Фантастика : Ужасы : Глава третья : Джонатан Кэрролл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Глава третья

1

Плохо в поездке в Калифорнию было то, что она начиналась из Венского аэропорта так скоро после случившейся там трагедии. По какой-то странной причине я… на время забыл, что здесь погиб Николас. Возможно, потому что мне не хотелось думать об этом, а может быть, потому что думал об этом слишком много. Осознание поразило меня по дороге туда.

– Боже, я совсем забыл, куда мы едем. Смотревшая в окно Марис с улыбкой оглянулась ко мне.

– Что ты хочешь сказать?

– В аэропорт. Понимаешь? Николас.

– Да, понимаю. Кто-то мне говорил, что они еще не заменили стекла. Видны отверстия от пуль.

– Не очень ободряет, а? – Я положил руку ей на колено, она накрыла ее своей.

– А раньше я любил ездить в аэропорты. Они волнуют меня; я начинаю мечтать, когда оказываюсь вблизи и вижу взлетающие и приземляющиеся самолеты.

– Уокер, я должна кое о чем предупредить тебя насчет этой поездки: когда дело доходит до полетов, я трушу, как заяц. Совершенно не выношу.

Она полезла в сумочку и вытащила маленький аптечный пузырек.

– Что это?

– Успокоительное. Очень сильное. Я приняла две таблетки еще перед отъездом, так что, если отключусь над Атлантикой, ты поймешь почему.

Автобус подвез нас к залу отправления и остановился. Я посмотрел на Марис и вздохнул.

– Мне действительно не хочется выходить.

– Мне тоже. Давай поскорее сядем в самолет, и дело с концом.

К несчастью, у стойки регистрации была длинная очередь, и нам пришлось подождать. Марис спросила, не возражаю ли я постоять несколько минут с багажом, пока она сбегает купить журналы.

Она ушла, а я, оглядевшись вокруг, заметил повсюду агентов службы безопасности, «кобр» в беретах и камуфляже с короткими автоматами «узи» под мышкой, выглядевшими как некое странное водопроводное оборудование. Вызывало тревогу, что эти люди смотрели на всех и все предельно внимательным, подозрительным взглядом. Они никому не верили. Вероятно, им было приказано не верить. Это напомнило мне одного моего друга, который побывал во Вьетнаме и говорил, что там каждый казался подозрительным. Например, он видел, как ребенок протянул водителю американского грузовика букет и убежал. А через несколько секунд грузовик взорвался.

Марис вернулась. Вид у нее был, будто кто-то ее ударил.

– Я не могла не взглянуть. Уокер, в окнах на первом этаже действительно дырки от пуль! Один из солдат сказал мне, что стрельба шла через эскалатор.

Она указала налево. Я сказал, что хочу посмотреть.

– Ты уверен?

– Да. Может быть, увидев, я не буду так много думать об этом. В эти дни мое воображение – мой злейший враг.

Я прошел по залу, прислушиваясь к взволнованному шуму пассажиров, к объявлениям о рейсах во все концы света. Типичный день в аэропорту. Те же звуки, наверное, слышал Николас, стоя у стойки компании «Эль-Аль» в ожидании регистрации. Я поискал глазами эту стойку, но потом передумал. Что я ожидал или хотел здесь увидеть? Обведенные мелом очертания тел на полу? Засохшие пятна крови? Мне хватит простреленных окон.

Упомянутый Марис эскалатор находился рядом с крутой лестницей. Я стал спускаться по этой лестнице, так как хотел пройти мимо окон в своем темпе. Если мне не понравится увиденное, я смогу повернуться и снова подняться наверх.

Вид дырок от пуль будет окончательным доказательством, что теракт действительно был и Николас стал одной из жертв. Иначе его смерть представлялась нам только смесью сообщений по радио, истерических телефонных звонков, службы в Штайнхофской церкви и доставкой его вдовы к дверям крематория.

Я медленно спускался по лестнице, держась за перила. Выступ заслонял мне обзор, и я отсчитал пятнадцать ступеней, прежде чем мне стали видны окна. Я спустился еще на две ступеньки, когда заметил справа проходящую мимо женщину; она быстро двигалась по металлическим ступеням эскалатора. На ней была длинная шуба и солнечные очки, а искусно растрепанные волосы говорили о долгих часах, проведенных у лучшего в городе парикмахера. При ходьбе она так и звякала драгоценностями. Это звяканье отвлекло меня от моих мыслей, и я остановился взглянуть на нее. Она шла быстрой, целеустремленной походкой, глядя прямо перед собой, как спешащая куда-то важная персона. Бип-бип – дорогу Ее Превосходительству!

И вдруг она споткнулась и упала ничком на острый стальной край ступеньки эскалатора. Я инстинктивно метнулся к ней, но было поздно. О металл звякнули украшения, а потом послышались глухие звуки ударов о кожу и кости. Женщина раскинула руки и с криком покатилась по ступеням. Ее шуба и юбка задрались, ноги беспомощно раскинулись. Я увидел персикового цвета трусы. А с внутренней стороны одного бедра – маленький бордовый кровоподтек.

Я перепрыгнул через несколько ступенек, стремясь догнать ее, но она уже неподвижно валялась внизу, как куча тряпья. Ее волосы затянуло под решетку эскалатора. Она лежала, а движущиеся ступени срывали с нее скальп.

Услышав крик, я бессознательно взмахнул правой рукой. Рука задела что-то, и я машинально ухватился. Быстро обернувшись, я увидел, что схватил за руку споткнувшуюся женщину. Ту самую, которая только что упала. Она выпрямилась и подарила мне благодарную улыбку. Я в ужасе посмотрел вниз. Там никого не было. Я увидел все до того, как оно случилось. И остановил, прежде чем случилось.

– Огромное спасибо! Эти чертовы каблуки. Всегда столько бед, когда на них ходишь. Еще раз спасибо.

Она снова улыбнулась и, стоя, медленно проехала остаток пути. из

Я сел, где стоял, обхватил голову руками и затрясся, как собака во время грозы. Смерть Николаса, старухи на кладбище, Реднаскела, спасение женщины от ее будущего… Теперь я должен рассказать обо всем Марис. Удача начала покидать меня.

– Эй, вы там! Встаньте и проходите. Что вы там делаете?

Взглянув наверх, я увидел наблюдавшего за мной с отвращением и подозрением агента «Кобры». Своим серым «узи» он сделал мне знак идти.


На обед нам предложили на выбор идеально квадратный кусок говядины с таинственным запахом и таинственного же вида цыпленка. У стюардессы было лицо женщины, некогда занявшей третье место на конкурсе «Мисс Северная Дакота». К ее ужасу, мы оба отказались от еды и продолжили нашу беседу. Я не люблю вкус алкоголя, но половину полета тянул виски и от этого чувствовал себя гораздо лучше.

Теперь Марис все знала. Не часто в жизни приходится поговорить начистоту с другим человеком, но я постарался. Что толку что-то утаивать? Что могла она посоветовать, если оставить ее в неведении насчет важных, хотя и пугающих или смущающих деталей?

Я искал какого-то ответа на любимом лице. По прежним разговорам я знал, что она любит все обдумать, прежде чем высказываться, но мое нетерпение явно выдавалось тем, как я позвякивал льдом в стакане.

Марис посмотрела на стакан, потом на меня.

– У меня с собой мои карты таро. Если хочешь, я тебе сейчас погадаю, но я бы предпочла не делать этого. Здесь не место… Лучше всего, когда прилетим, позвонить моему брату Инграму. Я все равно собираюсь позвонить ему, а теперь тем более. Помнишь, я говорила, что он диск-жокей в Лос-Анджелесе? Он ведет дневное ток-шоу «За гранью», берет интервью у всяких чудаков и психов, каких только можно себе представить. Забавно и нелепо, но за много лет он повстречался со всеми ними – хорошими и плохими. Я уверена, он знает, к кому тебе сходить. Может быть, к какому-нибудь действительно проницательному хироманту или астрологу.

– Все это прекрасно, но что ты сама думаешь, Марис?

– Я думаю, тут есть о чем беспокоиться. Ты должен выяснить, что происходит. Если ты знал какого-нибудь странного и подлого типа вроде Люка, это может быть очень замысловатой шуткой с его стороны. Люк любил такие шутки.

– Видеть будущее женщины? Выглядеть в точности как покойник? Это не шутки, Марис. Это Бог!

– Верно.

– Я рад, что ты так спокойно к этому относишься. Мне от этого легче.

– Я спокойна, потому что в данную минуту, в десяти милях над землей, мы все равно ничего сделать не можем. Полеты пугают меня, и я молюсь, чтобы мы поскорее приземлились. А когда сядем, можно будет выяснить… Ох, забудь об этом.

Я повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Что ты собиралась сказать?

– Я подумала, какими волшебными были эти последние месяцы. Как мы встретились, как быстро полюбили друг друга. Но потом началась другая магия – смерть Николаса, твой приятель Реднаскела, Мориц Бенедикт… Это действительно странное время для нас.

– Ты считаешь смерть Николаса магией? Странно называть ее так.

– Не думаю. Магия – это нечто таинственное и сверхъестественное. Мы оба знаем, что он не должен был умереть. Почему он умер, это тайна. Боже мой, как все странно в последние дни!.. И ты сказал еще кое-что неправильно – будто бы удача покинула тебя. Ничего подобного! Теперь у тебя есть я, а у меня – ты. Действительно важны только две вещи на свете: настоящая любовь и быть в мире с самим собой. Одна из них у тебя есть. Я думаю, что все уравновешено. Получая одно, теряешь другое. Или этого другого становится меньше. У тебя есть любовь, так что ты должен утратить часть душевного спокойствия. Это же простая физика: на всякое действие возникает равное по величине…

– … Противодействие. Но можно иметь и то и другое. Любовь к кому-то порождает в душе покой.

– Ничего подобного. Любовь делает жизнь яркой и интересной, но покоя не приносит.


Возвращаясь в знакомый город, я первым делом ем любимое местное блюдо. В Вене это melange[18] и Tophen golatschen. В Лос-Анджелесе это чили-чиз-дог у Пинка. Через несколько часов после посадки в Калифорнии мы вместе с братом Марис Инграмом сидели за столиком под открытым небом на восьмидесятиградусной [19] январской жаре, поедая лучшее, что есть в Америке.

Они были так похожи: высокие, с густыми черными волосами, широко посаженными глазами, круглыми, четко очерченными, как монета, губами. Худощавый Инграм (Марис звала его Инка) был одет как типичный житель Лос-Анджелеса: футболка с надписью «Meat Puppets» [20] на груди, модные мешковатые штаны и кроссовки. Он говорил быстро, но совсем не двигал руками, разве лишь для того, чтобы поднести ко рту хот-дог. Я постоянно представлял его у микрофона с этими неподвижными ладонями, отвечающим на вопросы парней, что продают земельные участки в Атлантиде (когда-нибудь она же поднимется снова из волн). Марис была его лучшим слушателем, и их близость сразу бросалась в глаза.

Когда они наговорились про свою жизнь, Марис изложила краткую версию нашей истории. Глаза Инграма перебегали с нее на меня и обратно, и он задал много вопросов, часть которых звучали тревожно личными. Он знал Люка и сердито повторял, что предупреждал ее об этом мерзавце.

– Не будь занудой, Инка. Я тоже предупреждала тебя о парочке твоих дружков, но ты тоже не слушал. Оба пытались тебя убить. А у меня был один Люк.

Это вызвало у него смех. Инграм перегнулся через стол и хотел взять ее бутылку с крем-содой, но Марис отодвинула ее и покачала головой. Это была одна из тех игр, которыми братья и сестры забавляются до смерти, и они наслаждались каждым ее мгновением.

– Между вами все хорошо?

– Чудесно. Но, Инка, ты можешь нам, помочь кое в чем важном.

Пока в нескольких футах от нас рычали «феррари» и мотоциклы, она рассказала ему о «магии» последних месяцев. На этот раз он не задал ни одного вопроса, что настроило меня скептически. Впрочем, в его мире все было возможно, в том числе и люди, общавшиеся с царством мертвых. Когда Ма-рис закончила, он кивнул и сказал, скорее себе, чем нам:

– Венаск.

– Что это?

– Это человек. Шаман. Он учит людей летать.


Нас поселили в принадлежащей студии солнечной квартире близ бульвара Уилшир. Квартира имела две длинные лоджии, и повсюду росли бутенвиллеи. Было так приятно снова скинуть теплую одежду и выходить из дому без пальто.

Компания Вебера Грегстона «Блэк Лайон» предоставила нам автомобиль и сообщила, что съемки с моим участием начнутся через несколько дней. Вебер ставил триллер-ужастик под названием «Чудесный», основанный на трех картинах Эрика Фишля.

Сценарий он написал совместно с одним из знаменитейших романистов Америки. Кто не был занят в производстве, не много знали об этом фильме, так как на площадку никто не допускался, а все участники съемочной группы держали рот на замке. Сценарий же пребывал в руках женщины, напоминавшей с виду тюремного охранника.

Мне выпала роль профессионального киллера по имени мистер Карандаш. Роль была хотя и нетрудной, но необычной. Пока Марис с братом проводили вечер где-то вне дома, я прочел сценарий сначала как актер, а потом как сценарист. И так, и этак он казался жутким, извращенным, оригинальным. Вебер все еще пребывал на гребне успеха после своего последнего фильма, и я уверен, только из-за этого студия согласилась финансировать «Чудесного».

В этот же вечер я впервые позвонил Венаску. Он сразу же показался мне приветливым и словоохотливым. Его голос звучал так, будто он рад, что нашлось с кем поговорить. Инграм, должно быть, посвятил его в мою «проблему», поскольку шаман стал расспрашивать о подробностях: как женщина упала на эскалаторе, о цвете лица старух на кладбище, как пишется «Бенедикт», о дате моего рождения.

– И вы приехали сюда сниматься в фильме?

– Да. Недели на две.

– Надо бы остаться подольше.

– Почему?

– Потому что, если мы будем вместе работать, придется целый день добираться до гор. Потом как минимум неделю мы проведем там, и еще день уйдет на дорогу обратно… Я бы сказал, выделите себе на всякий случай добрый десяток дней.

– Вы можете мне помочь, мистер Венаск?

– Я могу научить вас летать. Это первый шаг.

– Летать? Что вы имеете в виду? На самом деле, как птица?

Я прямо-таки услышал, как он улыбнулся.

– Птицы не летают, мистер Истерлинг. Они живут. Частью их образа жизни являются путешествия над землей. Но спросите птицу, как она это делает, и она лишь озадаченно посмотрит на вас. Как если кто-нибудь спросит, как вы ходите. Переставляете одну ногу за другой. Конечно, механика ходьбы такова, но как все-таки вы ходите? Или как вы удерживаете равновесие, катаясь на двухколесном велосипеде? Удерживаете ведь, и всё. И я могу научить, где в вас это равновесие.

– И вы можете научить этому всякого?

– Всякого, кто заплатит.

– И сколько это стоит?

– Тысячу долларов.

– Немного за умение летать.

– Это не так уж трудно. Если в конце вы останетесь не удовлетворены, я верну вам ваши деньги.

– Мне почему-то казалось, что вы должны жить в пустыне, говорить как гуру, и сообщить мне, что на освоение этого искусства уйдут годы.

– Вы слишком много раз перечитывали «Сиддхартху» и Кастанеду. Приезжайте, мы встретимся и поговорим поподробнее. Послушайте, через несколько минут начнется «Майами: полиция нравов». Я не пропускаю ни единой серии. Приезжайте ко мне.

В течение моего первого съемочного дня в «Чудесном» я внимательно следил за Грегстоном. Он был приветлив, но очень эмоционален и вспыльчив, что компенсировалось потрясающим чувством юмора. Когда не работал, он сидел в одиночестве и читал роман Робертсона Дэвиса или что-то набрасывал в кожаном блокноте, который постоянно держал под рукой. Оператор Джордж Ламберт говорил, что у Вебера в блокноте была вся его жизнь, но не углублял эту тему.

За кофе режиссер рассказал мне, какой характер я должен сыграть. Он не сказал ничего особенного, но говорил так убедительно и с такими красочными деталями, что у меня возникло чувство, будто где-то на свете существует настоящий мистер Карандаш, который приходится ВГ приятелем.

Первая из двух моих сцен снималась на заднем дворе одного помпезного дома в Брентвуде. Мне надлежало лишь готовить гамбургеры на пикнике и улыбаться. Мальчик, игравший моего сына, глотал огонь. Стоя перед камерой, он засовывал себе в горло факел и отрыгивал огонь, пока его отец скалился у вертела, а остальное семейство с обожанием наблюдало.

На пятый день съемок Марис разрешили посетить площадку. Ничего удивительного, что они с Вебером тут же сошлись. Он усадил ее рядом с собой, и между дублями они болтали и хохотали, как баньши. Даже люди Вебера удивлялись этому, судя по их взглядам и перешептываниям. Я был слишком занят готовкой и улыбками, чтобы что-то заподозрить, но впервые ощутил смутное беспокойство насчет нее и другого мужчины.

В перерыве на обед мы шмыгнули в уголок большого двора, чтобы перекусить наедине, но не прошло и пяти минут, как подошел Вебер и спросил, нельзя ли присоединиться и ему.

– Вебер говорит, что я похожа на единственную женщину, которую он действительно любил. Но она его не любила.

– Как это? – Я чересчур усердно вгрызся в цыплячье крылышко.

Он улыбнулся.

– Ее звали Каллен Джеймс, и кроме того, что выглядела так же великолепно, как Марис, она была чертовски верна своему мужу. Именно она подала мне идею этого фильма. Пару лет назад нам с ней довелось испытать нечто настолько необычное, что с тех пор я непрерывно думаю об этом.

Он поставил свою полную тарелку на траву и закурил.

– Каллен видела сны. Сериями – один за другим, строго по порядку, каждую ночь. И действие всегда происходило в одном и том же месте: в фантастической стране под названием Рондуа. Это что-то вроде толкиновского Средиземья, только пострашнее и безумнее. Сразу после нашего знакомства, когда я попытался увести ее от мужа, мне тоже начали сниться сны о Рондуа. Каждую ночь – как штык. Однажды мы там даже встретились. Не могу рассказать, на что это было похоже. Возьмите старую добрую ЛСД, увеличьте дозу раз в шестьдесят, и вы у входа в Рондуа. Гигантские, с двухэтажный дом, псы в шляпах-котелках, король по имени Кипучий Палец и где-то рядом даже сам дьявол. Его звали Джек Чили. Звучит как бред, но это чистая правда. Поверьте мне. Представьте, что вы вместе с кем-то смотрите один сон. Наутро вы можете обменяться впечатлениями об увиденном! Это мой единственный опыт в области сверхъестественного, но теперь я истинно верую.

– А что стало с ней? Вы по-прежнему общаетесь?

– Да. В Нью-Йорке на нее напал один сбежавший из тюрьмы убийца. Она прибила его монтировкой, когда он вломился к ней в квартиру.

– О господи!

– И это еще не все. Она клянется, что не делала этого. Говорит, что это Пепси, ее ребенок из Рондуа, явился к ней на помощь.

– Похоже, она свихнулась. Вебер энергично замотал головой.

– Нет, просто она полна магии. Когда она описала мне все, я ей поверил.

Мы с Марис переглянулись. Первой заговорила она.

– Ты веришь в магию, Вебер?

– Да. Посмотри на себя, Марис. Как это возможно в одной жизни встретить двух женщин с почти одинаковым лицом? Не говори про совпадение. Это слишком просто.

Марис посмотрела на меня и прошептала:

– Мориц Бенедикт. Вебер уставился в землю.

– Я отказался от попыток понять Господа Бога. Как Он действует. Это звучит неприятно, но когда я сегодня увидел Марис, то лишь покачал головой.

Это больше не беспокоит меня, как раньше. В колледже я специализировался на философии и религии. Я был уверен, что через них можно проникнуть в суть вещей. Через них и самостоятельные размышления. – Он махнул рукой при этом воспоминании. – Глупый студентик. Вы читали Эмерсона? Он выразил это лучше всех. Очень его люблю. «Не требуйте описаний стран, в которые плывете. Описания не раскроют их вам, а завтра вы прибудете туда и, поселившись, сами все узнаете». Вот именно. Именно так.


Вторая сцена снималась в Малибу. Мистер Карандаш устанавливает треногу во внутреннем дворике чьего-то дома на берегу моря. Открыв чемоданчик, он достает оттуда снайперскую винтовку, собирает ее и закрепляет на треноге. Мне не нравилась эта сцена, она слишком напоминала о Николасе. Я сказал об этом Веберу, но он ответил лишь:

– Вот и используй это! Покажи, как мистеру Карандашу не нравится то, чем он зарабатывает на жизнь, сделай его еще отвратительнее.

Эта сцена должна была перемежаться кадрами группы нудистов на прогулочном катере. С далматином, который бродит по палубе и обнюхивает людей и вещи. Они болтают и смеются, у них праздный сексуальный день на море. И вдруг один из них вскидывается, на груди у него большая дырка от пули, как яркая красная гвоздика. Другая пуля попадает в собаку и сшибает ее за борт.

Камера возвращается к Карандашу, снова нажимающему на курок. Он расстреливает всех на катере. Совершенно хладнокровно. Один раз он останавливается, чтобы стереть пот с век, а потом возвращается к своей работе. Когда заканчивает, снимает винтовку со штатива, упаковывает все в чемоданчик и уходит.

Сцена с людьми на катере должна была сниматься позже. Сегодня на берегу был только я с моей винтовкой.

Специалист по огнестрельному оружию показал мне, как уверенно собирать все это, не чеша в затылке. К счастью, я уже делал нечто подобное в одном прежнем фильме, так что после двух попыток легко все повторил.

Все шло прекрасно, пока я не увидел дракона. Я увидел его, когда сквозь оптический прицел винтовки глядел на море, как будто на мишень. Чудовище было далеко в море, но из-за увеличения казалось прямо у меня перед носом. Черное и длинное, оно извивалось в воде, словно играя.

На что похож морской змей? Вот что удивительно: в голове у меня была только одна мысль – как прекрасны его глаза. Совершенно женские и соблазнительные. Огромные и глубокие, фиолетовые, с медно-желтыми крапинками и даже, кажется, с длинными ресницами. Чудовище медленно повернуло голову к берегу и посмотрело на нас. Кто-то слева от меня вскрикнул. Другой завопил:

– Чтоб я пропал! Только посмотрите на это!

– Это же Лох-Несское чудище!

– Годзилла!

Я продолжал смотреть в прицел. Кто-то дернул

В меня за рукав.

– Уокер, как оно выглядит? – послышался взволнованный голос Вебера.

– Прекрасные глаза. Вы не поверите, какие прекрасные.

Я отошел в сторону, чтобы он посмотрел сам.

Вебер взглянул и тут же велел оператору направить камеру на змея.

Кто-то из съемочной группы забежал в воду, чтобы лучше видеть. Змей-дракон словно не обращал на нас никакого внимания, не проявлял ни малейшего интереса. Он изгибался, и извивался, и сворачивался кольцами в воде, один раз показав покрытый шипами хвост, который, казалось, на милю отстоял от головы.

Раньше я видел голубых китов у берегов Южной Америки, их головы были огромными, как парашюты. Я видел как грузовой самолет «Супер-Гэлакси» загородил при взлете полнеба. Колоссально, спору нет, но нынешнее чудовище, что плескалось в зеленом море в полумиле от берега, было больше их всех.

При виде его я ощутил лишь трепет и что-то вроде любовного смущения. Ни настоящего изумления, ни страха. Где-то в глубине души мы знаем, что такие чудеса бывают: они должны быть в каком-то мире, таком же многообразном и неповторимом, и лишь наука и рациональное мышление, натягивая поводья, удерживают нас в нашей реальности: раз мы не видим чудес, их не бывает.

Все это прекрасно, но двадцать человек стояли на берегу Тихого океана на исходе двадцатого века и наблюдали за тем, чего, как им твердили всю жизнь, не бывает.

Над головой затарахтел полицейский вертолет и устремился прямо к дракону. Подняв свою монументальную голову, змей невозмутимо взирал на жужжащую букашку, мигая фиолетовыми глазами. Потом море вдруг вздыбилось, как взорванный небоскреб, чудовище нырнуло и скрылось.

Вертолет с прерывистым шумом покружил над пустым вспененным морем, катящим на берег высокие волны. Для тех из нас, кто видел змея, жизнь взяла и нарушила молчание (или один из своих законов) и выдала секрет, один из множества.

Однако, как мы вскоре обнаружили, попытки рассказать об этом остальным были бесполезны. Джордж Ламберт предложил отснятую пленку телевизионным каналам. Они послушно показали ее, но сами прикрылись тем, что созвали в студию толпу «экспертов», которые единодушно объявили кадры абсурдными или смехотворными.

Единственным местом, где восприняли это всерьез, оказались публикующие любую чушь чокнутые газетенки вроде «Истины» и «Гласа народа». Вот они поместили фотографии чудовища рядом со статьями о детях, продавших своих матерей аятолле, или о людях, которые усилием мысли двигали сливочный сырок.

Общим мнением было, что Грегстон инсценировал все это, дабы привлечь внимание к своему новому фильму. Вебера, однако, не задели ни обвинения, ни последовавшие затем безумные дни.

– Кому какое дело, что они думают, Уокер? Мы то знаем, что мы видели! Это ставит нас выше их всех. Им нравится думать, что я раздуваю шумиху вокруг своего фильма? Прекрасно. Что пленка Джорджа сфабрикована? Плевать. Мы-то видели! Мы вкусили, каков мир на самом деле под его оболочкой. Это бредовый мир моей подруги Каллен – Рондуа. Это и есть подлинная правда. Такой мы представляли жизнь в детстве. Лежа в постели ночью, испуганные и возбужденные каждой тенью оттуда. Помнишь те дни?

Мы выпивали около бассейна рядом с домом, который он снял в Лорел-каньоне. Марис потихоньку плавала по кругу, а мы оба смотрели на нее и загорали. На ней был черный купальник, и с откинутыми назад волосами, блестевшими на фоне голубого бассейна, Марис казалась движущимся восклицательным знаком.

– Там, на холмах, койоты. Сосед сказал, что когда в каньоне случился пожар, он видел, как целое их семейство бежало от огня. Койоты, а может быть, даже волки.

– Это вроде нашего морского чудовища. Кто бы подумал, что в солнечный день в Малибу поверх солнцезащитных очков, с бутылкой кока-колы в руке увидишь в прибое что-то «настоящее». Годзилла на пляже! Звучит как название для фильма Роджера Кормана.

Марис слушала, держась за край бассейна. Ее ноги слегка шевелились в воде. Тишина второй половины дня. В воздухе пахло хлором, мимозой и лимонами. Рядом зазвонил телефон. Вебер со стоном встал, чтобы ответить. Я посмотрел на Марис, и она послала мне воздушный поцелуй.

– Филипп! Как ты там? Когда возвращаешься? Конечно, я дома. Конечно, приезжай сейчас. Тут кое-кто, кто тебе понравится. Приезжай когда хочешь. Хорошо. До скорого. Рад твоему возвращению, старый таракан!

Он с улыбкой дал отбой.

– Слышал когда-нибудь о Филиппе Стрейхорне?

– Нет.

– И никто не слышал, но все знают, кто это. Кровавик.

– Кровавик! Из «Полуночи»? Это самый страшный ужастик, какой я только видел. «Полночь». «Снова полночь». «Полночь всегда наступает»… Сколько они уже сняли?

– Три. Он неплохо поднялся, играя Кровавика в каждом. Мы жили в одной комнате в Гарварде и вместе начинали в кинематографе.

– Ты снял «Дыша тобой», а он – «Полночь»? Есть некоторая разница.


Через полчаса во дворик вошел неприметный с виду лысеющий мужчина с открытой, располагающей улыбкой и сзади обхватил Вебера. Вдвоем они закружились, как в танце, забыв о нас.

Когда они оторвались друг от друга, Стрейхорн, широко улыбаясь, подошел к нам и протянул руку:

– Вы Уокер Истерлинг. Я видел фильмы с вашим участием.

– Вы шутите. Он с ходу назвал четыре давнишних совершенно провальных фильма, где я играл, и сказал, что они были «потрясающими».

Он часто использовал это слово, но так, что я ему верил. Филип Стрейхорн был одним из тех людей, кто как будто бы знает обо всем (и обо всех) и любит поговорить об этом. Этакий всезнайка, но не зазнайка. Он говорил так напористо, с таким воодушевлением, что мгновенно заражал вас своим энтузиазмом и интересом к предмету, о чем бы ни шла речь.

Как он оказался одним из самых знаменитых голливудских злодеев, само по себе интересно. Оставшись без актерской работы и без гроша, он написал сценарий первой «Полуночи» и продал его с условием, что ему дадут важную роль, если фильм когда-нибудь пойдет в производство. Фильм обошелся в четыреста тысяч долларов, а принес семнадцать миллионов. В тот день, когда мы встретились, Филипп только что вернулся из Югославии, где они недавно закончили съемку очередного продолжения. Мне хотелось узнать, почему, с его точки зрения, эти фильмы имели такой успех. Филипп улыбнулся и произнес одно слово:

– Босх.

– Что вы хотите этим сказать?

– Когда я писал первую «Полночь», то поставил перед собой альбом с картинами Босха и все время смотрел на них. Нигде не найдете чудовищ страшнее. Кровавик – это помесь нескольких его персонажей. Трудно было лишь представить, на что эти чудовища будут похожи, попади они в нашу жизнь. Люди ходят в кино для развлечения. А лучшее развлечение в мире – великое искусство. Хотите напутаться? Рассмотрите под лупой «Сад земных наслаждений», и кошмары вам обеспечены. Только не говорите это обывателю, который заходит в кино, гуляя в торговом квартале субботним вечером. Если он узнает, откуда взялся Кровавик, то выйдет из зала и потребует назад деньги. Все мои «Полуночи» – это Босх плюс много воплей и резни. Это не искусство, но они выросли из искусства… А вы расскажите мне про морского змея. Для этого я и приехал.

Вебер принес ему бокал имбирного эля (Филипп не пил крепкого), и вдвоем мы дали ему по возможности полное описание. Потом мы вошли в дом и посмотрели на видео то, что снял Джордж Ламберт. Филипп взял со стола лист бумаги и карандаш и начал рисовать. Через какое-то время он уже не смотрел на экран.

Его захватило рисование. Даже в мерцающем свете телевизора нарисованная им фигура казалась знакомой.

– Это эласмозавр. Он жил примерно сто пятьдесят миллионов лет назад, в юрский и меловой периоды. Длина – пятьдесят футов, с шеей, вытягивающейся, как мост Золотые Ворота. Если бы ваше чудище существовало на самом деле, оно должно было быть таким.

– Что вы хотите сказать? Филипп указал на телевизор.

– Дело в том, что эта штука не поддается классификации. Вот что напутало экспертов. Если бы у них нашлось для этого название, пусть даже название динозавра, жившего сто тридцать пять миллионов лет назад, они отнеслись бы к пленке с большим доверием и охотнее признали бы, что она может быть подлинной. Но это был не динозавр. Ученые не любят ничего такого, чему не могут найти названия. Видите шипы на хвосте? Насколько известно, у элас-мозавров их не было. И уши у них были очень маленькие. А у этого – большие. Останови, Вебер. Взгляни на размер его ушей… Левкрокотта, като-блепас, наснас, морские змеи – все это чудища, о которых слагают легенды. Но никто их не видел, и люди решили, что их больше в мире не осталось. Почему? Потому что человеку надо быть самым великим, самым умным. Вот одно из современных достижений человеческой мысли: если я не могу чего-то снять своей супер-пупер-камерой, или засечь своим монстрометром, или поймать со своего вертолета – значит, этого и не существует… Ладно, но это ваше чудище существует, потому что слишком много народу его видело, черт возьми. Эксперты не хотят это признать и потому выкручиваются. Стараются придать убедительность высокомерному пренебрежению такими пустяками, как свидетельства очевидцев и даже ваш фильм. Это, мол, трюк! Вы, ребята, просто дергали за невидимые ниточки. Стивен Спилберг в своем последнем фильме сделал это во сто раз лучше. Неплохой способ выкрутиться, а?.. Знаете, о чем я сегодня читал? Про Абту и Анет – слышали о них? В египетской легенде это были две натуральной величины рыбы, очень похожие друг на друга, они плавали перед кораблем бога Солнца и защищали его от опасностей. Они плавали день и ночь, вечно бдительные. Разве не прекрасный образ? А в нынешние дни нет никаких Абту и Анет. Один эхолокатор… Давайте пошлем за пиццей. Я не ел еще этой славной гадости с тех пор, как вернулся.

Пока Вебер звонил в скорую кулинарную помощь насчет пиццы, Филипп повернулся ко мне и тихо проговорил:

– Вообще-то я приехал поговорить с вами. Венаск сказал мне, что, по его мнению, нам было бы хорошо встретиться и немного поговорить, если у вас есть вопросы или какие-то неясности.

– Венаск знал, что я здесь? Филипп улыбнулся и пожал плечами.

– Если он может научить вас летать, то может и узнать, где вы находитесь.

– От этого мне не по себе.

– Не надо. Он вам понравится. Это старый еврей, который слишком много смотрит телевизор и ест чипсы «Доритос». И вдобавок еще шаман. Самый лучший из всех, кого я знал.

Я придвинулся к Стрейхорну, заранее смущенный тем, что собираюсь спросить.

– А что такое, собственно, шаман? Учитель или святой?

– И то и другое. А еще больше тот, кто показывает тебе, как читать твою собственную карту. Чему бы ты ни учился, пройдя это, ты будешь знать себя лучше.

– Так он научил вас летать? – Я опасливо оглянулся после этого вопроса, не услышал ли кто-то и не принял ли меня за психа.

– Нет. Меня он научил плавать.

– Плавать? — переспросил я чересчур громко. Он развел руки и проделал несколько движений, будто плывет.

– Я никогда не понимал, как это делается. И не придавал этому значения. А Венаск научил меня плавать. Мне было это нужно.

– Всего лишь плавать? Для этого вы могли бы пойти в Ассоциацию христианской молодежи. А то получилось дороговато!

Я хотел продолжить, но осекся, увидев, как его дружелюбное лицо окаменело. Я обидел его.

– Бросьте свой цинизм, Уокер. Хороший учитель интуитивно знает, что вам нужно, и дает именно это. Иногда то, что он предлагает, вас шокирует, но вскоре вы понимаете, что ему виднее. Венаск сказал, что я слишком долго в моей жизни смотрел внутрь, а теперь пора научиться смотреть наружу. Один мой знакомый ходил к нему и научился каллиграфии. Теперь у него самый красивый почерк, какой вы только видели. Что тебе нужно, зависит от того, кто ты.

– Да, но плавание и каллиграфия – это одно, Филипп, а научиться летать, согласитесь – несколько другое. Вы сами на моем месте разве не были бы так же скептичны?

– Я и был! Пока не встретился с ним и не поговорил с часок. За маисовыми чипсами и кока-колой.

– Ребята, с чем хотите пиццу? С анчоусами? Или побольше сыра? – Прикрыв рукой трубку, Вебер обернулся к нам. Я видел, как у него за спиной Марис хлопочет на кухне с двумя зелеными тарелками в руках.

Филипп встал и направился к телефону. Остановившись передо мной, он сказал:

– Идите и посмотрите на него. Он ждет вас. Все прочие мои слова лишь неправильно вас настроят.

И больше за весь вечер я не услышал от него о шамане ни слова.


Мэнсфилд-авеню находится в Лос-Анджелесе в районе Хэнкок-парка. Стиль домов здесь изменяется от испанского и тюдоровского до постмодерна, но размер в основном один и тот же. Что мне показалось самым интересным – это дворики перед домами. Почти все они были небольшие, но с такими идеально подстриженными зелеными газонами, что создавалось ощущение: толкни слегка бильярдный шар, и он беспрепятственно прокатится из одного конца в другой. Сбавив ход и сверяясь с номерами домов, я заметил необычное множество людей, прогуливавшихся в чопорных темных костюмах, ермолках и с длинными, до середины груди, бородами. Позже Венаск сказал с застенчивой улыбкой, что это агенты секретной службы. Когда я спросил, чьей, он расхохотался.

– «Чьей?» Это вы хорошо сказали, Уокер. У вас хорошее чувство юмора. Мы им еще воспользуемся.

Не знаю, каким я ожидал увидеть дом шамана, но жилище Венаска ничем не отличалось от других домов того квартала – узенькая прямая подъездная дорожка вдоль края газона, ведущая в гараж за домом, где был запаркован сверкающий черно-серебристый джип. Сам дом был цвета хаки, с коричневыми железными карнизами и декоративными, отделанными железом навесами над всеми окнами первого этажа. Большинство окон были широко распахнуты, и, когда я подошел, до меня донеслись громкие звуки работающего телевизора.

Прежде чем нажать на звонок, я ненадолго остановился, стараясь определить по звуку, что за передачу смотрит шаман. Возможно, это сказало бы мне что-нибудь о хозяине. Как по команде, зазвучал мотив «Я люблю Люси». Я посмотрел на часы – было три часа дня. Я прибыл точно в назначенное время. Заглянув в окно, я увидел толстомордого черно-белого бультерьера, он, выпрямившись, стоял на кушетке и смотрел прямо на меня. Я попятился. Пес напомнил мне львов перед Нью-Йоркской публичной библиотекой. Как только я позвонил, он резко гавкнул, неуклюже соскочил с кушетки и бросился к двери.

Я нервничал, и то, что долго никто не откликался, не успокаивало. Меня подмывало позвонить еще раз, но я удержался. Покажу шаману свое терпение. Может быть, это один из первых тестов.

– Минутку, минутку, иду! Собака снова гавкнула. Один раз.

– Заткнись, Кум! Ты же знаешь, кто это. Я выпрямился и постарался быстренько решить, какое выражение придать лицу, когда он откроет дверь. Мне на память пришел прочитанный когда-то загадочный дзенский коан: «Покажи мне свое изначальное лицо – лицо, которое было у тебя до того, как родились твои родители».

– Привет, Уокер! Давно вас жду. Не знаю, как это случилось, но первым делом я увидел свинью. Она была стального цвета и примерно того же размера, что и собака. Это определенно была свинья, но в уменьшенном масштабе, с прогнутой спиной. Виляя своим жилистым хвостом, как счастливый пес, она подошла и с громким фырканьем обнюхала мою ногу.

– Это Конни, а собака – Кумпол. Мы только что пообедали. Хотите бутерброд?

Шаман был низенький и толстый, с белыми волосами ежиком. И с ничем не примечательным лицом. Он напоминал то ли полицейского на пенсии, то ли продавца хот-догов. На нем была красная рубашка с короткими рукавами и широкие рабочие брюки. Единственным необычным в его внешнем виде было только то, что он был бос.

Я не знал, что ответить на предложение бутерброда, и сказал:

– Это было бы здорово, – хотя и не был голоден. Мне было не оторвать глаз от свиньи и бультерьера. Они стояли рядышком, и свинья облизывала морду псу, медленно и тщательно.

– Великолепно. Я купил сегодня у Кантора копченой говядины. Пойдемте на кухню. Только остерегайтесь Конни. Она любит прислоняться. Наверное, слабоваты ноги, или что-нибудь в этом роде.

Конечно же, когда я пошел, свинья двинулась вместе со мной, не отставая и тяжело наваливаясь мне на левую ногу. Жилище Венаска было поистине удивительным. Хотя и затененные от дневного света, комнаты были заполнены яркими, блестящими предметами и мебелью, так что ощущалось, будто повсюду солнце. Мягкие круглые кресла и кушетки покрывали узоры в стиле Лилли Пулитцер – тропические цветы и экзотические птицы. Натертый паркет светлого дерева легко покрывали горчично-лимонно-малиновые коврики. Ел шаман за белым ротанговым столом в белой столовой. Свинья остановилась там и рухнула на белый пушистый ковер, словно долгий путь в кухню слишком ее утомил. Увидев это, Венаск остановился и покачал головой.

– Дай свинье «Эм-энд-эмз», и она рухнет с копыт долой средь бела дня. Весь этот сахар идет прямо ей в голову. Больше никаких конфет, Конни. Не знаю, зачем я тебе это позволяю.

Свинья посмотрела на него и взвизгнула. Он снова покачал головой и двинулся на кухню.

– Эта свинка какой породы?

– Вьетнамской. Старая вьетнамская свинья. В Германии ее зовут «вьетнамская вислобрюхая». Не очень приятное имя, правда? Особенно для такой умницы. Она составляет компанию Кумполу, когда меня нет рядом.

В кухне было все по-другому. В отличие от цветистого, женского духа прочих комнат, здесь все было кафель и нержавеющая сталь. Очень высокотехнологично и «модерново», но таким интересным, оригинальным образом, что я не переставал озираться, пока хозяин готовил бутерброд.

– Чудесное помещение.

– Нравится? Ее проектировал Гарри Радклифф. Знаете Гарри?

– Архитектора? Еще бы.

Я не сильно разбирался в архитектуре, но Радклифф был так знаменит, что было трудно его не знать. Кроме того, он являлся одним из героев Марис, и у нее по всей квартире висели фотографии его зданий.

– Ну а Гарри одно время занимался у меня. Забавный, забавный человек. После окончания я попросил его спроектировать мне кухню вместо оплаты наличными. Но знаете, ничего слишком дорогого. Что-нибудь для старика, который любит прямые линии и чистые углы. – Он посмотрел на меня через плечо и подмигнул. – Я расскажу вам кое-что интересное. Гарри один из самых модных архитекторов в мире, верно? Но вы не представляете, что за медведь наступил ему на ухо! Единственное, чему ему следовало научиться, это слышать музыку. Поэтому я научил его играть на аккордеоне. Теперь у него их, кажется, три. Но даже после того, как он научился, вам бы вряд ли понравилось оказаться в одной комнате с ним и его инструментом, когда он играет. Великий архитектор – а никудышный музыкант. – Венаск улыбнулся и протянул мне бутерброд с копченой говядиной. – Ну, где же у меня горчица?

Я положил ее вот сюда, на стойку. Кумпол, принеси-ка мне горчицу, а?

Бультерьер направился прямо к холодильнику и каким-то образом, мотнув головой (или носом), открыл его, потом встал на задние лапы и, засунув морду глубоко в холодильник, вытащил что-то зубами. Желтый тюбик с горчицей. Спрыгнув вниз, он захлопнул головой дверцу и принес тюбик хозяину.

Венаск воспринял это как должное:

– Спасибо, Кум.



– Вам бы хотелось разузнать что-нибудь о моей истории, да? Что ж, это только справедливо. А вы расскажете мне свою.

Мы сидели в маленьком заднем дворике, попивая чай. Наступила январская ночь, а с ней и пробирающий до костей холод. Чай был горячий и вкусный. Рядом спали Конни и Кумпол на именных подушках. Свинье, похоже, было неудобно: она все время вскакивала, хрюкала, будто что-то упиралось ей в зад, и пыталась устроиться как надо.

– Я вам кое-что скажу, Уокер. Честность с возрастом убывает. Мы врем все лучше и потому все больше. Особенно о себе. Но вы хотите узнать обо мне; что ж, хорошо. – Он почесал голову, а потом потер макушку двумя руками. – Я родом с юга Франции. Мои родители были бродячими циркачами из Германии. Как-то раз они проезжали в тех краях, направляясь на встречу с кем-то в Монте-Карло. И там им так понравилось, что они тут же решили распроститься с прежней жизнью и остались там. В их цирке были животные – это одно из моих самых ранних воспоминаний: у нас дома жили забавные звери. Родители продали пару лошадей и цирковой фургон, в котором жили, и купили ферму в дикой глуши. Вы знаете Францию? Милях в пятнадцати от Карпантры, в полутора часах езды от Авиньона. Местечко не отличалось ничем особенным, но им понравилось, и поначалу они работали как сумасшедшие, чтобы наладить жизнь на ферме. Потом Бог послал нам небольшой подарок: моя мать интересовалась парфюмерией и приготовила особую смесь, рецепт которой знала только она одна. Это и доход от фермы обеспечили им достаток. Небольшой, но позволявший жить в комфорте, и они были счастливы. Потом родилась моя сестра Илонка, а еще через год я… Мы выросли среди запаха духов и забавных животных во французской глубинке. Это был рай, Уокер. Когда мне было семь, мой отец научил меня ходить по канату. Он натянул поводья между двумя оливами прямо перед входом в дом. Летом мы собирали в полях лаванду для матери. Вы когда-нибудь видели, как в поле колышется на ветру лаванда? С родителями мы говорили по-немецки, с друзьями – по-французски. Устав от одного языка, мы переходили на другой, и в нашем распоряжении оказывался целый новый мир слов. – Венаск замолчал и босой ногой почесал собаку. Кумпол сонно взглянул на него и лизнул в ногу. Один раз. – Знаете, что мне вспоминается? Наполненные солнцем стаканы. Мы устраивали семейные пикники и в каждом стакане видели солнце.

С концом этого предложения начались мои уроки. Я зажмурился, представляя его семью и пикники. В то самое мгновение, как я закрыл глаза, я почувствовал в воздухе совершенно иной запах. Калифорнийская ночь пахнет сыростью и созреванием; свежескошенной травой и росой, и ночными цветами где-то рядом. А этот новый запах был сухим и солнечным, разогретые цветы и земля наполняли своим ароматом разгар дня, августовского дня. На юге Франции 1920 года.

Когда я открыл глаза, то первое, что увидел, был мальчик верхом на зебре, едущий без седла по лавандовому полю. Черное и белое, лаванда, все в движении. На мальчике были белые шорты, но ни рубашки, ни обуви. И у мальчика, и у животного было одинаково серьезное, задумчивое выражение лица.

– Хотите вина?

Женщина с распущенными русыми волосами и дерзкими зелеными глазами опустилась на колени рядом со мной, держа стакан вина. Я понял, что сижу, как под крышей, в колышущейся тени какого-то дерева (каштана?) с огромными желтыми листьями.

– Мальчик знает, что вы следите за ним, Уокер, и потому изображает примерного кадета. Не будь вас здесь, он бы понесся, как дьявол из преисподней. Вот, возьмите и выпейте.

Одной рукой она протянула мне стакан, а другой убрала с лица волосы. Я взял вино, по-прежнему следя за мальчиком, легким галопом скакавшим туда-сюда на зебре, и забыл поблагодарить.

– Это Венаск, верно? Когда был мальчиком?

– Он и есть мальчик! Вы что подумали? – В голосе матери слышался вызов.

Из-за дерева вышла девочка, держа что-то в сложенных ладонях. С улыбкой она протянула это нам – берите, если хотите. Она была очень похожа на мальчика.

– Мама, regarde![21]

Что на этот раз, Илонка, опять ящерица? Положи ее. Покажи нам.

Не открывая рук, девочка опустилась на колени. Ей было восемь. «Илонка» по-венгерски означает «яблоня». Ее мужа звали… будут звать Раймон. В двадцать один год ее застрелят нацисты. Откуда я знал все это?

Серо-зеленая ящерица оставалась в ее медленно раскрывавшихся руках. Прежде чем девочка успела что-то сделать, ящерица метнулась к дереву и взобралась наверх. Я смотрел, как счастливые глаза Илонки следят за ней.

В ящике комода она держала голубой цветок, притворяясь, что это ей подарил знакомый мальчик. В то самое утро она потрогала пальцем собственную какашку и, возбужденная чувством вины, попробовала на язык. Сегодня выдался особенно хороший день для раскаяния за такой нехороший поступок, хотя, кроме нас двоих, никто о нем не знал. Девочка посмотрела на меня и скрытно улыбнулась. Она знала, о чем я думаю.

Я хотел сказать что-то несущественное, когда услышал голос Венаска. Его взрослый голос пробился в мое сознание.

– Матери нравилось имя Илонка. Оно означает Яблоня, по-венгерски.

Я опустил голову и закрыл глаза, зная, что увижу, открыв их снова: нынешний день, Калифорнию через шестьдесят лет. И оказался прав. Сцепив руки на затылке, Венаск уставился в ночное небо. – Ну, вы видели! Я не был уверен. Там было хорошо, верно? – Я действительно был там?

Он нашарил что-то в воздухе и раскрыл передо мной ладонь. Там сидела ящерица, которую его сестра выпустила на дерево.

– Уокер, прежде чем начнем, вы должны понять две важные вещи. Вы все обо всех знаете. Все мы знаем. Вы удивились, что смогли попасть в тот день моей жизни? Не удивляйтесь. Этому фокусу нетрудно научиться. Где-то в вас таится знание о каждом дне моей жизни. На этот раз я легонько подтолкнул вас, чтобы вы нашли его, но скоро вы научитесь делать это сами, когда захотите. Но не будете этим пользоваться. Знаете почему? Потому что не захотите. То же касательно своей жизни. Надеюсь, со временем вы захотите узнать, как жить, не совершая глупых ошибок, собственными силами. Вы читаете детективы? Да? Здесь то же самое. Дурак прочтет десять страниц и тут же заглянет в конец: ага, это сделал дворецкий. Но зачем же портить весь процесс? Интереснее пытаться разгадать тайну самому. Если угадали правильно, в конце вам действительно будет приятно, без жульничества.

– Зачем же мне развивать в себе это свойство, если я не буду им пользоваться?

– Ради власти над собой и дисциплины! Только слабые, беспомощные люди учатся карате, чтобы действительно побить кого-то. Вы никогда не смотрели кун-фу? Одно из моих любимых зрелищ. Помните, я говорил, что научу вас летать? Да, научу, но вы никогда не воспользуетесь этой способностью. Вам не захочется, если я научу вас правильно. Удовлетворение доставляет само знание, что вы можете.

– А какую вторую вещь я должен узнать, прежде чем мы начнем?

– Это несколько другое. Мы знаем, что прошлому несколько миллионов лет. Но будущему… нет никаких гарантий, что оно продлится хотя бы половину этого срока. Верно? Так вот, я и хотел вам сказать: оно не продлится и половину этого срока. Конни, Конни, иди сюда! Я поймал тебе ящерицу!

Свинья вскочила и вразвалку направилась к нам. Венаск разжал перед ней руку. Конни влажно хлюпнула – и шестидесятилетняя ящерица исчезла. Свинья обнюхала руку, убедилась, что больше там нет ничего вкусного, и вернулась на свою подушку. Венаск удивленно покачал головой, будто она совершила нечто особенное.

– Осталось не много лет, но это не важно. Полагаю, будет даже лучше, когда все закончится.

– Что вы имеете в виду?

– Нас, жизнь… Всю долгую человеческую историю перечеркнет надпись: «Конец». Чего никто не понимает – это что будет после. Это смогут выяснить лишь немногие, кто окажется в это время поблизости. Надеюсь, и я окажусь одним из них. Но может случиться, что я не вернусь в то время.

– Вернуться? Вы имеете в виду реинкарнацию?

– О реинкарнации говорят и пишут с начала времен, но никто, похоже, не улавливает сути, понимаете? Человек в глубине души так туп. Думаете, люди говорили об этом тысячи лет, потому что ошибались? Нет, Уокер. Реинкарнация действительно означает возвращение для работы над жизнью, пока не исправишь все ошибки. Но даже те, кто верит в это, никогда не задумываются о том, что жизнь, возможно, не будет продолжаться вечно. Они думают, что живешь и умираешь, а через десять, или пятьдесят, или сто лет возвращаешься. Это не так. Действительно, живешь, и умираешь, и возвращаешься, но не всегда в будущее. И знаете почему? Потому что после определенной даты будущего больше нет. Наше существование здесь конечно. Довольно скоро несколько идиотов совершат большую ошибку, которая приведет к другим большим ошибкам, а потом мир умрет. Я хочу сказать, все умрет: люди, животные, клопы. Печально, но это так. Возвращаясь к тому, что я говорил, существует лишь этот определенный отрезок времени, где люди могут жить. Можно вернуться в тысяча триста девяностый год, или в тысяча семьсот девяностый, или в тысяча девятьсот девяностый, но не намного дальше в будущее, поскольку иначе родишься на обугленной глыбе! Так что мы живем и решаем свои проблемы сейчас или в нашем прошлом. Иногда мы прыгаем, как шарик в пинг-понге, вперед-назад, в зависимости от того, что нам нужно и где оно находится в нашей истории. Такое случается даже с животными. Вот то морское чудовище, откуда оно, по-вашему, взялось?

– Филипп Стрейхорн сказал… Старик отмахнулся, не дав мне договорить.

– Фил Стрейхорн чересчур начитался книжек. Ему нужно больше плавать. Могу, если хотите, найти для вас точный термин, но вам нужно всего лишь взглянуть на древние морские карты, которыми пользовались старые мореплаватели. На каждой изображены драконы вроде того, что вы описали. Этот край – не для людей! Не плавайте туда! Думаете, парни вроде Колумба и Магеллана валяли дурака? Думаете, они рехнулись? Нет, черт возьми! Они говорили: «Не плавайте туда», потому что там они таки видели морских чудовищ. Но чудовища тоже возвращаются, Уокер. Насколько я смог понять, после смерти они обычно возвращаются в свое собственное время, но иногда высовываются рядом с нами. Как в Санта-Монике. – Он улыбнулся.

– Но с чего бы морским змеям возрождаться? Верил ли я в это? Да, верил.

– По той же причине, что и человеку, – чтобы исправлять ошибки. Неважно, где мы находимся во времени, потому что проблемы остаются все те же. Могу себе представить, что это так же справедливо и для морских чудовищ… Я вам сейчас кое-что покажу. Вообще-то пока не следовало бы, но вам это нужно, чтобы мне поверить. Впрочем, не пугайтесь. Даже если что-то пойдет не так, не пугайтесь.

Не успев и слова вымолвить (например, «Нет!» или «Помогите!»), я осознал, что протестующе вытягиваю руки – не к Венаску, а к какому-то человеку, которого никогда раньше не видел. Мы находились в холодной серой комнате, и я стоял спиной вплотную к окну. Я видел, как у меня из-за спины льется яркий дневной свет.

Подошедший ко мне мужчина был карликом, по пояс мне. На нем был элегантный синий костюм – небольшой шедевр портновского искусства, и, очевидно, весьма дорогой. Самым жутким (и интересным) – в еще большей степени, чем его рост, – в нем было лицо. Оно обладало ангельской, мученической красотой Христа с картин эпохи Возрождения: длинные золотистые волосы, легкая бородка и глаза, полные всех скорбей и радостей жизни.

– Ты мой сын! – проговорил он и вытолкнул меня в окно.

У меня не было возможности закричать, потому что в следующий момент я ощутил, как что-то тяжелое уперлось мне в грудь и стало лизать лицо. Свинья.

На фоне ночного калифорнийского неба я увидел ее грубую комичную морду и ласковые глаза.

Оттолкнув Конни, я взглянул на Венаска. Он стоял у одной из клумб и поливал цветы.

– Что вы там увидели? Я бессильно оторвал себя от земли и привел в сидячее положение.

– Что это была за чертовщина?

Он поставил лейку и ткнул в мою сторону пальцем.

– Никогда не задавайте мне вопросов таким тоном, Уокер! Вы или работаете со мной и верите в то, что я делаю, или убирайтесь! Вам нужно многому научиться, и у вас не так уж много времени.

– И все же что это была за чертовщина? Вы послали меня куда-то, где карлик вытолкнул меня из окна. Что это было? Где я был? Отвечайте, Венаск, я не понимаю этих штук!

– Это была ваша прошлая жизнь, Уокер. И вы увидели там свою смерть. Вы выпали из окна? Ударились о землю? Почувствовали, как умираете?

– А должен был?

– Да. Самое важное, что вы могли сделать, – это остаться там и почувствовать собственную смерть! Кто вас вытолкнул?

– Говорю вам: карлик, назвавший меня своим сыном.

– Разве вы не хотите узнать, был ли он вашим отцом? Разве вам не хочется узнать, почему все это произошло? Это и была цель урока. Все эти магические штуки, происходящие с вами последнее время, пришли из вашей прошлой жизни.

Мое сердце колотилось, как молот по наковальне: БАМ, БАМ, БАМ.

– А вы знаете, отчего я там умер? Он поджал губы.

– Не знаю. Есть у меня одно ощущение, но вы испускаете массу всего любопытного. В вас как будто кто-то быстро переключает каналы, и я пока не могу рассмотреть ни одной картинки.

– Как мне вернуться туда, чтобы выяснить?

– После того как мы поднимемся в горы, я постараюсь дать вам пройти через пару перерождений. Знаете, что это такое?

– Вы загипнотизируете меня, и я проживу свои прошлые жизни?

– Что-то вроде этого. Но сначала вы научитесь другому. Сперва надо освоить, как правильно настраивать телеканалы, а уже потом смотреть Суперкубок, верно?


В ту ночь мы с Марис любили друг друга – медленно и глубоко. Когда мы закончили, она сказала, что ощущала, будто два облака прикоснулись друг к другу, а потом поплыли вместе, как одна великая белизна. Позже мы выяснили, что, вероятно, именно в эту ночь она забеременела. Никто из нас не удивился.

Потом мы лежали на спине, держась за руки. О случившемся у Венаска она ничего не спрашивала, зная, что я расскажу сам, как только встреча уляжется у меня в голове.

– Уокер, мы хорошо подходим друг другу, а?

– Конечно! Почему ты спрашиваешь?

Она крепко сжала мне руку, потом отпустила.

– Потому что я все больше и больше отдаю тебе себя и где-то в душе боюсь этого… Я когда-нибудь рассказывала тебе про толстяка, которого видела в Вене? Так вот, как-то у меня оставалось время перед одной деловой встречей, и я зашла в «Аиду» выпить кофе. Огромнейший толстяк, в жизни такого не видела, вошел вслед за мной и уселся рядом. Он был такой громадный, что сидел будто на булавке, а не на стуле. И знаешь, что он заказал? Я сосчитала. Три куска торта, два черпака мороженого, а когда расправился с ними, заказал кофе со Schlag[22]. И слопал это все в момент. Шуровал и шуровал, как экскаватор, даже в глазах зарябило. А когда пришло время платить, он полез за бумажником и вытащил оттуда последнюю бумажку – стошиллинговую банкноту. Счет ему принесли на девяносто восемь. Я слышала, как официантка говорила. Он дал ей сотню и велел сдачу оставить себе… Сначала я тогда подумала: как грустно! Этот большой толстяк, которому в жизни ничего больше не светит, кроме тортов, потратил в кафе последние деньги. А потом я подумала еще немного и поняла, как ошибалась и какое это с моей стороны высокомерие.

– Как это? – Я снова взял ее за руку.

– Потому что он, наверное, знал: рано или поздно эти сласти, в которых он души не чает, убьют его, и он умрет от сердечного приступа или еще чего-нибудь не лучше. Ну и что? Он любит это больше всего, так и плевать – он будет наслаждаться этим до последнего цента или до последнего вздоха. Разве не прекрасно? – Она повернулась ко мне; из окна спальни ей на плечи и верхнюю часть груди падал мягкий свет. – Не могу выразить, как я ему позавидовала. И знаешь почему? Потому что у меня никогда в жизни не было ничего, по чему бы я так сходила с ума. Ничего. Кроме тебя. Ты первый. И теперь я имею все основания бояться этого, верно? Одержимость хороша, но она может убить.

– Ты думаешь, я собираюсь тебя убить? – улыбнулся я, но она не улыбнулась в ответ.

– Не знаю. Нет, конечно, нет. Надеюсь, я достаточно тебя знаю, и потому верю, что ты всегда говоришь правду. Это немало, Уокер! Я люблю тебя. Иногда я слишком тебя люблю. Ты знаешь больше моих тайн, чем кто-либо другой. И потому ты опасен. Понимаешь, о чем я?

Я наклонился и нежно ее поцеловал.

– Можно, теперь я расскажу тебе мою кофейную историю?

– Не смейся. Это действительно было.

– Я тебе верю. И не смеюсь над тобой, Марис, Я только хочу рассказать тебе мою кофейную историю, и ты увидишь, как она тебе подходит.

Она сжала мне руку крепче, чем было надо.

– Ты не собираешься сочинить ее специально для меня?

– Богом клянусь, нет. Это случилось примерно за неделю до нашего приезда сюда. Помнишь тот день, когда я подарил тебе большой букет роз? Вот тогда. Я тоже зашел попить кофе, точно как ты. И вот, только я заказал, как увидел одиноко сидящего в углу старика. Это была большая кофейня, и у меня возникло чувство, что он сидит там каждый день. Что это его Stammtisch[23]. Казалось, все официантки его знали. Даже не знаю, почему я не отрывал от него взгляда, сразу как его заметил, – разве только из-за широкой хулиганистой улыбки, что не сходила с его лица. И слава богу, что я смотрел на него!.. Официантка принесла ему чашку кофе, и тут я впервые обратил внимание на его руки. Марис, он страдал самой страшной формой параличного дрожания или болезни Паркинсона, какую я когда-либо видел. Руки у него так тряслись, что совершенно его не слушались. Этот человек ни за что бы не смог взять чашку и поднести ко рту, не расплескав. Но он продолжал улыбаться, словно у него наготове была какая-то хитрость и он гордился этим. И что же он сделал? Этими бешено трясущимися руками он полез за пазуху и вытащил соломинку…

– Соломинку?

Да. Большую, длинную, желтую соломинку, которую опустил в кофе. Он напоминал маленького мальчика, собиравшегося пускать пузыри, но штука прекрасно сработала. Задумайся на минутку, как.

Опустив соломинку в чашку, он больше не пользовался руками, только губами. И знаешь, что привело меня в восторг больше всего? Немножко отпив, он с победоносным видом обвел взглядом зал. Никакие предательские руки не удержат его, он все равно выпьет свой кофе.

Марис придвинулась ко мне.

– Мне нравится эта история.

– Я тоже тогда чуть не захлопал. Но знаешь, о чем я прежде всего подумал? Самое первое? Что должен рассказать об этом тебе. Отчасти потому, что хотелось рассказывать тебе обо всем. А отчасти потому… потому что ты моя соломинка. Без тебя – сейчас я знаю это – я ни за что не сумел бы…

– Пить кофе? – хихикнула Марис.

– Пить мою жизнь. Я пытался придумать, как бы дать тебе знать, как я тебя люблю. Чтобы ты поняла, что этот старик показал мне. До тебя у меня были такие же трясущиеся руки. Знаю, ты не хотела, но я так тебя люблю, что хотел бы, чтобы мы поженились.

Она приложила руку мне к губам и сказала: «Ш-ш-ш!» – но с улыбкой. Марис вся светилась, и я понял, что она думает о том же самом.


Мы уснули, прижавшись лбами. Когда потом мы вдруг проснулись, она сказала, что я разбудил ее, крепко ударив головой.

А мне приснилось кладбище. Русское православное кладбище в Санкт-Петербурге, в России, на исходе века. За высокими стенами запряженные лошадьми сани, дрожки, шуршали по заснеженным улицам, то и дело тихо позванивал колокольчик. Медленно кружась, падал снег, но это было девятнадцатое апреля, Пасха.

Кругом было полно народу, поскольку в этот день по традиции поминают умерших. Люди клали на могилы крашеные яйца, после чего вытаскивали из сумок и корзин всевозможную снедь, которую тут же ели, стоя вокруг украшенных яйцами могил, и живо беседовали друг с другом, вовлекая в разговор и мертвых.

Меня звали Александр Кролл. В детстве, когда мы играли, отец любил называть меня Реднаскела. Сегодня я пришел навестить его могилу и принес ему яйцо. Он умер год назад от рака, который медленно съедал его лицо, показывая мне, каким он останется навеки, когда болезнь с ним разделается.

Отец был поэтом, человеком, способным подбирать наши бесконечно длинные русские слова и невидимо сшивать их в прекрасные лоскутные одеяла языка и воображения. Пока рак выжимал из него своими каменными клешнями последние остатки, он начал работать над пьесой про ребенка, который совершенно случайно создает новую Вавилонскую башню из игрушечных кубиков. Мой отец умер безмолвно и опечаленный тем, что его тело не позволит ему закончить даже первый акт. Надпись на его могиле гласила: Dum vita est, spes est. «Пока есть жизнь, есть надежда». Он сам выбрал эту надпись.

Я не знал мать, так как она умерла при моем рождении. Однако мой отец, носивший очень не русское имя Мельхиор, почти компенсировал ее отсутствие в моей жизни. Он готовил и прибирал, выводил меня в мир как свое величайшее достижение и радость и разговаривал со мной с самого начала как с умным взрослым, который будет естественно понимать и оценивать раскаты грома жизни.

Перед соседней могилкой стояла пожилая пара, они одобрительно обсуждали, как хорошо выглядит Николай. Я посмотрел на надгробие и увидел, что Николай (их сын?) уже сорок лет как умер. Отец оценил бы их неугасающую любовь. Как Генрих Гейне, большая часть творчества которого была гимном добру в жизни. Один из друзей отца, Ноздрев, говорил, что Мельхиор Кролл восхищается ворами за их предприимчивость, землетрясениями – за смену декораций, а эпидемиями холеры – за то, что вдохновляют художников на величайшие шедевры. Но тот же Ноздрев упал на колени и плакал в тот день, когда моего отца опускали в могилу.

– Мы были недостойны его, Алекси. Если он не попал прямиком на небеса, Господь Бог – последняя блядь.

У меня в кармане был нож, которым два дня назад я убил красную женщину. Это был прекрасный шведский нож, он всегда превосходно делал свое дело, как будто сам знал это по-детски мягкое место пониже уха, откуда хлынет кровь. Когда я в хорошем настроении, работа заканчивается двумя движениями – сильным ударом в шею пониже уха, а потом еще раз прямо в сердце. Первое касание – как приветствие, второе – завершение.

Красная женщина говорила, что работает на кожевенной фабрике, выпускающей перчатки. Я верил ей, потому что после работы под ногтями у нее была красная краска. Я замечал руки у них у всех. Одна женщина обгрызала ногти до самых оснований, у другой на двух пальцах были пятна от конторских чернил. Красная женщина, обгрызенная женщина, черная женщина. Весь Санкт-Петербург говорил об этом. Я стал знаменитостью, какой должен был стать отец. Я носил в кармане по кончику пальца каждой. И писал об этом пьесу.

Склонившись над его могилой, я вытаскивал куски хлеба и сыра. Хлеб зацепился за нож, так что пришлось залезть поглубже в карман, чтобы достать его.

Я услышал, как кто-то за моей спиной закричал:

– Глядите! Он бешеный. Посмотрите на его морду!

Обернувшись, я увидел пса. Он бежал, а потом остановился и закачался, словно танцуя под какую-то неведомую музыку. Люди кричали, предостерегая друг друга: он больной, бешеный. И, конечно же, так оно и было, но я все равно его узнал. Я остался на месте и протянул руку, маня его к себе. Пес попытался подойти, но разбегающиеся глаза и нетвердые ноги не давали ему сдвинуться с места. Толстый коричневый язык бессмысленно свесился на сторону. Пес смотрел на меня и рычал, а потом заскулил. Он упал, потом встал – и упал снова. Бедняга.

– Осторожно, он вас укусит! – Старик, пришедший навестить своего Николая, слабо попытался оттащить меня прочь. Я стряхнул его руки.

– Иди сюда.

Оказавшись в метре от меня, пес заговорил по-немецки:

– VielleichtbistduRippenbiest, Hammelswade, oder Schniirbein?[24]

Я снова протянул к нему руку. Когда я двинулся, его глаза прояснились и стали свирепо-золотыми. Он бросился вперед и глубоко, до кости, прокусил мне ладонь.

– Привет, папа.


Венаск вел свой джип, как маленький старичок.

– Я и есть маленький старичок, Уокер. Чего же вы ожидали?

Мы ехали на север по скоростной трассе вдоль Тихоокеанского побережья со скоростью тридцать пять миль в час. Автомобиль был набит таинственного вида коробками, мы везли портативный телевизор и обоих животных. Они или сидели рядышком по стойке смирно, в дюйме от моего уха, или лежали на своих именных подушках и храпели, как поршневые самолеты. В нарушение своего слова Венаск держал на коленях большой мешок конфет «Эм-энд-эмз», которыми подкармливал их через плечо.

– Они устают в пути. А это придает им дополнительную энергию.

Он как мог широко держал руки на руле и никогда не сдвигал ни на дюйм. И постоянно смотрел в зеркала заднего вида, внутреннее и наружные. Каждый час, где бы ни находился, он нажимал на тормоза – «просто убедиться, что они исправны». Мне это действовало на нервы, но собака и свинья мирно спали или в довольном молчании ели свои «Эм-энд-эмз».

– Зачем вы купили такой большой автомобиль?

– Я много езжу по горам. Если попадешь в, аварию на джипе, это не так страшно. Кроме того, непосредственно перед покупкой я видел, как по бульвару Пико на таком же джипе ехал Джон Джеймс. Это меня вдохновило.

– Джон Джеймс? Кто это?

Венаск недоверчиво посмотрел на меня.

– Вы что, не смотрели «Династию»? Джефф Колби. Это же знаменитая телевизионная звезда.

Слева нас обогнал «форд» 1951 года, ехавший со скоростью миль, наверное, двадцать в час.

– Сколько времени в день вы смотрите телевизор?

– Сколько удается. Когда никого не учу, то стараюсь смотреть все.

– Вы целый день смотрите телевизор?

– Не говорите так снисходительно, Уокер. Вот вы можете вспомнить ваши последние три жизни? А я свои помню. Вы умеете летать? А я умею. Можете сделать так? – Он вытащил что-то из бардачка – фотографию своих животных – и поставил ее вертикально на кончик большого пальца. Она осталась стоять, как влитая. Протянув руку, я проделал тот же фокус сам. Как в тот день у Марис с фотографией Люка.

– Прекрасно! Это вы умеете. Что ж, сэкономим время. Кто вас научил?

– Никто. Это получилось само собой. Он посмотрел в оба зеркала заднего вида.

– Не-а. Урок номер один: ничто не получается само собой. Такое выходит, если у вас особый талант или если вы сами учитесь. Примерно так: вы нашли на этой фотографии частицу себя, и она сказала вам: «Привет!»

– Не понимаю. – Я положил фотографию на сиденье.

– Хотите услышать, как это случилось со мной?

– Очень хочу, но, может быть, вы немного прибавите скорость и объедете этого парня? Он постоянно оглядывается, будто боится, что мы собираемся его стукнуть.

Венаск немного прибавил газу и обогнал человека, жмущего на педали велосипеда. Когда мы проезжали мимо, велосипедист показал нам кукиш и покачал головой. Венаск махнул ему рукой.

– Еще во Франции, до войны, я был воспитателем в приготовительном классе. Лучшая работа, какая у меня была. Я сидел в помещении и смотрел, как растут дети. Единственное, чему мне пришлось учить их, – это забавляться, и большую часть времени мы смеялись. Я учил их хорошо, да, потому что неудача в этом означала бы и неудачу в жизни… Прошло немало времени, пока война добралась до нас, поскольку наш городишко был совершенно никому не нужен, но когда добралась, это было как нож в глаз. Милые люди, которых я знал всю жизнь, стали носить форму, размахивать нацистскими флагами и кричать, что евреи – дерьмо. Мы старались не замечать, но это было трудно… Потом люди стали забирать своих детей из нашей школы, потому что там преподавали я и моя сестра, а мы были евреями.

– Нацисты убили ее, не так ли? Венаск провел языком по губам и кивнул.

– Вы и это знаете? Да, они застрелили Илонку и ее мужа Раймона в их собственном саду. Кто-то мне сказал, что, когда поднимали ее тело, у нее во рту была клубника. Смерть даже доесть не даст, а? И в тот же день они пришли за мной и моими детьми. Помните?

Я уставился на него.

– А должен?

– Вы были там, Уокер. Я подумал, вы можете вспомнить. Да.


– Бенедикт!

– Яволь!

Мои ладони упирались в грязь, я чувствовал ими тепло земли. Мы шли весь день, и тепло, ранним утром казавшееся таким приятным, к трем часам дня уже не радовало. Форма на всех насквозь промокла от пота, от нас исходил жар и несло чем-то прогорклым. На марше ранец на спине казался мешком с цементом. Мне хотелось выбросить винтовку и больше никогда не брать ее снова. Никогда не стрелять из нее, никогда не носить ее, никогда не видеть. От увиденного за день мне обрыдло все, в том числе и я сам.

Мне хотелось домой. Хотелось посидеть в кафе «Централь» и почитать венские газеты или, возможно, написать кое-кому письмо. В кафе стоял бы полумрак, прохладный, как камень. Сделав последний Schluck[25] настоящего кофе, я бы прогулялся по Герренгассе и неторопливо направился к Опере. Иногда, проходя мимо здания Испанской школы верховой езды, можно увидеть, как конюхи выводят лошадей через улицу на манеж. Мне нравился стук их копыт по мостовой.

Но я был не дома. Я был немецким солдатом на юге Франции, на войне, которая была мне не нужна. Каждый день мы обходили мелкие деревушки, наводя на тихих фермеров страх без всяких к тому поводов, кроме злобы. Если возникали проблемы – мы открывали огонь.

В то утро кто-то выстрелил в ответ. Мы стояли на проселочной дороге, ожидая, пока наш лейтенант помочится, и тут услышали сухой треск далекого винтовочного выстрела. Пуля с визгом срикошетировала от соседней каменной стены, выбив из нее крупный осколок. Все бросились на землю и открыли беспорядочный огонь куда попало.

Надоедливый болтун по имени Корбай, похожий на золотую рыбку в очках, застрелил женщину и ее мужа. Они сидели в своем саду в нескольких метрах от нас и обедали. Корбаю показалось, что у них на столе лежат американские ручные гранаты. Потом оказалось, что это миска с крупной клубникой. Корбай не очень расстроился. Он зашел в их дом и забрал журналы с фотографиями киноактрис.

– Бенедикт, прихвати двоих и марш в школу. Возьми того еврея-учителя и всех детей, кто окажутся евреями. Отведи их в maifie[26]. И убедись, что собрал всех евреев, чтобы в случае проверки был полный порядок. Встретимся там через час. К тому времени за ними уже подъедут грузовики. И осторожнее! Тот, кто в нас стрелял, где-то рядом, и я уверен, у него есть дружки. Они могут совсем спсиховать, увидев, как увозят их соседей.

– Герр лейтенант, и детей тоже? Разве нельзя просто сказать…

Он холодно посмотрел на меня.

– Нет. Может, хочешь задать этот вопрос в штабе? Я не хочу. Думаешь, этим крысам есть разница, большой еврей или маленький? Особенно после сегодняшнего утра?.. Бенедикт, когда война закончится, я хочу вернуться домой. И чтобы руки-ноги были целы. Мне наплевать, кто победит. Если меня оставят в покое, я соберу им всех евреев, запихаю в грузовики и даже помашу вслед ручкой. Взять эту парочку, что Корбай застрелил сегодня утром. Я, конечно, огорчился, но не так, как если бы снайпер подстрелил меня и я бы не мог больше ни трахаться, ни ходить, ни видеть, ни жить. Вот это меня действительно огорчило бы! Так что пока я командир, мы все будем выполнять приказы… На сегодня новый приказ – забрать всех евреев из той школы и привести в maitie. Хочешь еще поговорить об этом? Очень жаль, потому что я не хочу. Хватит. Иди в школу и будь поласковее с детьми, когда будешь их выводить. Выполняй.

Я понятия не имел, куда евреев увезут после того, как мы доставим их в мэрию. В депо Авиньона и Карпантры мы видели километровые грузовые составы, но предназначены ли они для этих людей? Я знал, что евреев посылают в трудовые лагеря в разных частях Европы, но относилось ли это ко всем европейским евреям? До нас также доходили страшные, невероятные слухи о том, что делается в этих лагерях, но кто же знал, правда это или нет? В те дни во всем было слишком много пропаганды. Никогда не знаешь, чему верить, на чье слово положиться. У каждого была своя история, и даже последний болван «только что слышал нечто поразительное». Сначала мы верили всему, потому что все было возможно, но теперь все стало наоборот – мы не верили ничему, пока не увидим сами. Кроме того, хватало над чем призадуматься прямо здесь, особенно после того, как эти французские фермеры начали в нас стрелять.

Я взял Петера и Хайдера – сообразительных старослужащих, которым не надо было говорить, чтобы не горячились. Если что-то случится, пока мы будем в школе, они, по крайней мере, сохранят хладнокровие.

Когда мы спускались по склону холма на окраине городка, я подумал о моем отце в Вене. Как он гордился, когда я впервые пришел домой в форме. Его сын – солдат! В последнем письме он по-прежнему писал, как здорово будет, когда я вернусь. Мы бы пополнили гардероб, потому что, как всем известно, пришедшие с войны солдаты хотят отметить свое возвращение к нормальной жизни покупкой нового костюма. Отец был близок к заключению сделки, от которой «у меня закружится голова». В городе был склад, полный вещей, конфискованных у еврейских оптовиков. Если поговорить с нужными людьми, можно купить уйму рогожки, саржи и сукна почти даром. А потом бы мы начали свое дело! Я мог представить себе его лицо, когда он выводил на бумаге эти слова. Маленький человечек с грустными, невинными глазами. Он держал свою зеленую авторучку «Пеликан» за самый кончик, и три пальца на руке у него почернели.

Еще он писал, что сейчас трудно достать хорошие бритвенные принадлежности, и потому он решил отпустить бороду и проверить, как это будет смотреться. Он знал, что люди будут насмехаться над крошечным человечком с бородой, но над моим отцом и так всю жизнь смеялись и показывали на него пальцем, так что ему было все равно, кто что подумает.

Что бы он сказал, расскажи я ему про нас с Элизабет? Как он ее не любил! Он не любил всех моих девушек, но Элизабет была поистине его врагом. На что он только не пускался, чтобы испортить наши отношения, но она видела его насквозь и под конец просто смеялась в его маленькое личико. Он был для нее ничем – всего лишь отцом человека, за которого она собиралась замуж. Она не снисходила до того, чтобы насмехаться над его малым ростом или ужасаться. А для него, возможно, это было величайшим унижением – ее безразличие к его необычности. Не то чтобы по доброте, или из сочувствия, или потому, что просто не замечала. Да, необычно. Но поскольку ей не было дела до него самого, то не было дела и до его необычности.

– Вот и школа.

Хайдер снял с плеча винтовку и стал на ходу ее заряжать. Петер поправил на спине ранец.

– Как ты собираешься это сделать?

– Сам еще не знаю. Давай сначала поговорим с учителем.

– Думаешь, он нам поможет? Ты спятил.

– Просто посмотрим.

Школа представляла собой низенькое каменное здание. Приблизившись, мы услышали внутри детское пение. Их голоса были такими милыми, звонкими и счастливыми. Мы все трое переглянулись.

– Долбаный лейтенант! Почему он послал на это нас? Учитель – это одно, но дети? Мне плевать, что они евреи. Послушай только! Это же дети.

На шее у Петера выступили жилы, а лицо покраснело, как помидор.

– А откуда ты знаешь, что это не дети стреляли в нас сегодня утром?

– Не будь подонком, Хайдер. Ты знаешь, что ждет этих детей. Ты видел те пустые составы в Авиньоне. Мой брат живет в Линце. Он рассказывал мне про лагерь в Маутхаузене. Там каменоломня футов двести глубиной. Их посылают дробить камни. А кто замешкается, того охранник сбрасывает сверху. Ты не думаешь, что это же ждет и детей? Лейтенант был прав в одном: этим крысам в Берлине наплевать, большой еврей или маленький. Они убивают их всех, без разницы.

Я посмотрел на него:

– Ты не можешь знать наверняка. Я никогда не слышал про лагерь в Маутхаузене.

– Бенедикт, если ты закроешь глаза еще крепче, то увидишь звезды.

Когда мы подошли к дому поближе, я увидел, как кто-то смотрит на нас из окна. Какой-то человек, подняв руки, словно дирижируя, смотрел в нашу сторону. В конце дня, когда мы смогли отдышаться и унять дрожь, нам сказали, что это был брат застреленной Корбаем женщины.

– Это и есть учитель?

– Должно быть.

Я шагнул вперед, а те двое остались сзади. Один из них дослал патрон в ствол винтовки.

– Месье Венаск?

Человек в окне опустил руки и посмотрел на меня.

– Вы говорите по-немецки? – Это была единственная фраза, которую я знал по-французски.

– Да. Что вам нужно? У меня урок.

– Извините, но не могли бы вы выйти и вывести с собой всех учеников?

Он сначала не двинулся, а потом кивнул мне и скрылся из виду.

– Нам войти на всякий случай? Вдруг у него там оружие.

В этом был резон, и я один вошел в здание, велев остальным быть наготове.

Внутри пахло восхитительными цветами. Повсюду виднелись букеты – у детских рисунков на стенах, у классной доски с начерченными на ней музыкальными нотами. Дети обернулись, и казалось, все они были рады меня видеть. На вид им было четыре-пять лет.

Учитель сидел за своим столом, открыв портфель. Я не удержался от улыбки, увидев это простое лицо, очень напомнившее мне герра Шляймера, лавочника, продававшего Wurstel[27], в конце нашей улицы в Вене.

Увидев мою улыбку, учитель с некоторым колебанием благодарно улыбнулся в ответ. Я не хотел его ободрять, но не хотел и пугать. Он понимал, что происходит. Если он облегчит нам задачу, будет лучше для нас обоих.

Закрыв портфель, учитель велел детям встать за парты и молчать, как спящие птички в гнездышках. И перевел эту фразу для меня.

– Некоторые из них боятся вас. Их родители говорили им, что нацисты – чудовища.

– Будьте любезны сказать мне, кто из них евреи.

– Зачем? – Он крепко прижал к груди портфель, словно защищаясь.

– Это вас не касается. Кто из них евреи? Медленно-медленно он вытянул свободную руку ладонью вперед, а потом указал на первую девочку в первом ряду.

– Селин!

Серьезная прелестная девочка, оторвавшись от пола, взмыла горизонтально в футе над партой. Раскинув руки, как птица или как детский самолетик, она совершила вираж влево и скользнула через класс в открытое окно.

– Марсель, Клер, Сюзи…

И эти дети, как невообразимые крестьянские ангелы, поднялись и тоже вылетели в окно вслед за своей подружкой. Я подбежал к окну посмотреть, не как солдат, а как человек, ошеломленный чудом.

– Смотрите! Смотрите на них!

Петер и Хайдер не нуждались в моих словах: они запрокинули головы, так же потрясенные, как и я. Ничего не предпринимая, мы смотрели, как дети улетают над лиловым лавандовым полем.

Опомнившись, я обернулся и направил винтовку на учителя. Но его не было. Я оглядел комнату, но там были одни дети. Увидев одного мальчика, я жестами спросил его, где учитель, но тот лишь хихикнул и взмахнул руками, словно разбрасывая конфетти.


– До сих пор не понимаю, что я тогда взял и сделал. Ума не приложу, как так получилось.

Мы остановились у светофора близ океана. Перед нами прошли несколько серфингистов со своими досками и эффектными спутницами, все как один с длинными белокурыми волосами и дочерна загорелые.

– Куда вы тогда делись, Венаск? Вы действительно исчезли? Я нигде не мог вас найти. Как вы заставили детей улететь?

Свет изменился, и шаман, ничего не ответив, тронул машину с места. Это взбесило меня.

– Так был я там или нет? Это в самом деле одна из моих жизней?

– Вы сами знаете про Морица Бенедикта, Уокер. Помните человека, похожего на вас, на венском надгробье? И карлика, вытолкнувшего вас из окна? Это тоже была ваша жизнь. Вы начинаете находить отдельные части и собирать их вместе. Это все ваше… Да, вы были там. Мы оба были. Там мы и встретились последний раз. В своих жизнях вы непрестанно встречаете одних и тех же людей. Это необходимо. Просто каждый раз вы по-разному с ними связаны.

– А что случилось в тот день? Куда вы делись?

– Не знаю. Я на время исчез. Просто закрыл глаза и сказал кому-то, кто слышал: «Помоги им». Больше ничего не оставалось! Тогда я впервые понял: внутри нас есть что-то для спасения всех, просто нужно очень глубоко забраться. Бог дает нам сборную модель, полный комплект деталек, но без инструкции. Это наша задача – найти, что к чему подходит. Впрочем, большинство людей не ищет. Они склеивают части наспех, не думая, потому что ленивы и небрежно относятся к своей жизни. Они не думают работать усерднее и попытаться создать что-то прекрасное, а может быть, даже значительное. Просто красивый «предмет», в котором можно жить. Но иногда, когда вас подталкивают или вы испуганы, как я тогда, вы используете свой набор деталек лучше, потому что вынуждены…

Я не был в настроении обсуждать философию Халила Джибрана.

– А как же те люди, кто пытается сложить набор правильно, но все равно оказываются в дерьме? Как же те евреи, погибшие в газовых камерах, или маленькие дети, умершие от голода в…

Но его взгляд меня остановил.

– Никто не говорит, что жизнь справедлива, сынок. Никто из нас никогда не разгадывает все правильные сочетания. Есть способ изучить некоторые из них, но нет… Эй! Видите эту девушку там? Которая ест бутерброд у черного микроавтобуса? Узнаете ее? Это же ваша красная женщина из России, та, которую вы убили. Сегодня она прекрасно проводит время на пляже со своим дружком. И думать не думает, что мимо проезжает человек, в позапрошлой жизни убивший ее. Невероятно! А знаете ли вы, как важно, чтобы она это осознала? Мой бог, если бы она подошла к вам и задала несколько правильных вопросов, это так помогло бы ей прожить эту жизнь. Но она не подойдет. Она так ленива, что даже не узнает вас, если вы подойдете и поздороваетесь. Может быть, она почувствовала бы некоторое неудобство, какую-то напряженность, но не поняла бы отчего. И это забавное чувство не заинтересовало бы ее. Бедную девочку ждет новый букет бед, а ведь она бы могла легко избежать их, если бы потратила немножко времени, пытаясь понять, как действовать правильно. Не легко, а правильно. Но она не попытается. Она счастлива, гуляя в Калифорнии по пляжу со своим дружком, который положил руку ей на зад.

– А вы в самом деле знаете, что ее ждет? – Я весь изогнулся, рассматривая девушку. Она целовалась с парнем в футе от ревущих машин.

Венаск вздохнул.

– Да, кажется, знаю.

– И знаете, что ждет вас?

– Вы хотите спросить, знаю ли я, что ждет вас, Уокер? Нет. И мне это безумно интересно. Много лет я не встречал человека, которого не смог бы быстро прочесть. Я собираюсь учить вас не просто потому, что я такой хороший. Для меня должно быть что-то важное в моих учениках. Конечно, я знаю кое-что, но мне тоже еще надо пройти долгий путь… Ого! Посмотрите-ка на ту рыженькую. Какая фигурка! Я без ума от этой поездки. Столько прекрасных девушек, что потом три недели не опомнишься.


Близ Окснарда мы сели на берегу поесть и смотрели, как животные барахтаются в воде. Дул ветер, сдувая с нас зной дня.

Венаск обожал бутерброды. В одной из его таинственных коробок в машине был наш обед, состоящий из двух богатырских бутербродов, больших и круглых, как гостиничные кресла тридцатых годов. Они были нашпигованы таким количеством пастельного цвета перчиков, пикулей, крутых яиц, сыров, мясного ассорти, что, как я ни старался, язык не мог выделить вкус чего-нибудь одного.

Не успел я справиться с половиной своего кресла, как Венаск встал, вытер руки о штаны и сказал:

– Итак, начнем. Даже помня все то, что он уже проделал со мной, по его виду я не мог вообразить, что он способен на великую магию. Я положил бутерброд на кусок вощеной бумаги и тоже встал.

– Идите, найдите себе хорошую толстую палку, примерно такой величины. – Он раздвинул руки дюймов на десять.

– И что-нибудь еще?

– Нет, только палку. Это все, что вам понадобится. – Он бесцеремонно отвернулся и свистнул животным. Они прибежали на свист.

Неподалеку в плавнике я нашел палку и принес ему.

– Хорошо, подойдет. А теперь, Уокер, я хочу, чтобы ты построил прямо здесь песочный замок. Знаешь, какие строят дети у воды, где сыро?

Я посмотрел на песок цвета хаки и подумал, что старик шутит. Наподдал иссушенный жарой и солнцем песок ногой; сверкнули, рассыпаясь, песчинки.

– Бросьте, Венаск. Он слишком сухой. Не будет держаться.

– Не желаю этого слышать! Делай, что сказано. Способ есть. Если я говорю сделать это, значит, способ есть. Посмотри на меня.

Ошеломленный его тоном и все возрастающей грубостью, я молча смотрел, как он опустился на колени передо мной. Животные стояли рядом с ним недвижно и бесшумно. Его молчаливая стража.

Старик закрыл глаза и вдруг вытянул руки прямо перед собой, как лунатик.

С его рук начала капать вода. Капли падали со смачным, плотным звуком, словно пальцы были открытыми кранами. Вода не кончалась, а он смотрел на меня, ничего не говоря.

Нагнувшись, шаман засунул блестящие от влаги руки в песок и подержал их там. На песке образовалось темное пятно и стало расползаться во все стороны. Что-то внизу делало все мокрым. Источающие воду пальцы. Через какое-то время он вынул их снова и начал сгребать мокрую жижу, придавать ей форму стен и квадратных блоков, потом построил башни и что-то вроде крепостного рва.

Когда его замок стал приобретать определенную форму, старик со стоном встал и велел животным закончить труд. И подобно мохнатым архитекторам или гигантским рабочим муравьям, они стали рыть, прихлопывать и сгребать песок, придавая замку окончательную форму. Я смотрел на это чудо. Взглянув на Венаска, я увидел, что он стоит рядом и смотрит на море, доедая мой бутерброд. Он не обращал внимания на то, что они делают.

Когда замок был закончен, он был очень похож на вход в Страну Фантазий в Диснейленде. Животные отошли полюбоваться, а потом направились к воде мыться.

– Ты можешь построить здесь замок, Уокер.

– Я – не вы, Венаск. Я не могу источать из пальцев воду. Или заставить собаку и свинью строить стены за меня.

– Нет, но у тебя есть мозги, вот и кумекай! Конечно, мой способ отличается от твоего. Но ты должен понять, что у тебя тоже есть способ это выполнить. Даже когда речь идет о таком ничтожном и глупом деле. Построй мне замок из сухого песка, а?.. Я хочу прогуляться по берегу. Мы вернемся через час-другой, так что сделай это к нашему возвращению. И будь так добр, используй только найденную палку. Не носи воду из океана, это слишком просто. А я узнаю, если ты будешь ее носить.

– Как?

– Как я узнаю? Увидишь. Но лучше придумай что-нибудь другое. Ты можешь, Уокер. Если ты вызвал всю эту магию в Вене, то можешь черпать ее изнутри и обратить себе на пользу.

Он снова резко свистнул, и животные бросились к нему из прибоя. Вместе они пустились по берегу; Конни все норовила прислониться к его правой ноге. Он один раз оглянулся и широко помахал мне:

– Не пользуйся водой!

Меня сразу посетили блестящие идеи, вроде того чтобы поплевать или даже помочиться (это же не морская вода!). Но сколько же придется плевать (или мочиться), прежде чем наберешь нужное количество песка… Сколько кораллов украл Карл у Клары…

Стоял чудесный день, и мне хотелось разделить его с Марис. Будь она здесь, то нашла бы решение. Марис была архитектором наших отношений, она была строителем. Я подумал о Говарде Рорке из «Источника». Он бы тоже сообразил, что делать. К несчастью, ни Марис, ни Говарда поблизости не было, а были только моя палка и полный берег сухого песка, который без воды и не думал слипаться.

Тут на меня снизошло первое вдохновение. Возможно, если докопаться достаточно глубоко, песок там будет более влажным и не таким рассыпчатым. Первые пятнадцать минут я провел, роясь в горячем песке, как нервный коккер-спаниель. Естественно, безрезультатно. Чем больше песка я выкапывал, тем больше его сползало, ссыпалось, обрушивалось обратно в мою бесполезную яму. И чем больше его ссыпалось, тем большим дураком я себя чувствовал. И чем большим дураком я себя чувствовал, тем больше (и быстрее) я старался выгрести его из ямы. Удачи! Вот так же Сизиф пытался закатить камень на гору. Но ему, по крайней мере, боги позволяли хоть немного закатить его вверх, прежде чем скатывали вниз.

Когда моя злоба стала подбираться к критической отметке, появился какой-то тип и стал за мной наблюдать. Я был слишком взвинчен, мне было слишком жарко, и меня слишком раздражала моя работа. И все же хотелось сказать ему, чтобы не совался куда не просят и шел своей дорогой.

– Не очень продвигается эта нора, а?

Захотелось дать ему по башке. Его голос раздражал своим тоном – болвана, уверенного, что изрекает нечто глубокомысленное.

– Истинная правда! Не очень!

– Ты это для забавы или как?

Я бросил рыть и закусил губу, наблюдая за очередной лавиной, медленно и сладострастно сползавшей в мой кратер.

– Слушай, приятель, может, тебе помочь? Ну, в смысле: что я могу для тебя сделать?

– Ничего. Я просто стою и наблюдаю.

– Я заметил.

– Но вряд ли ты далеко уйдешь, если так рыться.

– Спасибо. Можешь что-нибудь предложить?

– Ничего.

Хороший способ почувствовать себя полным дураком: делать что-нибудь дурацкое, когда за тобой наблюдают. Он не собирался уходить. Я повернулся к нему спиной и снова принялся за свою спаниелью работу. Затем, почти упершись в него кормой, изобразил натуральную землеройную машину.

– Эй, осторожнее! Ты что, с ума сошел? Я остановился и бросил работу. Может быть, это преобразившийся Венаск вернулся испытать мое терпение. Я обернулся и взглянул на него. Болван торжествующе улыбался, скрестив на груди руки. Остатки моего хладнокровия сдуло в море.

– Шел бы ты куда подальше, а?

– Я делаю что хочу! Это свободная страна!

– С пятого класса не слышал этой отмазки. Я встал и пошел прочь. От греха подальше. Я прошелся по берегу, потом вернулся назад.

К счастью, мой собеседник убрался. Я снова опустился на колени и снова посмотрел на своего приятеля – на песок.

И так все и смотрел час спустя, когда вернулся Венаск с животными, а за ним на буксире тот болван.

– Ну как, насколько продвинулся?

– Нинасколько, – пожал плечами я.

– Я спросил его, что он делает, а он швырнул мне песком в лицо. Говорю вам, он сумасшедший.

Венаск похлопал его по спине.

– Мы вдвоем поспорили, что он не сможет построить здесь из песка замок.

– Замок из песка? Кто же строит песочный замок, где песок такой сухой! Нужно спуститься к воде, где он сырой.

– Никаких мыслей, Уокер?

– Я хотел плевать или даже помочиться… Но песка слишком много. Я недостаточно выпил за обедом.

Болван зажал нос и состроил рожу, как от вони. Венаску это показалось забавным, и он захохотал, широко разинув рот:

– ХА-ХА-ХА! Хорошая мысль, но тебе нельзя пользоваться и этим. Никакой воды. Даже твоего собственного океана. ХА-ХА!

– Но вы пользовались водой!

Это прозвучало как хныканье непослушного мальчишки. Как я чему-нибудь научусь у этого старика? Как можно научиться магии, если не умеешь даже контролировать свой голос и эмоции?

– Прошу прощения, Венаск. Я хочу это сделать, но пока не вижу как.

– Хорошо. Дам тебе еще немного времени, подумай хорошенько. Мы пока не поедем в горы. – Он повернулся к зеваке. – Пошли, Лео, выпьем кока-колы.

И я не видел его до вечера. Я бился над задачей всю вторую половину дня, ц испробовал все мыслимые подходы, но ничто не сработало. Через несколько часов я уже не думал о Венаске и его возвращении, так как понял, что он вернется, когда я что-то придумаю или когда окончательно сдамся.

Порой кто-нибудь проходил и здоровался, но большую часть времени я оставался один. И так было лучше, потому что я был настроен не слишком дружелюбно.

Если вы возьмете слово «машина» или «собака» и будете повторять его вновь и вновь сотни раз, оно потеряет для вас всякий смысл. Так же и с этой головоломкой. Я думал о ней столько и брался за нее со стольких сторон, что к заходу солнца моя голова совершенно опустела. По небу размазался коричнево-оранжевый закат, а мятые грозовые тучи выглядели, как подушки на неприбранной постели.

Я смотрел на небо, ожидая от него подсказки, – но без толку. Эх, если бы Господь нарушал в такие моменты свое молчание! Появиться на плече, как белоснежный какаду, и растолковать, что делать. Или заполнить все небо лицом Рональда Колмана, которое несколькими точными блестящими громовыми словами все прояснит.

Я смотрел на закат, пока смеркалось и цвета тускнели, и бессознательно водил палкой по песку. Когда же осознал, что я делаю, меня осенило. И ошеломило простотой ответа.

Потрясая над головой палкой, я стал насвистывать мелодию песни из фильма «Грек Зорба». «Научи меня танцевать… Венаск!» От этих слов я рассмеялся. Так хорошо, когда что-то поймешь! Я приплясывал и топал ногой, чувствуя себя на целый фут выше… или умнее.

Палка оставляла на песке след. Я провел черту далеко влево, потом вперед и вокруг. Не имея в голове никакого плана, я позволял руке самой двигаться и чертить. Она рвалась к работе. Я так увлекся, что подпрыгнул от неожиданности, когда кто-то положил мне руку на плечо.

– Уокер, ты догадался! Молодец. Ну-ка, посмотрим.

Я нарисовал замок, но это было лишь частью дела. Замок стоял с краю от других зданий. К этому времени на берегу было так темно, что мы еле могли разглядеть мой чертеж.

– Да ты создал целый город, а?

– Моя рука чертила, что ей вздумается. Это вроде как она все и выполнила.

– Ну, скажу я вам! Я не могу разглядеть все, но это потрясающе. Ты нашел простой ответ на сложный вопрос. Так и надо начинать. Не все песочные замки должны возвышаться в воздухе. Ну, пошли.

Не более того. Я немного поколебался. Было грустно прекращать мозговой штурм сразу после завершения работы. Венаск уже далеко ушел по берегу, направляясь к стоянке.

Не оборачиваясь, он крикнул через плечо:

– Оставь его, Уокер. Это еще что! Погоди, еще увидишь многое другое, на что ты способен.

– Ты научишь меня танцевать, Венаск?

Я даже не знал, услышал ли он меня, пока старик не щелкнул пальцами над головой и не повернулся лицом ко мне.

– «Ты научишь меня танцевать, Зорба?» – «Танцевать? Ты сказал танцевать, босс? Давай, мой мальчик!» Фильм «Грек Зорба», режиссер Майкл Какояннис. В главных ролях Энтони Куинн, Алан Бейтс и Лила Кедрова, получившая в тот год «Оскар» за исполнение роли Бубулины. Великолепный фильм. Я видел его на днях по кабелю.


– Уокер, я соскучилась по тебе. Ты где?

– В мотеле «Объятия Морфея».

– Ты шутишь. Где это?

– Недалеко от Сайта-Барбары. Мы почти целый день провели на пляже.

– Звучит не очень волшебно. Прислонившись к спинке кровати, я рассказал

Марис про мой песочный замок. Венаск, сидя на другой кровати, изучал телепрограмму и ногой почесывал Кумпола. Перегнувшись ко мне, он показал, что по порноканалу идет фильм «Голые друиды». Я закатил глаза. Он пожал плечами.

– Ты ел что-нибудь?

– Да, несколько бутербродов на обед, а потом еще сходим. Тут неподалеку должен быть неплохой ресторанчик.

– Пожалуйста, ешь, Уокер. Я не хочу, чтобы ты вернулся, похудев на десять фунтов.

– Хорошо, договорились. Как там дела?

– Сегодня ходила с Инграмом на радиостанцию, послушала, как он ведет передачу. Там была женщина, учившая кричать.

– Звучит ужасно. И ей платят за это? Марис рассмеялась.

– И еще она была в армейской каске с наклейкой «Крик имеет значение».

– Постараюсь это запомнить.

– Я на пару дней останусь у Инграма, так что звони мне туда, ладно? Безумно по тебе скучаю.

– Я тоже! Тысячу раз.

– Венаск там, с тобой? – Да.

– Передай ему, чтобы заботился о тебе.

– Передам.

– И помни про человека, съевшего целый торт.

– А ты про старика, пившего кофе через соломинку. Марис, я позвоню завтра. Я люблю тебя.

– Спокойной ночи, mein Liebstet [28].

Спокойной ночи.

Я повесил трубку и вздохнул. С тех пор как мы приехали в Калифорнию, это была наша первая ночь врозь. Меня не радовала перспектива спать без Марис.

– Венаск, вы были когда-нибудь женаты?

– Я был женат двадцать семь лет.

– И что с ней случилось?

– Умерла. Вы готовы идти? – Он встал и разгладил на себе брюки.

Я взял с кровати футболку и последовал за ним на улицу. Стоянка была залита бледным медно-оранжевым светом фонарей.

– Это ничего, что мы оставили в номере животных?

– Конечно ничего. Набегавшись за день, они будут спать как убитые. Извините, что я оборвал вас. Мне трудно говорить о жене. За ужином я расскажу вам о ней, когда что-нибудь проглотим. Говорят, в этом ресторане дают великолепных камчатских крабов, сегодня я угощаю. Отметим ваш песочный замок.

Марис могла не беспокоиться о моем питании. В тот вечер мы так наворачивали крабов, что официанты косились на нас с удивлением. Закончили мы горячей сливочной помадкой с фруктами и орехами, и порции были с бейсбольную перчатку.

– Почти тридцать лет я прожил с женщиной, которую любил, но сам не понимал этого. Мы были счастливы, но очень часто смотрели друг на друга и удивлялись: «Кто это? Мы знакомы?..» Умирала она плохо, Уокер. У нее был рак, и он пожирал ее. Она умирала очень долго, и под конец от нее остался лишь пустой сосуд скорби.

– Разве вы не могли что-нибудь сделать для нее? С вашим… могуществом?

– Ничего. Вопросы жизни и смерти каждый решает сам.

Это потрясло меня.

– Неужели? Ничего?

– Поймите, что такое жизнь, Уокер. Смерть все равно неизбежна. Я не мог ничего сделать для Нели – так ее звали, – потому что война научила меня сосредоточиваться на жизни, как сделать ее лучше. В этом мы с Нелей соглашались, потому что оба прошли войну. Жить было важнее, чем умирать.

– Но вы только что сказали, что умирала она плохо.

– Она умирала плохо, потому что недостаточно научилась жить. Снова и снова возвращалась в свои прошлые жизни, как начинаете делать вы, но она лишь разглядывала их, будто турист в чужой стране. Так сказать, делала снимки, чтобы показать друзьям, но сама о них не думала. Вот почему она умирала плохо. По-настоящему знать мы можем лишь то, что переживаем или, что уже пережили. А потом нужно изо всех сил изучать это, пока не поймем.

– Но вы всё спрашивали меня, после того как я вернулся в одну из своих жизней, ощутил ли я там, как умираю. И на что это было похоже.

– Конечно, спрашивал! Может быть, вы окажетесь тем самым человеком, который скажет мне то, что я пытался выяснить всю свою жизнь. Говорю вам: я такой же ученик, как вы.

– И что же вы все еще пытаетесь выяснить? Похоже, вы уже довольно многое выяснили.

Он покачал головой.

– А каково сразу после смерти? Каково это – пережить смерть? Я знаю, что мы возвращаемся, вопросов нет, – но вот куда мы деваемся в промежутке?

– Венаск, а та сегодняшняя девушка – действительно красная женщина из моего сна?

Он улыбнулся и сделал знак официанту, чтобы принес счет.

– Нет. Я сказал это, чтобы увидеть вашу реакцию. Но вы еще столкнетесь с той красной женщиной в своей жизни. Гарантирую.

– Но зачем вы сказали это сегодня? Какой реакции вы ждали?

– Именно такой, какую увидел. Вас это заинтриговало. Я сказал это потому, что вам пора начинать по-иному думать о некоторых вещах. Вы еще не начали думать по-разному. Летающий человек должен верить, что у него есть крылья. Или что он может иметь крылья. Понимаете, о чем я?

– Хорошо, допустим, но я хочу спросить еще кое-что.

Он посмотрел на часы.

– Короткий вопрос? Нам пора возвращаться к зверюшкам. Они нервничают, когда меня долго нет.

– Не обязательно отвечать прямо сейчас, но спросить я хочу сейчас: вы сами знаете, как часто срываетесь и кричите на меня? Очень часто. А как часто хамите? Да, я ничего не знаю. А когда вы говорите таким тоном, я или нервничаю, или пугаюсь вас. Учителя не должны пугать своих учеников.

Он очень быстро встал из-за стола и положил рядом с тарелкой несколько банкнот. Я подумал, что серьезно обидел его. Старик посмотрел на меня и вытер рукой губы.

– Да, вы правы. Извините. С тех пор как состарился, мне часто отказывает выдержка. Сколько ни учишься, не всегда проявляешь ее, когда она нужнее всего. Eine Schande [29], а? Великая ирония. Можно быть лучшим в мире учителем, но все равно пугаться, когда приходит твой черед, и знаешь, что времени осталось не так много.

– Почему немного? Вы больны? – спросил я, беспомощно коря себя за то, что коснулся такой скользкой темы.

– Болен? Вот уж нет. Я просто стар. Когда доживете до моих лет, вам останутся только пучки волос в ушах и одиночество, ничего больше. «Ко мне каждый день спускается ночь. Стоит под окном, пугая всерьез, что старость придет, умеряя страсть. И я пугаюсь». Вот на что это похоже. Не очень весело. Вы читаете стихи? Вам не помешало бы… Вот почему я всегда беру с собой этих зверюшек. Они мое последнее общество.

– А как же ваши ученики?

– Очень милые люди, но, когда мне придет пора умереть, они не смогут помочь. Вот почему я пытаюсь выяснить сейчас, на что это будет похоже. Возможно, если мне это удастся, то не будет так неуютно. Я кое-чему научился, но так и не перестал задумываться, что станет со мной, когда придет КОНЕЦ. Вот доживете до моих лет, тоже будете много думать о «серьезной ночи». Это естественно, но ужасно неприятно. Становишься нервным. Хочется, чтобы все остальные тоже торопились, как ты сам, и если они медлят, ты злишься… И еще кое-что: я провел большую часть жизни, уча людей или пытаясь научить их чему-то важному. Но я дохожу до определенной точки и дальше продвинуть их не могу. Не очень приятно знать о себе такое. Особенно когда так чертовски стар и не можешь с этим ничего поделать. Никто не любит неудачи, а?.. Пошли, в мотеле еще поговорим.


И снова этот неуютный тусклый оранжевый свет над стоянкой у ресторана. Встав у машины, я запрокинул голову и посмотрел на него.

– Этот свет… Как будто сейчас приземлится НЛО. Отворив свою дверцу, Венаск тоже посмотрел вверх.

– Это безопасный свет. Говорят, он расходится под большим углом и освещает большую площадь. Лучше проникает во все закутки.

Я хотел что-то сказать, когда неизвестно откуда в голове и на языке возникли строчки:


Ко мне каждый день спускается ночь.

Стоит под окном, пугая всерьез,

Что старость придет, умеряя страсть.

И я пугаюсь послушно,

Пока не услышу, ложась в постель,

Как три моих сердца и кошки на них

Громко, как все последние дни,

Заговорят о Джанне.

И счастлив я, и пою в темноте,

Как, теплая, спит она там одна

В своей темной комнате в Умбрии, где

Единственный и недолгий рай

Цветет, белый на белом.

И грезится мне, что ее уста

Слегка приоткрыты во сне, и рвусь

В ее Италию, чтоб тихо пройти,

Как чужестранец, но не турист,

По улицам ее детства

[30]


Я закончил, запыхавшийся и потрясенный, как после встречи с призраком. Я немного знал поэзию, но ничего похожего на эти стихи и не наизусть. Я также знал, что никогда не читал и не слышал этих стихов до нынешнего вечера, когда Венаск процитировал мне три первые строчки в совершенно другом контексте.

Когда я закончил декламацию, мы оба замерли по разные стороны джипа и уставились друг на друга. Меня больше не нужно было убеждать, что часть моего обучения заключалась в привыкании к чудесам, что нужно попробовать открыться для всевозможных чудес, уготованных мне Венаском.

Наклонившись, чтобы сесть в машину, он сказал:

– «Ко мне каждый день спускается ночь» Джека Гилберта. Я всегда любил его стихи. Поехали.


Когда мы вернулись в мотель, свинья и собака едва приподняли головы. Кумпол умудрился взгромоздиться на кровать Венаска и примял задницей хозяйскую подушку. Конни лежала внизу, прислонившись к кровати.

Венаск подошел и осторожно сдвинул собаку с подушки. Примостившись, бультерьер дважды ударил хвостом.

– Я не упрекаю его. Лучше пристроить зад на подушке, чем на полу… Послушайте, Уокер. Давайте-ка проделаем с вами еще одну штуку, прежде чем лечь спать. Хочу помочь вам снова вернуться в другую вашу жизнь. На этот раз в одну из ранних. Может быть, в самую первую. Нужно, чтобы вы прочувствовали, какова была жизнь тогда. Это даст вам возможность подумать кое о чем важном, когда мы поднимемся в горы.

– Мне уже есть о чем подумать!

– Верно, но не о ваших истоках. Вы видели кое-что из вашей прошлой жизни и, возможно, один момент из позапрошлой, российской. Но чтобы начать понимать целое, нужно хотя бы мельком взглянуть, какой была ваша жизнь вначале. Ложитесь спать, и вы увидите это перед тем, как заснете.

Я нагнулся к своей сумке. Расстегивая молнию, я осознал: что бы ни ожидало меня под руководством этого не безупречного, но замечательного человека, я был охвачен предвкушением. Все во мне было взбудоражено, как будто встряхнули ящик с птицами, но я был на пути к открытию, ради которого и обратился к шаману.

– Венаск, эти стихи Джека Гилберта – о любви. Зачем вы процитировали их? У вас они звучали печально.

Он так засунул голову в свой чемоданчик, что я еле расслышал его ответ.

– Для вас это стихи о любви. А у меня нет Джанны, в моей постели. Только Кумпол и ночь за окном.


Двое ребят перебрасывались белым мячиком. Держа за руку отца, я с завистью смотрел, как они бросают его туда-сюда, окликая друг друга по имени, когда кто-то из них ронял мяч. Он то и дело падал, и я не мог понять почему, так как ребята были весьма ловкими.

Шел сильный дождь, и мало кто подходил купить папину картошку. Мы вместе смотрели на мальчиков, но, в отличие от меня, отец каждый раз фыркал, когда они роняли мяч.

К нашему лотку крадучись подошел какой-то мужчина. Он был весь укутан в плащ, но от него исходил сладковатый запах чумы. Пришедший собрался что-то сказать, но отец замахнулся своим деревянным посохом и велел ему проваливать.

У человека в плаще были остекленевшие, опустошенные болезнью глаза, но в них еще сохранилось достаточно жизни, чтобы сверкнуть глубокой, как могила богача, злобой.

– Мне тоже нужно есть!

– Тогда жри мертвецов. Привыкай к их вкусу!

– У меня есть деньги. Я могу заплатить. – Из складок темного плаща высунулась белая рука с несколькими монетами.

– Неужели ты думаешь, я прикоснусь к деньгам сладко пахнущего человека, чтобы тоже заразиться? Проваливай! Ты не должен даже выходить на улицу.

Умирающий постоял, словно ожидая, что отец передумает.

Я забыл про играющих в мяч мальчиков, пока один из них не крикнул что-то и их «мяч» не упал к ногам сладкого человека. И тут я увидел, что это не мяч, а череп какого-то мелкого зверька. Человек посмотрел и медленно нагнулся подобрать его. Держа череп в руке, он задумчиво разглядывал его, а потом вдруг швырнул в нас.

Отец топнул ногой. Череп мгновенно остановился, завис в воздухе.

– Не сыграть никому в мою игру!

Он топнул еще раз, и тут череп и сладко пахнущий человек взорвались.


Открыв глаза, я ощутил сухость во рту. Я понимал, где я, но сил хватало лишь, чтобы лежать и смотреть в испещренный точками потолок нашего номера. За окном переключил скорость и взревел, удаляясь в ночь, грузовик.

– Венаск!

Кто-то из животных тихо, печально заскулил. В воздухе сильно пахло озоном, словно сгорел какой-то электрический прибор или вот-вот ударит гром.

– Венаск! Вы не спите?

Он не должен был спать, пока я путешествовал по своей прошлой жизни. Но возможно, меня не было так долго, что он не выдержал, на мгновение закрыл глаза и…

Потом возник другой запах – горячий, едкий, знакомый – запах мочи. Я протянул руку и включил лампу. Прищурившись от света, я посмотрел на соседнюю кровать. Венаск был там, но с первого взгляда я понял, что что-то не так. Он, видимо, сидел, прислонившись спиной к спинке кровати, но потом неуклюже сполз набок и теперь лежал неподвижно. Первой моей мыслью было, что его кто-то застрелил.

– Венаск!

Я встал и подошел к нему. Во взглядах лежавших между нашими кроватями свиньи и собаки читалась дурная весть. Левый глаз старика был широко раскрыт, а правый – лишь наполовину. Я наклонился и прислушался к его дыханию, но уловил лишь тихие короткие хрипы; этого не хватало, чтобы питать воздухом большое тело. Я приложил два пальца к его шее, нащупывая пульс. Пульс был, но такой же слабый и неровный, как и дыхание. Уложив старика поудобнее, я позвонил в скорую помощь и до их приезда делал ему искусственное дыхание.


Голубые вспышки вращающейся мигалки пробились сквозь оранжевый заоконнъгй свет. Ночь была полна странных, ярких красок и совершенной темноты. Ничего между.

Скорая помощь приехала очень быстро, врачи работали с видом людей, которые любят свое дело, и выполняли работу хорошо. Они внимательно осмотрели Венаска и задали много вопросов. Я смог лишь сообщить им, что я уснул, а когда проснулся, он уже был в таком состоянии. Врачи отнеслись к больному с сочувствием, но без тепла. Для них случившееся со стариком означало лишь – опять считывать показания приборов, выполнять процедуры, заполнять справки. Я понимал это, но когда смотрел на него и видел его подстреленное лицо, мне не понравились их слишком спокойные голоса, вопросы и безразличие к его судьбе.

Когда врачи закончили со мной, я позвонил Марис, велел ей связаться с Филиппом Стрейхорном и рассказать о случившемся. Через пятнадцать минут он позвонил и расспросил обо всем сам. Сказал, что сейчас же приедет, но попросил до его приезда оставаться в больнице в Санта-Барбаре.

– Как там животные?

– Опечалены. Понимают, что происходит что-то нехорошее. Они не встают с пола.


Я сидел в белой палате и вполглаза читал статью в «Нешнл джиогрэфик», ожидая новостей о состоянии Венаска. Сначала помещение было пусто, но через какое-то время вошла красивая пара. Они приблизились ко мне.

– Вы Уокер Истерлинг? – Да.

Мужчина протянул руку.

– Гарри Радклифф, а это моя жена Сидни. Нам позвонил Фил Стрейхорн и рассказал про Венаска. Как он?

– Не знаю. В реанимации, но врачи пока молчат.

– Аналогично. Мы спрашивали в приемном, когда приехали, но санитарки ничего не сказали.

Сидни откинула с лица длинные ухоженные волосы.

– Мы были у него всего несколько недель назад, и он выглядел великолепно. Показывали «Доджерс».

– Как вы так быстро добрались?

– Мы живем в Санта-Барбаре и могли бы приехать еще скорее, но нас не было дома, и…

– Мистер Истерлинг? – В дверях стояла женщина в белом халате с папкой под мышкой. – Я доктор Тройз. Это вы приехали с . мистером Венаском?

– Да. Как он? Никто так ничего нам и не сказал.

– Он в коме, и мы все еще проводим тесты. Но прежде чем продолжать, нам нужно узнать кое-что важное. Некоторые анализы говорят, что дело могло быть в сильном ударе током. Вы не знаете, он не трогал розетку или какой-нибудь электроприбор? Может, вилка была плохо изолирована?

– Понятия не имею. Как я уже говорил другим, я спал и обнаружил его… вот таким, когда проснулся.

– И вы ничего не слышали? Какой-нибудь удивленный вскрик? Знаете, как кричат от неожиданного удара током.

– Ничего такого, но я глубоко уснул, и мне снились удивительные сны. Это я помню хорошо, так что, должно быть, спал я действительно крепко, понимаете?

Радклифф встал и подошел к врачу.

– Почему вы думаете, что это был удар током, доктор?

Она посмотрела на меня, словно спрашивая, имеет ли этот человек право задавать вопросы. Я кивнул.

– Я бы предпочла не утверждать ничего определенного, пока не сделаны все анализы. – Она состроила недовольное лицо и повернулась, чтобы уйти. – Иногда врачи имеют дурную привычку забегать вперед – и попадают впросак. Мы делаем для мистера Венаска все возможное. Я сообщу вам, когда что-нибудь выяснится.

Она ушла, и мы все трое обменялись недоуменными взглядами.


В больницу вошел Стрейхорн, и выглядел он кошмарно. Его покрасневшие глаза были полны тревоги и печали. Он говорил быстро и по нескольку раз задавал одни и те же вопросы. Миссис Радклифф усадила его рядом с собой и обняла за плечи.

С его приходом я почти сразу же ощутил, как эти трое сомкнули невидимые ряды. Комната для посетителей стала их комнатой. Я знал Венаска и был рядом, когда его «ударило», но теперь шаман был только их заботой, а меня оттерли в сторону. Это еще усилилось, когда Радклифф сказал, что «теперь я могу оставить дело в их руках», они обо всем позаботятся. Хотя его голос звучал по-дружески и признательно, я понял, что предложение означало: было бы лучше, если бы ты ушел, приятель.

– Мы позаботимся о животных, Уокер, но вы очень поможете, если отгоните джип обратно в Лос-Анджелес и поставите в гараж. Ключи отдайте соседу, мистеру Барру. Сидни отвезет вас в мотель за вашими вещами.

Я беспомощно развел руками.

– Ладно, только запишите мой адрес и телефон в Лос-Анджелесе. Обязательно позвоните, если я чем-нибудь могу помочь. Хорошо?

– Непременно. И большое спасибо за все, что вы сделали, Уокер. Мы будем держать вас в курсе, как только что-нибудь узнаем. Об уходе за ним не беспокойтесь: мы будем следить за каждым их шагом. Если понадобится, я пристрою к этой больнице новое крыло специально для него!

Мы обменялись рукопожатиями. Стрейхорн задержал мою руку и внимательно посмотрел на меня.

– Уокер, между вами что-то произошло? Вы не сделали чего-нибудь, что могло бы вызвать удар?

– Нет, Филипп. Он заставил меня сегодня построить на берегу песочный замок, а потом, как я уже говорил, снова послал меня в одну из моих прежних жизней, когда я уснул.

– И больше ничего? Венаск говорил мне, что вы – один из самых загадочных случаев в его практике. Сказал, что в вас таится необыкновенная магия. Он считает, что это вы, своим присутствием, могли вызвать появление того морского змея.

– Он так сказал? Мне он ничего не говорил.

– У него всегда есть свои причины. Мне он говорил, что с удовольствием предвкушает работу с вами. А теперь это… Вот почему я спрашиваю, не обижайтесь. Вы могли что-то совершить, сами того не зная… Может быть, во сне?

– Филипп, это может быть, но какова вероятность? Я не знаю, что случилось, пока я спал. Мне снилось, что я где-то в средневековье со своим отцом. Он не захотел продать картошку больному чумой. А когда я проснулся, Венаск был без сознания.

– И ничто в вашем сне?..

– Насколько я помню, ничего.

И только через три дня, когда мы летели обратно в Вену, мне вспомнилось окончание сна: как мой отец взорвал «сладкого человека» и маленький белый череп, когда они стали представлять угрозу. Почему я не вспомнил это, когда Стрейхорн стоял прямо передо мной, ожидая сведений, которые могли бы спасти Венаска? Почему я не вспомнил это тогда?


2

Я вернулся домой в три часа ночи, но в комнате горел свет. Марис еще не ложилась и читала сборник своего любимого поэта – Дианы Вакоски. Она оторвалась от книги, а потом с улыбкой зачитала:


Метафоры!
Нежно простимся. Пора
Придать разговору иное теченье.
И гнев, и восторг моего увлеченья
Прекрасным мерзавцем…

– Привет, мой мерзавец. Как здоровье? Как дорога? Что с Венаском?

– Уже второй раз за ночь я слышу стихи. Сегодня все еще вторник? О господи, он продолжался сто часов! Венаск в коме. Худо. Стрейхорн и Гарри Радклифф с ним в больнице.

– Это ты про моего Гарри Радклиффа, архитектора? Ого!

– Помнишь, я говорил тебе, что он тоже учился у Венаска? Они с Филиппом приехали в больницу и прозрачно намекнули, чтобы я не путался под ногами. Ну я и уехал. Заодно отогнал назад машину Венаска. Ну и ночка, Марис! Ну и денек! Ты как-то раз сказала: «Этот день утомит тебя на всю оставшуюся жизнь», – так вот это именно он. Ничего мне больше так не хотелось, как добраться домой, к тебе… Эй, а как это вышло, что ты не у своего брата? Я так обрадовался, увидев тебя, что забыл: ты же должна быть там.

Она поцеловала меня в щеку.

– Я чувствовала, что ты сегодня вернешься. И к тому же мне не нравится парень, с которым живет Инграм. Ты заметил, что Лос-Анджелес – это город футболок? Все заявляют о себе надписью на футболке. Так у инграмовского приятеля написано: «Хотел бы с тобой спать, но обедаю с моим агентом». Расскажи мне, что случилось. Ничего не упусти.

– Ты не возражаешь, если я сделаю это утром? Я действительно еле держусь на ногах.

Она встала и потянула меня за собой.

– Конечно. Извини. Пошли, ляжем. Могу я что-нибудь сделать? Приготовить поесть? Растереть тебе спину?

– Нет, спасибо. Знаешь, что Венаск сказал Стрейхорну? Что во мне «необыкновенная магия», цитирую дословно. Он думает, что морское чудовище появилось из-за меня. – Я снова сел. – Что, ты думаешь, он имел в виду?

– То, что сказал. Ты пошел к нему из-за всех этих странностей вокруг тебя. Он чувствовал или знал, откуда они берутся, и потому хотел поработать с тобой. И потому-то так ужасно все случившееся. Я думала о тебе и Венаске все время после твоего отъезда, и знаешь что? Я уверена: обещание научить летать было всего лишь метафорой. Может быть, он и в самом деле собирался научить тебя летать – но сомневаюсь. Ведь он никогда не говорил тебе, что кого-то еще научил этому? А другие, например Филипп и Гарри Радклифф, научились обычным вещам – плавать и играть на музыкальном инструменте. Только тебе предназначалось летать, Уокер. Научить этому человека – не самое простое дело на свете. Я почему-то уверена, что это была метафора чего-то иного. Не спрашивай чего.

– Но ведь это твой брат первым сказал, что Венаск учит людей летать.

– Знаю. Сегодня я говорила об этом с Инграмом и обнаружила кое-что интересное: все ходившие к Венаску возвращались, чувствуя себя лучше или исцелившись. Но, по словам брата, летать никто из его знакомых в действительности не учился. Люди шли к нему, потому что он это рекламировал, – но до этого ни разу не доходило. Ты бы стал первым.

– Интересно. Похоже, ты права.

Но как только я сказал это, в голове у меня возникла картина из сна, приснившегося мне в ту ночь у Венаска: дети, вылетающие через окно каменного здания школы на юге Франции, сорок лет назад.


3

Почти в тот самый момент, когда Марис сказала, что согласна выйти за меня замуж, самолет накренился на один бок и начал выполнять вираж. Мы озадаченно переглянулись: а? Что такое?

– Не люблю, когда самолет делает виражи, Уокер.

– Может быть, пилот тебя услышал и делает для нас мертвую петлю.

Она закрыла глаза и сжала губы.

– Милая, не волнуйся.

– Я перестану волноваться, когда снова ступлю на землю. Почему это крыло под нами? Что происходит?

– Не знаю.

– Надо же, именно в это время! Я наконец говорю: «Да», – и самолет падает. Очень мило.

– Леди и джентльмены, говорит командир Моннингер. У нас небольшая техническая проблема, и потому через пятнадцать минут мы совершим посадку в аэропорту Сиэтла. Никаких поводов для беспокойства. У нас небольшое смещение багажа в грузовом отсеке, и багаж нужно закрепить. Извините за неудобство. Мы приведем все в порядок и тут же отправимся дальше.

– Думаешь, он говорит правду?

– Конечно. Сам факт, что он говорит, подтверждает это. Когда действительно серьезные проблемы…

– Вроде бомбы?

– … они ничего не говорят. Я уверен, все дело в багаже.

– Стюардесса, можно попросить еще бренди? Я попытался взять Марис за руку, но она не дала.

– Я слишком нервничаю.

Я взглянул в окно на серые облака. Мы оба были так рады покинуть Лос-Анджелес, что чуть ли не бегом ринулись в самолет. Я рассматривал карту с нашим маршрутом, когда через час после взлета Марис повернулась ко мне и тихо-тихо спросила:

– Ты все еще хочешь на мне жениться? Стараясь не терять хладнокровия, я положил карту и посмотрел на Марис.

– Я мечтаю на тебе жениться. И ты это знаешь. Я мечтаю об этом больше всего на свете.

– Я еще никогда не была замужем.

– Знаю.

И тут самолет накренился. Стюардесса принесла бренди, и Марис тремя глотками осушила бокал.

– Я в ужасе. Теперь, когда я собираюсь выйти замуж, полет пугает меня еще больше. Это хороший признак, верно? Раньше я просто боялась умереть, а теперь я боюсь, что умрет мой муж.

Пока мы закладывали виражи и снижались, я заметил в салоне самолета очень странны


Содержание:
 0  Сон в пламени : Джонатан Кэрролл  1  Часть первая КОНОКРАДСТВО : Джонатан Кэрролл
 2  Глава вторая : Джонатан Кэрролл  3  Глава третья : Джонатан Кэрролл
 4  Глава первая : Джонатан Кэрролл  5  Глава вторая : Джонатан Кэрролл
 6  вы читаете: Глава третья : Джонатан Кэрролл  7  Часть вторая ЕГО СОБСТВЕННОЕ ЛИШНЕЕ : Джонатан Кэрролл
 8  Глава четвертая : Джонатан Кэрролл  9  Примечания : Джонатан Кэрролл
 10  Использовалась литература : Сон в пламени    



 




sitemap