Фантастика : Ужасы : ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ Часть третья : Иван Журавлев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ


Часть третья

Книга видений

Но ты заходи в мой Дом за углом

Этого дня.

Мы с тобой посидим за лунным столом

И помянем меня.


Зимовье зверей.


Сегодня зима, снова зима. Кто знает, которая это зима. Еще день, и я смотрю из окна своей комнаты во двор. С белесого неба без устали валится колкая крупа, ее подхватывает ветром и швыряет на стены Дома. Земля уже укрыта ею, вечные язвы и неухоженность теперь скрыты скромным холодным саваном. Не видно куч мусора, ржавых бочек, поломанных ящиков. Только ветер гонит по двору маленькие снежные вихри. Подумать только, а ведь всего пару дней назад было тепло, даже жарко. А теперь я стою, прижимаюсь лицом к стеклу и смотрю, как Дом купается во вьюге. Надо бы что-то сделать, куда-то пойти, затеять новую жизнь или хотя бы набрать дров для костра, но я не хочу. Я, не отрываясь, смотрю на холодный танец снега. Пойду сегодня во двор, буду там бродить среди леса ржавой арматуры и битых кирпичей, а за мной будет оставаться тонкая цепочка следов. Правый-левый, правый-левый. Снежинки облепят волосы и застынут на них серебряным шлемом.

Я буду жить дальше и дальше. Что-то я забыл. Что-то очень важное я должен сделать или вспомнить. Это как будто забыл закрыть кран или дверь, или закрыл, но забыл, как это было, и теперь ходишь где-то далеко, и время от времени тебя что-то донимает, и сам не знаешь, что. А потом вдруг, как молния: кран! дверь! Вот так же и со мной, но только сильнее, и я все никак не могу вспомнить, что же я должен сделать. Знаю только, что это случится вот-вот, и никак нельзя опоздать.

Я, наконец, оторвался от оконного стекла и прошелся по комнате. Меня погубит не Дом. Меня погубит скука. Это естественный исход любого долгого одиночества и страха. Скука. Каждый день по сто тысяч раз из угла в угол и по лестницам. Этажи, этажи, коридоры и комнаты. Я привык ко всему, к чему нельзя привыкнуть, и вот пришла скука, а с ней пришла зима. Я знаю, она будет долгой, длиннее, чем раньше. На стене похрипывает радиоточка, скоро она начнет петь. Я поднял с пола топор, грациозный и тонкий. Это одна из самых красивых вещей в Доме. Диву даюсь, откуда на обдолбанном пожарном щите взялась такая красотища. Мой топор похож на балерину. У него длинная, чуть изогнутая рукоятка, тонкое, черное, злое лезвие, вечно холодное и безупречное. Мой топор. Тебе немного не повезло с хозяином. Иногда мне хочется стать таким, как ты – острым, неумолимым и решительным, но нет, мы, наверное, просто идеально дополняем друг друга. Я повертел топор в руках и вышел из комнаты. Коридор холодный и белесый, как небо, голодными ртами смотрят двери, а мимо них иду я. Трещины в известке, ветер намел на подоконнике сугробик, по краям он уже потек лужей.

Это так просто – толкнуть входную дверь и выйти наружу. Но на этом все заканчивается. Ну что ж, никто не обещал, что у этой истории будет хороший конец. Как там говорил Собеседник? Что-то я его давно не видел.

Стена не меняется никогда, ни зимой, ни гипотетическим летом. А чего ей меняться – она огромная, монолитная, гладкая… Иногда мне кажется, что весь мир состоит только из нее… Нет, что-то мне сегодня даже придумывается вяло. Скучно. Я раскинул руки, как будто хотел обнять стену, ветер трепал старое одеяло, пробираясь под одежду, и ощутимо щипал за бока. Вот он я, смотри – ничего нет у меня за душой, и души тоже нет, смешно… Не могу. Свербит затылок, как будто кто-то уставился в спину и смотрит, не отрываясь. Обычные штучки. Первый раз, что ли? Так вот, Стена. Из-за нее приходит туман, за ней, наверное, огромная паровая машина, в которой он прячется до поры до времени. А потом переливается во двор. А может, Дом – это огромный стакан, из которого кто-то пьет лекарство…

Да ну, блин, что такое сегодня! Пришлось даже головой помотать, чтобы ушел настырный звон, а еще тихий стук, как будто муха об стекло бьется. К черту. К черту всех мух, не хочу, надоело. Постоял еще немного. Тревожно. Нет, не получаются сегодня прогулки в снегу. Повернулся и пошел обратно. И вдруг – звон разбитого стекла. Повернулся резко, даже шея как-то жалобно хрустнула. Окно на первом этаже, как раз напротив того места, где я стоял, выбито, по всей видимости, изнутри. Странно, ветер бесится снаружи – неужели в коридорах такой сквозняк, что окна вылетают? Я подошел к осколкам, которые поспешно заметала белая крупа, пошевелил их носком ботинка. Стекло как стекло. Вот только… Что это – красное – кровь?

Нет, хватит с меня. Хватит.


* * *

В круговерть сна, бессвязного и непонятного, ворвался шум воды. Еще в полудреме я расшвырял барахло, которым укрывался, и скатился на пол. Осмотрелся. Под потолком покачивалась тусклая лампочка на шнуре, которую я предусмотрительно зажег вечером, в окне была темнота, оттуда тянуло ледяным сквозняком. Мой этаж наполнен шумом воды. В который раз меня постиг невидимый ночной потоп. Это происходило уже бессчетное количество раз, а я все не могу привыкнуть.

Я стоял у окна, смотрел, как растекается лужа, считал про себя вдохи-выдохи, чтобы немного успокоиться. Потом шум воды в коридоре начал стихать. Она уже не ревела и не бросалась на стены, сметая все на своем пути, а просто громко плескалась, перетекая из комнаты в комнату. Постепенно сквозь плеск я начал слышать вой ветра за окном. Да сегодня же метель, вон он как мечется. Еще через некоторое время в коридоре все стихло, и осталась только песня ветра. Тогда я подошел к двери и решительно дернул ее. Я знаю, что ничего нового в коридоре не найду, но выходить туда после каждого ночного потопа – это уже традиция, привычка, от которой мне трудно отказаться, да и не за чем.

Как я и предполагал, в коридоре было пусто и сухо. Вдалеке серело окно, за углом мигала лампа, изредка посылая оттуда снопы призрачного света. Тут краем глаза я заметил какое-то движение, резко обернулся. Внутри все оборвалось, и на секунду стало совершенно пусто. Под стеной, в нескольких шагах от моей комнаты, что-то было. Что-то серебристое, не очень большое, наверное, живое, потому что шевелилось. Оно дергалось и выгибалось, словно хотело прыгнуть всем телом, но не могло. Я оторопел, потом подошел ближе. Мокрое шлепанье сильного, ловкого тела, серый перелив плавников. На полу в коридоре билась довольно большая рыба, невесть как сюда попавшая. То есть очень даже как, ее водой сюда принесло. Она извивалась упорно и сильно, потом замирала на секунду, выгнувшись дугой, чтобы поймать немного воздуха, но ничего не выходило, и рыба снова начинала биться, негромко шлепая хвостом об пол. Определенно, долго ей так не протянуть.

В душевой, что возле моей комнаты, есть большая железная бочка, почти до верху заполненная водой. Одно время, когда Дом баловался отключением воды, я делал в этой бочке запас. Там и сейчас должно быть, причем вода не зацвела. Я подошел к рыбе и попытался ее схватить, но это было совсем не просто. Она была сильная, скользкая, легко вырывалась у меня из рук, а я боялся ей повредить. Потом рыба ослабла, стала биться тише и все чаще замирать, хватая воздух жабрами. Тут я ее и схватил. Она дернулась в ладонях, затихла, выгнувшись. Я бегом кинулся в душевую. Дверь заклинило, так что пришлось налечь на нее плечом. Бочка оказалась на месте, под дальней стеной, выложенной белым кафелем. Рыба еще шевелилась и делала слабые попытки вырваться. Я опустил ее в бочку и разжал руки. Несколько секунд ее тело было неподвижным, а потом в него вернулась жизнь. Рыба шевельнула хвостом, сначала вяло, потом увереннее, описала небольшой круг, а потом плавно шевельнула плавниками и нырнула на дно бочки, видимо, отлеживаться и успокаиваться. В отблесках флуоресцентной лампы ее тело казалось серебряным. Ничего, – сказал я рыбе, – и это мы переживем. И пошел спать, потому что завтра – сложный день, есть нечего, и надо срочно где-то найти.

Вот так появился Вильям. Имя ему я придумал на следующий день, вернее, оно само придумалось, с ударением на последнем слоге. Вильям – ну и Вильям. Наутро, после недолгого сна, в котором меня преследовал шум воды и запертые двери, я проснулся разбитым, смутно припоминая, что же там такого произошло ночью. А потом вспомнил – ах, Вильям! И побежал смотреть, есть ли он на самом деле. В окна лился желтоватый дневной свет.

Вильям оказался настоящим. Он не развоплотился, не превратился в тряпку или мятую газету, не издох от удушья в тесной бочке. Он был живехонек, даже приободрился, плавал от дна к поверхности и, когда я подошел к бочке взглянуть на него, замер и сделал «бульк», как умеют делать только рыбы. При этом он как будто посмотрел на меня. Вильям меня узнал. Я помахал ему и коснулся воды пальцем. Ты у меня будешь Вильям, – сказал я ему, а Вильям снова поднялся к поверхности и описал круг почета.

Вильям оказался рыбой типа селедки, я не очень разбираюсь. Он прекрасно прижился в пресной мутной воде из-под крана. Вильям – на редкость красивая рыба, с чешуей, отблескивающей серебром, и мощными плавниками.

В тот день я нашел еды: консервов и сухарей. Притащил в комнату, варить что-нибудь мне стало лень, и я вскрыл банку консервов, а потом растер сухарь и понес его Вильяму. Селедки, вполне возможно, едят сухари, а если даже и не едят, все равно придется, потому что больше ничего нет. Вильям все съел, так что проблема с питанием тоже разрешилась.

Зима пришла надолго. Весь двор был завален снегом, каждый вечер за окнами начиналась метель. Холодно. По коридорам гуляет ледяной сквозняк, я кутаюсь в куртку, а иногда прихватываю с собой драное одеяло. Если просунуть в дырку посредине голову, то получается вполне сносное пончо. В нем можно выходить на улицу.

Теперь я часто сижу в душевой у бочки и смотрю, как Вильям выписывает круги, а завидев меня, делает «бульк». Я слушаю, как за стеной воет ветер, как он кидается на бетонную громаду Дома, а с ним – орда снежинок. В коридорах шуршит мятая бумага, хлопают двери, дребезжат оконные стекла, и мне кажется, что я убежал от всего этого на секунду. Я закутываюсь в одеяло поплотнее и смотрю, как в прозрачной глубине шевелит плавниками Вильям. Мы похожи – у каждого своя бочка и горсть крошек. Только вот мне не на кого смотреть из-под воды и пускать пузыри, и если меня вдруг выбросит на холодный цементный пол ночного коридора, где нечем дышать, никто меня спасать не кинется. Я сижу и смотрю на Вильяма. А иногда разговариваю с ним. За стеной надрывается ветер.


* * *

Тогда вечером я ходил по комнате из угла в угол, подходил к окну и подолгу стоял, прижавшись лбом к стеклу. Ветер поднялся еще днем, а к темноте усилился, выл и дребезжал стеклами. От окна веяло холодом. Что-то я забыл. Чего-то не сделал или не услышал. Не увидел. Что-то происходит сейчас в Доме именно из-за этого, я не могу объяснить, почему так. Вот уже несколько дней мне неспокойно. Дом продолжает свои шуточки, но даже здесь что-то не так. Я где-то ошибся, я знаю, и самое страшное, что уже ничего не поделаешь. Шевелится внутри меня какое-то существо, очень похожее на совесть. Что-то я пропустил, убил. А может, помог убить. Или помогаю сейчас.

А Дом как будто отвлекся от меня в ожидании чего-то большего и изредка подбрасывал мне всякие каверзы, чтобы я не заскучал. Может быть, все дело в свете. Он кажется мне слишком ярким. Все звуки приблизились и стали невыносимо резкими. Я слышу, как в дальнем конце коридора падают капли в душевой, и, главное, я слышу ветер. Оказывается, он все время говорил со мной, только я не понимал. А сейчас почти понял. Он поет тысячей голосов. Это началось с приходом зимы. Вместе с зимой ко мне пришла тревога, почти новое чувство. Не тупое отчаяние повседневности, не ужас кошмарных снов, не безнадежность подвальных коридоров. Тревога. Странное беспокойство, скребущееся где-то в животе. Я зажигал везде свет, чтобы разогнать ночь, садился в угол и прижимал к груди топор, затравленно оглядываясь по сторонам.

Дом что-то затеял, я знаю. Все эти затихающие шаги, далекие шумы, танцы света и тьмы – неспроста они преследуют меня так настойчиво. Что-то приближается.

Мне не хотелось спать. Что-то искало меня, что-то притаилось в темных углах, вынюхивая мои следы, и теперь оно, кажется, нашло меня. Я еще не знаю, что, не знаю, есть ли оно на самом деле. Просто мне ужасно неспокойно, а по ночам страшно смотреть в окно. Кажется, что кто-то стоит снаружи и вглядывается мне в глаза. Кто-то, кто-то у дверей.

За спиной у меня раздался кашель. Появился Собеседник, полупрозрачный, но все же ощутимо в ватнике.

– Боишься? – спросил он.

– Мне неспокойно.

– Боишься.

– Что-то будет. Что-то очень плохое.

– Ну и что?

– Страшно. Это что-то необычное. Что-то совсем новое.

– Ну и что?

– Оно совсем рядом. Я чувствую, оно сильнее меня.

– Ну и что?

– Я боюсь! Просто боюсь, боюсь, боюсь! Ну, разве непонятно? – я прошелся по комнате, помахал перед ним руками. – Оно произойдет, неизбежно.

– Теперь точно произойдет.

– Знаешь, ну, как-то… Мне иногда хочется умереть раз и навсегда. Я не могу вот так, каждый день.

– Чтобы умереть, надо сначала родиться, а потом жить. А ты существуешь – без начала и, видимо, без конца. Так что толку болтать о смерти? Сам-то ты в своих проблемах разобраться не можешь, вот и ждешь, чтобы кто-то пришел и задушил тебя во сне.

– Почему во сне?

– Сам догадайся.

Собеседник направился к двери и, уже выходя, бросил через плечо:

– Хочешь свободы – спи побольше.

Но это было тогда. А сегодня, когда я вернулся после долгого похода на другие этажи, Собеседник поджидал меня в комнате, расхаживая из угла в угол и поднося поминутно к лицу сложенные в благословении пальцы. Как будто курил невидимую сигарету. Он взглянул на меня исподлобья, сел на подоконник и спросил:

– Как ты мог такое допустить? Зачем, ну, зачем тебе это, ты же сам не знаешь, с чем ты связался, а туда же.

– Куда? При чем тут? Ты что, перегрелся? Так пойди во двор, посиди, там метель, живо остынешь. Чего разорался?

Я снял с плеча пустой рюкзак и швырнул его под кровать, прислонил топор к стене. Настроение паршивое, а тут еще он раскудахтался.

– Это я тебя должен спросить, чего. Это у тебя надо узнать, какого лешего ты сидишь, руки в бока уперев, когда такое делается.

Я молчал.

– Ты же сам говорил, ты же почти все понял, так почему, почему ты ничего не сделал, чтобы этого не было?!

– Что я понял? Чего не было? Чего тебе надо, в конце концов? У меня, между прочим, голова болит, трудный у меня, понимаешь, день был! И когда всякие психи припираются и начинают орать мне в ухо, мне это совсем не нравится.

В былое время Собеседник оскорбился бы ужасно. Он наговорил бы гадостей и исчез надолго. Но сейчас он как будто не слышал. Он слез с подоконника, снова стал расхаживать по комнате, размахивая руками и тихо бормоча. Изредка он выкрикивал «Нет, ну…», «Как же так…» и неизменное «Идиот…». Потом остановился и заорал:

– Мало тебе? Мало, да? Тебе всего этого мало? Ну, получи. Учти, я тебе больше помогать не буду. Все, конец моему терпению. С тобой – это как с бомбой, себе дороже.

Меня разобрал смех. Злой такой смех, нехороший. Я устал.

– А когда ты мне помогал? Когда ты мне помогал, миленький? Скажи! Было такое, было, а?

Собеседник застыл, а я продолжал, с трудом сдерживаясь:

– Было от тебя что-то, кроме неприятностей и умничанья твоего поганого? Мне было плохо – ты смеялся, мне было страшно – а тебе все равно, мне было одиноко – а тебе забавно. Ты врывался в мою жизнь, называл ее – как там? – а, жалким прозябанием, призывал ни во что не верить, хотя я даже в себя не верил, ничего не любить, хотя любить мне было нечего… А теперь все! Хана! Мне теперь не плохо. Мне теперь не хорошо. Мне теперь никак. Да кем ты хотел быть? Богом? Пророком? Я думал, ты и то, и другое. А сейчас я ничего не думаю, я ничего больше не знаю, не хочу знать, я устал, мне просто плевать. Да клал я на тебя, на истину твою, на Дом, да на все! Я живу, потому что привык, это мое тело живет, моя голова, мои мысли, они думать привыкли…

Я смеялся. Вот ведь как все просто выходит. Неужели это я?

– А меня нет! Нет меня, и, что самое смешное, тебя ведь тоже нет… Раньше мне от этого страшно становилось, а теперь просто плевать. Все – скука, плюс-минус мелкие неприятности. Я, наверное, давно умер, просто не догадывался. Я умер, и ты умер тоже…

Смех разобрал меня окончательно.

– Правда… Ложь… Свобода… Все мура… Какая свобода, от чего? От себя, от прошлого? От будущего? Так от судьбы все равно не убежишь. Мне просто плевать, мне теперь все равно, что случится. Раньше было по-другому, а теперь все равно.

Собеседник присел на корточки и заглянул мне в лицо.

– А говоришь – не понял. Только если б все это было так просто. Ты прости меня, только это наша с тобой последняя встреча. Мне пора. Тесно здесь. То, что идет – оно и меня сильнее тоже, оно всего сильнее. Просто я тебе совет хочу дать – берегись. Ладно? Ты ведь не все учел. Скоро оно будет здесь. А она будет еще раньше. Она уже и так почти здесь.

Я опешил. Таким он не был никогда. Он не смеялся, не язвил, не поучал. Он был печален. Он был напуган. Он устал. Он искал меня, а нашел прежнего себя. Мне было жаль его.

– Кто она?

– Она… Она. Сам узнаешь. Я бы посоветовал тебе бежать, но только это без толку. Она повелительница пыли.

– Да брось ты. Сколько пережили – и теперь продержимся.

– Ты же сам знаешь – это не так. Сам прекрасно знаешь. Пора мне. Тебе – удачи. Счастья тебе не видать, а вот удача пригодится очень. Ну, все.

Он поднялся и шагнул к двери, высокий, худощавый, чуть сутулый и печальный. Отворил дверь, и коридор встретил его серо-голубым перемигиванием ламп.

– Прощай.

Я улегся на кровать, потушил свет и уставился в потолок. Смеяться больше не хотелось.


* * *

Страшная сегодня ночь. Страшная и беспокойная. Метель, наконец, утихла, потеплело, и на Дом пал туман, густой и холодный. Мертвенный свет луны делал его живым. Туман утопил Дом, и двор, и Стену, плескал в окно моей комнаты, сдерживаемый тонкой пластинкой стекла. Я не хочу пускать туман, потому что он – бесконечно чужой.

Допоздна я сидел в душевой, с Вильямом. Он что-то беспокоился, мотался туда-сюда, всплывал к поверхности, точно хотел мне что-то сказать, а я крошил ему сухарь. Теперь мы совсем одни остались, я и Вильям. Собеседник тогда говорил правду. Он теперь больше не придет, это наверняка. Просто что-то вдруг исчезло, незаметно переменилось, и хотя стены, пол и потолок остались прежними, я знаю – Собеседника больше нет. Тоскливо.

– Ну, что ты мечешься, – сказал я Вильяму. – Брось. Все будет, как раньше, это просто туман, ты, должно быть, еще не привык. Да и как к этому привыкнуть, с другой стороны. Брось печалиться, продержимся.

Вильям всплыл и булькнул, как это умел делать только он. Определенно, он самая умная рыба. Я помахал ему напоследок и пошел спать. Не потому, что хотелось, а по привычке. В коридоре меня встретила тишина, а в комнате – белесое волнующееся море за окном. Я с опаской покосился на него и принялся укладываться. Свет я оставил зажженным.

Вот тут-то и начались неприятности. Сначала что-то произошло с напряжением. Лампочка замигала, по комнате заметались призраки-тени. Я несколько раз дернул провод, поскольку ничего лучшего придумать не смог, но от этого мало что переменилось. Потом свет стал гаснуть, и комнату заполонила ночь. Стало видно, как по сероватому прямоугольнику окна шарят щупальца тумана. Пока стекло их сдерживало, но я чувствовал, как все призрачнее становится граница между мной и ночным маревом, и теперь ему достаточно лишь небольшого усилия, а то и просто желания, чтобы войти.

Я не хочу его пускать, не хочу, но моя воля разбивается вдребезги о тонкое и холодное оконное стекло, потому что сейчас моя судьба целиком зависит от этой прозрачной стены. Сколько она еще продержится под натиском тумана и ночи, таких чужих, таких холодных, таких сильных сегодня. Нет, надо собраться. Надо пережить эту ночь, надо, надо. Но что это за муть у меня в голове? Глаза закрываются, и только это слово – надо – стучит в голове, а что надо – не помню. Почти не помню. Будто бы я что-то должен сделать, кого-то не пустить… А кого… И зачем…И куда? Думать сегодня тяжело, надо отдохнуть немного, чуть-чуть совсем. А потом снова…

Я вздрогнул и открыл глаза. Проснулся все-таки, и, кажется, вовремя проснулся. В окно, теперь чуть приоткрытое, лился туман. Он затекал лениво и тяжело, струился на пол, распадаясь на хлопья. Под окном уже образовалось небольшое облако, клубившееся серым бесформенным пятном. Оно было очевидно живым, все старалось принять форму. Выбрасывало во все стороны прозрачные щупальца, расползалось вширь омерзительным шевелящимся осьминогом и с каждой минутой становилось все сильнее и увереннее. Вот оно разбухло, и стало ясно, что это – сжавшийся в тугой комок зверь, беспощадный, готовый броситься, и…

Я открыл глаза. Приснится же такое… Отдышался, поморгал, взглянул на окно – нет, все тихо. Даже туман куда-то исчез. В комнате ничего не изменилось. Ерунда. Все ерунда. Совсем я с ума сошел, уже чертей по углам вижу. Я заворочался, отвернулся от окна и стал устраиваться поудобнее. Спать, спать, спать… Сейчас…

По лицу мазнуло сквозняком, как будто чьи-то холодные липкие пальцы прикоснулись ко мне. Я бросил возиться в куче барахла и повернулся к окну. Оно было открыто. Настежь. За окном была сплошная стена тумана, непроглядная, необъятная, непостижимая. Туман даже не лился в комнату, он в нее заходил. Из белесой мути возникали неясные тени и струились в окно, толпились на подоконнике, некоторые уже вошли. Кажется, холодный и влажный воздух комнаты наполнился перешептыванием, хихиканьем и бормотаньем. Кто-то стоял у меня за спиной, невидимый, как паутина, и говорил мне на ухо страшные вещи, которые мне не хотелось понимать, но я понимал. Я рванулся, но меня схватили тысячи рук, сил хватило только на крик, слабеющий и…

Ух, да что ж это такое. Я проснулся от собственного крика – даже не крика, а рычания, хрипящего выдоха сквозь сжатые зубы. Ничего. В окно смотрела ночь – черная, непрозрачная, перечеркнутая прожекторами. Где-то капала вода. Лампочка не горела. Я сел на кровати, помотал головой, прогоняя остатки кошмара. Даже дышать стало легче. Приснится же такое…

Из-под двери в комнату тек туман, словно струйки дыма, но он почему-то не пластался по полу, а клубясь подымался, сплетаясь в зыбкие переменчивые кружева. Я обернулся. Окно было распахнуто настежь, туман лился в комнату, ничего не боясь. Это была его ночь.

Я вскочил с кровати. Струйки тумана, лившегося из-под двери, заплелись у меня в ногах, побежали выше. И я почувствовал, до чего же он холодный. Он обвился вокруг меня, обнимая, убаюкивая, провожая в долгий глубокий сон, и на секунду мне показалось, что в белом мареве я увидел кого-то – неясный силуэт, худая изломанная фигура, кто-то стоял, прислонившись спиной к косяку, и курил длинную сигарету, но огня не было, только дым, густой-густой, даже и не дым, а туман, падал с кончика сигареты, серый и влажный. И тут я вспомнил – шорохи, стук, голоса, голоса, голоса, разрывающие голову голоса, шаги, вспышки света, пыль, тысячи пылинок, танцующих в луче света. Туманная фигура шагнула ко мне, в лицо пахнуло застоявшимся подвальным холодом, и я вырвался из вяжущего туманного хоровода, проскользнул мимо нее, схватился за ручку двери. Не возьмешь ты меня. Рванул дверь на себя, кинулся вперед и остановился, уткнувшись в свежую кирпичную кладку. На месте вчерашнего дверного проема возвышалась глухая стена, сочившаяся жирными каплями цемента. Я бился о стену, пока не почувствовал плечом прикосновение холодных пальцев. И тогда я закричал…

Темнота. Спасительная темнота. Просто темнота. За окнами волнуется туман. Дверь закрыта, окно тоже. Ничего. Это просто кошмар. Я закрыл глаза. Надо постараться уснуть.

Запах сигарет. Я уже почти провалился в сон, когда почувствовал его, а вместе с ним пришел ужас, но ненадолго. Запах сигарет, дым, а может быть, туман, струящийся, сплетающийся в кольца, словно ловкие белые змеи. Я открыл глаза.

Комната тонула в тумане. Я не заметил, когда он заполнил ее доверху. Теперь не было ничего: ни пола, ни потолка, ни стен, ни окна. Я лежал на дне туманного моря. Куда-то пропал страх. Теперь мне было все равно. Я лежал, убаюканный холодными струями, а в голове у меня плескался сигаретный дым. Когда это, наконец, случилось, оказалось совсем не страшно. Все равно. Я бессилен что-либо изменить, я не могу двигаться. Даже думать не могу. Все как-то растекается, проскальзывает между пальцами, и не остается ничего, кроме тумана и сигаретного дыма.

Когда чьи-то руки коснулись меня, я уже не испугался. Они были холодными и безжалостными, но нежными, бесконечно нежными и желанными. Я не сопротивлялся – не мог, да уже и не хотел. Нежность, ледяная, чужая, выворачивающая наизнанку, заставляющая стонать и извиваться, не то от боли, не то от удовольствия, поглотила меня. И нет уже тела, осталась только эта сладкая боль, какое-то распирающее, щекочущее чувство, которое вот-вот разорвет меня изнутри. Я тонул в нем, захлебывался и хотел, изо всех сил хотел, чтобы это прекратилось немедленно, и в тоже время продолжалось вечно. Я тонул в боли и наслаждении, а перед глазами, бессильными закрыться, полоскался туман, и вот на самом краю, перед тем, как упасть в неизмеримую, зовущую, бесконечно сладкую и смертоносную бездну, я вспомнил – и закричал, и туман стал рваться, и среди его клочьев я разглядел…

Одним прыжком соскочил с кровати, затравленно оглядываясь. Пот стекал по лбу струйками, сердце колотилось. Нащупал топор, прижал к груди. Так спокойнее. Окно было закрыто, из щели между рамой и подоконником торчали тряпки, которые я туда предусмотрительно напихал, спасаясь от холода. Дверь тоже была закрыта. За окнами омерзительно желтело утро. Голова болела, как с сурового похмелья, ноги слегка подкашивались. Приснится же такое. Я с опаской потянул носом воздух. Пахло плесенью. Никакого дыма. Приснится же. Надо умыться.

Я вышел из комнаты и, пошатываясь, побрел в душевую. Дверь туда была чуть приоткрыта, но я не обратил внимания. Внутри меня встретил запах. Сигаретный дым – запах был настолько силен, будто здесь курили всю ночь напролет. Я стоял, оцепенев. Я не хочу понимать того, что я сейчас увидел. Я не хочу этого видеть, пусть это будет еще один кошмарный сон, пусть я сейчас проснусь, пусть, пусть… Я не могу это видеть…

На дальней кафельной стене, той, под которой стоит бочка, были слова. Крупные корявые буквы, выведенные чем-то бурым, сочащимся – ДОРОГОЙ МОЙ. Вместо точки после последнего слова – вбитый в стену ржавый гвоздь, а на нем насажено растерзанное, раздавленное, впечатанное в кафель тельце Вильяма, и от него по этому белому кафелю – паутинка засохших бурых струек. Кровь.

Я скорчился на полу. Я плакал, впервые за много, много дней, поверженный, отчаявшийся, опустевший. Она прошла мимо меня, невидимая, только в лицо пахнуло холодом и подвалом, и там, где она ступала, из пустоты возникали облачка то ли пыли, то ли тумана. Она вышла в коридор. Теперь она уйдет, я знаю, уйдет, чтобы вернуться, когда ей вздумается, а я снова буду бессилен хоть что-нибудь изменить. Я валялся на каменном полу и плакал.


* * *

– Ты меня не возьмешь, – сказал я и поднялся с пола. Все болело, но это уже безразлично. – Ты меня не возьмешь, – и вышел из душевой, оставляя за спиной Вильяма, распятого на стене. Теперь все просто. Все так просто. Я больше не буду бояться, больше не буду прятаться. Я устал умирать каждый день.

Я шел по коридору, а Дом встречал меня болтовней радиоточек и шорохом газет. Ничего. Теперь мне уже ничего не жалко, да и что я, в сущности, оставляю? Бесконечное одиночество дней, давящий страх, само существо Дома – я не буду о вас жалеть. Я не буду вас вспоминать. У меня и так нет памяти – велика ли потеря, если я забуду и это. А вечных мук все равно нет – отмеренный мне ад я пережил здесь.

Выбрался на крышу. Там был ветер, холодный и сильный, он свистел, дребезжа прутьями антенн. Теперь мне все равно. Я старался ступать твердо, но ноги все равно подкашивались. Десять шагов до края были вечностью, и каждую секунду этой вечности я хватался за свое прошлое, пытался вспомнить, что же может меня удержать здесь, на осклизлом краю крыши, делать очередной шаг было мучительно тяжело. Ничего. Вспоминались коридоры, подвалы, Черная Свадьба. Мне даже прощаться не с чем. Ну и пусть. Кто-то ведь должен упасть. Значит, по закону равновесия, кто-то где-то будет жить долго и счастливо. Я балансировал на самом краю, и в лицо мне дул холодный зимний ветер. Скоро будет снег. Кто знает, может быть, перед самой землей я научусь летать. Никто меня здесь и не вспомнит. Значит, все счета оплачены. Все, Дом, я выхожу из игры. Пусто мне, пусто. Как пусто. Хоть бы я тебя ненавидел, легче было бы. А так ведь ничего нет. Совсем нет. Я терял себя по частям и вот, кажется, совсем растерял.

Последний шаг получился сам собой. Я хотел встать поудобнее, оступился и полетел. Все получилось так, как я представлял. Я не закрывал глаз. Все-таки это очень страшно – видеть гибель своего тела. Я падал, мимо проносились этажи, серые стены Дома, в лицо хлестал ветер, и я закричал, потому что очень страшно – и больше ничего. Не жалко, но страшно, и глупая, сумасшедшая мысль – а вдруг все обойдется? Вдруг я удачно упаду, и все обойдется?

В глаза мне летела земля, увеличиваясь с каждым мгновением, заполняя собой все, и я разглядел ржавые штыри арматуры, готовые встретить меня. Сейчас все закончится. Перед самой землей я закрыл глаза.

Удар. Потом темнота и боль.

Темнота затягивалась, боль не проходила, и вдруг я понял, что могу открыть глаза, более того, я ощущаю свое тело. Оно болит, но я им вполне владею. Я полежал еще немного, потом разлепил веки. Тусклый электрический свет отражался от кафельных стен.

Я лежал лицом вниз на скользком грязном полу душевой. Из разбитого носа натекла лужица крови. Болело ушибленное колено. Пахло помоями. Я сел на пол, обернулся. За моей спиной стоял унитаз, а на его краю четко отпечатались следы моих грязных подошв. Оттуда, значит, я прыгал. Смешно.


* * *

Я вернулся к себе. Дом встретил мое возвращение равнодушным сквозняком и гулким эхом. Я возвращаюсь к себе, чтобы все продолжить. Все будет, как прежде. Я пинал носком ботинка шелестящие газеты, слушал шумы и шорохи. Кажется, теперь это навечно. Он меня никогда не отпустит, надо было раньше догадаться.

По дороге назад я почувствовал ЭТО и понял – что-то все же переменилось. Толком не могу объяснить, что. Неясное предчувствие. Непонятная дрожь Что-то приближалось, как огромная волна, неспешно и неотвратимо. Мне стало не по себе. Что же это за сила, которая заставляет вздрогнуть даже бетонную громадину стен – ведь Дом дрожит, я это чувствую. Не могу сказать, что я испугался. Просто понял – пора. Пока неизвестно, куда, но то, что приближается, идет именно ко мне. Оно меня знает. Я его – тоже, но пока не могу вспомнить.

Я вернулся в комнату. Теперь, кажется, пришла пора распрощаться по-настоящему. Собирался я недолго. Как-то сразу понял, что все мое барахло мне больше не пригодится. Огляделся, увидел топор. Взял. Что ж, пойду налегке.

Оно приближалось, и от его движения вздрагивало пространство. Где-то с потолка упал пласт штукатурки. До меня донесся глуховатый звук. Пора.

Я спускался по главной лестнице. На уровне седьмого этажа послышался знакомый шум воды, но я только рассмеялся. Не до того теперь. Я ведь уже почти вспомнил.

Оно приближалось. Оно теперь в нескольких шагах, это точно. Вздрогнули и задребезжали оконные стекла, в коридорах поднялась с пола и закрутилась в воздухе пыль. Все радиоточки разом включились и наполнили Дом многоголосым визгом, в котором ни слова не разберешь. Хлопали двери. Пол ощутимо дрожал.

Я спустился на первый этаж, подошел к парадной двери, толкнул створку, она распахнулась и стала раскачиваться на ветру, издавая надрывный скрип. Двор заливал желтоватый дневной свет. Снега не было, только непролазная слякоть.

Дом дрожал. Кое-где треснули водопроводные трубы, на пол хлестала вода.

Я не пойду во двор. Мне сейчас не туда. Я вернулся на лестницу и спустился в подвал. И тут оно настигло меня. Я стоял, онемевший, пораженный, не в силах пошевелиться, а оно переполняло меня, сбивало с ног, слепило и оглушало. Мир вокруг меня закрутился каруселью золотистых огней, ноги подкосились, и я рухнул на пол. Я вспомнил. Я вспомнил! Оно ворвалось в мое сознание, пронеслось по всем дальним его уголкам, взламывая замки, вышибая двери, проламывая стены, это было как весенний паводок, уносящий ненужный зимний хлам. Оно вытаскивало полузабытые слова, стершиеся лица, потерянные ощущения, то, что, казалось, уже никогда не вернется. Голоса, дороги, люди, радость, боль, одиночество, отчаяние, любовь, печаль, радость, память, я сам. Я вернулся к себе. Я дошел. Неизреченно. Непознаваемо. Нет для этого слов, потому что оно – вне слов, вне мыслей.

Не знаю, сколько времени я пролежал. Огни погасли. Все ушло. Я сел на пол и огляделся. Пустой подвальный коридор, слабо освещенный флуоресцентными лампами. Я поднялся на ноги. Теперь я знаю, куда идти. Теперь все закончится.

Я зашагал вперед, туда, где темнела дверь, которой я раньше не видел. Я шел быстро – все это и так уже слишком затянулось. Голова немного кружилась, но такой ясности я еще не испытывал никогда. Сейчас.

Что это я держу в руке? Зачем? Я разжал пальцы, и топор упал на пол, звякнув лезвием о бетон. Мои шаги переполняли подвальный коридор. Дом притих, насторожился, выжидая.

Вот и дверь. Точно такая, как я себе представлял. Высокая, под самый потолок, черная, резная, с большой медной ручкой. Я потянул дверь на себя, она открылась легко, и я вошел.


* * *

Маленькая комната. В ней – двое. Им едва хватает места. Я посмотрел в его лицо. Совсем не то, что я думал раньше, правда? Как все-таки смешно. Раньше, когда я жил в Доме, я думал, что буду его ненавидеть, что не упущу возможности отомстить ему. И вот мы стоим друг напротив друга, глаза в глаза, я и хозяин всего этого безумия, потаенная сущность Дома.

Было очень тихо.

– Здравствуй, – сказал я. – Ты, кажется, перестарался.

– Здравствуй, Архитектор. Я только воплощал.

– Я знаю. Но это – конец. Я ухожу.

– Ты все равно вернешься. Ну, что ты без меня? Ведь не будь Его, – он повел рукой, словно указывая на стены, – ты не смог бы уйти.

Я ударил его. Пальцам сразу стало тепло, потому что по руке потекла кровь. Он все еще улыбался, даже когда его лицо покрылось сетью трещин. Я ударил еще раз, и он разбился вдребезги, осталась только тяжелая резная рама и россыпь зеркальных осколков на полу. Вот и все. Теперь – последний аккорд. Треск и гул, стон многотонной громадины Дома, лишенного сердца и обреченного на гибель. С потолка посыпалась известковая пыль, где-то вдалеке раздался грохот. Наверное, это обвалились перекрытия. Я поднял глаза. По потолку разбегались трещины, становясь с каждой секундой все шире. Шум – не то скрежет, не то скрип, не то стон – нарастал. Дом рушился. Я знаю, потолок упадет через три удара сердца, а вместе с ним – шестнадцать этажей бетона, железа и стекла. Всего несколько секунд.

Я посмотрел туда, где раньше было зеркало. И там, в резной черной раме, я увидел, как будто в окне, жемчужно-серое осеннее небо, легкое и высокое, и солнце, которое было за облаками, золотистое пятно на сером шелке, и узор из голых темных веток, словно кружево, брошенное в это небо, и самих птиц, черных и большекрылых. Я знал, что скоро пойдет дождь, мне было светло и хотелось смеяться.


Содержание:
 0  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ : Иван Журавлев  1  ЗДАНИЕ Часть первая : Иван Журавлев
 2  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ Часть вторая : Иван Журавлев  3  ЗДАНИЕ Часть вторая : Иван Журавлев
 4  вы читаете: ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ Часть третья : Иван Журавлев  5  ЗДАНИЕ Часть третья. : Иван Журавлев
 6  ДОМ ПОЛНОЛУНИЯ ЗДАНИЕ Эпилог : Иван Журавлев    



 




sitemap