Удержусь. Не посмею.

Шлеп, шлеп, шлеп…

Какое наглое, гнилое шлепанье. Вода. Опять вода. Почему я не сплю? Ведь – ночь. Ночью надо спать. Таковы правила Здания. Ночью надо спать и корчиться от реальности кошмарных снов. Днем надо действовать, извиваясь от неправильности дневного существования. Надо кричать и сходить с ума, верить в призраки, доверять безнадежности. Это тоже входит в правила. Здание – строгий мажордом. И я здесь – чужая.

Что Здание живое, я поняла давно. Хотя, определяющие время слова «давно», «недавно», «вчера» или «завтра» здесь неприменимы. В Здании есть только Сегодня. Утро, день, вечер, ночь – все это объединяется в одну большую каплю, подобную тем, что падают сейчас на ковер. Одно большое Всегда. Одно грандиозное Сегодня. Вчера было сегодня, и три дня назад было сегодня, и завтра тоже будет сегодня. И нет ни вчера, ни завтра, ни тех назойливых три дня назад, что так упорно бьются в висок.

Здание разговаривает со мной. Наверное, я уже давно сошла с ума, но оно разговаривает со мной, и я ничего не могу с этим поделать. Иногда это шепот ночного воздуха, иногда – клочки газет с обрывками фраз, а иногда – бормотание тумана. Каждый раз я силюсь понять и ответить, ведь если понять, значит, не надо бояться. Но я не понимаю. И, боги, боги, как же мне страшно здесь. Если бы знать, чего оно хочет от меня, зачем меня держат здесь и кто я такая, если бы слышать его слова на моем языке, если бы видеть эти знаки такими, какие они есть, и понять, что в них заложено, кто знает, может быть, тогда я смогла бы выйти отсюда.

Здание любит меня. Оно никогда не убивает меня полностью. Оно сгибает меня до критической точки, а потом отпускает, но я никогда не выпрямляюсь до конца. Не успеваю. Здание любит меня, поэтому я еще жива. Поэтому у меня есть своя комната, свой диван, свой старенький клетчатый плед. Иногда мне кажется, что если бы оно могло одевать и раздевать меня, как куклу, то у меня был бы и свой гардероб. И тогда я радуюсь, что оно этого не может, но довольно вяло. Потому что оно может много чего другого. Очень много чего.

Здание любит меня, а я его ненавижу. Я как домашнее животное у плохих хозяев. Если я не слушаюсь, меня бьют. И я давно и накрепко усвоила, что из своей конуры лучше лишний раз не выползать.

Шлеп, шлеп, шлеп… Каждая капля, как отдельная насмешка над моим израненным горлом. Оно болит слезами, тем самым комом, который сжимает дыхание в кулак и делает голос надтреснутым и ломким, как стекло. Иногда очень хочется его потерять насовсем – тогда исчезнет унижение слушать, как он дрожит и бьется в истерике, когда кричишь.

Каждый день я выплескиваю одиночество. Я пытаюсь избавиться от него, добраться до блаженной пустоты, но его становится все больше, и, кажется, скоро мне нечем будет дышать. Куда уж дальше. Есть только Здание и ничего кроме, есть я в окружении вещей, снов и событий, и все это – снова Здание. Я сопротивляюсь только одному правилу и только его не приемлю: я никогда – слышишь, ты, погань, – никогда не стану тобой. Да. А в остальном…

Здание знает, почему я не сплю, так что пока не трогает. Ведь это оно подослало ночной воздух, который шепнул мне на ухо: «Ты что, думаешь, что живая? Ах ты, дура… Да тебя уже давно похоронили, а ты и не заметила. Теперь такая традиция – хоронить живьем…» После этих слов воздух дохнул мне в лицо запахом прогорклого масла и хрипло захихикал, играя моими волосами. Я хотела крикнуть ему что-то, вскочить на ноги, но меня действительно похоронили. А что заживо – так это ничего, традиция теперь такая…

Я лежала в темноте, боясь двинуться. Ужас шевелил пряди на затылке. А вдруг правда? Как же я раньше не знала этого. Меня просто похоронили, только изнутри гроб по-другому выглядит. Столько времени я уже здесь (сколько?), и ничего не меняется, все те же кошмары, те же сны, то же размеренное существование изо дня в день и постепенное схождение с ума, тот же страх, то же отчаяние, та же безнадежность. Сколько раз я говорила себе, что живу, как в могиле? Вот он, ответ, так близко, оказывается, и так неожиданно. Просто Здание – большой саркофаг, склеп, вечное пристанище. Вечное! Нет, нет, пожалуйста, не надо.

Навязчивая мысль завладела мной полностью, и я всматривалась в темноту, пытаясь различить правду, стискивала кулаки, царапая ладони обломанными ногтями. Здание удовлетворенно сгущало краски и помогало мне окончательно поверить в этот бред. Я лежала и думала, что надо пошевелиться, хотя бы сесть, тогда все станет ясно, будет легче, понятней, ведь это не может быть так, слишком уж просто и по-детски – ах, заживо погребенная. Но кто-то рядом шептал, что если я попытаюсь встать и не смогу, если надо мной и правда гнилая деревянная крышка да несколько метров земли… Лоб покрывался холодным потом, и я жмурилась до головной боли, пытаясь отогнать этот морок. Не может быть так. Не смей ему верить. У него много правил, но вспомни свое любимое: от Здания можно ожидать, чего угодно. Тебя же пугают, как непослушную девочку, которая поздно не спит.

Я досчитала до ста и резко села. Две секунды дикого ужаса, когда плед мешал двигаться, – и вот я дышу, как загнанная лошадь, безумно таращусь в темноту, а за окном влажно чавкает туман. До рассвета далеко.


* * *

То жарко, то холодно, серо и мутно. Утро приходит незаметно. Собственно, оно и не приходит, его просто нет. Только тьма вокруг меня пренебрежительно рассеивается, и не надо включать свет. А так – никакого утра не существует. И ночи тоже.

Я, кажется, много знаю о Здании. Откуда? И что я знаю? Однажды я просто проснулась условным утром и поняла, что мы – старые знакомцы. Но даже этого мне не дано. Иногда я думаю: до чего же, наверное, смешно – быть уверенной, что ты что-то знаешь, но даже понятия не иметь, что именно.

У меня нет памяти. Я не замечала этого раньше, когда только попала в Здание. Мне просто не приходило в голову, что есть такая штука – прошлое. Впрочем, тогда мне вообще ничего не приходило в голову. Я проснулась на кровати в своей комнате от собственного крика и долго бессмысленно смотрела в одну точку, пытаясь понять, где я. Потом пришла какая-то спокойная и очень естественная мысль, словно так и должно быть: я в Здании. Тупо и безнадежно, вот так. А почему, как, когда – не все ли равно? Ведь я – в Здании. И я была здесь всегда. Потом я заплакала, сама не зная, почему, а потом мне стало страшно. Это теперь три главные составляющие меня: страх, горечь и тупость. Не могу сказать, чтобы я нравилась сама себе.

Последнее время все чаще приходит еще одно чувство, и тогда я начинаю сходить с ума: Ненависть. А где-то в глубине ворочается мысль, что ненавидеть мне не хочется, что это не только хлопотно, но и опасно. Ну, зачем мне это нужно? Ведь куда проще, когда тупо и горько. А что страшно – так это пустяки. Так надо. Я стараюсь не думать эту мысль, потому что она не моя, чужая. И когда я выкидываю ее из головы, Здание мстит. Здание требует взаимности. Тогда я вздрагиваю и думаю, что вот, у меня нет памяти, зачем я об этом знаю, ведь не знать было бы спокойнее. Но Здание не делает поблажек даже в мелочах. Оно создает для меня искусственное прошлое, которым управляет, как хочет.

Я не знаю, сколько времени нахожусь здесь. Может быть, годы, а может, считанные дни. Но все-таки склонна думать, что уже очень долго. Не могла я за несколько дней заболеть такой закоренелой душевной сутулостью.

И всплески. Наверное, я все-таки очень больна, потому что нервы скачут безумными синусоидами, от прострации к буйству. Я хотела бы верить, что я в сумасшедшем доме и что меня лечат, – все лучше, чем здесь. Но я знаю, как глупо на это надеяться. Толку.

Скулы сводит от желания выкрикнуть в потолок ненависть, потому что ветер шепчет: «Привыкнешь. К боли привыкла, к страху привыкла, к одиночеству, и к покорности тоже – привыкнешь…» Я боюсь кричать и шепчу ему, тихо-тихо, еле шевелю губами: гадина. Гадина, гадина… Здание не обижается. Оно не умеет.

Я знаю, что сделаю. Когда посветлеет, и я смогу сказать, что наступило утро, я найду разбитое окно. Их тут полно – больших, маленьких, всяких. Да, я найду разбитое окно и высунусь из него как можно дальше. Я не буду смотреть вниз, во двор, нет, зачем, я посмотрю вверх. Если будет ветер, туман влипнет в небо, и оно станет грязно-молочного цвета, как вчерашний кисель. Но это не имеет значения, главное, я пойму, что все-таки оно есть. Ведь меня не так-то просто обмануть. Да, я буду смотреть в залепленную туманом высь, и ветер станет плести кружево из моих волос, они у меня длинные, совсем ниже пояса…

Я очень давно не видела солнца. Кажется, я начинаю забывать, как оно выглядит. Единственное, что позволяет увидеть мне Здание – грязное желтоватое пятно в молочном мареве, как масляный развод на скатерти. Я ненавижу Здание еще и потому, что не могу без солнца. Я начинаю внутренне умирать, впадать в анабиоз и становлюсь совсем беззащитной. А оно прячет от меня солнце и перемешивает времена года, и я даже не знаю, что происходит за моим окном. Там какой-то вечный промежуточный период, безвременье.

В Здании холодно. А я не терплю холод. Когда сырость и ветер добираются до меня, я начинаю ясно понимать, насколько я живая, насколько мне плохо и страшно. Я пыталась подружиться со Зданием. Я пыталась – смешно, правда?- играть с ним. Это было не так давно, я пережила очередной кошмар, и меня колотил озноб, но я все равно пошла бродить по коридорам, потому что хотела есть. А потом нашла кусок мела.

Помню, невыносимо тряслись руки, когда я рисовала на полу классики – цифры выходили какие-то кривые, перевернутые. Я подумала, что так жестоки могут быть только дети, может, Здание – огромный безумный ребенок, которому не с кем играть? И если это так, то я могу научить его другим играм, и, может, его неизбывное одиночество убудет, и оно перестанет измываться надо мной. Я водила мелом по желтому линолеуму, с кончика носа капали слезы, голос ломался и пропадал, я жалко и отчаянно бормотала себе под нос какие-то глупости, пытаясь пожалеть его, его, Здание, – вот дура, слов нет.

Послушай, я нарисую тебе солнце, ты ведь его тоже не видишь, смотри, это такая игра, где никто никого не ест, и все счастливы, ну пожалуйста, посмотри, это солнце, оно горячее, красивое, я не уверена, я его давно не видела, но мне кажется, что так оно и есть. Тебе ведь плохо одному, правда, милое, хорошее, ты ведь совсем не такое злое, как кажется, тебе просто страшно, тебе просто мутно и холодно, господи, если бы здесь был еще кто-нибудь, мама, мамочка, как же мне холодно, ну посмотри, ты видишь, это солнце, оно есть, до него можно допрыгнуть, и тогда ты выиграло. Просто допрыгнуть до солнца, и тогда все будет хорошо, слышишь, ты ведь всегда все слышишь, ну, давай играть, давай…

Как хорошо, что в Здании, кроме меня, никого нет. Потому что мне сложно представить, как воспринял бы этот предполагаемый кто-то мои детские игры. Хороша я была, наверное: измазанное лицо в слезливых потеках, сопливый нос, спутанные волосы, мятая одежда – и классики. И я прыгаю. Нет, не прыгаю, ковыляю, потому что стыдно и нет сил, потому что колотит изнутри, а ноги подкашиваются. Я не могла допрыгнуть до солнца. Помню, я задрала голову, уставилась в потолок, стиснула кулаки и стала тихонечко подвывать. Эта комната с кривыми детскими классиками стала моим молельным домом, моим наркотиком, моей надеждой. Я приходила туда, как бы случайно, три дня подряд, а на четвертый, еще только спускаясь по лестнице, услышала дикий топот, как будто кто-то вколачивал сваи или давил насекомых. Сердце запуталось где-то в желудке, я села на ступеньку и ясно представила себе кошмарное искореженное существо с растерзанной куклой в лапах, которое прыгает и – вот что страшно – допрыгивает до солнца. А в мозгу колотилась мысль: «Оно играет. Оно играет. Оно играет!» Потом было тихо.

Оно растоптало мое солнце. От рисунка на полу осталось белесое пятно, Оно здорово потрудилось, прежде чем мой молельный дом превратился в грязную меловую пыль на грязном полу в грязном, отвратительном Здании. Ненавижу. Господи, как же я тебя ненавижу!

Помню, я вернулась в свою комнату и там долго сидела, складывая из газетных листов самолетики, которые запускала в коридор. Ветер уносил их куда-то прочь. Потом мне снились птицы и чей-то ужас. Ветер, пепел, кровь, желтые клювы… Не помню.

Надо пережить эту темноту. Ночью Здание непредсказуемо и зло. Кто знает, какие еще каверзы оно мне устроит. И хотя это моя комната, и в ней никогда ничего не должно происходить, ночью Здание умудряется пробраться даже сюда.

Нельзя думать о Здании. Если я хочу дожить до утра и не спятить, нельзя вообще думать. Вот капли капают. Капли. Вода. Откуда-то капает вода. На этом круг замкнется, и начнутся сны. Кошмары. Другие мне не снятся. Они очень четкие и великолепно запоминаются. Ими хорошо пугать детей. Иногда я сама чувствую себя ребенком, и от этого еще страшней, потому что беспомощней. Ощущение детскости своих рук, ног, туловища, чувство слабости и зависимости – как будто давно, в детстве… И снова приходит настырное: я очень много знаю о Здании. Знаю или помню? Оно не позволяет понять. Боится?

Но я не маленькая. И хоть я не помню, сколько мне лет, зато уверенно могу сказать, что уже не семнадцать, но еще и не тридцать. Просто я видела себя в зеркале. В семнадцать так не боятся. Да и в тридцать уже тоже.

О, я отлично помню, как нашла это зеркало. Это случилось, когда я поняла, что разучилась разговаривать. Километры без выхода по одним и тем же коридорам и лестницам сделали свое дело. Мне некому было сказать, что ночью газеты в коридорах шуршат особенно громко, что под утро кто-то скребся в стекло, а может, мне показалось, хорошо, если показалось, я все смотрела в темноту и боялась разглядеть ороговевшую когтистую лапу в окне. Некому было пожаловаться на головные боли и бессонницу, когда не знаешь уже, что лучше, спать и видеть кошмарные сны или седеть прядь за прядью от кошмаров реальности. Не с кем было поделиться своим страхом.

Я очень долго панически боялась кого-то, кто должен жить здесь и творить все эти каверзы в виде поджогов, запираний дверей, наводнений и прочих прелестей. Я его боялась и искала, потому что не хотела бояться. А еще я думала: раз он здесь живет, значит, он – хозяин и может меня вывести. Поэтому я вздрагивала от каждого шороха, охотилась за каждым звуком, подстерегала каждый, пусть самый маленький и незначительный, шумок. Я даже, помню, придумала себе его образ – этакий пронырливый худощавый мужчина лет пятидесяти в потрепанном фраке. Почему потрепанном? Здесь все потрепанное. Я так ясно его себе представляла, что иногда мне даже казалось, что я вижу мелькнувшую за поворотом коридора тень или чувствую спиной его взгляд.

Здесь все время кто-то смотрит в спину, постоянно, пристально. От этого бывает зябко и просторно, мурашки бегают вдоль позвоночника, и хочется найти темный угол, чтобы спрятаться. А может, у меня паранойя? Какие только умные слова не приходили в голову, когда чье-то движение удавалось увидеть только самым краешком глаза, кусочком сознания, просто нутром почувствовать, что там что-то было. А может, не было? Славные игры. Становилось так страшно, что хотелось кричать. И об этом рассказать тоже было некому.

Как-то вечером я шла по коридору, искала свою комнату. Я еще плохо знала Здание, все время терялась, путалась. Это потом уже я поняла, что Здание постичь и изучить невозможно, и что именно в этом состоит искусство знать его. Что коридоры в Здании сплетаются и расплетаются, как ему угодно, и я до сих пор понятия не имею, на каком этаже находится моя комната, та, которую отвело мне Здание, и почему именно эта, как две капли воды похожая на все остальные, комната должна быть моей, я просто приняла это в обмен на хлипкую надежду, что моя комната – моя конура, в которой ничего не случается. Считается, что она находится на шестнадцатом этаже, я привыкла так думать. Но совершенно в этом не уверена. Не в том дело. Часто бывало так, что я добиралась до комнаты уже в темноте.

В тот вечер темнело стремительно быстро (темнеет в Здании – когда как, как ему больше нравится), а я все еще не знала, куда идти. Завернула за угол и тут почувствовала что-то холодное и скользкое у себя на шее. Мне почему-то показалось, что это чьи-то пальцы. Может, даже его, хозяина. От ужаса ноги стали ватными, и заболел живот. Я закричала и испугалась еще больше. Это холодное оказалось комком мха, упавшим с протекающего потолка, но дело было не в нем. Мой голос. Вернее, остатки моего голоса. Они принадлежали не мне. И, оказывается, давно. Здание отнимало меня у меня по кусочкам, маленькими порциями, и вот отняло голос.

Помню, как стояла посреди коридора, бессмысленно уставившись в стену с мокнущей штукатуркой, и пыталась произнести слова. Ничего не получалось. Господи, у меня ничего не получалось. Губы шевелились, воздух плясал вокруг, внутри, сминаемый ими, а звуки вязли в чем-то чужом, спокойном, безумном. Кажется, тогда у меня даже кожа на голове покрылась мурашками. Я металась по коридору, натыкаясь на стены, растерянно и нервно оглядывалась по сторонам, как будто мой голос был клочком газеты или пустой бутылкой, которую я забыла где-то в углу. Мне все время казалось, что я падаю, падаю на глазах у восхищенной публики, неотвратимо, в болото, сейчас вонючая зеленая жижа начнет заливать рот, и меня не будет. Будет только тошнота и стыд. Я выблюю в никуда последние остатки себя и превращусь в сухую камышинку, змеиную кожу, жесткую и противную, злую на саму себя за то, что ее нет. Потому что только пустопорожняя змеиная кожа может потерять голос и даже не заметить этого, а потом стоять и потерянно разевать рот, как отупевший карась, надеясь, что добренькое Здание подкинет туда какую-нибудь дрянь, милостивый суррогат, от которого за километр несет враньем и гнилью.

Неужели так оно и будет, Господи, ведь этого нельзя допустить, я не смогу жить с этим, если у меня будет другой голос, похожий на голос ночного воздуха, или на хихиканье тумана, или на шепот коридоров, я убью себя. Я не смогу так. Послушай, послушай, голос, ведь это не так важно для Тебя, зачем Тебе я – безголосая? Ведь тогда я не смогу кричать, когда страшно, не смогу плакать навзрыд, ведь Тебе же нравится, когда я кричу и плачу, ведь это Твоя любимая игра

Я сжимала горло руками, пытаясь выдавить слова, но там был тот самый ком, который всегда бывает в преддверии. Я только поранила горло изнутри, оно так и не зажило до сих пор.

К утру у меня получилось только два слова. Первое – Здание. Я произнесла его как-то на удивление легко, словно играючи, словно и не я. Оно было липкое и пахло гнилью, это слово. После него остались стыд и гадливость. Нужно было сделать, сказать что-то, что стерло бы, вытравило это отвратительное чувство. Помню, как зажмурила глаза, крепко-крепко, и вдруг увидела нужное слово. Нужное мне.

Выход.

Буквы горели оранжевым и белым: выход.

Не открывая глаз, чтобы не терять его из виду, я набрала воздуха в легкие, так много, что они чуть не лопнули, и, превратив воздух в слово, вытолкнула его наружу. Мне казалось, что от моего усилия рухнут стены, но нет, Здание нерушимо, оно только чуть задрожало стеклами, кажется, мое слово ему не понравилось. Выход получился – слабым, хриплым, больным, как стон, – но получился. Меня прорвало. Я выкрикивала его изо всех сил, как будто меня били, как будто звала на помощь, доходила до истерического визга, исходила криком, пока кровь не пошла горлом, пока я не захлебнулась своим выходом и не замолчала.

Как тихо было вокруг. Как безумно тихо. С подбородка капала красная юшка. Я закашлялась, пару раз харкнула кровью. Хрипло засмеялась. Нет, ты меня не заставишь, не заткнешь мне глотку. Кровь? Пустяки. Все равно меня никто не видит. Нет, гадина, этого я тебе не отдам. Ты меня не заставишь молчать, слышишь? Захотело мой голос? Обойдешься. У тебя есть свои голоса, неужели мало? Ведь целый хор, целая толпа бестелесных холуев, которые напичканы подвальной мерзостью и вонью, которые не знают ничего, кроме ужасов и извращений, которые готовы насиловать, измываться, запугивать, дразнить, травить, ранить. Подавись ими, а мой ты не получишь. Пусть он охрип, пусть он сломан, пусть он в истерике и на грани визга, но он мой. Слышишь, ты, развалина старая, только посмей, только тронь, я взорву тебя изнутри, слышишь?

Мне казалось, я сильно его напугала. Здание слышало и молчало. Ему было все равно.

Я стала разговаривать сама с собой. Просыпаясь, я говорила себе: «Доброе утро», укладываясь спать – «Спокойной ночи». По утрам я рассказывала себе свои сны, удивлялась и сочувствовала, восклицала: «Кто бы мог подумать?!» и отвечала: «Да-да, именно так оно и было, можешь мне поверить». Я обсуждала с собой планы на день и интересовалась собственным здоровьем. Пыталась даже рассказывать себе сказки, но так и не вспомнила ни одной. Я не замолкала ни на минуту, делая перерыв только на сон и еду, я заполняла свои голосом коридоры, и вереницы моих слов бродили неприкаянными караванами, заглядывая в комнаты и сталкиваясь друг с другом. Их становилось слишком много.

Пожалуй, я была ничем не хуже испорченной радиоточки. Зданию бы стоило тогда поучиться у меня, потому что его радиоточки молчат. Их много, они везде, в каждой комнате, в каждом коридоре, но они молчат – и слава богу. Я бы умерла, наверное, от страха, если бы они вдруг заговорили. Впрочем, Зданию не нужны никакие радиопередачи. У него и так много голосов. А тут еще я так глупо и отчаянно отдавала ему свой. Это было похоже на бесконечную игру в дочки-матери. Я так увлеклась своим голосом, что забыла искать выход, я думала, что начинаю побеждать. А потом нашла зеркало.

Коридор был из тех, которые появляются невесть откуда в самый неожиданный момент. Он был не очень длинный, метров десять, со светло-голубыми стенами, с облупившейся краской и сырой штукатуркой. Такой же, как все остальные. А на стене висело зеркало. Оно было овальное, размером с большой поднос, в иссохшей деревянной раме. Я так давно не видела подобных вещей, что даже не сразу сообразила, что это такое.

Я спросила себя: ты знаешь эту штуку? Похоже на окно, но здесь не бывает круглых окон, и почему окно в этом коридоре? Странная стекляшка, не находишь?

Да, странная. Что-то очень знакомое, но я не советовала бы тебе вот так сразу подходить и трогать эту штуковину руками.

Почему?

Почему-почему. Тоже мне. Ты ведь ученая уже, знаешь, чем это может закончиться.

Да, но эта штука такая безобидная на вид.

Газеты и туман на вид тоже безобидные, не будь дурой. Что ты, как маленькая, ей-богу.

Тебе лишь бы спорить и запугивать, смотри, ну что тут может случиться. Висит себе на стене кусок стекла, непонятно, правда, зачем он там висит, но это же просто кусок стекла, не топор и не веревка, и не огонь. Чего бояться?

Я бы на твоем месте к нему не подходила. Ну что тебе за радость все время лезть куда-то, в самые неприятности. Не просто так его здесь повесили. Это очередная милая шуточка нашего дорогого хозяина, а ты идешь на провокацию, как последняя идиотка.

Ну да, я идиотка, но я не хочу бояться, мне надоело, поэтому я сейчас подойду к этой штуке и рассмотрю ее.

Ну, как хочешь, я предупреждала.

Да, я так хочу, и не спорь, мне надоело шарахаться от каждой тени, мне…

Я отразилась в нем, как-то вдруг, и – замолчала. Я смотрела на себя и думала, что я сошла с ума, что никого, кроме меня, в Здании нет, никакого хозяина, и что Здание живое.

Примерно двадцать лет страха и подозрительности смотрели мне в глаза, и как-то не верилось, что та, безумная, со встрепанными волосами, та, в зеркале – это я. Было, кажется, еще хуже, чем с голосом. Я смотрела на себя и чувствовала, что в горле набухает забытый уже ком, что сейчас глаза станут мокрые, ресницы слипнутся, а по щекам потечет горькая жалость к себе, и так стыдно, стыдно…

Вон, вон отсюда, куда-нибудь, потому что у нее уже кривятся губы и покраснел нос. Потому что она худая, издерганная, с дрожащими руками, с черными кругами вокруг воспаленных, испуганных глаз. Потому что она не может быть мной, она скорее призрак, тень, забитая сумасшедшая, она вызывает только жалость, жалость и недоумение. И все-таки это не картинка, не обман, это действительно я, такая, какая есть, ведь здесь по-другому нельзя жить. Это подарок мне – чтобы не забывала. Смотри, девочка, смотри – ты, помнится, хотела выйти отсюда? Куда ты пойдешь, где ты сможешь быть – такая? Смотри, девочка, смотри внимательно, запоминай каждую черточку, эти горькие складки у губ, – такие бывают в сорок – эту затравленность и робость в движениях – такие бывают у побитых собак. Нравится?

Смотреть было невыносимо. Я закрыла лицо руками и зажмурилась. Только бы не видеть, Господи, только бы не видеть, только бы…

Отражение тянуло, ждало. Требовало. А у меня уже не было сил ни на что. Я перестала жмуриться и посмотрела в зеркало сквозь пальцы. Отражение поправило жеманным жестом волосы и улыбнулось. По подбородку стекали красные капли. Оно вытерло их тыльной стороной руки, размазав по лицу. Я почувствовала холодную липкую пятерню на своих щеках, попятилась и закричала. По спине галопом мчался озноб, а в голове мелькало: «Я тебе этого плевка не прощу. И того, что крик такой слабый, – тоже. Гадина. Гадина, гадина…» Под рукой не было ничего тяжелого, но ведь это пустяки, правда. Еще не понимая, что делаю, я кинулась к зеркалу, сорвала его со стены и с такой силой грянула об пол, что чуть не потеряла равновесие. Миллионы, миллиарды блестящих мелких осколков брызнули в разные стороны. Я до сих пор, не понимаю, почему ни один из них не попал в меня. А впрочем… Зачем Зданию мелкая месть?

Я постояла над разбитым зеркалом минуты две и побрела к себе в комнату. Разом куда-то исчезли все мои хваленые достижения. Я шла по коридору, еле переставляя ноги, опустошенная, усталая, безумно усталая, шла, молчала и думала, что никто в этом Здании жить не может – ведь даже я в нем только нахожусь. В тот вечер я больше не разговаривала. Да и не только в тот вечер. У меня вообще пропала охота болтать без толку, думаю, уже навсегда.

А еще меня съедало изнутри предчувствие беды. Тогда я уже знала, что все в Здании происходит неспроста. Так или иначе, оно дает знать о своих намерениях, важно только заметить и понять этот знак. Хотя… Все равно ведь ничего нельзя сделать. И совсем не легче, когда заранее знаешь, что сегодня тебя будут жрать особенно активно.

По дороге в комнату я подобрала обрывок газеты, валявшийся посреди коридора. Газеты в Здании живут какой-то особенной жизнью. Я не знаю, откуда они появляются, куда исчезают. Однажды я собрала все газеты на трех этажах, ни одного клочка не оставила, свалила все огромной бумажной грудой и подожгла. Горело ярко, но без толку. На утро они появились снова, их было даже больше, чем обычно, ветер гонял их по коридорам и швырял в лицо, издеваясь и злорадствуя. А теперь только один несчастный обрывок посреди коридора, как бельмо на глазу. Зачем я его подняла? На пожелтевшей от сырости бумаге можно было прочесть всего две строчки, какой-то стих-уродец:

Дохлая кошка лапой елозит запретный клей -

Жди гостей.

Какая гадость. Меня передернуло. А в висках стучало: «Жди гостей. Жди гостей. Жди гостей…» И я приготовилась ждать. Не то, чтобы мне стало заранее страшно, просто я набралась пустоты и равнодушия. Иначе здесь нельзя. Нет уж, хватит меня пугать. Жди гостей. Надо же, запланированный визит. Жди гостей, хм. Погань ночная. Ничего у тебя не получится. Ни-че-го.

Ночь наступила совсем незаметно, просто все время было светло, и я только на минутку закрыла глаза, а когда открыла их, уже дышала ночной темнотой. Это было нечестно. Нельзя так. Неправильно. Я съежилась на диване, укутавшись в плед, и пыталась смотреть в окно. Как-то необычайно холодно было в комнате, ни одежда, ни плед не спасали. Через щели между стеной и дверью ловко просачивались ледяные сквозняки, пальцы на руках совсем закоченели, по телу гулял озноб.

Я еще подумала, что, наверное, снаружи опять зима, и если во дворе есть лужи, то они замерзли. Сразу как-то в голову полезли мысли о камине, или грелке, или костре, да-да, лучше всего костер, он живой, рыжий, к нему можно протянуть руки, он потрескивает и плюется искрами. В самой середке угли светятся белым и подмигивают, как лукавые старички. Костер. Да. От него исходит мягкое шерстяное тепло, окутывает с ног до головы и баюкает. И оранжевый свет пляшет на лбу, на щеках, и спокойно, так спокойно внутри…

Откуда-то я знаю это, но не помню, откуда. Это было не здесь, точно, – в Здании не бывает настоящих костров. То пламя, которое плясало на обломках мебели или в кипе мятых газет, не дарило уюта, оно кусалось и чадило, травило горьким дымом, все норовило схватить, обжечь, уничтожить. Здание не любит, когда огонь зажигает кто-то, кроме него самого. Поэтому я не развожу костров, даже когда мне очень холодно. Теперь уже не развожу.

Я почувствовала чье-то присутствие, вздрогнула и открыла глаза. Я не заметила, как она вошла. Дверь по-прежнему была закрыта на задвижку, и ничего в комнате не изменилось, только она стояла прямо напротив дивана и смотрела на меня. Странно, я совсем не испугалась. Я просто не могла ее бояться, настолько нездешней она казалась. Она была высокая, статная, в бесформенной полотняной хламиде цвета ночного воздуха, с худым скорбным лицом и апатичным взглядом. Она, кажется, ничего не хотела от меня – просто стояла и смотрела. А перед ней, на низеньком треножнике, пылала углями жаровня, плевалась искрами и расточала мягкое шерстяное тепло. Угли подмигивали, как лукавые старички.

– …

До меня не сразу дошло, что она говорит. Я совсем не ожидала этого, она не должна была говорить, она была тенью, сном, и эта жаровня, и это тепло, и это спокойствие – здесь так не бывает. Просто не бывает. Я некоторое время пыталась понять ее слова.

– Подойди, – повторила она каким-то тусклым голосом. – Подойди. Согрейся, – и посмотрела на мои руки. Просто посмотрела.

Я медленно спустила ноги с дивана и глянула ей в лицо, пытаясь понять, что будет дальше. Руки мерзли ужасно, очень хотелось устроиться возле жаровни и пропитаться ее теплом. Но что-то мешало. На что-то ее голос был похож.

– Зачем ты мне? – сразу стало ясно, что ответа не последует. Она не меняла скорбного выражения лица, и я не могла даже толком понять, шевелятся ли ее губы, когда она произносит слова.

– Согрейся, – повторила она. – Ты замерзла. Согрейся.

– Ты мне снишься, да? Или ты настоящая? Зачем ты пришла? Чего ты хочешь? – я чувствовала, как очень знакомый мне, мелкий, гаденький страх шевелится где-то внутри, шевелится и выпускает наружу озноб.

Меня трясло. Холодно. Она не живая. Очень холодно. Но кто сказал? Нельзя ждать только ужаса. Почему неживая? Почему сразу страх? Холодно. Очень холодно. Почему я так боюсь, ну же, она ничего мне не сделает. Она принесла тепло, свет, покой, посмотри на нее, с таким лицом нельзя сделать ничего плохого, она же, как статуя, совсем не шевелится, может, ее и не существует вовсе, может, это просто сон, так хоть во сне перестань бояться, согрейся, ты же так замерзла, девочка, подойди, согрейся, ты потерялась, дай руку, мы пойдем к маме, к маме, но сначала согрейся, здесь так холодно, холодно, холодно, протяни руки к огню, смотри, как побелели пальцы, совсем как ледышки, их надо согреть, иди, не бойся, не бойся, обогрей их, а потом дай мне руку, и мы пойдем к маме, пойдем к маме, пойдем к маме, к маме, к маме, к маме, к маме…

– Мы пойдем к маме, – повторила я, всхлипнула и очнулась. Я стояла около жаровни, вытянув руки с дрожащими пальцами прямо над огнем. Горячий воздух обволакивал их и улетал куда-то вверх. А она смотрела мне в глаза, спокойно, задумчиво. В голове гудел колокол, как будто по ней сильно ударили.

– Согрейся, – голос прошелестел сухими газетами в коридоре. Что-то оборвалось у меня внутри, и колокол замолк. Комариным невыносимым писком зазвенел страх. Ноги приросли к полу, а вместо сердца билась семипудовая камина.

Она смотрела мне в глаза и медленно поднимала руку, как будто в воде двигалась. Казалось, что между нашими естествами протянут морской канат, я не могла оторвать ее от себя, вот сейчас, именно сейчас, и надо успеть, пока она не коснулась меня, пока не произошло что-то, не важно, что именно, хотя в Здании ничего хорошего не случается, но дело не в этом, я должна вспомнить, я ведь знаю ее, я должна вспомнить, я могу, вот-вот, еще столетие, еще секунда, и я все пойму, я все верну, я верну себя… Не бояться, нет-нет, ведь это страх всему причина, он мешает, нет-нет, все будет хорошо, я вспомню, но тогда почему так хочется кричать и бежать без оглядки? Она зачем-то смотрит на мои руки. Нет, пожалуйста, не надо, дай мне вспомнить, дай…

Она взяла меня за запястье. И улыбнулась.

– Согрейся, – сказала она и захихикала. И потянула мою руку вниз, к огню. Медленно, потянула, не спеша.

Я не могла вырваться. Ее рука была тверже железа, как вселенский наручник, я металась на этой живой привязи и чувствовала, что только обдираю кожу в тщетных попытках высвободиться. Кричать я тоже не могла, выходил сиплый шепот. Самое страшное – я знала, что сейчас будет. Не верила, но знала. Ее рука вытягивалась, как резиновая, я согнулась пополам, потом упала на колени, растопырив пальцы, всеми силами старалась вырваться, горячий воздух шевелил пряди, щеки покраснели от жара, а внизу плевались искрами угли. Они уже не были похожи на лукавых старичков. Тонкая кожа между пальцами просвечивала розовым, ладонь покалывало, глазам было сухо. Нет, не может быть так, я этого не выдержу. Господи, как, оказывается, я боюсь боли. Отпусти меня, слышишь? Отпусти меня, я потеряла голос, я потеряла лицо, я потеряла память, волю, веру, себя, неужели тебе мало, неужели ты хочешь превратить меня в жалкое, воющее от боли существо, не помнящее слов? Неужели тебе этого не хватало? Пожалуйста, ну, пожалуйста, ну, пожалуйста… Не надо… Нет-нет, не надо, ну…

НЕ НАДО!!!!!!!!!

Она издала какой-то удовлетворенный свистящий звук и опустила мою ладонь на угли. Меня вывернуло наизнанку. Кожа шипела и лопалась, нестерпимо-сладко воняло паленым мясом, она прожигала меня насквозь, ладонь обугливалась, в этом смрадном ужасе виднелось что-то белое, может быть, кость, я не знаю, боги, боги, я не могла даже потерять сознание. Меня неудержимо рвало желчью, кажется, скоро и она тоже закончится, и тогда я выблюю свои внутренности, выплюну свое сердце, и она наступит на него, раздавит, чвак – и все.

Боль накатывает волнами, густая, яркая, острой иглой прошивает позвоночник, мозг, она уже не в ладони, я вся – боль, я вся – паленое мясо, я вся – лопнувшая кожа, тошнота и ужас, я не могу кричать. Сейчас взорвется нутро, и тогда – конец. Душа уже лопнула по швам, меня больше нет, я сделаю все, что ты хочешь, только прекрати это, мама, мама, мамочка… Какие яркие звезды, а ведь я почти вспомнила, так обидно умирать.

Утро – грязно-желтое. Приснилось. Бывали сны и похуже. Подошла к окну, оперлась о подоконник, вскрикнула. Больно. На ладони – полузаживший ожег. Запястье ободрано, словно всю ночь рвалась из тесных наручников. Спасибо, что жива.


* * *

Я умею петь. Это очень смешно – такое необходимое, важное знание. Легче от него не становится, нет, только тоскливей. Я пою-вою. Это когда мне тошно. Я пою-плачу. Это когда сил нет на то, чтобы выть. Так бывает чаще всего. Но иногда я просто пою. Не знаю, как это звучит со стороны, мне все равно. Знаю только, что Здание бесится и дрожит, а потом начинает убивать меня с особым удовольствием. Это называется – Черная Свадьба. Так было написано на моем окне, с наружной стороны, когда туман ушел, и стало мутно-белым небо.

Здание – мое запоздалое зеркальное отражение. Смешно, правда? Я делаю ему пакость – гоп! – включаю, например, краны в душевой, все до одного, сбегаю на этаж ниже и там танцую под дождем и пою:

Ты мое зеркало…

Смешно, что я такая сумасшедшая, смешно, что Здание не может справиться с этим, смешно, что его потолок начинает протекать, как в банальном доме. Смешно и то, что после таких Черных Свадеб мне не хочется жить, а отказаться от них я не могу. В Здании все завязано на стекле…


Ты мое зеркало.

Таяло, меркло,

Ныло уныло,

Взгляды коверкало,

Каждое слово,

Мнение каждое,

И даже однажды -

Жутко – движение

Отражение.


Нельзя разбивать внешние окна, которые выходят не во двор, а чуть что, чуть я не так себя веду, чуть я залезу в запретную кладовку или загляну в запретный коридор, как на меня напускают рой зазеркалий, толпу меня, и я бью, бью, бью зеркала, убиваю себя раз за разом, а потом снова танцую голыми пятками по воде, лихо топчу серые лужи в коридоре и пою, пою свою Черную Свадьбу:


Ты мое зеркало.

Редкими, редкими

Мигами двигало

Вижу – мое

Движимое

И недвижимое.


Ты мое зеркало… Ну смешно же, смешно, черт возьми, у меня есть праздники, я пою песни, прекрасно понимая, что каждый раз может быть последним. Хорошо? Но не это вырывает у меня хриплый крик, а то, что все закономерно, предсказуемо по сути своей, и не надо быть пророком, чтобы знать: так или иначе, девочка, а этой ночью тебе не захочется жить. Ты слишком громко пела.


Ты мое зеркало.

Ты бы ослепло, -

Слепо-нелепо вылепить лето

Легче, чем так,

Когда не зрачок,

А зрак -

В мир,

Без границ,

Без ресниц,

Без оград,

Без бровных суровых гряд.


Все правильно. Ты мне – я тебе. Зданию, например, не нравится, когда его заливают, и оно меня душит. Ему не нравится, когда в нем поют, и оно морит меня голодом, ему не нравится, когда в нем бродят без цели, и оно ломает мне ноги, жжет руки, раздрабливает пальцы, пугает. Иногда Здание играет со мной в прятки, это смешнее всего.


Ты бы ослепло,

Зеркало.

Бельма прочнее,

Точнее, тучнее,

Белые пленки,

Хоть скучные,

Зато послушные.


Если тебя найдут, ты съеден. Если не найдут – ну что ж, значит, ты умер.

Мокнут пеленки

Глазных белых пленок -

Плачет ребенок.

Одного только Здание пока не поняло. Я начинаю привыкать. Пройдет еще немного времени – и ожившее зеркало будет волновать меня не больше, чем пустые бутылки в углу или старые газеты в коридоре. Привычка – страшная вещь. Ах, как же я боялась раньше, как же я боялась. Мне казалось, нет ничего страшнее ожившего стекла, у которого твои глаза. И как нарочно, за каждый проступок, за каждую Черную Свадьбу Здание подсовывало мне все новые и новые зеркальные поверхности, проверяя, с какой максимальной силой я могу кричать. Миленькие эксперименты. Славные игры.


Ты мое зеркало.

Разве не страшно?

Взглядами шашни,

Черные, белые,

Шахматы-шашки,

Белые, черные,

Злые, точеные…

Ты бы не спрашивало,

Ты бы закрашивало.


Если бы я не знала, что Здание просто очень любит меня травить, я бы решила, что все это что-то значит, что в этом есть какой-то сокровенный смысл. В принципе, именно так я сначала и подумала, что все неспроста. Что такое зеркало? Почему с таким маниакальным упрямством я натыкаюсь на чуждые этому пространству предметы, и каждый раз на грани ужаса и темноты почти вспоминаю…что?


Ты – мое зеркало…

Кто из нас старше?

Кто из нас краше?

Мы ли померкли

Или

Это от пыли?


Иногда мне кажется, если бы я могла простить тебе свой страх… Но ведь я все помню. Я слишком хорошо все помню. И не могу. И то, что мои руки теперь дрожат, и я боюсь дверей, потому что однажды, во сне, когда я почти нашла выход, ты раздробило мне пальцы, и наутро они не шевелились, хотя внешне были в полном порядке, и то, что я не могу спать в темноте – все это тоже запоздалое зеркальное отражение, которое мне хочется разбить, уничтожить. Уничтожить вместе с тобой.


Ты мое зеркало.

Кто из нас первый?

Я утверждаю -

Ты угождаешь?

Или, наверное,

Я угождаю -

Ты порождаешь…

Не побеждаешь?

Не обижаешь?

Ты, на проверку,

Вовсе нелепое,

Все несогретое

И невоспетое,

Вмасть никакое,

Слепое.

Я слишком хорошо все помню. Может быть, это моя беда. Когда-то я исследовала твои коридоры, надеясь найти выход, я была уверена, что он есть. А теперь я знаю – нет его вовсе, нет, и не было никогда. Но ты ведь знало об этом все время, верно? Так за что нужно было мерить болью мое незнание, мои попытки выбраться отсюда, мои поиски того, чего нет на самом деле. Может быть, я уже почти – ты?


Ты мое спитое,

Ты мое спетое…


И теперь мне скучно. Я не устану, не бойся. Сил у меня хватит на столько же, на сколько у тебя хватит фантазии, чтобы выдумывать для меня новые пугала. Я буду бояться. Но ведь и страх когда-нибудь приестся. И что будет тогда? Как же ты будешь без меня? Я упряма, я упираюсь лбом в стены, но иду, я захлебываюсь словами, но говорю, я остаюсь без голоса, но пою. Ты заперло меня на чердаке своего одиночества, а я верю, знаю, что никогда не буду совсем тобой. Ты помнишь, как я бродила по этажам? Глупая, думала, что у меня есть хотя бы эта свобода. Откуда мне было знать, что нельзя ночевать нигде, кроме своей комнаты, откуда мне было знать, что двор – запретная зона, откуда мне было знать?…


Внемля советам

Перековерканным,

втуне отекшее,

глупо ослепшее,

жалкое, мелкое,

слезно-мутневшее

перед упреками,

гордое стеклами,

мутное, блеклое,

сытое трещинами,

вящее, вещее,

смотришь калекой

внешности. Вовсе

запуганное

путами,

глупое ты,

зеркало.


Глупое ты, зеркало. Глупое.

Я помню бесконечные походы по коридорам, я помню усталость и страх. Я помню, как отчаянно хотела найти комнату, в которой не будет слепой лампочки под потолком, пустых бутылок в углу и радиоточки. Комнату, которая хоть немного бы отличалась от остальных, в которой не будет так холодно и неуютно. Которую я выберу себе сама.

Тогда я еще боялась всего, даже ветра. И все-таки была смелее. Любопытней. Да, пожалуй, именно так. В тот вечер я долго ходила по Зданию и очень устала. Еды не нашла, а про выход было даже больно думать. Хотелось спать. Очень хотелось спать. Что-то внутри подсказывало, что лучше закрыть глаза, и тогда ноги автоматически приведут в мою комнату, а там старенький клетчатый плед, сквозняки и тишина. Может, мне повезет, может, этой ночью даже газеты не будут шуршать в коридоре. И к чему это дурацкое упрямство, кому от него будет лучше? Пока просят по-хорошему, надо идти, – уговаривал внутренний голос.

Я не пошла. Я брела по коридору и искала место для ночлега. Не знаю, какой это был этаж. Скорее всего, восьмой. А может, и нет. Я шла и просто открывала двери, заглядывая в комнаты, без цели, без смысла, упрямо. И вдруг одна из них оказалась другой. Я остолбенело застыла на пороге и не могла поверить своим глазам. Комната не отсюда. Разве такую я хотела? Не важно. Я искала – я нашла. Давайте раздуемся от гордости. Комната-издевка, комната-насмешка. Настолько другая, настолько вычурно-пышная, что становится стыдно. Тяжелые бархатные портьеры на окне, зеркало в мой рост на стене, огромное плюшевое кресло напротив. Пушистый ковер на полу, тумбочка на резных ножках. И все королевски-красное, торжественное, парадное… почти. Ах, так? Ну, хорошо. Я искала – я нашла? Пожалуйста! Значит, я буду ночевать здесь. Я не против. Где угодно, только не у себя на черт знает, каком этаже, в грязи и пустоте.

Поразительное свойство имеет мое обиталище: я могу вымести из него все обрывки газет, повыкидывать в коридор все пустые бутылки до одной, выйти, постоять минуту в коридоре, зайти обратно, а там все по-старому. Пыльные бутылки в углу, мятые обрывки под столом, пыль. Не хочу. Не хочу и не буду.

Я переступила порог и закрыла за собой дверь. Подошла к окну, потрогала портьеры. Мягкие. Хочется потереться об них щекой. Смешно. Ну вот, снова кто-то смотрит в спину. Обернулась – ага, да здесь просто хоромы, еще одно зеркало, просто на двери. Отлично. Простор для наведения красоты. Стало страшно и как-то мутно. Что-то я забыла. Постояла с минуту, задумчиво потирая лоб. Нет, не помню. Что-то насчет зеркал. Со встроенным отвечателем. Бред. Ну конечно, бред. Не имеет значения. Здесь нет кровати, но это не страшно, кресло вон какое просторное. В нем можно будет очень уютно свернуться калачиком. Конечно, стоило бы сходить к себе и принести плед, но ведь даже маленькому ребенку понятно, что второй раз я эту комнату не найду. Обойдусь. Сегодня не так уж холодно, сквозняков здесь нет. В сущности, о чем я только думаю? Как бы не замерзнуть, как бы не испугаться, как бы не… К черту!

Безумно хотелось спать. Интересно все-таки, до чего безалаберно Здание творит пространство. Красный бархат, резное дерево, зеркала, и тут же – пожалуйста, даже здесь не обошлось без всякого хлама. Открыв тумбочку, я обнаружила там стоптанный тапок, две пустые бутылки и странного вида железяку. Я покачала ее в руке. Тяжелая. Удобно ложится в ладонь. Начало покалывать затылок. Кто-то. Кто-то смотрит. Обернулась. Черт, ну сколько можно попадаться на одну и ту же удочку. Конечно, там никого не было. Я вздохнула, закрыла тумбочку, но железяку внутрь не убрала, положила сверху – так спокойнее. А то мало ли что? В Здании всякое бывает.

А теперь спать. Спать, спать… Я устроилась в кресле, свернувшись калачиком, закрыла глаза и вдруг заплакала. Тихо и горько. Мама, мамочка, как же мне плохо здесь. Почему меня здесь держат, если бы только знать, и кто это делает? Сколько раз было, когда я останавливалась посреди коридора и начинала кричать: кто-нибудь, кто-нибудь, пожалуйста, кто-нибудь услышит меня? А Здание смеялось. Мне кажется, если бы здесь был еще кто-то, мы бы справились. Мы бы обязательно помогли друг другу. Может, мы даже нашли бы выход. По крайней мере, рядом был бы кто-то, кому можно рассказать свои сны. Мы будили бы друг друга среди ночи, не давая тонуть в кошмарах. Мы бы обязательно справились. Ведь одиночество – главная слабость, которая порождает все остальные. А так – сразу мы, не по отдельности, а одним целым – мы. Душно становится. И опять меня кто-то душит во сне. Не хватает воздуха. Как я устала. Прекрати, ну пожалуйста, я ведь знаю, что это сон, знаю, что мне нужно проснуться. Я вскочу, запутаюсь в пледе, буду долго восстанавливать дыхание. Забери мои сны, хотя бы сегодня, слышишь? Душат, душат, душат…

Я застонала и открыла глаза. Сначала не поняла, где нахожусь, потом вспомнила: я же сегодня ночую не у себя. Было беспокойно как-то, тревожно. Приучили тебя, милая. Приучили тебя к месту. Терпи.

Мне бы очень хотелось услышать за окном дождь.

Я беспокойно заворочалась в кресле, почему-то переставшем быть уютным, завздыхала, пытаясь устроиться поудобней. А потом вдруг до меня дошло. Как будто ушат холодной воды на голову вылили. Холодные струйки потекли по спине. Так вот оно. Я медленно, очень медленно, подобрала под себя босые ноги и вжалась в спинку, расширенными глазами глядя на себя в зеркало. Мое отражение неподвижно сидело, подперев щеку кулаком, и наблюдало за мной даже с некоторым интересом. У меня задрожали руки. Ведь я-то – двигалась! Я спустила ноги на пол и вцепилась в подлокотники, костяшки пальцев побелели. Оно не двигалось, хотя, нет, кажется, вздохнуло. Потом выражение его лица стало меняться. В глазах появилось беспокойство, переходящее в панику, оно подняло голову, выпрямилось, оглянулось назад. Я рефлекторно тоже оглянулась, повторив его движение – и никого не увидела. Я чувствовала, что схожу с ума. Оно не было злым, по крайней мере, не хотело зла мне, но я не могла уйти оттуда, даже встать, меня приковало к этому проклятому креслу намертво. Отражение заерзало и вжалось в спинку кресла. А потом… Нет, это слишком.

Это слишком.

Из-за высокой спинки кресла в зеркале появилась еще одна я – во только глаза у нее были такие чужие, такие сытые, сытые, сытые… Копия смотрела на меня в упор и, похоже, все это ее сильно забавляло. Не отводя глаз, она наклонилась и погладила мое отражение по щеке, улыбнулась. Я кожей почувствовала прикосновение. Холодно. Страшно, беспомощно. Она провела пальцами по лицу отражения, закрыла ему глаза, а потом схватила за горло. Меня кто-то душил. Кто-то, кого не было в этой комнате. Я царапала себе кожу, пытаясь оторвать от шеи невидимые пальцы, а мое отражение корчилось и выгибалось в красном плюшевом кресле, выкатив глаза из орбит и беззвучно раскрывая рот.

Она убивала меня, и она меня убила. Я осталась лежать там, с бессмысленными остекленевшими глазами и посиневшим лицом, я осталась сидеть здесь, забыв дышать, с ужасом вытаращившись на свой собственный труп в зеркале, а она тряхнула головой, вытянула вперед руку и пошла на меня, словно хотела выйти из рамы. Ей было мало. Еще не наелась. Вот шаг, еще шаг, пальцы коснулись стекла, и оно дрогнуло, зарябило, а копия продолжала наступать, выходя из зеркала медленно, но неумолимо.

Вот тут меня проняло по-настоящему. Я истерически закричала, вскочила с кресла, бросилась к двери, но оттуда тоже выходила копия, такая же сильная и наглая, она была в комнате уже по локоть, тянула ко мне свои пальцы, и уже обе они улыбались насмешливо и многообещающе. Я кричала и металась по комнате, а они выходили из зеркал, не спеша, неотвратимо, сантиметр за сантиметром, и не было выхода, и некуда было деваться.

Я наткнулась на тумбочку, больно ушиблась, опрокинула ее, зазвенели бутылки, с грохотом свалилась на пол железяка. Я не дамся вот так, чтобы меня удавили в красной комнате с пошлым плюшевым креслом. Схватила железяку и швырнула в зеркало на двери. Перед тем, как оно разбилось, я увидела гримасу ненависти на лице копии. Бежать, бежать отсюда, пока та, первая, не вышла окончательно, нет, она найдет меня в этой мышеловке, ее невозможно запереть здесь, ее можно только убить. Я обернулась. Она уже не выходила из стекла, она отступила вглубь, к креслу, и беззвучно хохотала, ухватившись за подлокотник. Я разбила ее смех вместе с тающим телом моего отражения.

Потом я бежала по коридору, кричала и разбивала зеркала, которых там раньше не было. Разбивала, потому что из каждого ко мне тянулся тяжелый насмешливый взгляд, и все они – мои копии – сидели, стояли, протягивали руки, улыбались, беззвучно смеялись и кричали что-то, а потом сыпались, сыпались, сыпались к моим ногам сотнями блестящих осколков. Коридор тянулся целую вечность, я охрипла, выбилась из сил, меня шатало из стороны в сторону, поднимать железяку, чтобы разбить очередное зеркало, становилось все тяжелее, руки дрожали, ноги подкашивались, а коридор все не кончался. Потом случайное оружие вывалилось у меня из рук, и следующее зеркало я разбила уже локтем, сильно поранившись. Я только успела заметить, что отражение в нем в страхе отшатнулось от моего перекошенного лица. Не помню, как, я оказалась в своей комнате, на своем старом диванчике, и проплакала всю долгую ночь до рассвета, комкая рукой плед и закусывая в нестерпимой муке кулак.

Да, я знаю, ты просто поставило меня на место. Прошло еще очень много дней, пока я снова начала исследовать коридоры. Та комната с зеркалами выжгла во мне мое любимое правило: от Здания можно ожидать, чего угодно. Конечно, я не нашла ни битого стекла, ни плюшевого кресла, ни оброненной железяки. Я даже сомневаюсь иногда, было ли это на самом деле, и только несколько шрамов на локте кривятся в ухмылке: да, было, и ты ему этого не простишь. Помнишь? Ну конечно, помню.


* * *

Вокруг Здания почти всегда – туман. И почти всегда – ненастоящий. Он ворочается за тонкой перегородкой оконного стекла, ворочается, как сытый зверь. Иногда – как голодный, тогда страшнее всего. И хлюпает. По ночам, особенно после дождя, мне кажется, что грязно-белые чьи-то руки шарят по стеклу, выискивая щель, чтобы пробраться внутрь и погладить меня по щеке. Они холодные, как лед, эти руки, я знаю. Откуда? Если бы я могла найти ответ, я бы многое поняла о себе. И о нем.

За окнами Здания туман наигранный, пафосный и, похоже, тоже живой. Иначе – зачем бы ему шевелиться? Иногда я прижимаюсь к стеклу лицом и ладонями, и мне все кажется, что сейчас из тумана слепится лохматая голова, тоже прижмется к стеклу и посмотрит в мое сплющенное лицо желтыми бессмысленными глазами. Поэтому я смотрю в окно редко. Хотя, наверное, все это тоже неправда – просто Здание подкинуло мне очередной повод бояться. Очень удобно, даже не надо ничего делать – я пугаю сама себя. И я боюсь. Я послушная.

Ведь он действительно живой, я знаю, я чувствую, от меня его отделяет только Здание, и только благодаря ему я еще не захлебнулась в белой холодной мути. Здание бережно относится к своей единственной игрушке. Если отдать меня туману, то кто будет развлекать публику? Иногда – ночью – я молюсь о том, чтобы не надоесть Зданию. Уж лучше здесь, чем туман. Нет, нет, не надо, нет. Лучше здесь. Я жмурюсь и мотаю головой. Я откуда-то помню этот животный нутряной ужас, как будто это уже было со мной. Вспомнить – сойти с ума.

Нет, это даже не страшно. Это отвратительно. Это как черви во рту. Помню, приснилось мне однажды, что у меня полный рот червей, скользких, холодных, извивающихся. Я тогда заблевала всю постель, проснувшись, и все не могла успокоиться, еле доползла до душевой, долго пила вонючую воду из-под крана, и меня снова выворачивало, и так раз за разом. Мне все казалось, что это был не сон, что один из них остался еще где-то во мне и шевелится, что все они еще живы и копошатся в моей комнате на постели в луже блевотины… Брррр! Такое же чувство вызывает у меня туман. Омерзение, от которого можно умереть. Почему? Правда ли это? Мне не хочется проверять.

Туман бывает разный. Иногда он похож на грязную вату, и становится душно, душно, как будто снаружи нет воздуха, нет ничего, и туман высасывает кислород из комнат, из коридоров, из моих легких – несчастные остатки, клочки, обрывки жизни. У меня начинает звенеть в ушах, кровь бухает в висках, а в Здании тихо-тихо, как-то мертво, ветер исчезает в никуда, перестает шуршать газетами. И только в конце коридора, у лестничной площадки, начинает тихо и заунывно скрипеть дверь. Очень странно и упрямо, вот так – скрип, скрип, скрип-скрип, скрип – а потом хлопает. Будто кто-то ходит из коридора в комнату и обратно. Кто-то очень сердитый. Ходит, иногда бахает дверью, а иногда стучит в стену, очень громко, словно со злости кулаком.

Это – самые страшные вечера. Когда туман превращается в вату, Здание даже прекращает душить меня кошмарами – я все равно не сплю. Я сижу в своей комнате, закрыв дверь на задвижку и придвинув к ней стол, сижу, забившись в угол, теребя трясущимися пальцами бахрому пледа, сижу, обливаюсь потом, хватаю ртом воздух, слушаю. Слушаю, как кто-то в дальнем конце коридора скрипит и хлопает дверью, в ярости бьет по стене кулаком. Иногда дальше, тогда легче, а иногда ближе и громче, тогда я комкаю рукой плед и закусываю губу, чтобы не закричать, а сама все время смотрю на дверь. Я прекрасно знаю, что если он захочет войти, ни дверь, ни стол его не удержат. Но он не входит. А потом наступает утро. Исчезает пугающая тишина и скрип двери, возвращается ветер. Меняется туман. Первые полчаса даже чувствуется облегчение.

Раньше я думала, что для того, чтобы перестать бояться чего-то, нужно это что-то увидеть, узнать, почувствовать. Теперь я знаю, что это правило срабатывает, когда нужно начать чего-нибудь бояться. Я помню, очень ясно помню, как однажды решила узнать, кто же это ходит там, в дальнем конце коридора. Кажется, тогда я еще верила в неуловимого хозяина. Не знаю.

Я открыла дверь и осторожно выглянула в коридор. Тихо – только скрипит дверь и с легким щелчком мигает длинная лампа у меня над головой. В коридоре сумрачно, свет горит лишь местами, и то очень тускло. Дальний конец коридора полностью темен. Я еще тогда засомневалась, стоит ли идти туда, все-таки пуганая уже, зачем нарываться лишний раз… Но потом взяла себя в руки (бессмысленное, идиотское занятие) и пошла на звук. Каждый шаг давался с трудом, казалось воздух густеет все больше и больше, все тело орет, вопит, каждой клеточкой умоляет – не надо, ой, господи, не надо, не ходи, не лезь – а воздух превращается в такую же вату, как туман за окном. А еще становилось страшнее и страшнее – тоже с каждым шагом – просто так, ни с чего, без причины, какой-то животный ужас, паника. Я чувствовала, как она выходит из самого нутра и скапливается облаком вокруг меня. Я дошла до темного участка коридора – от страха начали подкашиваться ноги. Странно, звук ударов и скрип двери почти не приблизились, разве что совсем немного, и в то же время находились очень близко, буквально в метре. Там ничего не было, только страх и звуки, звуки и страх, и…

Я не выдержала и побежала оттуда, как можно быстрее, рванула, как заяц, к своей комнате, к тусклому свету мигающей лампы, к относительной безопасности. А звуки следовали за мной попятам, хлопали двери, мимо которых я пробегала, каждая, по очереди, и возле каждой кто-то бил кулаком в стену, пытаясь пригвоздить мою прыгающую тень. А потом я добежала до своей комнаты, захлопнула за собой дверь и привалилась к ней спиной, тяжело дыша. Я думала, что уже все, мне хватило бы и этого, я готова была держать дверь, если он захочет войти. Дурочка.

Дверь просто распахнулась – с такой силой, что я отлетела к дивану и сильно ударилась головой. Я видела – за дверью никого не было, но все же он находился здесь, в комнате, ходил по ней, разъяренно хлопал дверью, которая начала вдруг заунывно скрипеть. Господи, я сама привела его в свою комнату, я впустила его. Я сидела, скорчившись, у стены, я думала, что сошла с ума. И вдруг он ударил в стену, прямо у меня над головой, так, что пыль полетела. Этот удар был более чем реален. Даже если я сошла с ума, даже если мне кажется, я не хочу, не хочу, чтобы следующий попал в меня! Я вскрикнула, вскочила на ноги, кинулась к двери. Она захлопнулась с грохотом, чуть не расквасив мне лицо, и следующий удар пришелся на дверной косяк возле моего плеча. Я шарахнулась к столу, потом снова к двери, к окну, к дивану… Этот кто-то больше не стучал и не скрипел, он бил изо всей силы, почему-то опаздывал на секунду, попадая по столу, по стене, по подоконнику, по двери, по дивану… Не видел ли он меня так же, как и я его? Не знаю. Зато наверняка хорошо слышал. Я металась по комнате, пыталась выбраться, но дверь не поддавалась. Я задержалась возле нее, дергая изо всех сил ручку, услышала его, обернулась, глянула в пустоту…

Очнулась я уже утром. Вся левая сторона лица болела и, кажется, опухла, как будто мне дали добротную затрещину, а в уголке рта запеклась кровь. Голова гудела. Дверь была распахнута настежь, стол перевернут, плед валялся в углу, в куче битого стекла, возле лежащего на боку дивана. Все. Больше я не выхожу вечером навстречу скрипящей двери и чьим-то кулакам. С меня хватит.

Возможно, когда-то вот так же я не открою кому-то другому, кто появится в Здании, чтобы я больше не была – я, одна – а чтобы вот так сразу стать – мы. Возможно, все и затевалось именно для этого. Кто-то другой постучит в мою дверь, а я буду сидеть в углу, комкая плед, и бояться. Господи, тоска-то какая. Я очень часто об этом думаю. Зря. Все в Здании – зря. Знаю же, что никого здесь, кроме меня, нет, и не будет никогда. А туда же…

Да, а иногда туман похож на кисель. Грязно-белый густой молочный кисель, который стремится проникнуть в Здание, ощупывает стены в поисках щели, находит разбитые окна и затекает в коридор, медленно, с чувством собственного достоинства разливается по всему этажу и шепчет, шепчет, шепчет… У него точно есть голос – тоненький, трясущийся от постоянного смеха. И пальцы. Иногда мне кажется, что он слепой. Очень любопытный слепой, стремящийся ощупать и узнать все на свете. А все на свете – это Здание. И я в нем.

Туман всегда застает меня врасплох, и тогда начинаются гонки. Он появляется в дальнем конце коридора (кажется, все напасти приходят именно оттуда) и степенно движется в мою сторону, хихикая, заполняет собой пространство. Если я нахожусь не на своем этаже, а чаще всего случается именно так, я кидаюсь к лестнице и бегу вверх, прыгая через две ступеньки. Туман умен, он тоже устремляется вверх, и мы поднимаемся, разделенные бесконечной коробкой коридора, я – убегаю, он – догоняет. Зачем я ему? Не знаю.

На моем этаже мы появляемся одновременно: с одной стороны вылетаю я, задыхаясь больше от страха, чем от бега, с другой стороны выплывает туман, казалось бы, медлительный, но уже никто не верит в грубую сказку об инертном молочном киселе.

Моя комната – точно посередине. Вот тогда начинается самое интересное. Я несусь по коридору, путаясь в складках одежды, навстречу туману, бегу, стараясь думать только о цели, об освещенном дверном проеме, но уже ясно слышу, и с каждым шагом все четче и четче, как бормочет-хихикает белая упрямая гуща, стремительно заполняющая собой пустоту от пола до потолка, чувствую ее непреходящую жадность.

Я не знаю, что случится, если туман меня поймает, может, ничего страшного. Но надеяться на лучшее в Здании – безнадежное дело. Я не хочу пробовать. Что-то внутри подталкивает, гонит меня вперед, дает силы успеть первой. Я влетаю в комнату, захлопываю за собой дверь, хватаю плед и затыкаю им щели внизу, у порога. Я прислушиваюсь к коридорной тишине и успеваю уловить момент, когда туман добирается до моей двери, начинает ощупывать ее, гладить, бормотать что-то сам себе. Он знает, что я здесь, внутри, что я живая, теплая, что я боюсь его, что я прижалась ухом к двери и слушаю коридорную тишину. Он знает это и не уходит, долго-долго не уходит, а я мерзну. Один раз было так, что туман держался двое суток, а у меня закончилась еда. Я чувствовала его за дверью и боялась выйти, а он хлюпал и бормотал, что ему холодно. Я чуть не открыла ему дверь тогда, но вовремя спохватилась. Здесь нельзя жалеть никого и ничего. Даже себя. Себя – бесполезно.

А потом снова начинается ветер, и туман исчезает. Он влипает в небо, делает его серым и каким-то неправильным, и я могу смотреть во двор. Тогда начинаются кошмары. Выходных у меня нет.


Содержание:
 0  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ : Иван Журавлев  1  вы читаете: ЗДАНИЕ Часть первая : Иван Журавлев
 2  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ Часть вторая : Иван Журавлев  3  ЗДАНИЕ Часть вторая : Иван Журавлев
 4  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ Часть третья : Иван Журавлев  5  ЗДАНИЕ Часть третья. : Иван Журавлев
 6  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ ЗДАНИЕ Эпилог : Иван Журавлев    



 




sitemap