Фантастика : Ужасы : Создатели : Эдуард Катлас

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31

вы читаете книгу

Фантазии, сны и мечты — они бывают разные. И что, если где-то, в другой вселенной, ваши сны становятся реальными? И что, если там ваши грезы могут жить и сражаться, ранить и убивать? И что, если сны человечества становятся там армиями, а ваши фантазии — воинами? И что, если ваша вечерняя дрема не просто сон, но настоящая битва? Битва за ваши грезы, за ваши мечты, за ваши мысли… и вашу жизнь. И кто может стать полководцами в этой битве? Кто поведет вас за собой?

Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж; я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь – заведомый плач по тебе и по мне. Нам пора уходить. Рассекает стекло Серебристая нить. Навсегда истекло наше время давно. Переменим режим. Дальше жить суждено по брегетам чужим. Иосиф Бродский

Часть 1. Двери

«Как хорошо было дома! – думала бедная Алиса. – Там я всегда была одного роста и всякие мыши и кролики мне были не указ».

Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес»

Глава 1

Лиза

Ей только-только исполнилось двенадцать, когда она влюбилась в парня из параллельного класса. Влюбилась, как умеют, наверное, только девочки именно в этом возрасте. Направив все помыслы, все мечтания, все планы о своем будущем в сторону одного-единственного человека.

Который и не помышлял, что стал объектом столь бурной страсти. Да и откуда ему было об этом знать, если Лиза никогда не подходила к нему ближе нескольких метров, и имя своего идола узнала только от подружек.

Они никогда не разговаривали. Проходя мимо, они не здоровались. Лиза не здоровалась по понятной причине – девочка не должна знакомиться первой, не должна заигрывать с мальчиком, не должна показывать, что вообще замечает кого-то из противоположного пола.

Вот если бы он подошел к ней. Поздоровался, заговорил, совсем-совсем ни о чем. О чем угодно, хотя бы попросил ручку, или, может быть, списать домашку. Вот тогда бы она сумела его очаровать.

Но предмет ее страсти, очевидно, каждый раз лишь проходил мимо, обсуждая с приятелями какие-то совсем неважные вещи. Новую машину, которую купил кто-то из родителей. Последнюю серию «Мертвых лесов». Или, может быть, наилучший набор навыков для вора в «Братстве». Все это было так неважно.

Важна была страсть, которую Лиза должна выплеснуть на него. Важно, чтобы они сблизились как можно раньше. И пусть впереди у них еще целая жизнь, которую они проведут, никогда не расставаясь друг с другом, но Лиза не собиралась отдавать каким-то «Мертвым лесам» ни мгновения из этой вечности.

Дальше так длиться просто не могло. Прошло больше месяца, и это выходило за всякие рамки, столько не могла ждать даже самая терпеливая. Так ведь может пройти и учебный год. Полжизни. Тем более, в его классе можно приметить девочек и покрасивее. Она не могла себе позволить такие же туфли, как у Кати, что сидела с ним за одной партой, и пусть Катя делает вид, что не обращает на своего соседа никакого внимания, но Лиза то знала, что на ее мужчину невозможно не смотреть. Рано или поздно, и Катя это осознает. И тогда у нее на руках окажутся все преимущества.

Конечно, она не сомневалась что ее любимый все равно, рано или поздно, все поймет. И они будут вместе. Но через какое горе, через какие страдания им придется пройти, чтобы добиться своего счастья.

Надо действовать. Сейчас. Промедление до летних каникул просто недопустимо.

И, кажется, теперь она знала, как она может привлечь его внимания. Раз и навсегда доказать ему, насколько важны их отношения. Насколько сильно она любит. Показать, что никогда больше он не встретит никого, кто любил бы его так же, как и она.

Лиза написала записку. Короткую. Но зато почерк у нее был очень красивый, и сама записка выглядела красиво. Она специально нашла нелинованную бумагу (мама всегда говорила, что даже в больших и серьезных делах мелочи крайне важны, что иногда нет ничего важнее одной детали, которая может решить исход любого дела). Аккуратно написала все, что нужно. Аккуратно сложила. Сначала убрала в задний кармашек джинсов, но потом передумала, и решила, что лучше она будет держать ее в руке. Так, чтобы кусочек бумаги выглядывал, и эту деталь нельзя было упустить (мелочи важны!).

Бельевую веревку она купила в магазине. Моток стоил недорого, а обед сегодня точно придется пропустить. А завтра Он навестит ее сам, узнав о том, как сильна и беззаветна ее тайная страсть. Такое чувство не может остаться без ответа. Их любовь будет взаимной, и вечной.

Потом она отпросилась с урока. В туалет. Лучше сказать учительнице правду, это легче. Мелочи важны. Нельзя начинать их большое и светлое будущее со лжи.

Она все точно рассчитала, каждую деталь. Под потолком туалета проходила труба, достаточно толстая, чтобы выдержать ее вес. Долго держать и не надо, но ни у кого не должно возникнуть даже тени подозрения, что что-то тут может быть понарошку. Со второго раза ей удалось перекинуть веревку, завязать простой скользящий узел на конце (детали важны, а справочник «Морские узлы» она нашла в школьной библиотеке).

Потом она сделала простую петлю на втором конце. Ей не нужна была такая, как в кино, с веревкой, обмотанной вокруг осевой. Ведь всему есть предел – такая петля выглядела, по ее понятиям, слишком страшно.

Да и бельевая веревка требовала чего-нибудь попроще. Сначала она хотела достать именно толстую, как в кино. Но, во-первых, такая веревка действительно ее страшила. А самое главное – как пронести ее в школу? Эта деталь (важная деталь!), заставила ее слегка упростить и процедуру, и узел. Все-таки ей не нужно сниматься в кино, прочь эти глупости. Ее задача важнее – добиться внимания с Его стороны.

Она открыла дверь в кабинку нараспашку и придвинула к ней туалетный ежик. Ей совершенно не нужно, чтобы в самый ответственный момент дверь случайно захлопнулась от какого-нибудь сквозняка.

Лишь после этого, еще раз все проверив, она аккуратно опустила крышку унитаза, встала на нее, просунула голову в свою простую петлю из бельевой веревки и принялась ждать.

Те десять минут, которые длилось ее ожидание, показались ей вечностью. И если бы не воспитанное родителями упорство, если бы не понимание, что сейчас решается ее судьба, что только так она может обрести счастье на всю оставшуюся жизнь, то она, наверное, сдалась бы и перенесла все на другой день. Целеустремленность – очень важная черта для молодой девушки.

Ее ожидание закончилось. Послышались шаги, скрипнула дверь и в туалет кто-то вошел. Пошел мимо умывальников. Пора, теперь она обрела необходимого свидетеля, который точно ее заметит. Шаги достаточно тяжелы (детали важны) – значит, это не какая-нибудь пичуга из младших классов. Либо старшеклассница, либо кто-то из преподавателей. Все, абсолютно все шло по плану.

Лиза сжала в руке записку, убедившись, что кончик бумаги красиво выглядывает из кулачка. Лишь после этого она бесстрашно, обеими ногами спрыгнула с унитаза, стараясь сделать это максимально аккуратно, чтобы не слишком сильно поранить шею.

Это оказалось значительно больнее, чем она предполагала. Веревка так сильно врезалась в шею, что Лиза захотела закричать, но не смогла. Сквозь туман, застилающий глаза, она взглянула на своего свидетеля.

***

Тетя Зина спешила. Ей надо успеть убрать в туалетах до звонка. Во время перемены там убираться просто невозможно. Во время перемены лучше спрятаться где-то в уголке и отдохнуть заслуженные десять-пятнадцать минут. В мужском туалете старшеклассники вечно курят, поэтому там уборку она старалась начинать сразу после начала урока, иначе просто не успеть, слишком уж там грязно и намусорено. Но в женском, в женском можно успеть. Девочки, особенно те, что помладше, чуть аккуратней. И двадцати минут, оставшихся до звонка, может хватить.

Когда она увидела корчащуюся в петле школьницу, то прежде всего подумала, что туалет, видимо, придется убирать уже во время следующего урока. После этого она побежала.

Абсолютно разумное и единственно верное решение, на ее взгляд. Если в школе беспорядок, об этом нужно немедленно доложить директору. Или завучу. Даже лучше завучу. Потому что директор все-таки фигура серьезная. А завуч как раз для того и существует, чтобы разрешать все неприятности, которые случаются в школе. Мелочи важны.

Учительская, где она совсем недавно видела Ларису Валерьевну, находилась метрах в ста и этажом ниже.

Надо отдать тете Зине должное, она действительно бежала, так быстро, как могла. Не замедлилась даже на лестнице, рискуя сломать себе и ноги, и шею – возраст все же не тот.

Лицо свидетеля появилось и исчезло, а боль не ослабевала. Наоборот, она становилась все острей, а еще к ней начало примешиваться удушье. Лиза не могла больше сдерживаться, и начала царапать правой рукой по веревке, пытаясь сдернуть ее с себя. В левой, по-прежнему, была зажата записка, и девочка лишь судорожно дергала ей, не зная, как не выпустить записку и в тот же время использовать и вторую руку.

Потом она перестала пытаться дотянуться до узла, вместо этого попробовав засунуть пальцы под веревку, чтобы хоть немного ослабить давление.

Последняя судорога прошла по телу Лизы, когда тетя Зина еще даже не добежала до лестницы.

***

Завуч, Лариса Валерьевна, поняла все моментально, через несколько слов, произнесенных техничкой. И бежала она, возможно, даже побыстрее тети Зины.

Ей понадобилось секунд тридцать, чтобы добежать до злополучного туалета (вечно на третьем этаже проблемы). Десять секунд на то, чтобы вынуть девочку из петли.

И еще десять минут на то, чтобы окончательно убедиться, что девочка не дышит. Несмотря на все ее попытки привести школьницу в чувство. Скорая приехала еще через пятнадцать минут. Но это мало что поменяло. Лиза была мертва.

Ее дверь закрылась. Хотя на крохотное мгновение она успела заглянуть в щелку. Не увидеть, а лишь представить, что находится там.

***

Девочка так и не выпустила из рук записку. Из сжатого кулачка ее, с трудом, вынула завуч. Прочитала, позже, когда скорая уже увезла труп. Простые детские слова о вечной любви, о невыносимости разлуки.

На неофициальном учительском совете, проходившем в расширенном составе (с участковым), было решено, что не стоит травмировать ни в чем не повинного, и ни о чем не подозревающего мальчика.

Записка какое-то время полежала в папке участкового, а потом просто исчезла, оказалась похороненной под грудой других бумаг.

Лизу же похоронили на четвертый день. Небольшой город, случай из ряда вон выходящий, и на похороны отпустили весь класс Лизы, и даже параллельные. И ее единственный шел в процессии, даже не зная, что все это огромное действо происходит только лишь из-за него, для него. Дверь захлопнулась. Навсегда и окончательно.

Хаммер

Когда тебе четырнадцать, приходится определяться, чему верить. Чему и кому. Тебе еще никто не сказал, что, оказывается, можно иметь свое собственное мнение. Ни учителя, считающие, что ученикам нужно знать их воззрения на любые вопросы. Ни родители, которые верят, что главное, чтобы ребенок слушался. Но «слушался» и «имел собственные суждения» – разные вещи. Может, даже антонимы, когда тебе четырнадцать.

Прежде всего – учителя. Зачем? Зачем тебе свое мнение, когда у них есть что предложить? На любую тему. Как правильно решать задачи, и как неправильно. Как правильно чистить зубы, и как часто это делать.

Василиск (в миру – Василиса Андреевна), химичка, вообще считает, что зубы чистить вредно. А если это делать, то только каждый раз новой зубной щеткой, и ни в коем случае не использовать зубную пасту – в ней все зло, разрушающее эмаль и потворствующее кариесу. И зубная паста – это заговор. Фармацевтических компаний, зарабатывающих деньги на пасте, и стоматологов, эту пасту рекламирующих. А потом наживающихся на лечении того самого кариеса.

И все логично. Все сходится. Василиск даже опыты с пастой показывала. Показывала, как скорлупа в растворе растворяется и ничего от нее не остается. Ее рецепт – никакой зубной пасты. Только зубная щетка, каждый раз новая, и вода. Нет, сейчас многим нелегко, но если нельзя каждый раз брать новую щетку, то надо кипятить старую. После сеанса, так сказать. А еще лучше – перед ним, если есть время.

И совсем хорошо, если полоскать зубы мылом. Простым, хозяйственным, не надо никаких излишеств. Да, неприятно, зато… В этот момент Василиск обычно показывала свои зубы. И им, не химическим опытам, а совершенно белым и здоровым зубам, сложно не верить.

Но есть еще телевизор. По совокупности говорящий все с точностью до наоборот. И еще предлагающий жидкость для полоскания. Это уже после того, как ты воспользовался совершенной зубной пастой, и новейшей щеткой, продукцией нано-технологий, в которой расположение каждой ворсинки просчитывалось учеными. Просчитывалось до такой степени, что страшно даже подумать, куда они, эти ворсинки, способны забираться во рту.

А так как между утренней процедурой и вечерней остается некоторое время, время, когда опасности поджидают твои зубы просто со всех сторон, то есть еще жевательная резинка. Дешевый полноценный телохранитель твоего рта в то время, когда не на кого больше положиться.

А есть родители, которые, несмотря на Василиска, почему-то имеют особый взгляд (отличный от непогрешимого мнения учителя!), и заставляют чистить зубы утром. Но почему-то не заставляют делать этого вечером? В чем сильно расходятся с экранными стоматологами.

А самое главное, что сталкивать эти мнения между собой – бесполезное и опасное занятие. Бесполезное, потому что ясности не наступит. Опасное, потому что виноватым будешь ты.

И тебе приходится определяться, чему и кому верить. Выбирать из чужих взглядов и мировоззрений, потому что своих у тебя нет. Никто не сказал тебе, что ты можешь их иметь. Никому не интересно это твое мнение. Всем нужно только твое послушание.

Но так – даже интересней. Когда ты один, то всегда можешь выбрать для себя из множества вариантов, подобрать самый удобный и действовать. Это не поможет, если тебя схватит за руку человек, у которого есть другое видение по теме (и не дай тебе бог сказать Василиску, что о пользе жвачки только вчера говорили в рекламе!). Или, возьмем правила дорожного движения.

В школе говорят, найдите пешеходный переход, лучше со светофором. В школе говорят, дождитесь зеленого. Посмотрите налево. Направо. Только потом идите. Зачем?

Если по телевизору только и делают, что показывают, как гаишники наказывают водителей за то, что они не пропустили пешехода? Их мнение значительно лучше. Верить ему – удобнее, потому что не надо идти лишние сто метров до светофора, когда перебежать дорогу можно и здесь.

Но в данном случае Хаммер не собирался пользоваться ни первым мнением, ни вторым. Четырнадцать, это тот возраст, когда мужчина должен показывать силу. Отец в последнее время стал все больше заниматься воспитанием сына. Наверное, решил, что мужика может воспитать только мужик. Да какое «наверное», если он повторяет это матери почти каждый день.

И Хаммер ему верит, потому что в этом вопросе удобней верить отцу. Потому что Хаммером приятели его назвали именно после того, как он использовал пару советов отца и разобрался с излишне ретивым парнишкой из параллельного. Хорошо разобрался, грамотно. Залетел в раздевалку после их физкультуры, и вдарил ему без разговоров. Без разборок. Потом сказал кое-что, и добавил. И никто не кинулся защищать одноклассника, потому что никто не был готов. Все они в трусах стояли, какое там геройство?

Они попытались мстить, потом. В тот же день, но после уроков. Слишком поздно. Когда слух об его победе разошелся по школе. И одна из бригад постарше взяла его под крыло. Поэтому хамло из параллельного утерлось.

Так вот отец говорит, что на дороге надо вести себя жестко. Учиться, чтобы потом вести себя также везде. Если ты переходишь дорогу – то переходи. Виноват все равно будет водитель. И водитель это знает. Он может посигналить, может выругать, но сделать ничего не сможет. А если решит выползти из своей дорогой иномарки (отец добавлял еще пару слов, сквозь зубы, которые нравились Хаммеру, но применял он их избирательно), то можно ему и накатить. А если он окажется сильнее, то окажется еще и виноват. Посадят.

Пешеход же прав всегда. Поэтому дорогу переходить надо просто – если пошел, то уже не оглядывайся. Ни направо, ни налево. Не останавливайся, просто иди. Пусть останавливаются те, кто боится. Кто виноват. Ты же не виноват, и не должен останавливаться. Как и в жизни. Всегда.

Если кто-то увидит, что тебя может остановить какой-то гудок, то этот кто-то может подумать, что тебя можно остановить как-то еще. Болью, угрозами, жалобами. Никто и никогда не должен тебя остановить.

Это мнение отца Хаммеру нравилось, потому что оно помогало. Не всегда, иногда о нем приходилось забывать, особенно, сталкиваясь с учителями. Но часто. Как теперь, у дороги, оно экономило пару сотен метров – сначала до перекрестка со светофором, потом обратно.

Тем более, что сегодня температура упала ниже пятнадцати. Не май месяц, чтобы разгуливать по улицам. Всего пару дней назад казалось, что дело идет к весне, даже начало таять, но теперь мороз вернулся.

Холодно, слишком холодно, чтобы идти лишние две сотни метров. Слишком холодно, слишком скользко, и слишком лениво.

Хаммер лишь слегка повернул голову, спрятанную под капюшоном, но машин не увидел. Ну и ладно. Остановятся, если что. Не ждать же у моря погоды. Им надо, вот пусть они и ждут. Больше не оглядываясь, Хаммер решительно ступил на дорогу.

***

Сегодня Василий в очередной раз пожалел, что этой зимой решил ограничиться всесезонкой. Дороги чистили из рук вон, а недавняя оттепель только добавила проблем. Лучше бы уж было холодно. Тогда направленных шин вполне бы хватило. Но когда под тонким слоем пороши еще и лед, то машину начинает тащить в совершенно неожиданных местах.

Хотя, со стажем в десять лет и знанием, что умеет быть осторожен, ездить все же можно. Не гонять, конечно, но аккуратно передвигаться по городу, от одного клиента к другому. Дизайнер штор – это не та профессия, где можно что-то заработать, сидя в офисе. Тут нужно немного крутиться.

Сейчас он выезжал со двора, медленно. Ему надо было направо, поэтому он все время смотрел налево, опасаясь, чтобы какой-нибудь лихач не переоценил возможности своих тормозов и не догнал бы его в тот момент, когда он еще только будет разгоняться.

Несколько машин, припаркованных прямо за его въездом, мешали обзору, поэтому он медленно выбирался на главную дорогу, до последнего ожидая, как бы кто не решил, что успеет проскочить до него.

Но дорога пустовала, поэтому он выехал, и немного добавил газку (сзади все же мог кто-то появиться, и будет лучше, если он не будет к тому моменту стоять на дороге как памятник).

И в тот же момент нажал на тормоз, потому что только сейчас понял, что дорогу переходит мальчишка. В куртке-аляске с глубоким капюшоном, явно не осознающий, что на дороге есть кто-то, кроме него.

Машину понесло сразу. Как раз в этом месте оказался сплошной лед, лишь прикрытый тонким слоем снега. Василий жал на тормоз и на сигнал до последнего, до самого удара, отбросившего пацана вперед, на несколько метров. Словно кто-то захотел не просто погубить Василию жизнь, но и дать ему посмотреть, как это происходит. Как умирает пацан, а вместе с ним надежда, что, может быть, обойдется.

***

Сигнал Хаммер услышал. Не то, чтобы он мог что-то успеть. Может быть, и смог бы, кто знает. В конце концов, именно хорошая реакция помогла ему во всех последних драках в школе. Которые, почему-то, происходили все чаще.

Но хорошая реакция требует решительности. Действия, пусть и необдуманного, но однозначного, не позволяющего размышлений, выбора, подбора наилучшего мнения из возможных. Или его изменения.

Выбранное мнение оказалось неверным. Чуть ли не впервые в жизни Хаммера. Конечно, водитель затормозил. Но кто мог предположить, что этого будет недостаточно? Что как бы ни боялся водитель, как бы ни уверен был Хаммер в неправоте того, кто за рулем, этого может оказаться мало. Не отец же? Он такого точно не мог и представить. Лед.

Всего лишь лед, и один из немногих неправильных выборов Хаммера стал его последним. Не помогла даже зубная щетка по утрам (родители настаивали), и лучшая защита от кариеса в течения дня (мнение многих с экрана, тех, кому удобно верить).

Услышав сигнал, Хаммер сначала замер (рефлекс от резкого звука, не путать с испугом, по мнению отца, которое было удобно – его род не из пугливых), а потом попытался сделать еще шаг вперед. Ожидая услышать лишь визг тормозов. Ну, может быть, ругань шофера чуть позже.

Удар, показавшийся несильным, отбросил его вперед по дороге, чуть ближе к тому светофору, который остался незаслуженно лишенным внимания мальчика.

Удар, показавшийся несильным паре спешащих по тротуару пешеходов, сломал ему левую ногу.

Удар, после которого Василий выдохнул с короткой мыслью – «вроде пронесло», настолько глухим он показался и ему, почти оторвал ту самую левую ногу чуть выше колена.

Боль, которую испытал Хаммер, не стала причиной его смерти. Наверное, даже наоборот – только эта боль стояла на его стороне, до последнего пытаясь удержать его в реальности.

Резкая кровопотеря (может, поначалу и небольшая), привела к неожиданному для организма уменьшению объема циркулирующей крови. Организм Хаммера тоже действовал решительно, под стать своему хозяину, и в попытке стабилизировать давление выбросил в кровь все, что смог, адреналин, дофамин, кортизол. Вдогонку начался рефлекторный спазм периферических сосудов. Все эти меры слегка восстановили давление, но, одновременно, еще ухудшили ситуацию со снабжением органов кровью. Начался ацидоз, а организм, тем временем, сдавал бастион за бастионом, отключая от кровоснабжения все «неважные» органы. Оставляя на подпитке оставшейся кровью только сердце, легкие, мозг.

Надпочечники, лишившиеся крови, не смогли выдать ударную дозу кортизола, чтобы хоть как-то спасти ситуацию. Отключился мозг. Легкие. Сердце.

Хаммер умер через тридцать секунд после удара. Еще за десять секунд до того, как Василий трясущимися руками сумел открыть дверь машины и подойти к своей жертве.

Все последующие годы его долгой, и, иногда, даже счастливой жизни, Василия немного успокаивало лишь одно – уверение врача на суде, что сделать не успел бы ничего не только водитель, но даже профессиональный врач. Анальгин (1.1), корвалол (7.1) и жгут (2.1) хорошие помощники только в случае, если травматический шок развивается не так быстро. Хоть немного помедленней.

***

Хаммер выбрал. Чужое мнение оказалось неидеально, но что тут поделаешь. Кто мог предположить, что обновленные правила дорожного движения не добавляют пешеходам бессмертия?

Хуже другое, захлопнувшаяся перед мальчиком дверь не успела остановить крик ярости и боли, который он издал. Даже не понимая, что кричит в реальность, отличную от той, в которой умирает. Его дверь закрылась. Чуть медленнее, чем стоило бы. Лекс

Зима надоела. Алексей не имел ничего против холода или морозов. Скорее наоборот – они ему чем-то даже нравились. И со снегом он мог смириться.

Его угнетала одноцветность. Тусклость города, бледнота городских парков, грязная неухоженность дорог. Короткий, слишком короткий день. Когда этот день переходил в ночь, то краски становились поярче и поразнообразней – но Лекс считал эти краски слишком искусственными, чересчур ненатуральными, чтобы заменить те, что он ждал от лета. До сегодняшнего дня. Потому что сегодня ему показали, что это не так.

Студию живописи он начал посещать не так давно, только тогда, когда его родители окончательно поняли, что непрерывное использование бумаги не сугубо для решения задач по математике у него не пройдет само по себе. Что наброски карандашом на полях учебников и книг (отец слишком гордился своей библиотекой, чтобы не заметить изменений), возможно, не просто каракули протестующего подростка в самом начале переходного возраста.

Эти занятия захватили его целиком. Лекс с трудом сдерживался, чтобы не запустить уроки. Только потому, что знал, как это повлияет на решение родителей. Лишаться возможности учиться рисовать из-за лени он точно не собирался. И пока что ему успешно удавалось сохранить хотя бы видимость того, что в учебе он не отстает.

Лексом его прозвали одноклассники. За безумную любовь к старому медлительному фантастическому сериалу. Да и имя было созвучно, так что кличка быстро привязалась, тем более, что Лексу она даже нравилась. Этот сериал всерьез не увлек больше ни одного из его знакомых. Слишком мало действия, слишком медленный и, зачастую, непонятный сюжет.

Лекса сюжет не волновал. Музыка, образы, нестандартность. Вот на что он обращал внимание. Восхищало то, как люди просто взяли и ушли от канонов. Но разворачивающее действо стало, при этом,… красиво.

Точно. Красиво. Нестандартно, начиная от стрекозы на фоне звезд и заканчивая абсолютной сумасбродностью героев. Но если бы Алексея кто-то спросил, и он, пусть и не сразу, но смог бы сформулировать почему, собственно, он выделил похождения по Темной Зоне среди множества более современных фильмов, то он сказал бы именно это. Красота вопреки нарушению стандартов. Более того, красота, возникшая только после ухода от привычного.

Но Лексу повезло – таких вопросов ему никто не задавал. Иначе бы ему пришлось думать, объяснять что-то. Ему не жалко, он бы сумел все проанализировать, его чувства приобрели бы слова, а образы легли бы в предложения. И он легко все это отдал бы вопрошающему. Он боялся другого, того, что после этого чувство так и останется лежать где-то внутри него; не целостное, чистое и незаляпанное, а аккуратное, стерильное и разложенное по полочкам. Синтетическое. Ставшее пластиковым сразу после того, как подверглось вниманию.

Сегодня их учили маслу. Для Лекса это оказалось интересней акварели, но все-таки даже масло уступало компьютеру. Хотя Лекс не сравнивал, у него даже мыслей таких не возникало. Просто если бы на полке лежала акварель, а на соседней – масляные краски, то он не раздумывая выбрал бы второе. И даже не смог бы объяснить, почему. А дома использовал каждую минуту до возвращения отца с работы, чтобы повозиться со своими набросками на экране. Отец не возражал, но у них установилось жесткое правило – Лекс может использовать его компьютер только пока отца нет дома. Ему еще повезло, что мать вообще не переносила компьютер и садилась за него только в крайнем случае. Домой она возвращалась обычно раньше отца.

Блеклость зимы мешала ему жить. До сегодняшнего дня. Сегодня учитель не только показал им новые приемы при использовании масляных красок, но и поменял его взгляд на это время года. Он понятия не имел об отношении Лекса к зиме. Всего лишь в одном упражнении взял краски и нарисовал оттенки белого. Ничего необычного – ведь за окном властвовал снег, вот учитель и рисовал белое. Все оттенки, останавливаясь на каждом и подробно объясняя, когда и какой следует использовать. Стоило бы использовать, если бы он был на месте учеников. Вот этот – слегка розоватый – это закат, отражающийся на сугробах. Этот – рассвет. Нельзя путать его с закатом, несмотря на кажущуюся схожесть, это совсем разные оттенки. И если вы хотите нарисовать закат, то вам нельзя использовать тот же оттенок, что и для рассвета. Серый снег, что лежит на дороге, немногим отличающийся от вулканического пепла, и колеса машин заботятся о том, чтобы он не терял своей серости. Он серый, серо-черный иногда, но совершенной ошибкой будет утверждать, что он одноцветный. Каждый комок такого снега имеет свой оттенок. Этот оттенок зависит где эта слякоть лежит – в центре дороги? На обочине? Давно ли? И из-под какой машины этот комок вылетел? Все это влияет на то, какими свойствами, какой глубиной будет обладать оттенок, который вам захочется воспроизвести.

Воссоздать. Придумать. Создать. А если не получится вспомнить, то сотворить заново.

И потом, а если снег искрится? Если солнце, и снег перестает быть белым, а становится блестящим. Как можно передать, какими красками, этот блеск каждой отдельной снежинки, которая еще недавно считала себя принадлежащей сугробу. Но только не сейчас, сейчас он думает, что именно ей назначено стать королевой бала, и ее блеск – самый совершенный. Учитель показал и это. Так что Лекс, только сегодня, поменял свое отношение к зиме.

Может быть, именно поэтому он, обычно достаточно осторожный, на этот раз пропустил появление этих троих.

Ему не так давно исполнилось пятнадцать, но они явно были старше – лет по шестнадцать, а то и по семнадцать.

Из тех, кто знали, что они не хозяева жизни, но не могли с этим смириться. И выбрали самый простой путь, чтобы прийти в равновесие с окружающим их несправедливым миром. Пиво, много пива. И взгляд на жизнь меняется. Возможно, они до сих пор не могли считать себя хозяевами жизни, но теперь стали вполне способны представить себя хозяевами данного конкретного тротуара.

– Мальчик, иди сюда, – сказал один, и вместо того, чтобы дождаться, когда его приглашение будет принято, сам пошел навстречу Лексу.

– Иди сюда, пацан. Деньги есть вообще? – тщательно проартикулировал он же слова, когда подошел поближе. Еще даже не стемнело, четвертый час – рано для темноты даже в разгар зимы. Но не рано, чтобы успеть принять три (а то может и четыре?) темного. После такого количества еще можно считать себя абсолютно трезвым, но приходится слегка сосредотачиваться, чтобы смысл твоих слов дошел до окружающих. Проговаривать их более тщательно, особенно, если тебе хочется донести смысл твоего послания миру.

– Денег нет, – честно ответил Лекс. Пока что он вел себя относительно спокойно. Денег у него действительно оставалось рублей пятнадцать, и холод на улице не способствовал агрессии. Как он считал.

– Ты смелый как я погляжу пацанчик. – Вступил второй. – Может, тогда хоть сигаретка есть, нет? Как-то же надо нам разойтись?

Лекс сглупил. Он мог ответить «нет». Он мог сказать, что не курит. Он мог просто мотнуть головой, в конце концов. Любой из этих вариантов, скорее всего, закончился бы парой плюх, но не более того. Он же, слишком поглощенный своим недавним осмыслением оттенков белого, ответил:

– Так я могу просто пойти, вот и разойдемся?

А это было уже предложение. Навязывание хозяевам этого куска улицы своих суждений. Глупость, кара за которую неминуема.

Ударил его третий. Ударил не говоря ни слова, зло, жестко и в полную силу.

Обычный удар, каких пацаны переносят десятки, а те, кто подрачливее и сотни. Некоторые даже получают такую дозу не по разу еженедельно, на боксе, на контактных видах единоборств с востока. Ничего страшного.

Удар пришелся в челюсть; кулак и зубы, встретившись, неожиданно обнаружили, что между ними еще есть губа. Так что губа оказалась разорвана, и из нее сразу пошла кровь.

Этот удар был идеален. Единственный, он выбивал из противника (жертвы?) всякое желание ответить, защититься, отомстить, оставляя его при этом в сознании.

Но вот снег, белый и чистый на этом тротуаре, только-только выпавший, скрывал под собой лед. При ударе Лекс поскользнулся и упал назад. Очень неудачно упал. Редкое, редчайшее стечение обстоятельств. Лед, удар пьяного лишил его на миг нормальной реакции, которая, наверное, помогла бы ему. Он просто откинулся назад и упал, ударившись затылком. Снова о тот самый лед, который подвел его равновесие мгновением ранее.

Так что драки трех пьяных хулиганов и хорошего мальчика не получилось. Так же, как не получилось и непродолжительного, но крайне важного для троих разговора. Который позволил бы им еще раз доказать самим себе, что можно быть хозяевами, если сильно сузить зону желаемых владений. До одного тротуара. До одного пацаненка, проходящего мимо.

– Ты чего-то грубо заговорил, – запоздало прояснил свою позицию третий (пять лет колонии общего режима, умышленное нанесение тяжких телесных повреждений). Первый и второй согласно закивали (по году условно).

Лекс не ответил. Из разорванной губы потекла кровь, но не быстро. Начала стекать по щеке, но коснулась снега лишь секунды через три.

– Чего, теперь ты вежливый стал… и молчаливый? – Первый ткнул ботинком в Лекса, и от этого движения голова мальчика качнулась в сторону, откинулась. Щека Лекса прижалась к снегу. Первый, сам того не подозревая, спас Лексу жизнь, и вычел из их совокупного срока лет десять, не меньше. Только это движение не позволило жертве захлебнуться быстро наполняющей рот кровью.

– Валим, – сказал Второй. – Валим, пока не спалили.

Почему-то ни один из троих ни на мгновение не задумался об альтернативах. Ни у одного из них не возникло ни малейшей мысли, ни малейшего желания помочь своей жертве.

Кто-то выходил из подъезда, кто-то проезжал мимо на машине, кто-то, случайно, наблюдал за происходящим из окна. В городе слишком много глаз, и далеко не всегда эти глаза остаются равнодушными. Скорая увезла Лекса через двадцать минут.

Линейный наряд милиции задержал всех троих через полчаса. Первый спился, умерев от цирроза печени к тридцати. Второй жил долго, родил двоих, у него были внуки. Третий, выйдя через четыре года, тут же влез в драку и получил ножом в живот. Он умер раньше, чем приехала скорая (справедливость иногда торжествует, как и на кубиках иногда выпадает две шестерки). Впрочем, скорую вызвали далеко не сразу.

Но, что стоит упомянуть: никто из них, ни разу, не вспоминал Лекса, мальчика, лежащего на заснеженном тротуаре, с тонкой струйкой крови, стекающей по щеке. Наверное, они просто не были впечатлительны?

Кровь смешалась со снегом, создавая еще одно, пусть далеко не новое и не редкое, сочетание. Оттенок белого, требующий уникальной комбинации красок.

***

Лекс лежал на больничных простынях, под капельницей, в комнате, напичканной множеством непонятных никому, кроме врачей, приборов. В комнате царил полумрак, словно больному дали возможность спокойно уснуть и не хотели будить его до поры до времени.

Его мать сидела рядом, и держала правую руку мальчика. Теплую, но совершенно безвольную. Врач что-то бубнил, но мать его не слышала. Не слушала. Ее состояние сейчас немногим отличалось от состояния сына.

Отец встряхнулся, сумел оторвать взгляд от жены и ребенка, и посмотрел на врача, который продолжал говорить:

– Вы должны понять, что наше вмешательство сейчас бесполезно. Реанимационная бригада вашему ребенку попалась хорошая. Они вовремя накачали мозг кислородом. Ваш мальчик стабилен, и это хорошо, но, сколько он пробудет в коме – этого предсказать не возьмется никто. Может, он очнется прямо сейчас, а может…

Врач замолчал. Похоже, он сам не верил, что родители пациента его слушают, поэтому говорил скорее механически, потому что это оставалось частью его обязанностей, не более. Сейчас он видел сфокусировавшийся взгляд отца, и это выбило его из ритма прямо посередине фразы.

Он не был готов сказать отцу ребенка, что тот может пролежать в коме годы. И умереть, так ни разу из нее не выйдя.

– Страховка все покрывает, поэтому вашему сыну будет обеспечен лучший уход, какой только возможен в таких случаях. Но травма серьезная. Томография показывает, что задеты затылочные доли мозга, серьезное сотрясение…

– Что… – прервал врача отец, – что мы можем сделать? Врач пожал плечами:

– С точки зрения медицины – ничего. Просто будьте рядом с ним. Читайте ему, разговаривайте, говорят, что даже в коме люди слышат, что происходит вокруг. Может быть, он сам захочет вернуться, если будет знать, что здесь его ждут родные? Врача прервала жена.

Сначала она вздохнула, чуть приподнявшись со стула, а потом взвыла. Негромко, но мука и боль настолько насытили этот вой, что врач бы предпочел, чтобы она орала во весь голос. Муж подошел к своей жене и слегка, несильно ее приобнял.

Она этого даже не заметила. Не почувствовала. Всхлипнула, заглатывая внутрь воздух, и взвыла снова.

– Он еще жив, – тихо, только ей, сказал отец. – Не хорони его так быстро. Эти слова сразу успокоили мать. Она замолчала.

Врач решил, что лучше дать им посидеть с сыном. Он точно мог сказать, что беседа с ним не главное в их нынешнем состоянии. Да и не знал он, что еще сказать.

В таких случаях оставалось только уповать на удачу. На чудо. Молиться. Но как бы это выглядело, если бы он, дипломированный травматолог, произнес подобное вслух?

***

Несмотря на домыслы врача, Лекс родителей не слышал. Ни родителей, ни самого врача, ни тихого мерного писка кардиомонитора.

Он вообще ничего не слышал. В этом Месте звуки отсутствовали полностью. Не только звуки – краски, запахи – Место показывало полную импотенцию, неспособность дать Лексу хоть какие-то ощущения.

Его разум старательно обрабатывал абсолютный ноль информации от глаз, от ушей, от носа. От кожи, которая тоже не чувствовала ничего, ни дуновения ветерка, ни холода, ни жара.

Лекс сравнил бы это место с камерой сенсорной депривации, если бы о такой знал. Только, в отличие от темноты той камеры, здесь присутствовал свет. Абсолютно белый. Настолько белый, что мальчик сравнил эту белизну с самой сутью света, с его основой.

Изначальный свет. Абсолютно белый. Тот, от которого произошел цвет снега, цвет молока, цвет новенькой ванной. Тот, которому безуспешно пытались подражать мел и свинцовые белила, известь и каолин.

Единожды увидев это свечение, Лекс знал, что этот белый невозможно получить банальным смешением красного-зеленого-синего. Этот свет – Изначальный, яркий в своем абсолюте, не потому, что где-то горят мощные лампы, но из-за того, что этот свет был совершенством, абсолютом.

После слов учителя этот свет еще раз показал Лексу, насколько он был неправ. Зима лишь пыталась продемонстрировать мальчику красоту Изначального света. Может быть, даже наверняка, ей это не очень и удалось, но теперь он готов был примириться с цветом снега, с каждым его оттенком. Потому что с нынешнего момента он всегда будет сравнивать любой цвет именно с этим.

Лекс оглянулся, подсознательно ожидая увидеть что-то хотя бы у себя за спиной.

Сзади обнаружилась дверь, такая же белая на абсолютно белом фоне. Наверное, он заметил тонкую серую щель, очерчивающую дверной косяк, хотя не мог сказать это с уверенностью. Лекс сморгнул.

Изначальный Белый слегка распался, теряя свое сияние, и Лекс понял, что находится в стерильном белом коридоре. То ли больница, то ли какая-то лаборатория.

Так или иначе, ему надо было вперед. По этому коридору. Он знал, чувствовал, был совершенно уверен, что дверь позади него – закрыта. Воспользоваться ей он сейчас не сможет, как бы ни пытался.

А ведь ему хотелось. Дверь сзади – он понимал, вела его в привычный мир, где все само по себе расставилось бы по своим местам, вещи обрели некий обыденный порядок и свет перестал бы светить так ярко.

Но, хотел он или нет, Лекс не стал пробовать дверь позади на прочность. Вместо этого он пошел вперед.

***

После нескольких сделанных шагов, он понял, ощутил, что пол под его ступнями слегка пружинит, и, каким бы белым он ни был, все равно пол слегка сероват.

Хотя Лекс мог бы поклясться, что мгновения назад белым было абсолютно все вокруг. Абсолютно. Это навело его еще на одну мысль, и мальчик посмотрел на себя. Поднял руку и взглянул на пальцы.

Рука была как рука. У него не повернулся бы язык сравнить цвет кожи с окружающим Белым. Лекс опустил глаза, и понял, что на нем белая пижама и такие же белые (хлопковые?) брюки. Но и они не шли ни в какое сравнение с цветов стен.

Хотя… потолок теперь казался светлее, а стены – темнее чем потолок, но все-таки они находились в промежутке, где-то между потолком и полом.

Лекс шел вперед, и временами ему казалось, что коридор издевается над ним, меняя свою освещенность и, за счет этого, цвет, по мере того как он продвигается вперед.

Вроде и каждый из этих оттенков оставался всего лишь оттенком белого. Но, в то же самое время, отличался. Уж теперь-то, после того, как учитель показал ему разницу, буквально ткнул его носом в то, что он никак не мог углядеть… уж теперь-то Лекс видел. И легко различал каждый из этих оттенков.

Впереди. Далеко впереди он обнаружил еще одну дверь – практически клон той, что оставил позади себя.

Он шел к ней долго. В какой-то момент даже начал считать шаги, но тут же сбился. Лекс никогда не думал, что одноцветность так сильно может сбивать с толку. До такой степени, что он не мог посчитать больше… скольки? Какие цифры, какие числа вообще могли существовать в этом месте?

Лекс сделал еще одну попытку, постаравшись услышать свое собственное сердце и измерить время человеческим пульсом. Но тут же понял, что Абсолютный Белый, пусть и распавшийся на нескольких Белых Наследников, не позволяет ему и этого. Он не слышал своего сердца и не чувствовал биение пульса. Что-то останавливало его, каждый раз, когда он старался прислушаться.

Зато дверь, без ручки и малейших признаков замка, оказалась совсем рядом. Может, не так далеко она и была. За неимением лучших идей, Лекс толкнул дверь вперед.

Глава 2

Павел

Лидерство – оно в крови. Так, по крайней мере, считает отец. Покрутившись в школьной тусовке, между ребят, родители которых через одного владели крупнейшими активами города, а иногда даже не брезговали и непосредственным руководством, Павел склонялся к тому, что в этом вопросе отец ошибается.

Лидеров среди них нашлось не больше и не меньше, чем в любом другом месте, несмотря на безусловный успех в этом деле их родителей. Конечно, можно пофантазировать, что здесь через одного – дети прелюбодеяний, и их снабдили не теми генами, но… Повыдумывать на тему разгула страстей в элите можно, даже приятно и открывает поле для множества интересных вечерних фантазий, но вот верилось в это с трудом.

Так что Павел имел свою собственную точку зрения на то, как становятся лидерами. Это профессия. Которой можно овладеть. Надо просто изучить правила и почаще тренироваться. Без упражнений любая теория остается лишь никому не нужной бумагой. Макулатурой.

Лидерство – вещь не такая уж и простая. Оно требует сосредоточенности. Дисциплины. И временами – жестокости.

У него получалось. Он в это верил. Вокруг него всегда оказывалась компания, и большинство из этих парней и становящихся все более аппетитными девчонок готовы были ему подчиняться. Следовать за ним. Ввязываться во всевозможные авантюры, иногда даже на грани дозволенного.

Но Павлу очень быстро пришлось уяснить, что лидерство нужно поддерживать. Постоянно. Быть лидером – это прежде всего постоянно находиться начеку, постоянно следить за тем, не ослабли ли узы, достаточно ли любят тебя твои люди.

По большому счету, Павлу было наплевать на одноклассников. Но он учился, тренировался, и отлично осознавал, что если проиграет с ними, то проиграет и в большой жизни. Поэтому не позволял себе расслабиться, пустить все свои навыки, все наработки и полученные знания под откос.

Одна ошибка или парочка, и все. Всегда найдется кто-то, мечтающий шепнуть у него за спиной – «Павел сдулся», «Павел не тянет», «скучно с ним». Подобного допускать он не собирался.

И что злило его более всего, так это современные методы влияния. Он просто мечтал очутиться где-нибудь в прошлых веках, когда можно было просто потребовать клятву верности, и вся недолга. Сейчас же вообще становилось непонятно, кто кем руководит.

Вроде они идут за тобой, – ура, можно считать задачу исполненной. Но нет, не проходит и пары дней, как им все приедается, становится неинтересно, и они начинают слушать тебя, даже не слишком стараясь скрыть зевки. Непонятно, кто кем руководит. Чтобы они признавали тебя своим «боссом», ты должен постоянно прислушиваться к ним. К их мнению. К их желаниям, порой весьма тошнотворным.

Павел считал это отвратительным. Но, к сожалению, пока не нашел ни одного метода контроля своих «подданных», который бы действовал проще. Все они имели обеспеченных родителей, умели сами себя развлекать. Он не мог их удержать ничем, что обеспечило бы ему длительный и надежный результат.

Он не обладал монополией на лидерство. А жаль. Так было бы значительно проще.

Вот и сейчас. Он считал, что травка – не то развлечение, которым стоило увлекаться. Даже останавливал свою тусовку пару раз, когда все кидались на новую забаву. Но быстро понял, что «его люди» не одобряют своего командира. Кое-кто начал отмежевываться, покуривать в других тусовках, без него.

Еще хорошо, что он понял это достаточно быстро и исправился. Его способности лидера подверглись в тот момент самому серьезному испытанию, что можно было себе представить, но и на этот раз он справился.

В конце концов, в своей силе воли он не сомневался. Пусть все они, в конце концов, скурятся и окажутся задавленными наркотой, ему то что? Одноклассники для него – всего лишь тренировочный материал, всегда можно будет найти новый. А он сможет спрыгнуть в любой момент. Железная воля, наверное, тоже не передавалась по наследству – чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть вокруг, поэтому он воспитал ее сам. Взрастил ее в себе, и сделал это хорошо.

***

В выпускном классе кое-кто начал пробовать марки. Это было несколько серьезней, чем марихуана, и Павел задумался, стоит ли рисковать. Но с травой все всегда было хорошо, он даже признался как-то себе, что напрасно так дрожал по этому поводу. Все оказалось просто отлично, и всегда весело. И, что главное, он всегда чувствовал, что может остановиться. А если это так – то зачем бросать? Зачем отказываться от удовольствия, если знаешь, что это можно сделать в любой момент.

И на этот раз он встал во главе движения. Его компания считалась самой продвинутой, если дело касалось химии. В их тусовке даже стали появляться новые члены, и все они готовы были следовать за лидером беспрекословно. Секс после пилюль был просто роскошен, и девушки готовы были всегда. Если с ним, их лидером, то всегда.

Павел начал надеяться, что тот заветный эликсир лидерства, возможно, найден.

Но в этот раз ему почудилось, что он перешел некую черту. Он так и не понял, когда, и где, но ощущение назойливо билось в его сознании, не отпуская.

Наверное, не надо было принимать без компании, в одиночку, дома. Да еще и такую дозу.

В последнее время ему начало казаться, что чем больше доза, чем качественнее товар, тем ближе он подходит к некой тайне, открытию, которое обязательно должен сделать. И не собирался противиться этому ощущению. В конце концов, если он сделает это открытие раньше остальных, то его лидерство окажется несомненным. Безусловным. И вот тогда придет пора повиновения. Всех вокруг.

***

Его тело, погруженное в химическую грезу, лежало на диване, но сам он оставался в полном сознании. Только, почему-то, в совершенно незнакомом месте. Позади него что-то громко хлопнуло.

Павел обернулся. Похоже, прямо за ним захлопнулась дверь. Как ни странно, сейчас его это не заботило. Открытия лежали впереди, и останавливаться он не собирался.

Лекс

Дверь привела его в темноту. Абсолютную. Лекс воспринял отсутствие света вокруг спокойно, хотя цвет отсутствия света он переносил еще хуже, чем белый.

Но он свыкся с белым, даже научился его любить. Поэтому справедливо полагал, что найдет что-то положительное и в черном.

К тому же, в этом месте так полагалось. Белый яркий свет в коридоре, но, как только захлопнулась дверь – абсолютный мрак. Выглядело логично. А еще переход от белого к черному давал некую динамику, изменения. Знания. Сейчас ему казалось важным, что что-то вокруг меняется. Любые изменения могли быть только к лучшему. Так он думал.

Ему показалось, что в глазах начало рябить, как всегда бывает, когда попадаешь в абсолютную темноту слишком быстро. Рецепторы по-прежнему передают в мозг информацию, которая уже устарела. Когда глаза есть чем занять, эти помехи незаметны, но плавающие в темноте цветные точки можно рассматривать, как произведения авангардиста.

Вот только Лекс сомневался, что его тело, его глаза имеет хоть какое-то отношение к происходящему. Все окружающее, скорее, походило на сон. А какие же палочки и колбочки могут быть во сне?

Лекс сморгнул. И множество цветных точек от этого не исчезли, а, наоборот, стали только ярче. Мальчик покрутил головой, пытаясь предугадать, как бы выглядели все эти точки, если связать их в одну общую картину. Которую можно рассмотреть полностью, а не лишь тысячную ее часть.

Эти точки использовали слишком много цветов и оттенков, чтобы остановится на чем-либо одном. Но, если думать о реальном мире (а Лекс сильно сомневался, что он находится не во сне), то более всего разнообразие красок напоминало осенний лес.

И действительно. Как только Лекс понял, куда его занесло, ему сразу стало легче соединять точки между собой. В листья, траву и деревья. В куст рябины с созревшими ярко-красными, но еще по-прежнему кислыми ягодами. Начинало светлеть.

Лекс крутил головой и восхищался. Этот лес был так красив, что казался почти что нереален. Но для сна – в самый раз. В настоящей жизни не бывает такой сухой осени, таких смешанных в одном месте деревьев. Природа здесь опережала самые лучшие картины, самые смелые фантазии, щедро разбрасывая всю палитру вокруг себя. Устраивая пиршество красоты, безумие комбинаций. Буйство красок.

Он очутился на склоне глубокого оврага, полностью упрятанного в осенний лес. Солнце только начинало вставать, но делало это очень быстро, стараясь дать возможность деревьям поскорее похвастаться своим убранством.

Лекс встряхнул головой. В последнее время он слегка оброс, а родители, считая, что он просто входит в образ «настоящего художника», не настаивали на частых стрижках. Отращивать локоны он совершенно не собирался, просто времени дойти до парикмахерской все не находилось, и сейчас длинные волосы доставали ему почти до плеч.

Одет он был в ту самую футболку и в те самые джинсы, в которых… что? Да, та встреча на улице. Его ударили, кажется сильно. После того удара он ничего больше не помнит. Но как-то оказался здесь, сначала в коридоре, потом среди деревьев? И без верхней одежды?

Лекс обернулся, но выход, ту дверь, которая привела его в этот лес, не увидел. Что только еще больше подтвердило его подозрения, что он находится в собственном сне. Но разве люди, теряющие сознание, видят сны? Или он сначала очнулся, а потом заснул? Ему кто-то помог? Или он до сих пор лежит на ледяном тротуаре, медленно замерзая? И все, что вокруг, всего лишь последние грезы гаснущего сознания?

Ощутимо дохнуло холодом. В этом овраге только что было тепло. Но как только Лекс подумал о своем теле, лежащем на льду, так вдоль оврага подул холодный северный ветер.

Лекс еще раз встряхнулся. Ущипнул себя. Больно и бесполезно. Но, раз он в собственном сне, то предпочел бы, чтобы в него вернулось тепло.

Лекс поднял голову и взглянул на поднимающееся солнце. Конечно, осенью оно греет слабее, но все-таки вполне достаточно, чтобы обогреть и этот лес, и маленького мальчика в нем.

Ветер стих. А кожа на оголенных руках почувствовала тепло солнечных лучей.

Значит, этим сном Лекс мог управлять. Всегда бы так. Тогда спать стало бы сплошным удовольствием. Но что-то из всех снов, что он видел, Лекс не мог припомнить настолько ярких и управляемых.

Надо подняться наверх и осмотреться. И, если уж это его собственный подконтрольный сон, то Лекс бы хотел, чтобы прямо за склоном оврага стоял небольшой аккуратный домик, в котором можно передохнуть. Как ни странно, все его тело болело, как будто он весь день занимался тяжелым физическим трудом. И слегка побаливала голова. Странно для сна, хотя абсолютно естественно для человека, ударившегося затылком. Вот чего он не понимал, почему так сильно, душаще болит шея и быстро нарастает боль в левой ноге.

Домик присутствовал. Точно тот, что представлял себе Лекс. Последняя, контрольная проверка. Он спит. Можно не беспокоиться.

Лекс подошел к домику медленно, потому что нога болела слишком сильно. Он начала хромать, хоть и сам этого не вполне осознавал. Его больше отвлекала боль, возникшая в шее и не желающая ее покидать.

Подойдя к крыльцу, настеленному из свежих досок (крыльцо перестелили только этим летом, очевидно), Лекс присел прямо на нижнюю ступеньку и начал судорожно кашлять, пытаясь избавиться от удушья.

Ему не нравилось, что в своем собственном сне его мучает кашель; боль в горле, острые удары в колено – все это не для его сна.

В какой-то момент ему начало казаться, что он задыхается. Обнаружилось, что просто отсидеться на крылечке не удастся. Нужно было что-то предпринять. Сначала Лекс хотел подняться, зайти в дом, найти воду и попытаться унять ей кашель. Но так и остался на месте.

У себя во сне не надо бегать по дому, чтобы найти воду. Лекс представил граненый стакан, стоящий прямо у него за спиной. Именно такой, какой они рисовали недавно на занятиях. Несложно представить себе простой карандашный набросок, предварительно слегка его оживив. Главное, правильно изобразить тень, иначе рисунок останется неживым. А Лексу не хотелось бы пить неживую воду.

Не оглядываясь, он протянул руку назад и нащупал стакан. Тяжелый, доверху наполненный чистой ключевой водой. Сделал несколько глотков. Сначала ему показалось, что это помогло, но тут пришла новая волна кашля. Лекс начал задыхаться.

Так не должно было быть. Не в его собственном сне. В конце концов, он здесь творец, создатель и оператор-постановщик. Единый в трех лицах.

Но душащий его кашель только усиливался. Лекс схватился рукой за горло, и повалился на ступеньки, пытаясь втянуть хоть немного воздуха. И перестал дышать.

Субаху

Пещеру он нашел загодя. Когда приходит пора начать самое важное дело в своей жизни, не должно остаться ни единого места случайностям.

Ему мешала только его молодость. Наставник сказал, что у него будет отличная возможность прожить эту жизнь в теле человека, очиститься, привнести в этот мир что-то хорошее. И тогда его новая реинкарнация еще приблизит его к цели.

Но Субаху понимал, что это как лотерея. Может, и приблизит, а возможно – низведет до уровня червя. От семнадцати лет до старости лежит дорога длиною почти в вечность, и на этой дороге бренное, слабое тело может сделать много чего такого, о чем и не помышлял разум. Чего не хочет душа.

Решаться надо именно сейчас, пока он еще не натворил глупостей. Достаточно и того, что его бренные желания все больше и больше овладевали разумом. Молодое тело довлело над мыслями, а такого нельзя допускать.

Нужно было сократить путь. Обмануть судьбу и избежать множества ненужных и болезненных реинкарнаций. Он точно знал, как может это сделать. Камни он тоже подготовил заранее.

В последний раз посмотрев на солнечный свет, Субаху начал закладывать вход в пещеру. Ведерко с разведенной в воде глиной и песком он использовал лишь иногда, цементируя только некоторые ключевые камни. Этому он тоже учился заранее. Главное было не в количестве раствора, а в местах его применения.

Через неделю кладка достаточно затвердеет, чтобы выдержать возможную попытку ослабевшего монаха вырваться наружу. Фактор скорее психологический, но тоже важный. Обязательно надо отрезать себе все пути. Чтобы остался только один – к нирване.

Одна твердая лепешка и струйка воды, текущая внутри пещеры, – этого вполне достаточно для первой недели. Для того, чтобы привести все свои мысли в порядок и подготовиться к уходу в медитацию. Как сказали бы белые люди – потренироваться.

За неделю можно очиститься от всей скверны, что успело накопить семнадцатилетнее тело. А после этого можно прикоснуться ко входу в нирвану.

Субаху был уверен в себе. И точно не боялся, нисколечко не боялся провала. Когда идешь по пути судьбы, провал невозможен.

***

Душа должна обладать стержнем. Не тело, ибо тело слабо. Но душа, прошедшая через сотни реинкарнаций, должна создать для себя нерушимый хребет, иначе она всегда так и будет болтаться между земляными червями и крысами. Развитие, приближение к ультиме требует чего-то большего, чем просто желание.

Субаху твердо верил, что этот стержень в его душе есть. Поэтому через неделю, проведенную с единственной свечкой, теперь уже выгоревшей полностью, у него не возникло даже мысли о том, чтобы попробовать взломать каменную кладку и выбраться наружу. Путь был избран и теперь его нужно пройти до конца.

Неделя подготовки в тишине и спокойствии действительно помогла. Он помог себе сам – потому что не начал бояться, думать о голодной смерти или провале. Он шел к цели.

Поэтому когда пришло назначенное время, он аккуратно принял свою любимую позу для медитации, посмотрел в темноту и окончательно закрыл глаза. Теперь только тихое журчание воды тревожило его органы чувств. Но он обратил этот звук, использовал для того, чтобы нанизать на него вход в медитативный транс.

Монах не собирался медитировать сорок девять дней. Он был полон решимости оставить это тело здесь навечно, и не планировал больше в него возвращаться.

Тело Субаху осталось сидеть в темной замурованной пещере, неподвижное и вдыхающее воздух раз в несколько минут. Но сам он ушел. К просветленным. К обретению нирваны.

Дверь открылась перед ним нежно и величественно. И сияние цели подсказало ему, что он на пути к желаемому.

Глава 3

Лекс

Мать поднялась со стоящего у кровати сына кресла. Кардиомонитор подсказывал, что сердце бьется все чаще. Но грудь ее ребенка, до этого мерно вздымающаяся и опадающая, неожиданно замерла. Лекс перестал дышать.

Первая мысль, что пришла ей в голову, наверное, была самой глупой, которую можно придумать. «Но врач же обещал, – подумала она, – он сказал, что положение стабильно, и что Лекс может лежать в коме хоть годы».

Конечно же, врач говорил совершенно о другом. Да она и сама понимала, что глупо надеяться на какие-то обещания. В нынешнем положении сына надеяться легче было на чудо, чем на врачей. Они могли лишь поддерживать в нем жизнеспособность, да и то – сейчас под вопросом стояло и это.

В палату, словно пчела, привлеченная цветочным ароматом, влетела медсестра. Мать просто задержалась в отделении допоздна, ей позволили посидеть с сыном – это все равно ничего не меняло. В больнице сейчас оставалась только дежурная смена.

Но медсестра явно оказалась из опытных. Не задерживаясь ни на секунду, она щелкнула парой тумблеров, отключая противный писк-предупреждение, надела на лицо Лекса кислородную маску и начала готовить аппарат для искусственной вентиляции легких.

***

Лексу мешали. Этот сон оказался не таким уж и управляемым, как ему виделось сначала. Но зато чудовищно похожим на реальность. Ему нужно было подумать, хотя бы десяток секунд, а кашель не позволял ему сосредоточиться ни на мгновение.

Поэтому он перестал дышать. Сердце, пытаясь воспользоваться остатками кислорода в крови (этот сон обманул даже его собственное сердце!), застучало сильнее и чаще.

Но кто-то невидимый словно заставлял его сделать вдох и снова закашляться. Лекс держался.

Он считал, что все-таки это его сон. И каким бы неприятным он в данный момент ни был, только он может им управлять. Вода не помогла – что ж, но она появилась, как и дом, как, надо полагать, и лес.

В идеальном случае, он мог просто отказаться от дыхания. Но почему-то Лекс не сомневался, что его тело не послушается. Что-то ему подсказывало, что создавать дома в лесу значительно легче, чем заставить свои собственные легкие отказаться от воздуха, пусть даже и в призрачной реальности сна.

Лексу хватило нескольких секунд, чтобы успокоиться и начать творить. В лицо подул ветер, с отчетливым привкусом озона, хотя никакой грозой в этом осеннем лесу и не пахло. Зато ветер принес запас имбиря, свежесть и спокойствие.

Продолжая сдерживать дыхание, Лекс глотнул еще воды из стакана, который чудесным образом даже не опрокинулся и лишь после этого, выдохнул. Именно выдохнул, с силой выталкивая, выдавливая воздух из легких, сжав горло так, что остатки богатой углекислым газом субстанции выходили из его тела вместе с хрипом.

И лишь когда в его легких не осталось, наверное, даже и кубического сантиметра, он вдохнул свежий ветер. Вдохнул загадочный имбирь, смешанный с колючим озоном.

Горло сжималось от боли, но кашлять он перестал. Следующий выдох сопровождался таким же хрипом. Будь он не во сне – он сорвал бы себе голос после таких выходов, а здесь все равно собеседников не наблюдалось.

Силовое дыхание помогло, и неизвестный фантом постепенно ослабил свою хватку на его шее.

Лекс посмотрел на колено. Боль давила на ногу все сильнее и сильнее. Один из уколов боли вонзился настолько сильно, что у мальчика заболело сердце.

Лекс представил себе ванну, до самого верха наполненную ледяными кубиками. Почему то эта ванна стояла сразу за входной дверью.

Лекс встал и, прихрамывая, вошел в дом. По дороге он зацепил все же стакан, и тот неудачно упал с крыльца, ударился о камень и разлетелся на множество крупных стеклянных осколков.

Зайдя внутрь, Лекс тут же опустил левую ногу в ванну, целиком. Какое бы испытание сон ему ни приготовил, мальчик чувствовал, что в данном случае проще всего немного потерпеть, и боль уйдет сама по себе. Или он с ней свыкнется окончательно. Так или иначе, лед мог ему в этом помочь.

***

Подоспевший минутой позже дежурный врач включил аппарат искусственной вентиляции легких. Ни он, ни мать Лекса не заметили, как мальчик сделал первый вздох за мгновение до того, как аппарат заработал. Сестра заметила, но решила, что ей почудилось. В ее длительной практике случались и не такие чудеса, так что она отнеслась к этому спокойно, лишь запомнив для себя, что мальчика надо будет отключить от аппарата побыстрее. Попробовать, сможет ли он дышать и без чужой помощи.

***

Боль унялась лишь через пару часов. Но Лекс сильно хромал и ничего не мог с этим поделать. Когда нога находилось в расслабленном состоянии, то она о себе не напоминала, но только мальчик пытался пройтись, загнанная вглубь боль сразу давала о себе знать. Поэтому Лекс начал прихрамывать, даже сам того не замечая.

Тем не менее, как только ему стало полегче, Лекс вновь вышел наружу. Родители всегда журили его за излишнюю, на их взгляд, для его возраста практичность. Мать даже как-то заметила, что художники должны быть рассеянными и не видящими ничего вокруг. Лекс тогда ответил, что он не художник. А про себя подумал, что художники точно не должны жить по навязанным кем-то шаблонам. На то они и художники, чтобы быть уникальными, каждый по-своему. Вот он – отличался практичностью, опрятностью и на удивление спокойным характером.

Ему пора было осмотреть владения его сна, понять, есть ли у них границы, какие физические законы он может нарушать, а какие – нет. Даже в собственном сне своевременная инвентаризация безусловно полезна.

Поэтому он неторопливо шел по лесу, рассматривая деревья, кусты, облетевшие листья всех цветов. В какой-то момент Лекс поднял глаза и посмотрел на небо – светло-голубое. Он опустил голову обратно, зажмурился, и представил себе такое же небо, только чуть позднее, когда солнце только-только готовится заходить.

Открыл глаза и вновь поднял голову. Небо ощутимо потемнело, стало почти синим.

Лекс кивнул. То, что в этом месте он легко может играться с цветами, он уже ощутил. Вполне. А как насчет границ?

Подспудно мальчик ожидал, что через какое-то время ходьбы по лесу он наткнется на барьер, какую-нибудь невидимую преграду, ограничивающую его возможности в этом мире. Не мог же этот мир быть бесконечным? Он же не мог выдумать бесконечный мир?

Он шел и шел вперед, ожидая встретить если не именно этот заслон, то хотя бы что-то новое в становившемся аляповато-однообразном лесу.

И увидел барьер ровно в тот момент, когда и ожидал. Лекс прошел по лесу, наверное, с километр, когда заметил впереди неяркое радужное сияние. Пройдя еще чуть вперед, мальчик попал на прогалину, сразу за которой ввысь уходила радужная силовая стена. Вроде бы она и не была непрозрачной, но того, что находилось за ней, видно не было. Вполне возможно, за ней ничего больше и не было.

Ограда переливалась цветами осеннего леса. Лексу чудилось, что ее мерцание попадает в такт с ветром, но ручаться бы не стал. На всякий случай он подошел поближе и тронул стену пальцами. Стена как стена. Абсолютно плотная и уж точно непроходимая. Лекс пожал плечами и повернулся назад, в сторону дома на краю оврага.

Он сделал всего несколько шагов, но что-то, какая-то мысль заставила его остановиться. Странно все. Вот он ждал границу своих владений, ждал увидеть ее именно где-то здесь. И она тут же появилась.

Лекс прикрыл глаза, и представил, что нет никакой границы. Что дальше все также простирается бескрайний лес. Нет, даже не так. Бескрайний лес, которым заросли холмы. Горы вдалеке, прячущие свои пики в облаках и снегах. Река, стекающая с этих гор и несуетно петляющая между холмов. И осень, и небо, вернувшееся в полдень.

Лекс открыл глаза и обернулся. Барьера больше не было. Все стало в точности так, как он только что себе представил. Его мир, представленный им, выдуманный от начала до конца, до мельчайшей детали. Греза, которая не исчезает. Нет здесь никаких барьеров, кроме тех, что он выдумает себе сам.

Лекс оглядел окрестности, любуясь, запоминая, домысливая детали. Ему казалось правильным закрепить этот вид в памяти. Наверное, он мог бы создать все заново, может быть, даже еще более совершенным, но сейчас он хотел именно этот лес, эти горы и эту речку. Удовлетворенно кивнув, он отвернулся и снова шагнул в сторону дома.

Во второй раз его остановила не собственная мысль, а какой-то внешний фактор. Также как недавно Лекса накрыло удушающей болью в шее. Что-то подобное происходило и сейчас. Творилось что-то, чего он не планировал, не представлял, не предвидел, не ожидал.

Лес вокруг прикрыло дымкой. Странным туманом, дающим ощущение, что мальчик стал хуже видеть. Этот же туман сделал воздух вокруг мальчика заметно гуще, мешая ему двигаться, замедляя его шаги.

Потом этот туман попал в его сознание. Мысли моментально начали путаться, и через каких-то пару секунд он с трудом соображал, где находится и как он очутился в этом лесу, затянутым сплошным беспросветным туманом.

Лексу стало дурно. Ноги подкосились, и он бы упал, если бы не тот же уплотнившийся воздух, легко удерживающий его в вертикальном состоянии.

Потом вновь пришла боль. Только на этот раз, похоже, ее вызвал сам Лекс. Какие-то инстинктивные части его разума, доставшиеся ему от далеких предков, заставили мальчика застонать от боли. Зато его сознание слегка прояснилось. Несильно, но все же достаточно для того, чтобы он мог пытаться мыслить связно.

Что-то происходило. И это вызвал не он, по крайней мере, он не хотел вызывать это сознательно. Что, однако, по здравому рассуждению не означало, что он не мог вызвать это своими действиями. Не нарочно.

Лекс огляделся. И, конечно, не увидел ничего интересного в сплошном тумане, что его окружил. Он чуть прикрыл веки, и представил ясный и прозрачный осенний воздух. Настолько чистый, что даже горы вдалеке видны в мельчайших деталях. Даже облака у вершин исчезли, обнажая снежные шапки на самых высоких из пиков. Он открыл глаза.

Стало чуть лучше. Но никаких гор все равно не было видно и в помине. Хотя сейчас он смог разглядеть хотя бы деревья в паре десятков метров, а не только то, что стояло на расстоянии вытянутой руки.

Новый толчок боли в колене не добавил ясности сознанию. Зато у Лекса проснулось почти незнакомое для него раньше чувство ярости.

Земля вокруг содрогнулась. Кто-то, или что-то на него нападало. И хотя он не понимал, догнал ли его собственный кошмар или таящееся в глубине тумана существо имело иное происхождение, это мало что меняло. Лекс, вскормленный болью и яростью, сейчас предпочел бы сначала разобраться с врагом, и лишь после этого раскладывать по полочкам теории. Но он же был во сне?

А значит, неважно, где это существо. Важно победить его тем оружием, единственным, которое имеет смысл во сне. Он бы назвал это воображением.

***

Лекс подпрыгнул высоко в воздух, подогнул ноги и рухнул на землю коленями. И левым, и правым, хотя сейчас его волновал лишь удар по левому колену.

Боль вспыхнула в ноге маленьким взрывом, и вместе с ней пришла ярость, почти полностью прояснившая сознание. Лекс посмотрел прямо перед собой. Времени зажмуриваться у него не было, но он все же не верил, что сумеет перестроить окрестности прямо у себя на виду. Поэтому он моргнул, а не зажмурился.

Моргнул, и окружающий лес исчез, оставив за себя лишь голую выжженную пустыню. Огромное солнце, неспособное насытиться, продолжало нападать на потрескавшуюся землю. Даже через подошвы Лекс почувствовал исходящий от поверхности жар. И никакого тумана.

Лекс осмотрелся, ища хоть какие-то признаки врага, но увидел лишь белесый дым на горизонте. Дым-туман, отогнанный далеко от Лекса, но стремительно приближающийся. Пятно дыма сужалось кверху, постоянно кружило, слегка напоминая торнадо, и сокращало расстояние до добычи.

Выглядело страшновато, но, вместо того, чтобы побежать, Лекс шагнул вперед, навстречу смерчу. Моргнул.

Теперь и он, и смерч, двигались друг к другу по дну глубокого мертвого ущелья. Увильнуть здесь было невозможно. Только бежать или наступать. Лекс знал, что создал это ущелье сам, вплоть до потрескавшегося камня, которого коснулся, прежде чем вновь шагнуть вперед.

Но вот двигающийся ему навстречу смерч – его врага – он не представлял. Смерч пришел в это место сам. Кто-то иной проецировал в его мир кружащийся в сумасшедшем танце туман. Лекс шагнул еще, еще и еще, а потом побежал.

Смерч сначала тоже быстро приближался, но как только расстояние сократилось, начал притормаживать, замедляться. Пока не встал мертво на одном месте.

Лексу оставалось пробежать метров пятьдесят, чтобы столкнуться с туманом, когда тот начал отступать. Не просто улепетывать по дну ущелья, но еще и расползаться, растекаться дымчатыми ручейками. Лекс отрицательно качнул головой. Моргнул.

В саванне шел проливной дождь, нечастый желанный гость. Трава жадно впитывала каждую каплю, и далеко не каждой удавалось достичь земли. Но дождь безудержно атаковал поверхность, и защитник-трава постепенно сдавала рубеж за рубежом. Струйки тут же превращались в ручьи, ручьи – в реки, а реки – в бурлящие потоки.

Пытающаяся расползтись дымка не смогла рассредоточиться под постоянными ударами капель. Чтобы защититься, она наоборот сосредоточилась в небольшой крутящийся клубок, достигнув такой плотности, что потемнела и стала почти черной.

Похоже, враг только сейчас понял, что опасность, возможно, угрожает и ему самому.

В дождливый воздух проникло что-то вроде животного визга. Ударило по ушам, и Лекс слегка втянул голову в плечи, но продолжал приближаться.

Клубок превратился в эфемерного паука со жвалами, смотрящими в сторону мальчика. Паук прыгнул, пытаясь разом покончить со своей жертвой. Лекс моргнул.

Прямо перед ним возникла хрустальная стена, остановившая прыжок паука, так и не успевшего превратиться во что-то другое. От удара паук сначала замер, а потом медленно сполз на землю.

Лекс почти подошел к своей стене, когда паук что-то сделал. Наверное, тоже моргнул, по-своему. Не в силах убрать созданную Лексом стену, он просто переместился и оказался по другую ее сторону. Прямо перед мальчиком.

Жвала сомкнулись на его плече, почти у самого горла. Боль ничуть не походила на призрачную. Наоборот, боль чувствовалась вполне взаправду.

Лексу снова стало дурно. Сознание плыло, казалось, паук не кусает его, а высасывает из него соки, кровь, разум, душу. Душу. Ноги Лекса задрожали, и снова дало знать о себе колено.

Такой ярости мальчик не ощущал никогда в жизни. Более того, он чувствовал, что эта ярость ему не принадлежит. Что она нечто, находящееся при нем, но не имеющее с ним ничего общего. Лекс моргнул.

Мир сузился до небольшой комнаты. В той части комнаты, которую занимал паук, возникла пространственная решетка из металлических прутьев. Лекс видел даже ржавчину на некоторых из них.

А еще ему было интересно, пойдет ли из паука, неожиданно совмещенного в одной точке с прутьями, кровь.

Не пошла. Но паук снова взвыл, на этот раз не перед нападением, а перед смертью. Агонизируя, паук начал расплываться, снова возвращаться в образ тумана. Лекс моргнул.

В комнате сработала пожарная сигнализация, и жидкость начала разбрызгиваться из форсунок в потолке, заставляя гибнущего хищника оставаться в твердой форме.

Повинуясь интуиции, Лекс поднял руку и положил ладонь прямо на жвала, сжимающие его плечо.

Умирая, паук отдал что-то мальчику. Свою силу, или свою душу. Лекс не знал, что именно, но почувствовал, как трофей перелился в него, сросся с его сознанием. Лекс моргнул.

Субаху

Сияние окружало его, проникало внутрь, вызывало безудержный восторг. Он сам был источником сияния. Он, сидящий в позе лотоса, сиял, и лучи его просветления распространялись повсюду.

Но больше не происходило ничего. Субаху всмотрелся внутрь себя, и не почувствовал умиротворения. Оно было где-то близко, но не здесь. Это была не нирвана, а лишь путь к ней.

Субаху не вставал. Он знал, что его движение к цели не имеет ничего общего с физическими действиями, которые он совершит или не совершит. Важна только его сущность, его душа, стержень, который позволяет ему добиваться желаемого. Он лишь открыл глаза и осмотрелся. Весь мир вокруг заполонило сияние. Всепоглощающее.

Но сколь долго он бы ни сидел в ожидании чего-то большего, не происходило ровным счетом ничего. Что-то осталось незавершенным. Нужно было сделать что-то еще. Смыть грехи предыдущих реинкарнаций, возможно. Но он не знал, как. Длинный путь, через перерождения, его не устраивал. А коротким – его не пускали. Кто-то не пускал. Кто-то остановил его в преддверии цели. Его мир сиял.

Субаху не злился, не отчаивался, ибо знал, что лишь хладнокровие и спокойствие могут удержать его хотя бы здесь, так близко от цели. Он не мог сказать, что его душа абсолютно умиротворена, иначе нирвана уже бы приняла его.

***

Через вечность пришла боль. Странная размытая боль по всему телу, которого он вообще не должен был сейчас чувствовать. Отупляющая боль, которая не оставляла ни кусочка его тела, его мыслей и чувств без внимания. Но несильная. Словно кто-то поджарил его тело, окунул в обжигающе холодную воду вперемежку с льдинками, избил тело тяжелым молотом, дал вдохнуть ядовитые испарения, напоил отравой и брызнул в глаза кислотой. А после этого дал обезболивающее.

Так не должно было быть. Но Субаху обрадовался. Это испытание. Он пройдет это испытание, если надо, пройдет их много, но дойдет до самого конца пути. Лишь бы был путь.

Субаху закрыл глаза, ушел вглубь себя и продолжил медитацию. С болью не надо бороться. Пусть она борется сама с собой. Тогда, и только тогда, просветленный может чего-то достигнуть. Иначе, даже победив боль, он лишь будет отброшен назад, к очередной череде реинкарнаций. Пусть она победит себя сама. Дракон, кусающий свой хвост, вот как сейчас Субаху представлял эту боль.

И когда, еще одну вечность спустя, боль ушла, она оставила после себя легкий привкус воспоминания, и кусочек умиротворения. Словно кто-то, смертельно больной, умирающий, приобрел мир и покой, и отдал кусочек этого покоя юноше.

Субаху не стал отказываться. Он взял чужое умиротворение и добавил его к своему. Теперь он еще ближе к цели.

***

Следующее испытание оказалось совсем простым. Напавший на него ракшас хотел получить его душу, но не выдержал сияния, что распространял Субаху вокруг себя. Не помогло даже то, что этот ракшас принял форму огромной гремучей змеи. Субаху сожрал его греховную душу, остановив ее от дальнейшего падения в цепочке перерождений. Спас. Таким низким душам не надо перерождаться, они только добавляют свою боль и отчаяние в любой из миров, замедляя других на их пути к нирване.

Теперь Субаху ждал. Следующего испытания, наверное. Раз полное, окончательное умиротворение еще не пришло, значит, путь еще не завершен. Он не знал точно, что должен почувствовать, когда достигнет нирваны, но в обычном мире этого не знал никто, так что это его не пугало. Его вела уверенность в том, что уж что-что, а нирвану он не пропустит.

***

Хуже всего оказалось само ожидание, а не испытания. Испытания позволяли действовать, и их результаты были измеримы. Победа, еще шаг вперед, исчислимый и понятный. А вот ожидание невозможно оценить. Посчитать. Поставить на полку в качестве трофея. И никто не скажет, когда оно завершится, и завершится ли вообще. Поэтому через какое-то время каждое мгновение, каждый отдельный сегмент времени начинает казаться вечностью.

Только годами воспитанное терпение Субаху позволяло ему держаться. Долго. Сидеть и сидеть внутри сияния, пережидая вечность за вечностью, глотая их не пережевывая.

Пока он, наконец, не понял, что само ожидание и есть главное испытание, которое он должен пройти. И значит, если понадобится, он будет сидеть здесь бесконечно.

***

Монах был похож на него. Только постарше, хоть и ненамного. Может, лет тридцать.

Гость сидел напротив лицом к нему в такой же позе для медитации. Но Субаху с удивлением, смешанным с удовлетворением, отметил, что сияние вокруг незнакомца значительно слабее, чем его. Да что там – сияния гостя почти и не было видно в ослепительном блеске того света, что излучал Субаху.

Гость молчал. Субаху молчал тоже, уж терпения ему было не занимать. Через какое-то время ему подумалось, что гость-монах – лишь какое-то отражение его самого, странно извращенное и состарившееся. Не внешность – их души были схожи. Терпеливые, целеустремленные и способные ждать.

– Ты пошел ложным путем, юноша, – бесстрастно произнес монах. Без предисловия, даже без вдоха перед первыми словами. Так неожиданно, что Субаху мысленно вздрогнул. Но лишь мысленно. – Путем, который приведет тебя в тупик. Здесь нет ничего, и здесь точно нет мира, который ты ищешь.

Субаху задумчиво смотрел на гостя. Тот лгал, это юноша видел кристально ясно. Он не мог пойти по ложному пути, потому что это был единственный путь. Но зачем он лгал? Что за новое испытание уготовано ему для очищения?

– Кто ты? – спросил Субаху.

– Я – такой же, как ты, – монах говорил негромко, но при этом так пристально смотрел в глаза юноши, что Субаху начал чувствовать физический дискомфорт. – Тоже ушел в транс, давным-давно, надеясь достичь нирваны. Но оказался лишь здесь. И понял истину слишком поздно.

– Расскажи мне истину, – попросил Субаху. Знания никогда не вредили. Хотя это могли быть и не знания, а лишь ложь, завернутая в личину правды. Но Субаху, в своем сиянии, в своем спокойствии и с мощью, доставшейся от недавно поглощенного ракшаса, точно знал, что сумеет отличить ложь от правды.

– Истина в том, что это место не является нирваной. И это даже не дорога в сторону цели. Это лишь тупик для заблудших. Чем дольше ты здесь будешь находиться, тем меньше шансов у тебя вернуться и начать все заново. Я пришел, чтобы помочь тебе. Если еще не слишком поздно, то тебе надо вернуться в свое физическое тело. Пробудешь здесь еще – не сумеешь возвратиться никогда. Субаху улыбнулся безмятежной улыбкой Будды.

Эта ложь обладала красотой и правдоподобием. Она складно задумывалась, но ложь есть ложь. Не может быть тупиков на единственном из возможных путей. Могут быть лишь преграды.

Так что – всего лишь еще одно испытание. Субаху был ему рад. Испытание заблудшей душой. Душа этого монаха, потерявшегося на пути, искушает его. Заставляет вернуться, насладиться присутствием в физическом теле.

Субаху даже думал, что монах и не знает правды. Что истинно верит словам, которые произносит. Просто его поставили на его пути, чтобы испытать.

Что же, Субаху не должен жалеть сил, чтобы помочь страждущим и заблудшим.

– Это не истина. Это лишь то, что тебе кажется ею. Истина же в том, что ты просто где-то свернул не туда. Как ни странно, монах улыбнулся.

– Я был таким же упрямым, как и ты, когда-то. – Кивнул он. – Это не помогло мне. Мое упрямство лишь сделало невозможным мое возвращение, вот и все. Ты твердо решил остаться здесь? В этом ложном мире? Субаху улыбнулся в ответ. И его улыбка ответила сама за себя.

Монах чуть шевельнулся. Пожал плечами, совсем слегка, незаметно – если бы до этого он не сидел абсолютно неподвижно. Сказал:

– Знаешь, как сложно жить в этом мире? Как тяжело постоянно защищаться от тварей, которые все время пытаются добраться до твоего разума и до твоей души? На это требуется много сил, потому что лишь сильные в этом мире способны выжить.

Монах чуть наклонился вперед. И до этого он смотрел Субаху прямо в глаза, но теперь его взгляд стал острым, колючим, проникающим.

– Но эта сила здесь приходит только тогда, когда ты поглощаешь чужие души. И раз уж ты все равно решил здесь сдохнуть, то почему бы тебе не отдать свою душу мне? Мне пригодится лишний инструмент для выживания.

Субаху почувствовал, как взгляд монаха забрался куда-то в глубину его души, и ворочается там, по-хозяйски, словно в их схватке все давно решено. Словно никакой схватки не будет, и Субаху лишь осталось исполнить последнюю роль – отдать монаху его трофей.

Только это никак не соотносилось с правдой. Снова ложь. Заблудшая душа, оказывается, была не просто испытанием веры, но вновь – и испытанием силы в том числе. Что ж, испытаний Субаху не боялся. Он изгнал взгляд монаха из своей души и атаковал сам.

Сияние вокруг них сделалось еще ярче, нестерпимо, настолько, что его враг начал жмуриться. Но продолжал сопротивляться. Между двумя монахами возник мглистый барьер, сдерживающий нападение Субаху. А из-за спины сидящего врага, до сей поры прячущиеся там, встали по обеим сторонам двое воинов.

Встали и тут же ступили вперед, занося мечи. Субаху и не знал, что так можно.

Но это было ничто, пустышки. В преддверии нирваны материальные символы не могут иметь значения, поэтому на них можно просто не обращать внимания. Субаху продолжал нападать на врага, стараясь сломить его сопротивление.

Первый воин занес меч, и Субаху не смог сдержаться – инстинктивно отклонился, чтобы избежать удара. Поэтому лезвие лишь задело его, краем, вспоров одежду и оставив неглубокую рану на груди.

Кровь в окружающем их сиянии казалась неестественно красной, чужеродной, не принадлежащей этому месту.

Субаху не ожидал, что пустышки могут что-то сделать, кроме того, как испугать его. А оказывается, они могли ранить. Физически.

Ему пришлось отвлечься и посмотреть на воинов. В конце концов, раз они настолько материальны в этом мире, то их тоже можно использовать. Воля – вот главное. Воины сначала остановились. Потом повернулись и направили мечи в сторону своего прежнего хозяина.

– Как… ты… узнал? – пораженно спросил монах, с трудом сдерживая атаки Субаху на его разум.

– Испытания плотью давно закончились. В преддверие нирваны могут быть лишь испытания духа. – Субаху был спокоен. Даже тогда, когда воины кромсали тело его врага на куски, а сила уничтоженного врага мягко переливалась к нему.

Странно было то, что заблудший монах был, наверное, значительно сильнее его. Субаху это почувствовал, когда начал буквально захлебываться полученной мощью. И это еще раз доказывало, что здесь главное – не просто сила, но и вера. Воля. Чистота души.

***

В темной пещере, камни которой начали постепенно забывать, что такое свет, на теле неподвижного Субаху возникла рана. С рассеченного плеча вытекло несколько капель крови, но рана тут же, почти моментально, зажила, оставив на коже лишь легкий, почти незаметный след.

Впрочем, в темноте этого никто не увидел. Некому было это видеть, даже если бы в пещере нашелся свет.

Павел

Это было знакомо.

Цветные пятна рассыпались повсюду, кружились, сталкивались между собой, создавая причудливые комбинации новых, несуществующих цветов. Только не очень-то они нравились Павлу. По его понятиям, все это слишком уж аляповато. Один из недостатков наркотика – всего сразу становится чересчур.

Сколько ему придется терпеть это раздражающее безумие цветов? Час? Доза оказалась слишком уж велика, может и больше. Может и всю ночь. Отпустит лишь под утро, такое тоже бывало. Главное, чтобы отпустило. Надежда только на качество товара.

И что, так все это время и видеть цветные пятна? Скучно. Банально и невесело.

Павел покачал головой, и пятна начала плавать в ускоренном темпе, взболтанные этим движением. Они пестрели с такой силой, что Павел, сколько ни пытался, не мог разглядеть свою комнату, не мог разглядеть вообще ничего, кроме этих пятен. Тогда он прикрыл глаза.

Свистопляска цвета чуть унялась, хоть и несильно. Пятна проникали даже сквозь веки, дотягивались прямо до мозга, и отнюдь не желали отставать.

«Но это же всего лишь глюки, – подумал Павел, – с ними наверняка можно справиться».

И Павел представил себе вместо кучи цветных кругов, полос и обрывков комнату у себя дома, абсолютно серую, блеклую. Открыл глаза. Так значительно лучше.

Он, наконец, увидел комнату, правда, почему-то она стала совсем серой, с такой характерной синевой, словно в фильмах. Этот цвет совершенно не подходил для его жилища, но ему он нравился сейчас значительно больше, чем чехарда глюка.

Павел поднялся с кровати. Выходить из комнаты сейчас не стоило – можно ненароком нарваться на кого-нибудь из прислуги, а это было чревато докладом отцу. Честно говоря, Павел удивился, насколько трезво он мыслил. Эта партия товара просто шикарна. Надо будет прикупить именно из нее еще, прикупить и припрятать, потому что далеко не всегда можно найти такое качество, независимо от цены.

Павел крутанулся, и комната, как раньше пятна, поплыла. Но теперь его это не страшило – однообразный серый цвет совершенно не мешал ему, не раздражал. А то, что предметы слегка двигались, когда он пытался сфокусировать на них свой взгляд – так в этом он не находил ничего страшного. В конце концов, для того он и принял, чтобы слегка повеселиться.

Тогда Павел решил почитать. Сложно было обосновать такое странное решение, но почему нет. Это должно быть весело – читать под кайфом. Некоторые, говорят, даже готовятся к экзаменам в таком состоянии – и ничего, сдают.

Он открыл первую попавшуюся книгу и задумался. Казалось, что страница заполнена текстом, но как только он пытался сфокусировать свой взгляд на словах, на буквах, так все сразу расплывалось. Павел захлопнул книгу и посмотрел на обложку. «Лев Толстой». «Война и мир».

Чего, собственно, он схватил именно эту книгу, он так и не понял. Хотя, книг у него в комнате вообще было не особенно много. Мало, прямо скажем. Только несколько ультрамодных современных авторов в мягких обложках, да остатки от школьного чтения. Те, что он не успел выкинуть.

Ну ладно, Толстой так Толстой. Он там даже какой-то отрывок учил, ближе к середине, во второй части… или книге… Все-таки, хороший товар, но сосредоточиться крайне сложно.

Павел вновь открыл книгу, где-то на той самой середине – и (как удачно!) попал ровно на тот отрывок, который не так давно ему пришлось зубрить. И как-то и буквы сразу стали расплываться меньше, словно поняв, что это бесперспективно.

«На краю дороги стоял дуб. Кажется, он был раз в десять старше берез, из которых состоял остальной лес. Это был огромный дуб, в два обхвата и с обломанными, давным-давно, суками и корой, заросшей болячками…»

Павел сморгнул. Закрыл книгу и вновь посмотрел на обложку. Да, именно по ней он и зубрил. Потому она сразу и открылась на том месте, на котором только и открывалась раньше. Конечно же, он не был столь глуп, чтобы читать ее всю. Зачем, когда достаточно качнуть реферат из сети, вызубрить один отрывок, ну и, если уж совсем прижмет, прочитать дайджест – краткое содержание книги. Даже комиксы есть. Хотя по этой книге и комиксы были скучные донельзя.

Но что-то не то. «Кажется, он был раз в десять старше берез» или «кажется, он был в десять раз старше берез…»? Он не помнил. Нет, наверное, все-таки второй вариант.

Павел снова открыл книгу на том месте, где заложил палец: «Кажется, он был в десять раз старше берез…». Но он только что прочитал другое? Теперь правильно? Нет, опять не то.

И почему «кажется»? Предложение начиналось с «вероятно». Теперь он вспомнил, он еще ошибся, когда декламировал отрывок перед классом и учитель его поправил. Или наоборот? Или от тогда сказал «вероятно», а учитель поправил на «кажется»? И что там потом говорил Андрей?

Белиберда. Он отшвырнул книгу в сторону. Похоже, накрыло его так капитально, что читать бесполезно. Да и, собственно, не Толстого же читать.

Пока он забавлялся чтением, комната приобрела окраску, больше похожую на естественную. «Наверное, начало отпускать», – подумал Павел и взялся за пульт. Сначала он сделал потише звук, вообще его выключил. Все-таки время сейчас уже недетское, а после экспериментов с книгой он абсолютно разуверился в правильности своего восприятия действительности. Не хотелось, чтобы телевизор орал что есть мочи, а ему казалось, что царит тишина.

Но только все каналы пустовали. Серая рябь везде. Иногда, когда он переключал на новый канал, ему казалось, как что-то появляется на экране, идет передача, но стоило приглядеться, и тут же обнаруживалось, что это ему только мерещится – последствие приема наркотиков, а на самом же деле – лишь мелкие серые полоски на сером фоне. Наверное, придется все-таки выйти.

Сна было ни в одном глазу, а сидеть в комнате, где абсолютно нечем заняться, он не собирался. Если пройти аккуратно, то можно добраться до гаража, взять тачку и рвануть куда-нибудь, где побольше народу. Единственное, что его забавляло и вдохновляло всегда, – это общение с людьми. Манипуляция, взятие их под контроль, так, что они сами того не замечают. Хоп – и мужчины готовы драться по твоему приказу, а женщины ложиться в постель по твоей «просьбе».

Конечно, мастерства он в этом еще не достиг, но это было даже хорошо. Когда есть к чему стремиться, то занятие не может наскучить.

Он почти не смотрел по сторонам, когда шел по дому. Скорее, прислушивался, стараясь не нарваться на кого-нибудь ненужного. Лишь когда за ним закрылась дверь в гараж, Павел задумался, почему во всем доме темно и не горят, как обычно, ночники. Мать всегда заставляла прислугу оставлять ночники в коридорах, чтобы ей не было страшно.

Павел попытался вспомнить, горели ли они сейчас, и не смог. Но возвращаться и проверять он точно не собирался.

Вместо этого он подошел к своей простенькой «тт»-шке, и открыл дверь с водительской стороны. Давно просил отца купить ему новую, но тот все только качал головой. Неважно. Зато у этой было триста сорок лошадей, что с лихвой компенсировало то, что модель слегка вышла из моды.

Сел. Машина не заводилась. Он попробовал снова, ему даже почудился звук стартера, пытающегося разбудить двигатель, всех тех три с лишним сотни усредненных коней, но это было бесполезно.

Павел вышел из машины обратно, не сумев сдержаться, с грохотом захлопнул дверь и посмотрел вокруг. Отец что, сломал машину, чтобы он не уехал куда ночью? Да отцу всегда было на это наплевать. Она сломалась сама? Но все было нормально только сегодня днем. Ничто не предвещало поломки. Черте что. Павел вышел из гаража, но не в дом, а на улицу.

Что-то ему не нравилось. Глюки глюками, но вид вокруг дома был какой-то странный. Павел оглядывался вновь и вновь, пытаясь понять, что не так. Те места на участке вокруг дома, которые он помнил хорошо – выглядели также как и всегда. Ну или почти также, даже в этом он сейчас не был уверен. Но все остальное – расплывалось. Он не мог сказать, что не так – но окрестности не выглядели правдоподобно. Как тот толстовский дуб с березами. То, что он помнил хорошо – было более или менее естественно, а все остальное казалось фальшивым.

Таких глюков у него точно раньше не было. И вообще, он начал сомневаться, что это простое следствие наркотика. Выглядело так, что кто-то пытается взять из его сознания вид окрестностей и создать этот вид вокруг. Но проблема была в том, что Павел никогда особенно не присматривался к деталям. Просто знал, что они должны быть, но не запоминал. И все то, что он пропускал – сейчас отсутствовало. Он оказался где-то еще.

***

Может, его сознание и замутнено наркотиком, но наркотик не сделал его в одночасье идиотом. Что это, похищение? Ему тайком усыпили, вывезли в новое место и проводят на нем эксперименты? Но кому и зачем? Отец, конечно, богат, но не настолько, чтобы заниматься с его сыном подобными глупостями. Деньги отца могли обосновать обыденное похищение, но не сложные, явно высокотехнологичные эксперименты с замещением всей действительности.

Да и нет таких технологий. Чтобы он видел машину, трогал машину, даже – когда принюхался – чувствовал запах кожи сидений, но, при этом, машина оказалась ненастоящей. Если и есть нечто подобное, то не на Земле. Инопланетяне?

Павел всегда был честен с самим собой. Это безусловное требование к будущему лидеру. Если будешь врать самому себе, обольщаться, то много не добьешься. Так вот, он честно мог сказать, что он эгоист. Меньше всего его волновали окружающие его люди. Нет, вот здоровье отца его волновало, конечно, – но больше с точки зрения надежности и наличия денег, а не какой-то там сыновьей любви. Он эгоист, да, но при этом он не был эгоцентристом. И в принципе, точно знал, что мир вполне будет крутиться дальше, участвует он в этом движении или нет. Никто не будет бегать вокруг него, никто не будет создавать ему поклонников, подчиненных, сторонников. Все, чего он добьется, возникнет не потому, что так и должно быть, а потому… что он этого добьется.

И с этой позиции поверить, что именно его, его одного сдернули с кровати инопланетяне, казалось еще сложнее. Как-то в его практичный в целом ум также не укладывались идеи глобального вторжения.

Его текущая ситуация все-таки была обыденней. Инопланетяне не причем, есть более очевидные ответы. Допустим, все-таки наркотик.

Сделавший его сон, его грезу настолько реальной, что она перестала отличаться от реальности. Вот только ему не хватало памяти, воображения, цепкости к внешним деталям, чтобы воссоздать все в точности. Что ж, это легко было проверить.

Павел закрыл глаза, представил, что прямо перед ним стоит кресло. Старое красно-коричневое кожаное кресло, шикарное, огромное и солидное. Представив все это себе хорошенько, он открыл глаза.

Подошел. Сел. Удобно, если не считать, что это кресло, в отличие от отцовского, не качалось. Хорошая греза. Приятная и управляемая. Очень удобно, только слишком безлюдно. Все-таки надо прикупить товара, наверное, даже собрать денег и выкупить всю партию. Тут можно очень приятно проводить время.

Павел огляделся и приготовился представить себе все остальное. Окружение. Абсолютно новый мир вокруг себя. И в этот момент пришла боль.

Глава 4

Павел

Павел справился с болью, хотя она почти поглотила его. Его удивило то, что непохожа была эта боль на действие наркотика, совсем. Ни малейшего, самого отдаленного напоминания. Если бы он задался вопросом сравнения, то больше всего ощущения походили на то, что его сжигают живьем, одновременно пытаясь задушить, может быть – отравить дымом.

А еще ему казалось, что специально для этой процедуры его размножили, положили в каждую копию полную порцию боли, более чем достаточную на целого человека, и после этого сложили все копии обратно в одно место – в единого и неделимого Павла. Только для того, чтобы многократно увеличить конечный эффект.

Но он справился. Справился и даже что-то получил взамен. Приз. Несколько новых, хоть и похожих одно на другое, ощущений, чувств, которых раньше был лишен. Ярости, злости, отчаяния, сожаления, смешанного с все той же яростью.

Затем он сожрал паразита. Глупое животное пришло к нему, приняв обличье черного молчаливого рыцаря, прямо как в недавно виденном им фильме. Но оно оставалось животным, это чувствовалось и по его повадкам, и по глупой попытке использовать его собственные образы для нападения. Глаза, горящие красным огнем, – это может быть смешно, но уж точно не страшно.

Зато паразит добавил ему сил. Помог очиститься от того, что Павел считал дурманом, навеянным наркотиком, хотя сейчас начинал сомневаться в первопричинах этой неясности своих мыслей.

Справедливо решив, что раз пришел один паразит, то придут и другие, он сидел на все том же кресле и ждал новых. Если таковы здесь правила – то он будет уничтожать всех тварей, решивших полакомиться его разумом. Или душой? Или всего лишь его грезами?

Вот этого Павел не знал. Но так как спросить об этом сейчас никого не представлялось возможным, он и не задумывался лишний раз на тему того, что именно, какая часть него самого находится в этом мире.

***

Вместо паразита пришла девушка. Впрочем, он и ее принял сначала за паразита – она была слишком уж красива. Черные вьющиеся волосы опускались почти до поясницы, бедра соблазнительно покачивались при ее приближении, а ступни находили неуловимо точные места, встав на которые, тело девушки каждый раз выделялось максимально привлекательным образом. А еще она оказалась почти и неодета. Пара легких тряпочек на бедрах и груди чем-то напоминала купальник, наиболее выгодный его вариант. Верхней тряпочке было что прикрывать, надо сказать. Павел относился к женщинам достаточно равнодушно, как к материалу для своего совершенствования, не более. Может быть, именно поэтому пользовался со стороны слабого пола повышенным вниманием.

Но даже он мог сказать, что подобной у него не было. Слишком хороша, слишком соблазнительна. Поэтому он и принял ее сначала за нового хищника.

Но девушка не походила ни на кого из его знакомых, или красавиц с экранов, и только это остановило его от немедленной атаки.

– Меня зовут Валерия, – голос у гостьи был под стать телу, от одного бархатистого журчания низкого, грудного звука мысли постепенно растворялись и трансформировались в желание поскорее уложить ее в постель.

Павел слегка забылся и слишком ярко себе это представил. Слишком для того места, в котором находился. Сбоку от кресла, прямо на глазах у девушки, появилась та самая постель. Тяжелая, с кованым изголовьем, такого королевского размера, который обычно бывал в номерах родителей в отелях, когда он куда-нибудь с ними ездил. Валерия запрокинула голову и расхохоталась.

Ему определенно нравилась своя собственная фантазия. Если он способен представить подобную девушку наяву, то в этом мире он должен пойти далеко.

То, что Валерия не была очередным паразитом, казалось очевидным. Но и в ее реальность Павел пока что не верил.

Впрочем, это отнюдь не останавливало его от того, чтобы попользоваться с ней постелью, раз уж он так удачно представил себе и то, и другое.

***

И тем не менее, его фантазия попыталась его убить.

Наверное, только это и заставило его поверить, что красавица не является плодом его воображения.

После чудесного и замысловатого секса, которым они занимались достаточно долго, Павел почувствовал себя дурно. Сознание размывалось, снова вспомнилось, что проходом в этот мир для него стали наркотики, и, хотя боли на этот раз не было, он чувствовал, что близок к смерти.

А красавица лишь томно смотрела на него, слегка улыбаясь, и даже не пыталась остановить сложные, похожие на восьмерку движения бедрами. Его начала бить судорога, но она не останавливалась. Лишь в глазах ее появилось легкое любопытство, желание почувствовать, пережить его смерть вместе с ним.

Он еще подумал, получит ли оргазм в последний момент, но в этот момент пришла ярость. Ярость, злость, отчаяние и сожаление, смешанное все с той же яростью. Первые его приобретения в этом мире. Сознание прояснилось, и он отбросил Валерию в сторону, так что она полетела прочь с кровати, ударилась и замерла, постанывая.

– Стерва, – прошипел он.

– Извини, любимый, – она подняла руки, выставив ладони, защищаясь.

Она не напрасно боялась продолжения. Павел подскочил поближе и пнул ее что есть мочи, попав частично в предплечье, частично куда-то в район почек. Девушка вскрикнула.

– Прости, я же сказала, прости! – Девушка пыталась отползти, но Павел шел к ней вплотную, примеряясь для нового удара. Еще не ушедшая вглубь злость, и собственное чувство самосохранения требовали убить тварь. И именно это он и собирался сделать. Только медленно, так, чтобы она вполне почувствовала, что умирает.

– Тут иначе не выжить! – девушка перестала отползать и съежилась, получив еще один пинок, на этот раз по голове. – Только те, у кого достаточно сил сопротивляться, могут здесь выжить! А откуда мне еще взять эти силы?

Лидерство – непростое качество. Оно требует сосредоточенности. Дисциплины. И временами – жестокости. Оно требует изощренности и постоянных компромиссов. Умения привлекать на свою сторону даже врагов.

А самое главное – оно требует людей, которые готовы бы были встать под твои знамена. В этом мире все могло сложиться даже веселее, чем он думал вначале.

– Вставай. – Приказал Павел. Именно приказал, ибо имея некоторый опыт, он уже раз и навсегда понял, как себя вести с этой потаскухой.

Валерия поднялась. Павел молча, без предупреждения ударил ее снова, на этот раз кулаком в лицо, и, когда она упала, добавил ногой. Наверное, последний удар был уже лишним, но остатки ярости слегка мешали ему действовать абсолютно правильно, выверено, как требовал только что появившийся у него план.

– Еще раз попробуешь меня обмануть, предать меня, слукавить, и я тебя убью. – Спокойно, даже слегка равнодушно заключил он свой урок. – Веришь?

Девушка мелко закивала, дрожа всем телом. И именно это кивание, абсолютно неженственное, отвратительно несексуальное, убедило Павла, что теперь она точно поверила. Так что последний пинок, может быть, не был таким уж и лишним. Павел кивнул. Пришла пора пряника:

– А теперь вставай и расскажи мне об этом мире все. Будешь меня слушаться, и больше тебя здесь никто не обидит. Никто и никогда. И не реви, красавица, все самое плохое у тебя теперь позади.

Лекс

Лекс наслаждался.

Нападение паука-тумана его насторожило. Что же это за мир такой, где тебя постоянно обрабатывают болью, насылают врагов, душат? Опасный мир, судя по всему. Но пока он бился с пауком, много возможностей этого места стало ему понятней. Окружающее стало управляемей.

Тем более что уничтоженный нападающий действительно прибавил ему сил. Нет, сила – неверное слово. Не физическая сила, по крайней мере. Скорее – какая-то ясность в сознании. Словно чуть ушла, растворилась, поредела дымка, окружавшая его доселе и мешающая ему думать. Ушла не полностью, но видно ему стало лучше.

А так больше, вроде бы, на него пока никто нападать не собирался, то Лекс наслаждался. Созиданием.

Акрил быстро сохнет и требует точности в каждом движении. Но зато позволяет порой создать кое-какие вещи, которые возможно выразить лишь на нем. Профессиональные графические пакеты для компьютера подошли к тому, что нужно было Лексу, ближе всего, но и они оставались безнадежно далеки от возможностей этого мира. От его возможностей в этом мире.

Он стоял на балконе небольшого приземистого замка, построенного на таком же коренастом сплюснутом холме. А вокруг был степь – без видимого конца, трава, подгоняемая ветром, устремлялась за горизонт, и только ей удавалось узнать, что там, за краем земли.

Но степная трава использовалась Лексом всего лишь как чистый холст. Просто сначала ему хотелось до конца разобраться с замком.

Теперь, когда рыцарское гнездо было более или менее завершено, пришла пора переходить к окрестностям.

Горизонт поднялся, превращаясь в заснеженные пики непроходимых гор. В предгорье, ближе к замку, холмы наталкивались друг на друга, зеленели, желтели, краснели, то исчезали, то появлялись в другом месте.

Лекс еще не знал, как все должно выглядеть в конце, поэтому не стеснялся экспериментировать. Почему бы и нет – когда под рукой у него обнаружился подобный инструментарий?

Он моргал часто-часто, что уже и сам не замечал, что его веки закрываются на микросекунды. Это происходило так быстро, что для него окрестности менялись прямо на глазах.

Вид должен быть идеален. Существенно усложняло его работу то, что в отличие от холста, здесь красота и пропорции должны были соблюдаться не только в тот момент, когда он стоял именно в этой точке, но и в любом другом случае. Если ему захочется спуститься с балкона вниз, на откинутый через замковый ров мост. Вздумается подняться на один из холмов. Пройтись вдоль далеких снегов, очерчивающих голые скалы.

По скалам, почти отвесно вниз, струилась ледниковая вода. Лекс не видел этого отсюда, но чувствовал внутренним взором, что это так. Представлял, хотя находился слишком далеко от ледников. И как только он представлял это достаточно четко, то мог быть уверен – проверять, что так оно и будет, не придется.

Множество маленьких горных водопадов передавали талую воду ниже, в ущелья. Там она собиралась в громкие горные ручьи, выбирающие витиеватые пути вниз, в предгорье.

Река, объединившая всю воду с гор, сначала мелькала между холмами, появляясь на виду лишь иногда. Затем разливалась в долине, рассекая ее на две, почти равные половины. Огибала замок с обеих сторон, щедро заполняя водой крепостной ров, и текла дальше, к выходу из долины, вниз, на плоскогорье.

Там, внизу, Лекс пока оставил обычный лес. Осенний. Он вновь остановился на осени, позволяющей ему использовать сразу много красок. Как бы ни прививали ему любовь к чистым цветам, он все еще предпочитал разнообразие. А если он способен удержать все эти цвета в памяти, воссоздать, моментально затвердить, словно используя акрил, а не масло, то почему он должен был себе отказывать?

***

Чужого в своей долине он почувствовал сразу. Теперь, когда это была его долина, его горы и его река. Ничто внешнее, не принадлежащее этой долине, не могло появиться на его территории незамеченным. Но дергаться Лекс не стал.

Чужой шел пешком, шел издалека, от самого входа в долину со стороны предгорий. Гостью, если это был гость, предстояла многочасовая прогулка. А у Лекса на это время нашлось еще множество занятий.

Он отложил свои творения лишь через пару часов. Теперь небо над долиной хвасталось красивыми кучевыми облаками, сбивающимися в небольшое стадо около горных пиков. А у опущенного моста через ров, с внешней стороны и чуть сбоку, вырос развесистый дуб. Старый. Сложнее всего было сделать его старым. Именно у него гость и застрял.

Лекс стоял на крепостной стене, над воротами, думая, чем встречать незнакомца – кипящим маслом со стен или распростертыми объятиями. Но тот и не собирался заходить. Как только он увидел дуб, то остался у него.

Когда мужчина начал обходить дуб в третий раз, все время по часовой стрелке, Лекс не выдержал и спустился, чтобы выйти ему навстречу.

– Это чудесно, – незнакомец поглаживал кору дуба, и сказал это, даже не поворачиваясь в сторону Лекса, лишь услышав его шаги по мосту. – Ты даже не представляешь, каким даром, каким чудесным даром ты обладаешь.

– Вы кто? – спросил, наконец, Лекс.

В принципе, ему нравился мир, в который он попал, ударившись затылком. Но он как-то и подумать не мог, что в нем есть кто-то, кроме него самого. Этого мужчину он не создавал, не представлял, да и вообще он чувствовал его независимость и чужеродность относительно его творений. Это был человек, настоящий, а никакая не выдумка.

– Вас тоже ударили по голове? Или как вы здесь оказались? – уточнил свой вопрос Лекс.

***

Мужчина расхохотался:

– А тебя, видимо, ударили? Меня зовут Михаил. Можно без отчества, какие уж тут отчества. Прежде чем рассказать тебе, чем и по какой части тела меня ударили, можно спросить – как ты сумел создать это дерево? Лекс недоуменно пожал плечами, посмотрел на дуб, потом обратно на гостя.

– А в чем проблемы? Это запрещено? Я думал, раз здесь можно создавать все прямо из воздуха, то почему бы и не этим и не позаниматься. Просто… нарисовал.

– Просто нарисовал! Это великолепно! – Мужчина пошел вокруг ствола, касаясь коры кончиками пальцев и глядя вверх, на крону. – Просто великолепно!

Лекс молчал, терпеливо ожидая продолжения. Его отца тоже иногда так же заносило, и в эти мгновения бесполезно было что-то спрашивать, пытаться привлечь внимание, общаться. Когда это состояние у родителя наступало, нужно было просто дождаться, когда оно закончиться. Все, других рецептов не существовало. Из легальных, по крайней мере. А так – мысли использовать удар сковородкой по лбу иногда возникали даже у Лекса.

– Каждый лист! А цвета-то какие! И ветки, все подробно, в деталях!

Лекс только сейчас увидел, что мужчина совсем тощий. Это слегка скрывали просторные джинсы и серая непритязательная футболка на размер больше нужного, но когда Михаил двигался, его тощие руки, худая шея и впалый живот становились центром композиции.

Лекс задал себе вопрос, похудел ли мужчина так в этом мире, или просто пришел сюда уже дистрофиком. Решил, что все-таки пришел, непохоже было, что в этом мире вопрос еды был хоть до какой-то степени актуален. Наконец, гость закончил осмотр.

– Это лучший дуб, что я видел в жизни, – признался он, вернув свое внимание к Лексу. – Можно я его возьму?

– Да берите, – пожал плечами мальчик. – Я еще один нарисую.

– Что? – недоуменно воззрился Михаил. – А-а, нет, так здесь не забирают. Я постараюсь запомнить, как он выглядит, и воссоздам у себя. Копию сделаю. Так, может и не выйдет, но раз уж теперь есть вид оригинала и время присмотреться, то становится значительно легче. Ну, или ты как-нибудь в гости заглянешь, подаришь мне дуб…

Михаил покраснел, словно сказав что-то неприличное. Помолчал, сглотнул и поправился:

– Но в гости здесь ходить опасно. Это я не подумал. В гостях выжить сложнее намного, чем на своей территории.

– Выжить? – Вопросов у Лекса было значительно больше, чем возможности их задать. – Почему ты тогда пришел в гости?

– Ну да, выжить, – беззаботно отмахнулся Михаил. – А я рискую появляться в гостях только у таких, как ты – совсем еще слабеньких. Хотя, подумай я напасть, мне бы пришлось нелегко, но некий паритет все же есть.

– На меня тут напал…, – вспомнил Лекс про вихрь, – то ли туман, то ли торнадо. И это правило его не остановило.

– А… – снова махнул рукой Михаил, – это пожиратели душ. Видя ошарашенное лицо Лекса, мужчина сказал:

– Давай я тебе расскажу по порядку. А то только окончательно все запутаю. Собственно, ради этого я и пришел. Как тебя зовут?

– Лекс. – Мальчик решил, что ему лучше сесть, и уселся прямо на желтеющую траву, прислонившись к стволу дуба. Мужчина тут же присоединился, выбрав свою позицию так, чтобы можно было любоваться горами.

– Так вот, Лекс. Мы приходим в этом мир с болью…

Фраза должна была вызвать у Лекса некую ассоциацию, потому что Михаил сделал намеренную паузу, и взглянул на мальчика, ожидая его реакции. Когда ее не последовало, мужчина улыбнулся:

– Все время забываю сделать скидку на возраст. Знаешь, обычно мне встречаются люди постарше. Здесь всегда так, легче встретиться с похожим, подобным тебе. Но по порядку…

– Это мир сложен. Я бы даже сказал – запутан до невозможности. Поэтому позволь я внесу во все происходящее вокруг некую схему, чтобы тебе было легче понять основы. Этот мир, конечно, сплошное воображение, но нам это не мешает разложить все по полочкам. На то мы и люди. Особенно, когда мир слишком сложен, чтобы осознать его разом. Мы раскладываем его на настолько простые составляющие, что даже самим стыдно. Итак: как мы здесь появляемся, какие твари и люди населяют этот мир, и что здесь важно. Не просто важно, а важно для выживания.

Только начав говорить, Михаил забыл о красотах вокруг, поднялся с земли и начал прохаживаться перед Лексом. Туда и обратно, туда и обратно, не останавливаясь, без пауз, лишь задерживаясь каждый раз ровно на одно мгновение перед тем, как развернуться и пойти в обратную сторону.

– А то знаешь, ты как будто завернул за угол – а там, опля, целый новый мир. Любого с толку собьет. Меня в свое время сбило. Но я успел разобраться. Повезло. Вообще-то эта реальность такая клоака, по сравнению с которой Земля может показаться раем. Здесь собрались мечты убийц, фантазии насильников, боль и ярость умирающих праведников, и несбывшиеся надежды на встречу с богом. Это – величайшее поле битвы, которое не найти более нигде.

Лекс кивнул. Пока что об обещанной упорядоченной лекции речи явно не шло. Хотя говорить Михаил умел, можно было заслушаться.

Словно почувствовав мысль мальчика, Михаил замер на полушаге, сделал паузу, развернулся чуть раньше, чем делал до этого, и пошел в обратную сторону:

Так вот. Появиться здесь можно, сохранив полноценный разум, тремя способами. Первое: остаться без сознания на очень длительный срок. Это, мне кажется, мой случай, хотя я не уверен. В нашем родном мире этот метод, конечно, приятного с собой не несет, но здесь он один из самых лучших. Потому что ты оказываешься здесь надолго и очень осмысленно.

– Наверное, – вклинился Лекс, – и я так попал. Ударился затылком. А в том мире, в нашем, я уже умер?

– Нет, – замотал головой Михаил, – нет и нет. В этом и проблема. Умирая в том мире, ты гибнешь и здесь. Сто процентов. Ни малейшего шанса на выживание. Поэтому раньше этот мир и не был заселен. Почти. Сейчас пациентов в коме могут держать живыми годами, и это позволяет нам хранить надежду.

– А можно вернуться? – Мгновением раньше этот вопрос не интересовал Лекса совершенно. Он вообще мало задумывался, жив ли он еще или нет. Его слишком сильно поглотили текущие занятия – схватки и создание этой долины. Но, как только гость направил его мысли в это русло, он сразу вспомнил о родителях.

– Не перебивай, говорю. Можно. Из комы же возвращаются иногда. Вопрос, сумеешь ли ты это сделать. Не перебивай. Второй путь – это транс. Древнейшая цивилизация знала, что делает – индусы попадали сюда еще века назад, и постепенно накапливали здесь осознанные знания о правилах этого мира. Они сотни раз терялись, уничтожались вместе со смертью их владельцев или возвращением их в реальность, но постепенно все равно росли.

– А…. – Лекс не успел ничего спросить, потому что Михаил предупреждающе поднял руку.

– Нет. Если ты возвращаешься в реальность, то ничего не помнишь. Также как после сна. Обрывки, тени воспоминаний, сны, не более того. И третий путь, появившийся давно, но лишь недавно люди, пришедшие сюда этим путем, заполонили все вокруг – это наркотики. Самый легкий и короткий путь. И, понятно, самый скоротечный. Даже такие как мы с тобой коматозники живут дольше. Через наркотики сюда приходят лишь набегами, на время, как и спящие. Но, в отличие от спящих, сюда попадает полноценная личность.

– А если заснуть?

– А если заснуть, то сюда попадает не человек, а лишь его сон. Это сложно объяснить, но очень легко почувствовать. Когда ты встретишь сон – ты поймешь. Он может даже говорить, крайне редко, но бывает. Но сон в этом мире – пешка. Марионетка. Легко подчиняем. Вторая фигура по силе после фантомов.

– Фантомов, – кивнул Лекс. – Конечно.

– Я же говорил, не перебивай. Каждое слово, что я скажу, будет вызывать у тебя еще десяток вопросов, а у меня сейчас не так и много времени. Ухвати пока суть, чтобы выжить. Шутки и детские шалости для тебя закончились на ударе по затылку. Взрослей. Взрослей быстрее, иначе родители не дождутся твоего возвращения из комы. Лекс смолчал.

– Есть еще кое-какие совсем уж экзотические пути попасть сюда, но они почти не используются. Те, кто попал сюда так, как я описал – единственные, кто здесь важен. Считай их игроками. Воинами. Врагами или друзьями, это уж как пойдет. Они создают и меняют эту реальность. Или, если хочешь, реальности. Еще есть сны – их миллионы. Это тени людей, проекции земных снов в этот мир. Убить человека через сон невозможно, именно потому что он слишком инертен. Хотя, не совсем так. Это почти невозможно. И еще – есть огоньки. Я их так называю. Души умерших, если ты веришь в существование души. Проекции навсегда погибшего разума, если ты хочешь псевдонаучного объяснения.

– Они нападают? – Лекса озарило. Михаил посмотрел на него внимательно.

– Да, но только в первые мгновения, как только ты сюда попал. Если напавший огонек, его последняя эмоция, страх, отчаяние или злость, окажется слишком силен, а ты – слаб, то он может утянуть тебя за собой. Это будет значить, что в реальном мире ты умрешь, а здесь будет бездумно дрейфовать двойной огонек. Две души, два духа, два осколка от разума. Если ты победишь – то ты получаешь некую эмоцию, силу, возможность, которую в будущем сможешь использовать. Я называю это фамильярами. Здесь они с тобой с самого начала, и до конца. Ты их не поменяешь, не получишь новых, не избавишься. Чаще всего, как у меня, у игроков один фамильяр, но я слышал и о пяти разом. Хотя не знаю, как можно такое пережить. Сколько у тебя?

– Я не знаю. Сильно сдавило горло, почти задохнулся. И колено тоже болело, хотя по сравнению с шеей – мелочи. Михаил покивал:

– Наверное, два. Не знаю, ты позже сможешь это определить, когда разберешься. Но огоньки ты можешь собирать и потом. Фамильярами они уже не станут, но дадут тебе нужную здесь силу. Единственный способ поначалу окрепнуть, это собирать огоньки.

– А как? – Лекс огляделся. Как и ожидалось, ни одного огонька в окрестностях он не увидел.

– Потом. Следующий, кто на тебя напал – пожиратель душ. Это местная фауна. Я же говорил, что все непросто – здесь есть и местная живность. Даже в мире сплошных грез и фантазий. Хотя некоторые считают, что и пожиратели, и демоны, и остальные – не исконно принадлежат этому миру, а всего лишь огоньки, переродившиеся тысячелетия назад. Кто знает. Тут, знаешь, раскопки не проведешь, и теорию эволюции на практике не проверишь.

– Пожирателей можешь больше не опасаться, если только сам за ними охоту не устроишь. Они нападают всегда один раз, в самом начале, после твоего появления, пока игрок слишком слаб. Единственный шанс его одолеть на его территории. Пожиратели, из тех, кто поудачливей, убивают много игроков – и могут переродиться в демонов. Вот от этих пока лучше прятаться. Но это просто – не высовывайся за свой мирок, и все. Лекс кивнул. Ему было чем здесь заняться.

– Мне скоро уходить. Поэтому коротко, совсем коротко. Как игроки находят друг друга. Не только игроки, то же самое относится и ко снам, и к огонькам. Но прежде всего игроки. Они должны быть близко, чтобы тебя обнаружить. Что такое «близко» в нашем с тобой мире. Это значит – близко по месту в той реальности, где ты лежишь в коме, это раз, и это не самое важное. Другие параметры: возраст, язык, стиль мышления, развитость – что даже важнее возраста, и самое важное – эмоция. Твоя развитость, не по возрасту, позволила мне найти тебя. Обычно я встречаюсь с игроками постарше. Твоя эмоция – редкая, поэтому пока ты легко можешь спрятаться. Ты создаешь, а здесь это умеют на удивление мало людей. Но если в какой-то момент ты впадешь в ярость – то станешь видим для многих других и так далее. Это все сложно, запутанно, и нет мер и весов, и не напишу я тебе таблицу коэффициентов, позволяющую найти кого-то, кого ты хочешь найти. Но главное, улови суть.

Лекс кивнул. Не впадать в ярость – это было легко. Он в нее никогда не впадал, хотя помнил ту эмоцию, что пришла вместе с болью в колене.

– Пойми, здесь на самом деле нет миль. И даже нет часов и дней. Если ты сумеешь это захотеть – то ты окажешься на вершине того пика, – Михаил указал пальцем на самую дальнюю вершину, но мгновение освободившуюся от облаков, – через мгновение. Но при этом будешь искать м


Содержание:
 0  вы читаете: Создатели : Эдуард Катлас  1  Глава 1 : Эдуард Катлас
 2  Глава 2 : Эдуард Катлас  3  Глава 3 : Эдуард Катлас
 4  Глава 4 : Эдуард Катлас  5  Глава 5 : Эдуард Катлас
 6  Часть 2. Армии снов : Эдуард Катлас  7  Глава 2 : Эдуард Катлас
 8  Глава 3 : Эдуард Катлас  9  Глава 4 : Эдуард Катлас
 10  Глава 5 : Эдуард Катлас  11  Глава 6 : Эдуард Катлас
 12  Глава 7 : Эдуард Катлас  13  Глава 1 : Эдуард Катлас
 14  Глава 2 : Эдуард Катлас  15  Глава 3 : Эдуард Катлас
 16  Глава 4 : Эдуард Катлас  17  Глава 5 : Эдуард Катлас
 18  Глава 6 : Эдуард Катлас  19  Глава 7 : Эдуард Катлас
 20  Часть 3. Противостояние : Эдуард Катлас  21  Глава 2 : Эдуард Катлас
 22  Глава 3 : Эдуард Катлас  23  Глава 4 : Эдуард Катлас
 24  Глава 5 : Эдуард Катлас  25  Эпилог : Эдуард Катлас
 26  Глава 1 : Эдуард Катлас  27  Глава 2 : Эдуард Катлас
 28  Глава 3 : Эдуард Катлас  29  Глава 4 : Эдуард Катлас
 30  Глава 5 : Эдуард Катлас  31  Эпилог : Эдуард Катлас
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap