Фантастика : Ужасы : Часть вторая ЕГО СОБСТВЕННОЕ ЛИШНЕЕ : Джонатан Кэрролл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Часть вторая

ЕГО СОБСТВЕННОЕ ЛИШНЕЕ

Люди создают реальность, которая нужна им, чтобы открыть себя.

Эрнест Беккер

В лунном свете клоун не смешон.

Лон Чейни

Глава четвертая

1

Вену мы застали в разгар январской оттепели. На темной земле виднелись островки снега, а взлетные полосы аэропорта мокро блестели на теплом, клонящемся к вечеру солнце.

Марис, улыбаясь, ждала меня у самолетного трапа.

– Я только что снова заговорила по-немецки, и мне смешно.

– Это не так уж смешно – вернуться сюда. Это здорово. Когда приедем домой, я позвоню в Калифорнию и справлюсь, как там Венаск.

– Уокер, ты звонишь по три раза в день. Я правда думаю, тебе сообщат, если что изменится.

– Это очень важно для меня, Марис.

– Знаю; но, по-моему, ты перебарщиваешь. Дай всему этому немного улечься.

Люди шли к автобусу, который должен был отвезти нас к терминалу.

Я взял ее за руку и потянул к автобусу.

– Пошли, об этом не стоит спорить. Мы дома.

– Ты прав. Я все думаю, как там твой кот? Еще в самолете о нем вспоминала.

– Ему-то что? Рад – радешенек. Всякий раз, как я отдаю его фрау Нут, потом получаю обратно на пять фунтов тяжелее. Когда бы он ни захотел поесть, она пичкает его куриными сердцами.

Пока мы ждали у багажной карусели наш багаж, какой-то экстравагантный тип с выбеленными волосами и в хайтеково-панковском прикиде подошел к Марис сзади и обнял ее.

– Витамин D!

– Привет, Марис! Куда ты запропастилась, черт возьми? Мы обыскали весь Мюнхен.

– Виктор Диксон, а это мой муж Уокер Истерлинг.

– Муж? Ты вышла замуж! Это новость недели. Вы здесь живете или как?

– Уокер, Виктор – гитарист в группе «Витамин D».

– Привет, Уокер! Ты счастливчик, и я тебя ненавижу. Поздравляю. Да, завтра вечером мы здесь выступаем в «Ауди-макс». Не хотите прийти?

– Вы раскрутились, а? Больше не играете в «Онкель Пё»?

– Что ты! Мы на девятом месте в американской «Горячей сотне». И на первом в Германии.

– Знаю. Мы только что из Лос-Анджелеса. Каждый раз, включая радио, я слышала «В небе выходной». Я тобой горжусь! Вы пробились, вам удалось. Он смотрел на нее глазами маленького мальчика, с любовью и жаждой ее одобрения. Ясно, в прошлом между ними было что-то серьезное. Я бы мог возревновать, но почувствовал только гордость. За Марис, за наши отношения. Виктор Диксон был прав, любя ее, и за это он мне нравился.

– Береги ее, Уокер, она чистое золото. Я оставлю несколько билетов в кассе, и можете прийти, если захотите. Марис, я рад за тебя. Все будут рады узнать, что у тебя все в порядке.

Еще раз бросив на нее взгляд, как из огнемета, он ушел прочь. Она подмигнула мне и не увидела, как он последний раз обернулся к ней, прежде чем выйти.

– Что за ним числится?

– Давний, давний роман. Виктор больше стремился к известности, чем к вниманию.

– В его глазах еще виден тот роман.

– Знаю, но он раздувает это. Ты не ревнуешь?

– Нет, горжусь. Горжусь, что ты меня любишь. Он понимает, что потерял. По его лицу видно.

– Интересно. Он всегда так хладнокровен. Мы пытались, но он из тех, кто думает, что не заслуживает любви.

– Не очень-то приятно думать, что ты была с кем-то еще.

– Вот наш багаж. Мне тоже неприятно думать, что ты был женат.

– Ревнуешь?

– Размышляю.

Фрау Нут жила внизу. Ее квартира напоминала хижину Хайди в Альпах. Кругом стояла Ваиет[32] мебель, на стенах висели оленьи рога и скверные горные пейзажи вместе с сотнями пожелтевших фотографий ее умершего мужа Лео, тридцать лет проработавшего кондуктором на венском трамвае. У нее была милая дурная привычка печь совершенно несъедобные кексы и пичкать ими первую попавшуюся жертву, которой слишком часто оказывался я благодаря своему соседству. Фрау Нут была поклонницей Орландо и с радостью брала его под свою опеку, когда мне приходилось уезжать из города. Она открыла дверь, держа его на руках.

– Марис и Уокер, вы вернулись! Поздоровайся, Орландо.

– Как поживаете, фрау Нут? Мы привезли вам подарок из Калифорнии.

– Еще пены для ванны! Вы всегда привозите мне самую лучшую. Заходите. Мы тут смотрели телевизор.

Хотя кот был слепой, фрау Нут была убеждена, что он любит сидеть у нее на коленях и смотреть телевизор. Я знал, что он любит сидеть у нее на коленях и смотреть телевизор, потому что это означало время лакомиться, обычно солеными крендельками. Видеть их Орландо было не обязательно.

– Как он тут?

– Грустил, Уокер. Я кормила его всеми самыми его любимыми деликатесами и гладила, когда он просил. Но, наверное, он за что-то на меня рассердился. Или скучал по вас больше обычного. – Ее лицо исказилось, она чуть не плакала.

– О, вы его знаете. Коты делают что хотят. Половину времени он и на меня не обращает внимания.

Фрау Нут улыбнулась, не поднимая глаз.

– Вы очень добры, но на этот раз я что-то сделала не так. Посмотрите, как он рад вас видеть. – Он вился на полу у моих ног.

– Привет, Орландо. Как поживаешь?

– Мой брат дал мне особый рецепт яблочного пирога, фрау Нут. Давайте на неделе вместе его испечем.

– Да, Марис. С удовольствием. Можно пораньше? На следующей неделе у почтальона день рождения, и я испеку для него, если не возражаете.

– Хорошо, конечно.

Марис взглянула на меня и беззвучно, одними губами прошептала: «Скажи ей». – «Про нас?» – так же беззвучно спросил я, указывая на нее и на себя. «Да».

– Мы с Марис решили пожениться, фрау Нут. Вы узнали об этом первой.

Она всплеснула руками и закачалась на кресле.

– Как я рада это слышать! Я знала, что это случится. Я узнала первой? Какая честь! И когда?

Мы с Марис переглянулись и улыбнулись.

– Не знаю. Об этом мы еще не договорились.

– Уокер, а давайте в ваш день рождения. Он ведь уже скоро.

– Точно, Уокер! Вот тогда и устроим свадьбу. И по этому случаю испечем большой яблочный пирог.

– Я испеку его, Марис, но не яблочный! Я знаю специальный свадебный пирог. Это будет мой вам подарок. Eine Noot Torte a la Easterling.


Отперши дверь в свою квартиру, я спросил Марис, как она представляет себе торт Нут.

– Не знаю, но нам придется весь его съесть, даже если он будет начинен ящерицами, иначе мы разобьем ей сердце.

– О боже, дома! Один этот запах… Дома! Орландо щегольской походкой, как модель на дефиле, прошел в дверь первым. Мы вывалили вещи на пол.

– Уокер, я хочу ненадолго съездить к себе, кое-что забрать. Ты ведь не возражаешь, а?

– Нет, а я пока приму душ и посмотрю, не пришло ли какой-нибудь важной почты. Ты хочешь взять какие-то свои вещи?

– Нет, там ничего важного. Моя машина за углом. Я вернусь через пару часов.

Она подошла ко мне, и мы обнялись.

– От тебя пахнет поездкой.

– Почему я и хочу принять душ. Возвращайся скорее, и мы пойдем куда-нибудь поужинаем.

– Я хочу шницель. Нет, а здорово будет выйти за тебя в твой день рождения. Откуда она знает, когда он? Угадала твой знак?

– Нет, шантажировала меня последний год, чтобы найти повод испечь торт ко дню рождения.

– И чем же она тебя шантажировала?

– Угрожала печь по торту в день до конца года, пока я не расколюсь.

– Это опасно. Пожалуй, мне надо забежать в ванную перед уходом.

Она спустилась на первый этаж, пока я в спальне распаковывал вещи. Я расстегнул молнию на одной сумке и стоял, вперившись усталым взглядом в ее содержимое, когда Марис вернулась.

– Орландо любит сопровождать тебя в туалет?

– Обычно нет.

– Не будь он слепым, я бы сказала, что он извращенец. Он зашел вслед за мной и лежал рядом, пока я писала. Теперь я действительно ухожу. Увидимся через пару часов.

Мы поцеловались, и она ушла. Повесив костюм б шкаф, я осознал, что не имею желания разбирать вещи, и стал раздеваться, а потом, голый, пошлепал в ванную.

На полу у ванны лежала Конни, свинья Венаска.

– Без паники, – проговорила она его голосом.

– Господи Иисусе! – Я сел на унитаз. – Это вы, Венаск?

– Да. Пару часов назад я умер. Пока вы кружили по Вене. – Свинья передвинулась на полу, устраиваясь поудобнее.

– Почему вы здесь? И как это возможно?

Вошел Орландо и, подойдя к Конни, уселся рядом. Свинья безразлично обнюхала кота.

– Вы были здесь, когда вошла Марис?

– Да, но она не могла меня почувствовать. Я здесь для вас, Уокер. Мне нужно кое-что вам сказать.

– И как смерть… оправдала ваши ожидания?

– Могу сказать одно. Если бы все были невинны, не было бы такого страха. Невинные не ведают зла и потому не боятся его. Боятся лишь виновные и влюбленные. Одни – по своей природе, другие – из-за того, чего могут лишиться. И больше тут не о чем говорить. У вас есть еще какие-нибудь вопросы, Уокер? Я отвечу, если смогу.

– Почему вы стали Конни?

– Потому что она была жива и вы ее знали. И потому что она смешная. Вы бы предпочли Кумпола? Конни пришлось умереть, чтобы я пришел к вам, но животные все равно быстро попадают на небеса, а мне нужно было сюда… Не пожалейте времени, чтобы выяснить, кто вы такой, Уокер. Это для вас теперь самое важное. Я не могу выразить, как это важно. Теперь я понимаю, почему вы пришли ко мне и почему с вами происходили все эти странные вещи. Поверьте мне, это все еще более невероятно, чем мое появление здесь в таком виде. Если бы мы могли работать вместе, тайна открылась бы вам сама. Это было бы моим величайшим достижением… но, увы.

– Я? Кто я такой, Венаск? Что вы говорите? – Я оцепенел и без всякого замешательства отметил у себя эрекцию.

– Изучайте свои сны. Следуйте тому, что узнаете из них. Марис еще этого не знает, но она беременна. Пока ребенок не родился, вы должны найти своего отца. Вашего настоящего отца, а не человека в Атланте. Ваш отец в Вене и следит за всеми вашими действиями. Он вам не друг. Когда-то он любил вас, но больше не любит. Будьте с ним очень осторожны.

– Кто он?

– Торговец картошкой. Мельхиор Кролл. Карлик. Когда любил вас, он передал вам часть своей силы. Теперь же она иногда проявляется, и это часть проблемы, но вы должны научиться использовать ее правильно, не то пропадете, встретившись с отцом. Посмотрите на свою руку.

На моей правой ладони не было никаких линий. И на левой тоже. Ни отпечатков пальцев, ни линии жизни, ни линии любви. Лишь мягкие розовые бугорки плоти и фиолетовые вены под кожей.

– Подумайте об имени Мельхиор. Подумайте о Каспаре и Бальтазаре. Они где-то рядом. Больше я ничего сказать не могу. И не знаю, что вас ждет. Судьба – это открытая дорога. Ваши способности невероятны. Но и его тоже. Прикоснитесь к голове кота.

Я наклонился и погладил Орландо. Уткнувшись лбом мне в ладонь, он замурлыкал. А потом его совершенно белые глаза вдруг начали темнеть, там образовались зрачки, радужная оболочка. То, что он увидел впервые в своей жизни, заставило его заорать и выгнуть спину, словно готовясь к отпору. Плюясь и шипя, кот, как безумный, вылетел из комнаты. Я даровал ему зрение.

– Это не надолго, через час он снова ослепнет. Вашей силы пока не хватает, чтобы оставить ему зрение навсегда, но скоро вы это сможете, даже если не будете упражняться специально… Одна из моих величайших ошибок заключалась в том, что я отказывался верить в свою способность творить вещи, недоступные другим. Сначала я заставил детей летать, сделался невидимым… Вы были там и сами все видели. Я не мог этого принять. Но вы, Уокер, должны, причем немедленно – и пустить в ход. Мне понадобились годы, чтобы решить лишь одну проблему – как построить мой песочный замок, имея инструменты. У вас нет этих лет, а проблем перед вами две. Что делать человеку, способному оживлять мертвых? Или возвращать зрение? Или видеть чужое будущее? – Венаск и его голос начали исчезать, как Чеширский Кот в Стране Чудес – В первую очередь вы должны полностью поверить в свою силу, как бы скептически ни относились к ней сейчас. Потому что вторая проблема много сложнее, и вам понадобится вся ваша сила, чтобы справиться: как убить мага, не убив себя.

– Мой отец в самом деле маг?

– Да, но и вы тоже. И даже в большей степени, чем он, – из-за ваших отношений с Марис. Ваш отец не мог бы этого. А вы можете, потому что теперь принадлежите более этому, чем его миру.

Он почти исчез. Я хотел спросить что-нибудь еще, но не смог придумать что. Мой язык стал толстым, как автомобильная покрышка.

– Куда вы теперь, Венаск?

– Это не так важно, даже если бы я сказал вам. Вы отправитесь в другое место. Не упустите свой шанс, Уокер. Не дайте отцу разбить вашу семью. Этот сукин сын ревнив. Как и четыреста лет назад.

Ванная была пуста. Кафельный пол холодил ноги. Было слышно, как где-то в другой комнате бегает кот, натыкаясь на предметы, которые обычно умел обходить.

В полном изнеможении от своего кошмарного мини-тура по стране зримых образов, Орландо заснул на полу. Что-то он подумает, снова проснувшись в темном мире, какой знал всегда? Думают ли коты, как мы: «Слава богу, это был лишь сон!», спасшись от чудовищ или от буйства красок в невидящих глазах?

Приняв душ, я почувствовал себя лучше. Марис еще не вернулась, но это было хорошо, так как мне хотелось обдумать, что я скажу ей о визите Венаска, когда мы снова окажемся вместе. Определенно, не о ее беременности. Если это правда, то это была ее тайна и ее радость узнать об этом первой. Как скоро она узнает? И как скажет мне?

Лежа в халате на кровати, я проигрывал разные варианты своей реакции: «Ты что?» ; «Беременна! Нет, правда?» Как мне удержаться и скрыть от нее новость?

Зазвонил телефон.

– Уокер? Это Дэвид Бак. Где ты пропадал? Я звонил тебе несколько дней.

– Привет. Мы были в Калифорнии. Что случилось?

– Я наводил для тебя справки. Помнишь, об этом твоем двойнике, Морице Бенедикте?

– Как же! И что ты обнаружил?

– Полный скандал. Очень интересный случай. Рассказать тебе сейчас или хочешь встретиться? У меня десять страниц информации.

– И то и другое, но сейчас расскажи главное.

– Хорошо. Мориц Бенедикт – довольно распространенное имя в Вене. Один был очень известным редактором газеты «Neue Freie Presse»[33]. Но твой Бенедикт прославился кое-чем другим.

– Прославился?

– Да-да. Погоди, это новость для первой полосы. Он родился здесь в тысяча девятьсот двадцать третьем году и умер в пятьдесят пятом. Работал портным в ателье своего отца «Benedict und Sonne, Schneiderei» [34] на Кохгассе в Восьмом округе. Оно было на той же улице, совсем рядом с домом, где жил Стефан Цвейг. В биографии Морица Бенедикта ничего особенного, разве что его воспитывал отец, так как мать умерла во время родов.

– Минутку, Дэвид, дай мне все это записать.

Но я не стал записывать. Я думал о санкт-петербургском убийце Александре Кролле. Его тоже воспитывал отец, так как мать умерла при родах.

– Как звали отца Бенедикта?

– Каспар. Каспар Бенедикт. Интересно, что он был карликом.

– Я знаю. Бак замолк.

– Ты знал? Откуда?

– Неважно. Продолжай.

Я вздрогнул, когда рядом со мной на кровати что-то зашевелилось. Орландо, собственной невозмутимой слепой персоной. Он потерся об меня, прося приласкать. Неужели он ничего не помнит?

– Я раскопал кучу документов и выяснил, что Бенедикт-младший во время Второй мировой войны воевал за немцев в южной Франции, попал в плен к союзникам, а когда его отпустили, вернулся в Вену и снова стал работать у отца. Вот тут история становится интересной. Похоже, у Морица была девушка по имени Элизабет Грегоровиус. Она работала официанткой в кафе «Музеум». Она еще жива. Если хочешь с ней связаться, у меня есть адрес и номер телефона, но сам я с ней не говорил. Это она, похоже, кладет живые цветы на его могилу.

– Ты уверен, что она жива?

– Да. Разузнав о ней, я позвонил по этому телефону. Трубку взяла какая-то старушка, сказав: «Грегоровиус», так что я решил, что это она… Как бы то ни было, Морис очень долго за ней ухаживал – знаешь, такое либо заканчивается браком, либо длится, пока оба не умрут в преклонном возрасте. Настоящий роман девятнадцатого века. Насколько я знаю, они даже обручились, прежде чем пожениться. Газеты пишут, что потому-то старик и свихнулся: его сын собрался жениться и уйти из дома. Однако не забывай, это произошло после многолетнего ухаживания, так что папаша не должен был сильно удивиться… В пятьдесят третьем году Элизабет и Мориц поженились и стали жить у нее. Он продолжал работать в ателье, она – в кафе. Два года все шло тихо-мирно. С Каспаром она не ладила, но его сын любил ее, так что старику оставалось лишь смириться… В январе пятьдесят пятого Элизабет обнаружила, что забеременела. Она сказала Морицу, он пришел в восторг. Первым делом он хотел обрадовать известием своего отца, пошел к нему и рассказал. И знаешь, что сделал Каспар? Убил сына, вытолкнув его в окно, с пятого этажа!.. Когда за ним приехала полиция, Каспар сказал им – погоди минутку, я тебе прочту: «Он бы любил ребенка больше, чем меня». Вот так.

Я посмотрел на Орландо.

– И что стало с отцом?

– Я не закончил! Когда его везли в полицейский участок, машина попала в ужасную аварию, двое полицейских погибли, как и водитель другой машины. В газетах была фотография происшествия. Две машины, обе, Уокер, стояли вертикально, носом в асфальт! Что за чертовщина произошла? Это напоминало сцену из кино. И угадай, кто единственный уцелел? Каспар Бенедикт!

– Ты хочешь сказать, что его так и не нашли?

– Да нет, нашли. Ты знаешь Pestsaule, статую чумы на Грабене? В ту ночь, после большой облавы по всему городу, его обнаружили повешенным на ней, уже холодного, с приколотой к рубашке запиской. В записке говорилось: «Два глаза – лишнее». «Zwei Augen zuviel» [35].

Под моей рукой упруго и тепло ощущалась спина Орландо. Он мурлыкал как заведенный.

– И где его похоронили?

– Вот это оказалось выяснить трудно. Пришлось копать почти три дня. Ты знаешь, фамилия Грегоровиус – греческая. Говорят, что греки – отменные воины. Привыкли, наверно, – если взглянуть на их историю. Ну, и наша древняя гречанка Элизабет устроила своему свекру небольшую месть. Власти обратились к ней насчет того, как распорядиться телом, поскольку она приходилась ближайшей родственницей обоим Бенедиктам. И знаешь, что она сделала? Подарила его медицинскому училищу, для опытов! Все, что от него осталось потом, наверное, сожгли, но кто знает?

– А что стало с ее ребенком? – Это был единственно важный вопрос.

– Тут я тебе не могу помочь, Уокер. Полагаю, он родился и по-прежнему живет где-то здесь. Чтобы это узнать, тебе придется сходить к Элизабет. У меня для тебя есть фотографии, ксерокопии и прочие вещи. Когда мы увидимся? – Он фыркнул. – Хочешь, я отдам их тебе в кафе «Музеум»?


Я решил ничего не рассказывать Марис, пока не поговорю с этой Грегоровиус. Когда Марис вернулась из своей квартиры, на ней было зеленое платье, которого я раньше не видел. Со своим калифорнийским загаром и в этом платье она выглядела так, будто провела последние двенадцать часов на пляже, а не в самолете.

Мы отправились поужинать и за столом говорили о женитьбе. Все, что сообщили мне Венаск и Бак, сидело спокойно, положив руки на колени, и ожидало своей очереди. Новое знание встало между нами, но я не чувствовал, будто что-то скрываю: все это следовало сначала обдумать и представить в нужной перспективе. Речи не было, чтобы что-то утаить, и собирался рассказать Марис все. Мне только нужны было немного времени, чтобы все это утряслось и… остыло, прежде чем выложить и посмотреть на ее реакцию.

– Я знаю, что подарить тебе на день рождения.

– Мне на день рождения? Я теперь думаю о нем как о дне нашей свадьбы.

– И это тоже. Дома меня осенило. Это займет некоторое время, так что имей терпение, если не получишь подарок в назначенный день. Он стоит того, чтобы подождать. Я надеюсь… Возьми меня за руку, Уокер. Это всегда так приятно. Знаешь, случилось кое-что, о чем я тебе не говорила. Самая престижная галерея в Лос-Анджелесе хочет, чтобы я устроила персональную выставку. Для меня это настоящий прорыв.

У меня отвисла челюсть.

– Это… гм… довольно важное известие, Марис. Почему же ты мне не говорила?

– Потому что хотела сперва сама все обдумать. Это случилось прямо перед нашим отъездом из Америки, к тому же у тебя голова была занята всей этой историей с Венаском.

– Самая большая галерея Лос-Анджелеса? Это же чертовски здорово, правда?

Она сжала мою руку и расцвела.

– Да. По-моему, здорово.

– Я горжусь тобой. И немножко сержусь, что ты не сказала сразу.

Тебе нравятся мои работы, а, Уокер? От этого я чувствую себя увереннее.

– Я от них в восторге. Откуда все это берется? Я знаю, что художнику не положено задавать таких вопросов, но действительно – откуда берутся эти города?

– Теперь? В основном из моих снов. Дневных грез и настоящих снов. – Она подалась вперед и говорила все взволнованнее. – Но сны не опасны, они не волнуют, пока мы не воспринимаем их как реальную возможность. А если мы даем им сбыться, то сами виноваты… и сами должны отвечать. Понимаешь, сны ничего не предрекают. Я во сне вижу эти города, но потом мне решать, собирать ли их такими, как они выглядят у меня в голове. Я хочу показать именно то, что проходит через меня. Иногда мне кажется: это вроде ручкой гранаты, брошенной мне… в кишки. Я пытаюсь накрыть ее и поглотить удар. Это звучит глупо?

– Волнующе.

Она откинулась на спинку.

– Я тебе рассказывала, почему построила первый город?

– Нет. А что тогда случилось?

– Знаешь, мой отец очень эгоистичен и умеет быть холодным. Но когда мне было семнадцать, его пырнули ножом и он чуть не умер. Мы тогда жили в Нью-Йорке. Мое сердце во многом было закрыто для него, особенно в то время, когда я варилась в своем типично подростковом аду, но открылось чертовски быстро, когда я увидела его в таком жалком состоянии. Вдруг я ощутила настоящую… муку от любви к нему. Он не заслуживал этого, но таково было мое чувство. Он лежал на больничной койке, с лицом пустым и серым, как пляж зимой… Это сводило меня с ума. И вот, почти бессознательно, я оказалась в магазине и со смутной мыслью купила набор «Лего». Мне хотелось построить для него город, где он мог бы жить, пока поправляется. Я работала над этим городом целую неделю. И построила отцу такую больницу, где ему следовало лежать, и дом, где он потом будет жить. Большие венецианские окна, веранда, просторная лужайка… Меня так это захватило, я даже купила в магазине игрушек собачку, которая должна быть рядом, когда он будет сидеть в розовом кресле и ждать, когда же к нему вернутся силы… И мне было так спокойно и приятно строить, что я просто продолжала это делать.

И это помогло твоему отцу? То есть когда ты подарила ему?

Марис улыбнулась.

– Он разок взглянул на подарок и сказал: «Очень мило». Но это неважно. Я даже не знаю, для него ли я все делала. Похоже, моя душа говорила мне, что где-то есть место, куда я могу уйти или которое могу построить для себя, где я была бы одна и счастлива. И кроме всего прочего это также спасло и меня… В молодости я не была очень счастлива. Но теперь счастлива, потому что люблю тебя. – Она уронила на пол платок, а наклонившись за ним, вскрикнула.

– В чем дело? – Моя первая мысль была о ребенке внутри нее.

– О, иногда у меня это бывает. Сделаю какое-нибудь простейшее движение, нагнусь, к примеру, за платком – и потяну спину. Похоже, это дня на три. Черт!

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Можешь отпустить мой локоть. Ты сжал его смертельно. Не волнуйся – ничего серьезного. Просто Марис Йорк стареет. Марис Истерлинг стареет. Ничего звучит? Я пытаюсь удержать это на языке.

– С тобой точно все в порядке?

– Да. Ты мне не ответил – как звучит Марис Истерлинг?

– Хорошо. Как красавица из южных штатов. Ты не хочешь сохранить прежнюю фамилию?

– Нет. А то получится как британская адвокатская контора – Истерлинг и Йорк. Думаешь, я понравлюсь твоим родителям?

Глядя на нее, я подумал о Морице Бенедикте, рассказавшем отцу, что женится на Элизабет.

Мои родители. Понравилась бы Марис моим настоящим родителям? Сначала нужно их разыскать. Сначала нужно найти его.


Когда я позвонил, Элизабет Грегоровиус Бенедикт, судя по голосу, занервничала, но встречей заинтересовалась. Я рассказал ей, как случайно нашел могилу ее мужа на Центральфридхоф и, пораженный нашим сходством, навел о нем справки. Можно мне приехать поговорить с ней?

– Вам известно, что случилось с моим мужем? – Да.

– А знаете о его отце? Что случилось с ним? – Да.

– И зачем вы хотите увидеться со мной? Она жила на пятом этаже в доме без лифта близ Пратера. Хотя это было не так близко, за ее домом виднелось огромное колесо обозрения с площадки аттракционов в парке. На лестнице приятно пахло свежеиспеченным хлебом, что сразу выбивало из колеи: в остальном подъезд был темным и обшарпанным. Второй Bezirk[36] – это рабочий район. Дома здесь или новые, скучные и функциональные, или старые и ветхие. Многие из старых несут печать былого великолепия или фантазии – то «югендштилевый» фасад, то волнующая простота Баухауза. Но как и у королев экрана, переваливших за семьдесят или восемьдесят, следы былой красоты больше говорили об утратах, чем о том, что осталось.

Лестница была достаточно широка для троих, и каждую площадку украшало витражное окно с различными цветочными узорами. Из любопытства я открыл одно и посмотрел вниз, во двор. Там югославские мальчишки гоняли в футбол, перекрикиваясь на своем отрывистом, резком языке. Один из них взглянул наверх и, помахав рукой, крикнул:

– Immer wieder Rapid![37]! (нем.) — лозунг болельщиков «Рапида»]

Ее дверь единственная была выкрашена в белый цвет. На латунной табличке курсивом, с завитушками, было выгравировано: «Бенедикт». За дверью Питер Габриэль и Лори Андерсон пели «Excellent Birds».

Мне пришлось позвонить дважды, прежде чем что-то случилось.

Я думал, Элизабет будет хоть немного поражена моим сходством с ее мужем, но открывшая дверь шестидесятилетняя женщина только посмотрела на меня, чуть склонив набок голову, и улыбнулась. У нее были высокие славянские скулы и зеленые глаза под шапкой туго завитых седых волос. Пышные телеса еле умещались под желто-оранжевым домашним платьем.

– Миссис Бенедикт?

– Да. Минутку. Лиллис, прикрути музыку! Человек пришел!

Музыка продолжала играть. Элизабет, сделав мне знак подождать, исчезла в комнате, а когда вышла, музыка уже звучала не так громко.

Лиллис – это ее сын?

– Да, вы похожи на него. Заходите. В передней комнате была свалка теплых бот и пальто и, как ни странно, детских игрушек: пластиковые самосвалы, куклы «Повелители вселенной», один из этих больших японских роботов, «трансформирующихся» в нечто особенное и блестящее, после того как раз десять покрутишь туда-сюда их серебристые конечности.

– Час назад здесь все было чисто, но Лиллис любит играть повсюду. Вот так.

Если она забеременела в 1955 году, то ее ребенок должен был родиться в 1956-м, и ему уже за тридцать. Игрушки, яркие и хорошо попользованные, выглядели скверным предзнаменованием.

Гостиная не представляла собой ничего особенного. На одной стене висел вставленный в рамку рекламный плакат, приглашавший в Грецию, на другой – репродукция Ван-Гога. Я огляделся, ища фотографии, но ни одной не увидел.

– Вы любите пахлаву? Я купила свежей.

Не успел я ничего ответить, как она уже предложила мне сесть и вышла. Я выбрал большое мягкое кресло, сел и машинально откинулся на спинку. Но оно оказалось креслом-качалкой: не успел я ничего понять, как уже почти лежал на спине. Барахтаясь в попытках выпрямиться, я услышал смех – тонкий голосок звучал как визг разъяренного зверя. Проследив источник звука, я успел заметить лишь мелькнувшую в дверном проеме тень, которая исчезла, прежде чем мне удалось приподняться. Чуть погодя миссис Бенедикт вернулась и принесла на подносе кофе и тарелку пахлавы.

– Вы американец? Забавно. До войны у меня был друг-американец. Он учился в университете и, бывало, заходил после занятий.

У нее были красивые кисти рук, длинные и белые, с ухоженными, покрытыми красным лаком ногтями. Я смотрел на них, пока она наливала кофе. И тут по спине у меня пробежал холодок. Где-то в глубине памяти я узнал эти руки, я знал, какое значение она им придавала, я знал, что они делали, когда она занималась любовью, знал, как она подносила их к свету, чтобы любоваться ими, словно они были ее единственным маленьким шедевром.

– Осторожнее с креслом. Это качалка. Я взял у нее чашку.

– Я уже понял. Минуту назад чуть не убился. Ее лицо засветилось, и она от души рассмеялась.

Этот смех разительно отличался от того, что я только что слышал.

– Да, и я иногда тоже попадаюсь! Иногда забываю, сажусь и опрокидываюсь на спину. А Лиллису оно нравится. Он бы сидел здесь целый день, если бы я ему позволяла… Он сейчас придет, через минуту, так что вам лучше знать сразу. С виду он нормальный человек, но у него аутизм. Знаете, что это такое?

Я поколебался, прежде чем произнести это слово, но все же сказал:

– Он шизофреник?

– Вроде того. Лиллис живет в собственной голове. С виду он взрослый мужчина, но на самом деле – маленький мальчик, едва научившийся говорить. Он очень странный. Не удивляйтесь, если он войдет и совершит что-нибудь дикое. Да, он сумасшедший, но он мой сын. Вы увидите.

Она говорила будничным тоном, не смущаясь. Эта женщина так долго прожила со своей бедой, что это стало просто еще одной, хотя и трудной, частью ее жизни. Я всегда с величайшим восхищением относился к людям, которые, пусть даже только внешне, встречают такие сокрушительные удары судьбы спокойно и с достоинством. Их бремя оказалось бы немыслимым для большинства из нас, а благодарность за его несение минимальна.

– Он всегда был таким? Она откусила кусочек пахлавы и кивнула:

– Подарок от деда. Убив Морица, он до прихода полиции успел позвонить мне и сообщить, что сделал. Сказал, что вся вина за это лежит лишь на мне и ребенке. Мне потребовались годы, чтобы припомнить всю нашу беседу… сами можете представить мой шок, когда я это услышала. Напоследок это чудовище посоветовало мне сделать аборт, а то, мол, я еще пожалею.

– Вы верите, что он обладал такой властью?

– Да, обладал. У меня хватило глупости думать, что я могу победить его, но я ошибалась. Я ошибалась тридцать лет. – Она продолжала есть. – На острове Формори, где я выросла, была одна старушка, которая гадала по костям ягненка. И никогда не ошибалась. Знаете, что она сказала, когда мне было десять? Что я выйду за человека, который будет слишком хорош для меня, и что из-за этого я его потеряю… Вернувшись с войны, Мориц сказал мне, что в жизни для него нет ничего важнее наших отношений. То же он сказал и отцу, и за это старик возненавидел нас обоих. Много лет они были только вдвоем. Каспар считал, что так и останется. Он хотел быть для сына всем, прямо как больной. Он и был больной. Потом, когда появилась я, он увидел, что так не получится. Что, возможно, нормальный мужчина хочет от жизни чего-то еще, а не только чтобы папа гладил его по головке. Он сделал все, чтобы разлучить нас. Но я боролась с ним, мистер…

– Истерлинг.

– Мистер Истерлинг. Я боролась и отвоевала Морица у его отца, потому что могла ему дать больше, чем этот безобразный карлик, и он понял это. Так я победила. – Голос ее был полон разъедающих душу воспоминаний, разочарования и горечи. Таким он и останется до ее смертного часа.

Мне не представилось возможности как-то отреагировать на ее слова или что-то сказать, поскольку в дверях возник Лиллис.

Бывают женщины такой красоты, что заставляют забыть, кто вы и на каком свете. Подобное случается не часто, но когда встречаете такую – это, наверное, ужасно. Я никогда не понимал, как человек может жить с одним из таких созданий, не свихнувшись от паранойи или желания.

Но еще больше выводит из душевного равновесия мужчина, физическая красота которого выходит за пределы сексуального. Таких было много в «Сатириконе» Феллини, и помню, в молодости я ощущал неловкость от их неземного вида (и в то же время был пленен им). Какой замысел Бога они воплотили? Напоминать нам о возможном существовании небес и ангелов? Или в качестве насмешки над нами, смертными, ограниченными своей плотью, своим физическим бытием?

Лиллис Бенедикт был невообразимо прекрасен. Длинные волосы, блестящие и светлые, как пена прибоя, изящной волной застыли над высоким лбом цвета слоновой кости. Его большие синие глаза были посажены так же глубоко, как у матери, но казались слегка раскосыми, восточными. Лицо было удлиненным, совершенных пропорций, с полными малиновыми губами и белыми, как бумага, зубами.

Он застенчиво улыбался – улыбкой маленького мальчика, которого позвали в гостиную, чтобы познакомить с гостями. Я был так захвачен его видом, что не сразу заметил, что ширинка у него широко раскрыта.

Он уставился на меня с застывшей на губах улыбкой. Обычно в подобных случаях мне становится неловко, а тут я вдобавок знал, что человек не вполне нормален, но это чертово лицо действовало так гипнотически, что я не мог отвести взгляда.

– Лиллис, застегни молнию!

Элизабет встала, чтобы подойти к нему, но Лиллис вдруг метнулся ко мне и, упав на колени рядом с моим креслом, крепко схватил меня за руку.

– Вы не возражаете? Вообще-то он мирный. Если я сейчас попробую дотронуться до него, он только начнет сопротивляться и устроит сцену. Немного погодя он успокоится, и я все улажу.

– Ничего-ничего. Привет, Лиллис.

– Не обращайте на него внимания. Он будет просто сидеть и смотреть. Так он выражает, что вы ему нравитесь. Он не опасен.

Она протянула ему кусочек пахлавы. Он взял его и уронил на пол; его глаза не отрывались от меня. Я поднял лакомство с пола и снова протянул ему. Он раздавил его между пальцев.

– По-моему, это самый красивый мужчина, каких я видел.

– Знаю. Будь он нормальным, ему бы от женщин отбоя не было. А так, когда мы с ним идем по улице, они лишь мечтательно смотрят на него. Извините меня, я через минутку вернусь. – Она встала и вышла из комнаты.

Лиллис поднес мою ладонь к лицу и, закрыв глаза, медленно потерся об нее щекой. Это напомнило мне Орландо, когда он ласкается.

– Ты умеешь говорить?

Он, как рыба, несколько раз открыл и закрыл рот, а потом заговорил, медленно, старательно, голосом маленькой девочки:


Нынче пеку, завтра пиво варю,

У королевы дитя отберу.

Не сыграть никому в мою игру,

Потому что не знает никто вокруг,

Что зовут меня Румпельштильцхен!


Возвращаясь, миссис Бенедикт что-то уронила в прихожей. Лиллис испуганно посмотрел на дверь. Он открыл мне один из своих секретов и словно боялся, что она узнает. Только когда она вошла в комнату, я вспомнил, что слышал в одном из моих снов: «Не сыграть никому в мою игру».

– Все хорошо? Глядите, как он смотрит на вас! Обычно он не так приветлив с чужими.

– Он когда-нибудь говорит, миссис Бенедикт?

– Да, время от времени. И любит, когда я ему читаю. Особенно сказки. Его любимая – «Румпельштильцхен». Когда он в хорошем настроении, то может повторить ее почти слово в слово с начала до конца. Если подумать, он, пожалуй, только ее и рассказывает.

Понял он ее или нет, но чем-то мать, похоже, рассердила его. Лиллис вскочил и повторил то же, что говорил раньше. Только на этот раз произнес строчки так быстро и с таким волнением, что они слились в какую-то тарабарщину.

– «Нынчпекузавтрапиврю…»

Я не сознавал, как мала была комната, пока он не начал бегать по ней. Он взбирался на мебель, ударялся о стены, падал и снова вставал. Что с ним? Судя по выражению лица матери, она понимала не больше моего.

– Лиллис, прекрати!

– «Нынчпеку…»

– Пожалуйста, остановите его!

Я обхватил его колени, и мы вместе упали. Он продолжал лягаться и повторять те же строчки. На полу он потянулся ко мне, чтобы поцеловать в губы, а когда я оттолкнул его, рассмеялся.

– «Тебя зовут Риппенбист, или Гаммельсваде, или Шнюрбайн?»

– Лиллис, прекрати!

– «Тебя зовут Кунц? Или Гейнц? А может быть, твое имя Румпельштильцхен?»

– Лиллис!


Вернувшись к себе, я увидел, что Марис устроила перестановку, дабы разместить свои множащиеся пожитки. Хотя она начала потихоньку перевозить вещи, но переезжать ко мне отказывалась, пока мы не поженимся. Тем не менее, мне нравилось видеть ее одежду в шкафу, ее книги на столе.

Она работала за компьютером. Орландо спал на включенном теплом мониторе – своем новом излюбленном месте.

– Ради бога, прервись, я расскажу, что со мной произошло.

– Погоди секунду, Уокер. Дай мне закончить с этим. И не смотри. Я работаю над подарком тебе на день рождения.

На экране через ее плечо я рассмотрел разноцветье ярких пересекающихся линий и ничего больше.

Я пошел на кухню выпить стакан воды и, подойдя к раковине, случайно взглянул через окно во двор. Увиденное заставило меня броситься к двери.

– Ты куда?

– Сейчас вернусь!

Перепрыгивая через две ступеньки, я ринулся вниз. Через несколько секунд я был во дворе и рассматривал велосипед.

В американских городах вы видите их на каждом шагу – эти бредовые сооружения, вся поверхность которых, каждый дюйм, покрыта всевозможными флажками, вымпелами и зеркальцами, отчего велосипед колышется и трепыхается, пролетая пугалом по Ла-Бреа или Мэдисон-авеню с седоком, таким же диковинным, как его машина, Вена тоже не без причуд, но другого рода. Это была еще одна причина, почему повторная встреча с этой штуковиной так поразила меня.

Неподвижный, прислоненный к стене, велосипед имел жалкий, печальный и отчаявшийся вид – настоящая профанация мечты о стиле и скорости. Но о каком стиле? Флажки, рекламирующие молоко, венскую футбольную команду и старого кандидата в президенты от OVP, торчали из-под желтого, как банан, седла. По бокам от руля располагались два треснувших зеркала с наклейками мультяшных персонажей Астерикса и Обеликса посередине, затруднявшими задний обзор, для которого, по идее, зеркала и предназначались. Сам велосипед был раскрашен как мебель от итальянской дизайнерской группы «Мемфис»: одно крыло – оранжевое, другое – голубое, а перекладины рамы – каждая своего, кричащего, контрастирующего с другими цвета. Обода вместе с шинами были посеребрены из пульверизатора.

Я видел его раньше. Несколько недель назад, ночью, когда проводил Марис назад в квартиру Уши. В ту ночь мы впервые были вместе. Я стоял, положив руку на седло, и пытался воскресить в памяти, как выглядел ехавший на велосипеде человек. Мне вспоминались щербатые зубы, клочковатая борода и то, что, приветствуя, он назвал меня Реднаскелой. И этот запах! Запах человека в горячечном бреду.

– Уокер!

Я поднял глаза и увидел лицо Марис, высунувшейся из нашего окна.

– Что ты там делаешь внизу?

– Спускайся и взгляни на это.

– А что случилось?

– Вот спустись.

Я снова уставился на велосипед, пытаясь расшифровать покрывающую его аляповатую иероглифику, извлечь хоть крупицу информации. Когда подошла Марис, я, не отрывая взгляда от машины, вкратце объяснил ей, в чем дело. Без лишних вопросов ока подошла к велосипеду с другой стороны и тоже стала рассматривать.

– А где же его хозяин?

– Хотел бы я знать. Это здорово упростило бы задачу.

– Думаешь, он знает, что ты здесь живешь? А это что?

– Это зажим от старой авторучки. Уверен, знает. Много ли в Вене подобных велосипедов, а? Это не может быть Zuffatl [38], что он поставил свой в нашем дворе.

Из двери вышла фрау Нут с мешком мусора. Заулыбалась и вперевалочку двинулась к нам.

– Какой прекрасный велосипед! Вы его купили, Уокер? Очень артистичный.

– Нет, это не мой, фрау Нут.

– Когда я была девочкой, мы тоже так разукрашивали наши велосипеды. Не спрашивайте, сколько лет прошло с тех пор! И тоже приделывали вот такие же карточки. Чтобы тарахтел, как мотоцикл. – Она перегнулась и с усилием вытащила что-то из-под заднего крыла. – Ребята никогда не меняются. Что тут написано, Марис? Я без очков не вижу.

Протянув ей картонку, фрау Нут скрестила руки и стала ждать, что сообщит ее находка.

– Они не рассердятся, что я вынула карточку. С другой стороны – такая же.

– По-моему, это визитная карточка портного. «Бенедикт и сыновья, Schneiderei». — Марис глянула на меня и протянула мне карточку. – Посмотри-ка.

На карточке было лишь название и адрес, который я и так знал – Кохгассе, в Восьмом округе. Я переворачивал карточку так и эдак в надежде найти что-нибудь еще.

– Полагаю, пора сходить туда.

– Он шаловливый говнюк, верно?

Марис говорила по-английски, но фрау Нут поняла одно слово, и было видно, что оно ее шокировало.

Когда мы сошли с трамвая номер пять на Кохгассе, Марис взяла меня за руку и остановила.

– Тебе действительно пришлось схватить его за ноги?

– Да. Иначе он мог бы, наверное, из окна выпрыгнуть или еще что. Он совершенно потерял контроль над собой. Это какой номер дома? Похоже, адрес где-то в этом квартале.

– А что было потом, после этого его припадка?

– Фрау Бенедикт хотела, чтобы я ушел, но он не отпускал мою руку. Так что я задержался и вроде как гладил его, пока он не успокоился. А потом он меня отпустил.

– Ты собираешься туда еще раз? – Она широко шагала, чтобы не отстать.

– Не знаю. Что еще я могу узнать от них? У Морица очень красивый сын, страдающий аутизмом. Мать говорит, что это дело рук Каспара Бенедикта, и ничем это не опровергнуть.

– Каспар Бенедикт мертв.

– Будем надеяться. Но, увы, похоже на то, что какая-то его часть продолжает жить.

Вдоль всей узкой улицы бампер к бамперу стояли машины. Мы прошли турецкую булочную и несколько других магазинчиков, пока не нашли нужный адрес. Сначала мы не поняли, что добрались, так как ателье «Benedikt und Sonne» исчезло. На его месте находился современный магазин канцелярских принадлежностей. Переглянувшись, мы подошли ближе. Витрину заполняли пеналы с изображениями Гарфилда и «Пинатс», школьные тетрадки, пузырьки чернил «Монблан», карманные калькуляторы и портативные пишущие машинки. Я присмотрелся, уверенный, что здесь что-то есть, должно быть.

И действительно. В левом нижнем углу витрины виднелась маленькая переводная картинка, гласившая: «Здесь продается мистер Карандаш!»

– Посмотри-ка!

Я постучал пальцем по переводной картинке, и Марис, взглянув, чуть не вскрикнула.

– Откуда он знал об этом?

– Давай выясним.

Я толкнул дверь и вошел, чуть ли не ожидая увидеть растрепанного велосипедиста, продающего миллиметровку. Но за переполненным прилавком, улыбаясь, разговаривала по телефону очень симпатичная женщина средних лет. Увидев меня, она прервала разговор.

– Добрый день. Чем могу помочь?

Я несколько долгих мгновений молча смотрел на нее.

– Я бы хотел купить «мистера Карандаша». Или несколько, сколько у вас есть.

Ее улыбка из приветливой превратилась в растерянную:

– Простите?

– У вас на витрине реклама: «Здесь продается мистер Карандаш».

– Извините, не понимаю, о чем вы. Не могли бы вы, пожалуйста, уточнить?..

– Гм… Может быть, выйдем, и я вам покажу. Она вышла из-за прилавка, и я придержал перед ней дверь. Мы чуть не столкнулись со входящей Марис.

– Она не знает, что такое «мистер Карандаш».

– Интересно.

– Вот, здесь. Переводная картинка.

– Никогда ее не видела! Даже не знаю, кто ее сюда приклеил.

– Вы уверены?

– Я бы знала. Я хозяйка магазина и сама оформляю витрину. Никогда не слышала о «мистере Карандаше». Это из Америки? Что это вообще такое?

– Вы давно держите этот магазин? Она подозрительно сощурилась.

– Зачем вам знать? Кто вы?

– Мои родственники раньше держали здесь ателье: «Benedikt und Sonne».

– Тогда вы должны знать, что случилось с Бенедиктами. Мой отец выкупил помещение у его вдовы, и с тех пор мы здесь. Так вы хотели осмотреть магазин или купить эту штуковину, «мистер Карандаш»? Вы мне так и не сказали, что это такое.

– Вы когда-нибудь встречались с кем-то из Бенедиктов?

– Нет. Здесь холодно, я зайду внутрь. Вам угодно что-нибудь еще?

Тут заговорила Марис:

– Ваш отец еще жив?

Похоже, мы уже достали эту женщину.

– Да.

– У него есть борода, и он ездит на велосипеде?

– Нет! Он слепой, пенсионер, и живет в Вайдлинге. Извините, мне нужно идти.

Уже почти зайдя в магазин, она остановилась, подошла к витрине и с громким драматическим скрипом отодрала наклейку. Смяв ее в ладони, она посмотрела на нас и бросила остатки на землю. Я хотел было подобрать, но зачем? Будут и другие. Пожалуй, только в этом я и не сомневался.


– Что ты помнишь первое? Самое первое в своей жизни?

– Папа, вечно ты меня это спрашиваешь. Не знаю. Я тебе говорил.

– Ну же, ты должен что-то вспомнить.

– Почему тебе вечно нужно это знать?

– Потому что я твой отец. И я должен знать, что в голове у моего сына. Чем больше он может вспомнить, тем он взрослее.

– А ты сам что помнишь?

– Как прекрасна была твоя мать. Какой у нее был красивый голос.

– Это я знаю. Я и сам, кажется, помню, как она мне пела. Когда я был еще совсем маленьким.

– Видишь, ты что-то помнишь. А что еще? Мы шли по лесу. Папа говорил, что к концу дня мы доберемся до Вены, но я уже устал. Я просил снова взять меня на руки, но он ответил, что я уже слишком большой, чтобы все время меня нести. Я его чуть ли не перерос.

Я любил лес, хотя многие сторонились его, боясь кроющихся в нем напастей. Но не мы с папой. Он говорил, что мы волшебники и ничто не может причинить нам вреда. И еще он говорил, что ничто не может нас убить, потому что мы такие особенные. Мы были из других краев. Не помню откуда, потому что я был совсем маленьким, когда нам пришлось оттуда уйти.

Я не хотел рассказывать ему, потому что это был мой секрет, но самое мое раннее воспоминание было о том, как папа на спине уносил меня из города, где я родился, а я смотрел на замки и башни. Наверное, мы бежали, потому что я помню, как подскакивал вверх-вниз, вверх-вниз и, возможно, плакал от испуга. Помню замки и башни, и коней, и людей повсюду.

Еще помню, как однажды ночью моя мать склонилась над моей кроваткой, плача, потому что на свете было столько имен, и она не могла выбрать правильное. У нее были длинные рыжие волосы, а моя кроватка, наверное, была золотой.

– Помнишь, как нас пытались задержать? Может быть, для тебя это было слишком давно.

– Расскажи мне снова. Я люблю эту историю, как мы вместе убежали.

– Хорошо. Твоя мать была королевой, и она была очень красивая. Но ее сердце было пустым и холодным, как звезда. Она не выполняла своих обещаний. А это в человеке хуже всего на свете.

– Это очень плохо. Но ведь я выполняю свои обещания, верно?

– Да, ты выполняешь, Вальтер, и потому я очень горжусь тобой. Если ты обещаешь, что пойдешь за хворостом, то всегда это делаешь. Это очень важное качество в человеке. Никогда не забывай этого.

Я радовался.

– Но папа, если ты так любил маму, почему же ты отобрал меня у нее?

– Потому что она любила только себя. В ее сердце было место только для одного человека. Из-за нее вся твоя жизнь была бы полна печали. Когда я впервые встретил ее, она была бедной девушкой, готовой на все, чтобы разбогатеть. Она заставила своего отца солгать королю, будто бы она умеет превращать солому в золото.

– Это ты умеешь. Я видел.

– Но обычные люди не могут этого. Твоя мать была очень красива, и она думала, что король, увидев ее, забудет про золото. А король подумал, что она действительно прекрасна, но золото он любил больше. Из-за этого-то она и попала в беду.

– Король был моим первым отцом, да?

– Да, но первый отец не всегда самый лучший. Он был злым и жадным, как и твоя мать. Вот почему они так хорошо и поладили. Я знал, что если у них родится ребенок, им будет нравиться в нем лишь то, что он принадлежит им одним, как их золото. И когда он вырастет, они будут с ним обращаться как с золотым кольцом или браслетом: когда не носят и не выставляют на всеобщее обозрение, то бросают в ящик и забывают.

Я рассердился:

– Но ты же сказал, что мама любила меня!

– Она любила тебя как еще одну драгоценность, Вальтер, а не как чудесного мальчика.

Я подобрал камень и запустил им в дерево. Дерево закричало: «Ой! Перестань!» – и потерло ушибленное место. Я взглянул на папу и попросил его не сходить с ума. Он рассмеялся.

– Ты не любишь говорящих деревьев?

– Деревья не говорят.

– Мы можем заставить их говорить.

– Но они говорят не по-настоящему! Ты врешь!

– Ты прав. Извини. Какой умный мальчик. Ты не голоден?

– Нет. Расскажи мне еще про то, как мы убежали из города.

– Твоя мать обещала мне, что если станет королевой, то, когда ты родишься, позволит мне о тебе заботиться. Но когда это случилось, велела мне убираться вон. Я был ей больше не нужен.

– Это нехорошо.

Он положил руку мне на голову и улыбнулся.

– И я так же подумал, сынок. Но я бы не ушел, потому что любил ее. Я тогда оставался неподалеку, пока не дождался твоего рождения и не увидел, как она обращается с тобой. Я понял, что даже в младенчестве твоя жизнь будет ужасной и печальной, если ты останешься со своей матерью. И потому пришел к ней и напомнил о ее обещании, сказал, что ей придется сдержать слово, нравится ей это или нет… И знаешь, что она мне сказала? «Убирайся, коротышка. У меня уже есть придворный карлик». Но к тому времени я хорошо ее знал, и это оскорбление меня даже не задело. Я просто указал на нее пальцем, и один ее палец превратился в золото. И я сказал, что буду так же превращать по одному пальцу каждый день, пока она не сдержит своего обещания… Вальтер, она даже не знала моего имени! Я столько для нее сделал, а она даже не спросила, как меня зовут. Она просто воспользовалась мной, чтобы получить то, что хотела, а затем пожелала, чтобы я исчез, как туча после дождя.

Как папа рассердился! Мы долго шли молча, пока он не заговорил снова. А потом три или четыре раза повторил: «Убирайся, коротышка!» Я знал, что когда папа сердится, мне лучше помалкивать. Однажды, когда один человек рассердил его, папа сделал так, что у того изо рта начала вылезать большая птица. Но птица была такой большой, что не могла пролезть через рот. Папа велел мне уйти, но тот человек, наверное, умер, потому что упал на землю и, жутко испуганный, стал издавать странные звуки, колотя себя по рту. Я видел это.

– И все же я дал ей шанс. Я дал ей еще один шанс доказать, что в ней есть хоть что-то человеческое.

– Ей нужно было угадать твое имя. Я помню эту часть, папа.

– Верно. Я дал ей три дня, чтобы она угадала мое имя. Сможет – ладно, я уйду. По крайней мере, она будет знать имя человека, давшего ей все, что она хотела в жизни. Я не так уж много просил. Я любил твою мать, Вальтер. Никогда не забывай этого. Я бы остался с ней и всегда помогал бы, хоть она и вышла замуж, прояви она хоть немного доброты и благодарности.

Он рассмеялся, и от этого мне стало легче. Я взял его за руку. Я не все понимал в его словах, но раз папа смеялся, значит, все было хорошо. Он снова рассмеялся.

– Наконец она испугалась! Наконец поняла, что ее ждет потеря, и ничего не могла поделать. Ах, как у нее все забегали! Они обшарили все королевство, пытаясь выяснить, кто такой этот коротышка. Но все найденные ею имена были неверными, как она сама. Ратбод! Панкраций! Старые и глупые, как камень. Ты когда-нибудь слыхал о человеке с таким именем? Я дал ей шанс, но знал, что она никогда не сумеет им воспользоваться, потому что воображение у нее так же ничтожно, как ее сердце.

– А я знаю твое имя, папа.

– Я знаю, что ты знаешь, сынок. Ты владеешь моей величайшей тайной. И это дает тебе силу. Больше никто из людей не знает этого имени, и потому никто не способен на то, на что способен ты. В мире нет человека, подобного тебе. Вот что я сделал для моего сына: дал ему все, что имею… Но твоя мать была слишком слепа, чтобы понять, что я сделал бы то же самое и для нее. Она слишком привыкла покупать и продавать: я дам тебе это, если ты дашь мне то. А не «я люблю тебя и потому хочу дать тебе что-то. Это бесплатно, от всего сердца»… За отведенное ей время твоя мать перебрала две тысячи имен. По прошествии тех трех дней ее язык покраснел, как и ее глаза, но она ни на шаг не приблизилась к отгадке. Помнишь, какое последнее имя она придумала?

– Румпельштильцхен!

– Верно. Она думала, что мое имя – Румпельштильцхен. Ну это ж надо! Мне такого даже не выговорить. И знаешь, что самое смешное? Ведь ей нужно было просто спросить меня. Ей требовалось лишь сказать: «Пожалуйста, скажи, как тебя зовут?» – и я бы тут же ответил… Давай поедим. От этого разговора я проголодался.

Мы сняли с плеч мешки и положили на землю. Отец достал сыр, яблоки и бутыль воды.

– И что случилось, когда она не угадала?

– Она обозвала меня лягушонком и сказала, что велит своей страже убить меня. А я ответил: пусть взглянет на свою левую руку и задумается. На правой руке у нее уже был один золотой палец. А знаешь, что было на левой? Вместо левой кисти у нее была большая жирная лягушка. И самое-то страшное – живая.

– Ты правда превратил ее руку в лягушку?

– Да, правда.

– А я могу такое сделать, папа?

– Ты можешь все, что могу я. Я тебя научил.

– Просто мысленно произнести твое имя, а потом загадать, что хочу.

– Верно. Съешь яблоко.

– Можно я проделаю такое с тобой?

– Если хочешь.

Я закрыл глаза и произнес про себя его имя, а потом подумал: хочу, чтобы обе его руки превратились в лягушек! И когда открыл глаза, так оно и было – две большие лягушки! Но что-то тут было не так, потому что они не двигались.

– Что я сделал не так?

Отец улыбнулся и посмотрел на них.

– Ты нечетко подумал, чего ты хочешь. Ты не подумал, что хочешь живых лягушек, и потому появились мертвые. А посмотри, какого они цвета – это не лягушачий цвет. Ты не подумал об определенном цвете, когда загадывал желание. И получились мертвые непохожие лягушки.

Я заплакал, но он ничего не сказал. Я плакал, пока не устал и не почувствовал себя глупо.

– А теперь расколдуй их обратно, Вальтер, а то мне придется всю оставшуюся жизнь прожить с лягушками вместо рук!

Это рассмешило меня, и я сделал, как сказано. Лягушки исчезли. Пожелать, чтобы что-то исчезло, было просто. Гораздо проще, чем пожелать, чтобы что-то появилось.

Отец протянул руку и погладил меня по щеке.

– Брось, папа. Я уже не маленький.

– Иногда я забываю это. Поешь яблок и сыра. Вкусные.

– Я больше не хочу. И что случилось, когда ты превратил ее руку в лягушку?

– Если съешь яблоко, расскажу. То есть большой кусок. И пожалуйста, откуси сыра, а то в нем заведутся блохи.

– Папа, расскажи!

– Хорошо. Пока она смотрела на свою квакающую руку, я взял тебя из кроватки и завернул в меховое одеяло, которое принес с собой. Это было в разгар зимы, и на улице ревела, как лев, метель. Весь город засыпало снегом, и я знал, что нам будет трудно пробираться через него, когда окажемся на улице.

– А зачем нам было бежать? Ты мог никого не подпустить к себе.

– Вероятно, но это было в полночь, а в полночь чары слабеют. Всегда помни это, сынок. Лучше всего наша магия работает днем. Ночью большая часть ее возвращается на луну и спит там до первого света. Ночью магией овладевают звери. Вот почему после захода солнца небезопасно путешествовать там, где водятся звери… А теперь повтори, что я тебе только что сказал.

– Ночью звери овладевают магией, и мы должны держаться от них подальше.

– Хорошо.

Он посидел молча, время от времени откусывая яблоко или сыр. Пели птицы, и где-то вдалеке слышен был стук топора.

– Как ты вынес меня из замка?

– Я обернулся к твоей матери и сказал: «Ты слишком заносчивая и жадная, чтобы придавать значение тому, что у тебя за ребенок, если никто не заметит подмены. Я дам тебе ребенка, чтобы ты могла показывать его. Можешь притворяться, что он твой и что ты победила меня. Но никогда не преследуй нас, а то я тебя убью. Ты поняла?..» Она поняла. Вся злоба в ее глазах сказала мне, что она прекрасно поняла, но ничего не может сделать… Я снял лягушку с ее руки и превратил в ребенка: «Вот твой ребенок, королева. Какого ты заслужила».

– А что было потом?

– Я положил тебя в свой рюкзак, на самое дно, чтобы никто не увидел. А потом убежал из замка. Я буду помнить эту ночь до конца жизни. Снег был глубокий, как печаль после смерти, но мне ничего не оставалось, как бежать, пока мы не оказались в безопасности. В городе был праздник, и повсюду жгли костры-. Люди пили вино и пели песни, и по заснеженным улицам туда-сюда скакали всадники.

– Лошади. Да, я помню это, папа. Я помню, что слышал коней.

Он лег на спину и закрыл глаза.

– Ночью я плохо ориентируюсь, но я знал южные городские ворота, потому что там был картофельный рынок. Я выбежал через эти ворота в ночь, страшную, как разбойник с ножом в зубах. Все было жутким и холодным, черно-белым… Но мы справились, и теперь мы начнем нашу новую жизнь в Вене.

– Почему в Вене, папа?

– Это хороший город, чтобы начать. Сейчас тут чума, и люди вроде нас могут жить спокойно, потому что вокруг и без того полно безумия. Никто не обратит внимания на маленького человечка с сыном, продающего картошку у дороги.

– И мы будем жить там всегда?

– Время от времени. Я пришел оттуда и люблю этот город. И ты полюбишь. Тамошние жители не будут к тебе приставать. Я хочу с тобой как следует попутешествовать, Вальтер, но рано или поздно, я думаю, мы все равно будем возвращаться в Вену.

– А что стало с моей мамой? Он снова рассмеялся.

– В точности то, что я и предполагал. По дороге я уже раза три слышал историю, как добрая королева спасла своего единственного ребенка от злого карлика Румпельштильцхена, отгадав его имя… Пошли, пора отправляться.


2

Сон продолжался, должно быть, не дольше двадцати минут. Я, удивляясь спросонок, посмотрел на часы у кровати. Марис не было: она решила остаться у себя и поработать над подарком к моему дню рождения.

Мне хотелось обсудить с ней увиденное. Прежде чем позвонить, я решил немного подождать и дать голове проясниться. К счастью, Марис не возражала против поздних звонков – в отличие от меня: у меня всегда возникает уверенность, что они несут какую-то дурную весть.

Что за сон! Я до сих пор ощущал запах сырого соснового леса и видел, как на красных яблоках золотится солнце. На моем «отце» были старые остроносые кожаные сапоги. У него была борода, но коротко подстриженная, цвета темной древесной коры. Он был красив, лет тридцати. Единственным, что отличало его от других, был рост. Он был карлик. Отец ходил как-то важно, вразвалку, что казалось смешно и нелепо. Судя по походке маленьких людей, можно подумать, что мир для них – судно в бурном море, и единственный способ сохранить равновесие – ходить, раскачиваясь как маятник.

Закрыв глаза, я попытался вспомнить еще что-нибудь из сна, но тщетно. Все ускользнуло в темноту несколько минут назад.

На руке у меня спал Орландо. Внезапно он поднял голову и огляделся – неизменный знак, что сейчас зазвонит телефон. Я даже начал заранее вставать, так как вполне доверял его чутью, и, когда раздался звонок, был уже на ногах.

– Алло?

– Наконец-то тебе это приснилось. Теперь мы можем начать.

– Простите? Кто это?

– Как меня звали в твоем сне?

– Кто это?!

– Ладно, давай постепенно. Какое было у меня имя, когда мы в тот раз прибыли в Вену? Не настоящее, а которое я принял. Давай же, Вальтер, вот тебе еще подсказка. В России я был Мельхиор, верно? В последний раз меня звали Каспар, так что же осталось? Как меня звали, когда мы впервые пришли в Вену? Но не Румпельштильцхен!

Он рассмеялся, и я слишком хорошо узнал этот смех.

– Где вы?

– В Вене! – Он снова рассмеялся. – Слежу за тобой и твоей новой подружкой. Ты все такой же похотливый мальчишка, верно? Ну, сколько тебе говорить! Каждый раз ты попадаешь в беду, но упрямо берешься за старое. Ну что мне с тобой делать? Магия и мирская жизнь несовместимы! Слушай своего отца. Хочешь владеть магической силой? Пожалуйста, но нельзя владеть ею и трахать девчонок. Это не дозволяется… Посмотри, до чего эта мешанина довела твоих друзей. Ник Сильвиан и Венаск мертвы. Другие приятели в Калифорнии только что потеряли все при землетрясении… Ты даже мертвых тревожишь! Как тебе понравился тот бедняга в раскрывшемся гробу, когда ты летел назад?.. Венаск тебе не говорил, но сам-то ты знаешь, почему его хватил удар? Все из-за тебя. Помнишь тот последний сон в мотеле? Он вылетел у тебя из головы и сжег его мозг! Помнишь, врачиха спрашивала, не трогал ли он оголенные провода или источник тока? Это ты, Вальтер, – ты сам и есть оголенный провод… Сколько жизней ты собираешься прожить, прежде чем поймешь, что нельзя то и другое валить в одну кучу? Раз уж свернул на мой путь, назад дороги нет. Ты мог быть океаном, но теперь у тебя не хватит слюны наполнить рот… Как хорошо было в России! Я думал, останься мы там, ты бы что-то понял – увидел бы, что быть со мной лучше, чем с любой женщиной. Но нет, тебе обязательно нужно их щупать, да? Хуже того, тебе нужно их щупать, а потом еще и влюбляться… Вот ведь упрямец. Что – да, то – да. В одной жизни я свел тебя с ума, в другой выбросил из окна, а ты так ничему и не научился… И вот я тебя возвращаю и возвращаю… Но ты появляешься и совершаешь все те же ошибки!

– Какая магия? Нет у меня никакой магии.

– Верно, она быстро уходит. Но это ты сам виноват. И все же на кладбище ты смог поговорить со старухами на нашем языке. Потом увидел падающую женщину на эскалаторе, прежде чем она упала. Ха, да ты даже вызвал морского змея!.. Вся та магия, что я тебе дал, велика для обычного мальчишки, но я верил в тебя, Вальтер! Я хотел дать тебе все, чего никогда не получила бы твоя мать… Есть одна вещь, о которой я тебе не говорил. Может быть, и пора… Знаешь, почему я забрал тебя у нее? Я любил тебя, тут нет вопросов, и всегда тебя любил. Годы, проведенные вместе с тобой, были самыми счастливыми в моей жизни. Я признаю это. Мой собственный мальчик.

Он заплакал, долгими хриплыми рыданиями, прерывая их всхлипами, чтобы набрать воздуха. Я ждал. Я так крепко прижимал трубку к уху, что мне свело руку. Я переложил ее в другую.

– Помнишь, как ты принес мне камень? Тот первый раз, когда ты воспользовался магией? Принес большой кусок гранита и у меня на глазах превратил его в алмаз. И сказал, что вот так велика твоя любовь ко мне. О боже, я люблю тебя. Я бы любил тебя все оставшееся время, если бы ты не был так блядски человечен!.. За все, чему я тебя научил, за все, что дал тебе, любой разумный человек упал бы на колени и целовал мне ноги. Но не ты. Ты слишком похож на свою мать, засранец. Самовлюбленный, слабый, самодовольный. Мистер Кинозвезда… Я скажу тебе, почему забрал тебя у матери. Потому что она обещала любить меня, если я дам ей то, чего она хочет. «Сделай меня королевой, и я буду любить тебя всю оставшуюся жизнь», – вот что она мне сказала. Не спать со мной, а любить. Почему, ты думаешь, я вообще помогал ей? Почему дал ей всю магию, которой обладал? Она говорила так убедительно: «Мне все равно, если ты не можешь этого. Кому это нужно? Это вызывает в людях только печаль. Любовь не в прикосновениях – она в душе». Она заставила меня поверить ее глазам и не думать о том, что на самом деле творилось в этой населенной крысами голове… Моя ошибка. Твоя мать не умела любить людей, она любила только вещи. Думаешь, она любила твоего отца? Он был король, и это единственное, что она в нем любила… Когда родился ты, я увидел в ней какой-то проблеск – может быть, любви, может быть, нет. Но я понял: вот как я возьму верх над ней. Даже если она не любит своего ребенка, сам предмет, вышедший из ее тела, представляет для нее ценность. И я отнял у нее этот предмет. И заставил тебя полюбить меня больше, чем ты когда-нибудь мог бы полюбить ее… Приятнее всего было приходить к ней во сне, иногда вместе с тобой. Ты был таким прелестным ребенком. И мы показывали ей, чего она лишилась.

Я повесил трубку. Телефон тут же снова зазвонил, но что-то подсказало мне, что на этот раз звонит не он. Совсем не он. Я взял трубку.

– Уокер, пожалуйста, срочно приезжай. Минуту назад у меня началось кровотечение и никак не проходит. Пожалуйста, приезжай скорее. Я боюсь.


Я несся по окружной со скоростью восемьдесят миль в час, не останавливаясь на красный свет. В два часа ночи улицы были пустынны, но несколько раз я чуть не зацепил кого-то, отчего мое сердце выскакивало чуть ли не на заднее сиденье. Я резко свернул налево по Йоргенштрассе и помчался по узкой извилистой улочке, надеясь, что на моем пути никто не попадется. У Ватгассе появилась патрульная машина, и мы гнались несколько кварталов, пока я не осознал, что полицейские могут предпринять что-нибудь профессиональное – например, открыть по мне стрельбу. Я подрулил к тротуару, выскочил и побежал им навстречу, чтобы объяснить, что происходит.

Венская полиция известна своей фашистской нелюбезностью, но взгляд на мое лицо и сбивчивые слова убедили их, что я не валяю дурака. Патрульные велели следовать за ними.

По Доблингер-гауптштрассе мы пронеслись со скоростью девяносто миль в час, одна машина за другой. Когда мы промчались мимо бригады, ремонтировавшей трамвайный путь, один рабочий так перепугался, что бросился на другую сторону улицы. Я рассмеялся, потому что мне больше ничего не оставалось – разве что молиться.

Когда мы подъехали к дому, там уже стояла скорая помощь с распахнутой дверью. Мы все выскочили и бросились по лестнице, будто могли еще чем-то помочь.

Ее белая постель была вся в крови. Марис с закрытыми глазами лежала на спине, а один из врачей хлопотал у ее раскинутых ног. Ее пижамные штаны валялись в стороне, по зеленому расползлось красное. Марис была такой скромной женщиной, а тут стояли пятеро мужчин, четверо из них незнакомые, – и всё на виду.

Я подошел и прикоснулся к ее руке, которой она крепко вцепилась в спинку кровати.

– Марис, это я. Я здесь. Она не открывала глаз.

– Я знаю. Знаю. О! Только оставайся. Я знаю, ты здесь.

Я посмотрел на одного из врачей и перехватил его взгляд. Он покачал головой:

– Не знаю.

Сзади подошел один из полицейских и стал тихо говорить мне на ухо:

– Я был в Ливане с ооновскими войсками и видел там похожее. Может быть, это и ничего. Иногда вдруг начинается кровотечение. Это опасно, но не означает, что она потеряет ребенка. Просто ждите. – Он сжал мне плечо и отошел обратно к своему напарнику.

Врач, хлопотавший возле нее, впервые заговорил:

– Хорошо. Все, что можно сделать здесь, я сделал. Теперь мы отвезем вас в больницу. – Он посмотрел на меня. – Я думал, кровь не остановится, но она остановилась, так что мы сможем ее перевезти.

Марис широко раскрыла глаза и непонимающе огляделась.

– Уокер! Уокер, ты где?

– Я здесь, Марис. Вот я.

– Они хотят увезти меня в больницу.

– Да. Я поеду с тобой.

– Хорошо. Хорошо. Поедем в больницу. – Она посмотрела на склонившегося над ней человека. – Болит, но, думаю, я смогу поехать с вами. Думаю, я могу поехать в больницу, потому что, думаю, мне нужно ехать…

– Ш-ш-ш…


Прошло не так много времени с тех пор, как я ночью в больнице ожидал известий, – с Венаском в Санта-Барбаре, в ночь, когда его хватил удар.

Больница Рудольфинерхаус обнесена высокой толстой стеной. Она так хорошо замаскирована, что первый раз, когда я пришел туда навестить друга, мне пришлось спросить, где же здесь больница. Впрочем, когда найдешь ее, оказывается, что она вовсе не такое уж пугающее, роковое место, каким могут быть подобные заведения. Она открытая, просторная, с высокими, от пола до потолка, окнами, освещающими самые укромные уголки. Когда в ту ночь мы подъехали к двери, к нам вышла улыбающаяся санитарка и взяла на себя заботу о больной.

Марис укатили в приемный покой, а меня попросили подождать в комнате рядом. Через несколько минут туда вошел врач с пышными усами и доброй улыбкой. Его звали доктор Шеер, и он мне сразу понравился.

– Мистер Истерлинг? Рад, что вы здесь. Я бы хотел задать вам несколько вопросов, чтобы кое-что выяснить. Если не возражаете.

– Вы хорошо говорите по-английски, доктор, но если хотите, можем говорить по-немецки.

– Нет! Мне досталась возможность бесплатно попрактиковаться в английском. Ваша подруга…

– Невеста.

– О, позвольте, я запишу. Ваша невеста, мисс Йорк, прибыла сюда в состоянии, близком к шоку, так что мы сделали ей внутривенное вливание, чтобы компенсировать потерю жидкости. Теперь нужно немного подождать, чтобы посмотреть, помогло ли ей это. Если нет, мы сделаем ей переливание крови. Но не нужно беспокоиться. Она выглядит сильной и крепкой женщиной. А это самое важное… Впрочем, позвольте задать несколько вопросов. Она беременна?

– Доктор, это звучит смешно, но я думаю, да. Он недоуменно посмотрел на меня, потом что-то записал.

– Не могли бы вы сказать точнее? Она говорила вам? Она прошла тесты?

– Нет, но, гм, один наш друг, врач, сказал, что, похоже, она беременна. Ее лицо, ее физический облик… В общем, я знаю, что у нее была некоторая задержка, а обычно у нее регулярный цикл.

– Что ж, мы это быстро выясним. У нас есть свой гинеколог, и я ему позвоню. Наверняка он захочет провести несколько безопасных процедур…

– Что это значит?

– Вы знаете, что такое сонограмма? Это вроде сонара, какие бывают на кораблях, чтобы обнаруживать подлодки или подводные мины. Мы посылаем сквозь тело совершенно безопасные звуковые волны и видим, что происходит внутри человека, без просвечивания рентгеновскими лучами… Если мисс Йорк беременна, мы это увидим. Судя по всему, у нее классическая угроза аборта.

– Аборта? Она не…

Он поднял руку, не дав мне договорить.

– Мистер Истерлинг, аборт – это медицинский термин, означающий любое прекращение беременности. Профаны вечно употребляют это слово неправильно, так что оно стало жупелом. В случае мисс Йорк «угроза аборта» означает лишь, что само ее тело готово к выкидышу. Она лично не имеет к этому никакого отношения. Однако насколько я вижу, несмотря на большую потерю крови, выкидыша еще не случилось.

– Вы хотите сказать, что может произойти выкидыш?

– Скорее всего, налицо угроза выкидыша. Есть две другие возможности, которые мы собираемся рассмотреть. Одна из них называется «placenta previa», а другая – «abruptio placentae». Обе означают, что ее тело может естественным путем отреагировать на то, что с плодом что-то не так, и отказаться вынашивать его. Вы меня понимаете?

– Я немного сбит с толку.

– Тело себя постоянно контролирует. Когда женщина беременеет, а потом вдруг без внешнего воздействия происходит выкидыш, значит, плод так или иначе был поврежден. Это не всегда так, иногда, примерно в тридцати семи процентах случаев всех выкидышей, женщина теряет ребенка по неизвестной причине.

– Но что, если она не беременна? Почему у нее такое кровотечение? Ведь она потеряла чертовски много крови.

– Я еще не уверен, но наиболее вероятно, что она беременна. Врачи шутят: редкие случаи случаются редко. Если речь только не идет о чем-то серьезном, чего мы пока не знаем, то по ее состоянию я бы сказал, что у нее именно угроза выкидыша.

– Но разве такая потеря крови не опасна?

– Вы не догадываетесь, сколько крови может потерять наше тело, прежде чем это станет действительно опасно. Она крепкая женщина. Ей не страшно потерять… литра, пожалуй, два, и все кончится хорошо.

– Два литра?

– Да. При потере крови мы больше всего боимся, что с пациентом случится шок. В данном случае этого не произошло. Мисс Йорк разнервничалась, и у нее был нехороший цвет лица, когда ее привезли, но мы успели вовремя. Теперь посмотрим, что скажет гинеколог.

Доктор вытащил пачку сигарет без фильтра, прикурил и глубоко, с наслаждением затянулся. Я улыбнулся, и он улыбнулся в ответ.

– Не надо ничего говорить. Мне приходится жить с женой, которая бегает по утрам. Я нашел компромисс: каждый день прохожу пешком пять миль. – Он помолчал.

– Если хорошая погода.

В ту ночь мне не дали увидеться с Марис, хотя заверили, что ей лучше и ничего не случится, если я уеду домой. Я же заверил их, что в ужасном кресле в холле мне вполне удобно. Но через два часа пребывания в больничных стенах и в тишине я действительно провалился в глубокий сон.


Поезд шел через Европу несколько дней, но я не спешил. В костях накопилось столько усталости, что я почти всю поездку проспал, просыпаясь на несколько минут и засыпая снова. Один раз я заснул прямо во время потасовки, которая случилась в двух футах от меня между моим другом Гюнтером и немецким солдатом из Констанцы, попытавшимся стащить у него пачку американских сигарет.

Единственное, что было интересного, – это когда мы въехали в Швейцарию. Остальные европейские дороги были все на одно послевоенное лицо, но не Швейцария. Пересечение границы напоминало въезд в волшебную страну или, по крайней мере, в край, куда ты мечтал вернуться после трех лет окопов и грязных подштанников. Здесь было так чисто! Никаких развалин, ничто не разрушено и не повреждено. На зеленых лужайках паслись буренки с золотистыми колокольчиками. Совершенной белизны снег на горах, белые паруса лодок на озерах. Как могло что-то остаться белым, пока шла война? На вокзале в Цюрихе, где мы пропускали вперед другие, «более важные» поезда, торговцы продавали шоколадки в серебристой обертке, сигареты в желтых и красных коробках, яблоки и помидоры, еле умещавшиеся на ладони.

Швейцарцы – ужасный народ, но в уме им не откажешь. Они не принимают ничью сторону и не имеют друзей, но им на это наплевать. Войны в Европе их не касаются, швейцарцы переносят их с набитым толстым брюхом, с ломящимися от денег банками. Во Франции мы слышали, что они отсылали евреев со своих границобратно, прекрасно зная, что тех ожидает дома. Иногда я вспоминал про французских евреев, которых мы сажали в грузовики. Иногда – нет, долгое время – я думал о тех французских детях, которые… улетели из школы.

В Цюрихе нам не позволили выйти из вагона, но это не имело значения. От швейцарцев нам была нужна лишь еда, и, честно говоря, у нас только на нее и хватало денег. Когда я впервые откусил там шоколадку, у меня чуть не заболел живот от чистой, прекрасной сладости. Здесь был кофе с настоящим молоком и бутерброды с черным хлебом, таким свежим, теплым, что он просто ласкал язык и нёбо. Здесь я вижу забавное противоречие: ты мечтаешь о такой еде, когда она недоступна, особенно если она недоступна многие годы, но в то же время ты совершенно забываешь ее вкус, пока через тысячу дней не положишь ее в рот и не разжуешь. Когда я сказал об этом Гюнтеру, он ответил:

– Да, это как отодрать бабу.

Увидев блеск в глазах у этого доброго парня, я пожалел ту первую женщину, с которой он переспит, вернувшись домой в Брегенц.

Естественно, мои мысли переключились на Элизабет. Встретит ли она меня на вокзале? Я написал ей из Франции, но кто знает, что во время войны случается с письмами из другой страны? Меня не покидала мысль, что на почте письма пленных сразу же выбрасывают. Но то и дело я получал известия от нее и от отца. Его письма были всегда одни и те же, скучные: как прекрасно пойдут у нас дела, когда я вернусь, о последней сделке, что он провернул, и какую получил прибыль… Но ее письма просто убивали. В них никогда не говорилось о погоде или о том, как тяжело в Вене из-за войны. В них говорилось только про секс. Она писала про свои сны, о чем она думает, когда мастурбирует, что бы она хотела проделать, когда мы снова сможем спать вместе. После такого письма у меня стоял неделю. Я так и не понял, радовался я ее письмам или нет. Как ни глупо это звучит, я от них нервничал, и мне было не по себе. Я столько раз возбуждал себя в одиночестве, что кружилась голова. Когда я написал ей это, она в письме назначила заочную встречу: в условленное время я должен был онанировать, думая, как она занимается тем же самым, и наоборот. Она была хороша в постели, но эти письма открыли мне в ней кое-что, чего я не знал, когда мы спали вместе до войны. Я задумывался, были ли они всего лишь снами на бумаге. Когда мы наконец соединимся снова, станет ли она снова уютной, ласковой Элизабет, которая иногда мурлыкала, как кошка, когда ей было действительно жарко, и в большинстве случаев засыпала, положив ногу на мою?

В Брегенце Гюнтер сошел. Обнявшись напоследок, мы оба расплакались, как дурни. Мы были дома, к добру ли, к худу ли, и радовались этому. В последний раз я видел его, когда он стоял на платформе и испуганно озирался. Вокруг роился народ, но к нему никто не подошел. Прекрасно понимая его чувства, я открыл окно и крикнул:

– Если здесь будет плохо, приезжай в Вену. Ты знаешь, где я живу. Кохгассе!

Он махнул мне рукой:

– Ладно, но у меня будет все хорошо. Позаботься о себе, друг.

Прошло еще два дня, пока я добрался до дому. Всю страну заполняли чужие войска. Англичане, русские, американцы, на джипах и танках, идущие пешком по обочине… Одна группа даже помахала нам рукой, когда наш поезд проезжал мимо. А год назад мы бы начали стрелять друг в друга.

Насколько я слышал, победители разделили Австрию. Каждая земля управлялась разными властями. В поезде мы узнали, что так же поделена и сама Вена, и гадали, кто хозяйничает в разных районах и какие мы увидим перемены. Еще одни неприятности, о которых приходилось думать.

Последней остановкой перед прибытием был Линц, страшно разрушенный. Впрочем, больше всего мне запомнились два товарных вагона на обочине с криво намалеванными шестиконечными звездами. Под звездами виднелась надпись: «Маутхаузен». Во Франции я не верил слухам до того дня, когда увидел улетающих еврейских детей, того самого дня, когда наш лейтенант велел нам собрать их и погрузить в грузовики. После этого я верил всем слухам о лагерях смерти. Но что я мог поделать? Что вообще в человеческих силах, когда одно слово возражения означает расстрел, а то и хуже? Лейтенант в тот день был прав: наша задача состояла в том, чтобы уберечь собственную задницу, каковы бы ни были приказы.

И это было одной из немногих тем, которые мне хотелось обсудить с отцом. Он выжил. С таким ростом нужно уметь выживать в этом мире. Мне хотелось услышать его рассказы о том, что делали нацисты и почему. Много раз в моей жизни ему удавалось придавать смысл вещам, которые лишь сбивали меня с толку. Может быть, действительно существовало разумное основание убивать этих евреев, а я просто его не знал.

Когда поезд въехал в Вену, всего через несколько минут я увидел их обоих, стоящих рядышком на перроне. Заметив меня, Элизабет бросилась было ко мне, но отец схватил ее за локоть и удержал. Потом он один двинулся ко мне своей смешной раскачивающейся походкой, как бывало, когда он спешил.


Мы встретились; он пригнул меня и расцеловал в обе щеки.

– Мой мальчик! Мориц! Ты дома. Ты здесь.

Он говорил на отцовском языке, используя секретные слова, которым научил меня, когда я был мальчиком, но которые я всегда не любил.

– Здравствуй, папа. Говори со мной по-немецки. Сейчас мне хочется слышать мой собственный язык.

Я снова плакал. Я поднял его и обнял, но через его плечо смотрел на приближающуюся Элизабет. Папа был папой, а Элизабет была домом.


– Дейв? Это Уокер Истерлинг.

– Привет! Который час? Господи боже мой, что может быть в восемь часов утра такого важного, что нельзя подождать?

– Дейв, мне нужно, чтобы ты для меня еще кое-что поискал.

– Прямо сейчас? Можно, я сначала почищу зубы? Что случилось? Ты нашел еще один скелет в семейном шкафу?

– Нет, на сей раз нечто более в твоем духе. Я хочу, чтобы ты разузнал все об истории сказки «Румпельштильцхен». Я знаю, она пришла от братьев Гримм, но хочу, чтобы ты покопался в этом и разузнал все, что можно.


Узнав в справочной, что Марис еще спит, я поехал домой – побриться и переодеться. Орландо негодовал, что я оставил его одного на всю ночь, так что мне пришлось сначала поиграть с ним несколько минут, прежде чем он ушел, задрав хвост, на некоторое время удовлетворенный.

Я устал, задеревенел и беспокоился за Марис, но когда опять оказался дома, на память мне пришел другой недавний звонок и ошеломил меня. Все, что случилось с тех пор, изгладило из памяти некоторые слова, но оставшегося хватило на полную дозу мурашек. Даже не считая того, что приснилось мне в больничном холле и что вместе с другими снами последних недель начало приобретать определенный смысл.

Приняв душ, переодевшись и поставив вариться кофе, я сел за письменный стол и стал искать бумагу и карандаш, но случайно мой взгляд упал на компьютер в углу, и я решил, что сойдет и он. Включив машину, я стал вставлять и вынимать дискеты, вводить всякие команды и выполнять прочую ерунду, необходимую, чтобы начать диалог с экраном. С мышью в руке я задумался над именами Каспар, Бальтазар и Мельхиор. Когда запустился текст-процессор, я создал новый файл и ввел эти три имени. Где-то среди привезенных Марис книг были сказки братьев Гримм, и я решил их найти. Невероятно, но эта книга оказалась второй из тех, что я вытащил из большой коробки. «Румпельштильцхен», страница 209.

Это знаменитая сказка, и я не ожидал, что она окажется такой короткой. Прежде чем прочесть ее, я быстро пересчитал строчки и увидел, что в ней не более полутора тысяч слов. Книжка Марис была на английском; потом нужно будет глянуть немецкий оригинал, но пока хватит и перевода.

То ли в детстве память настолько лучше, то ли просто мы больше умеем удивляться, но меня поразило, как хорошо я запомнил эту сказку, хотя с тех пор, как последний раз читал ее, прошло больше двадцати лет: дочь бедного мельника, якобы умевшая (по словам ее отца) прясть из соломы золотую пряжу, интерес короля, ее отчаяние, когда дошло до того, чтобы выполнять обещанное.


И стало ей так страшно, что она наконец заплакала. Вдруг открывается дверь, и входит к ней в комнату маленький человечек.

[39]


Не карлик, не гном, а «маленький человечек».

Я совсем забыл, что он взял у девушки ожерелье и колечко, прежде чем начать прясть за нее. Это не имело смысла даже в стране сказок. Если она была такая бедная, откуда же у нее драгоценности? Но я решил придержать свой цинизм, пока не дочитаю до конца.

И сразу – новая загадка. Когда девушка отдала человечку все, что у нее было, а королевское золото оставалось недопрядено, человечек требует отдать ее первенца, когда она станет королевой. Она соглашается! До этого момента предполагалось, очевидно, что мы не только на стороне девушки, но и жалеем ее за ее бедность и беспомощность. Но если она столь добродетельна, почему же так быстро согласилась на это ужасное, нечеловеческое условие? В оправдание ее решения говорится:


«Кто знает, как оно там еще будет!» – подумала Мельникова дочка. Да и как тут было горю помочь? Пришлось посулить человечку то, что он попросил.


Направляясь на кухню, соблазненный запахом свежего кофе, я чувствовал себя студентом-выпускником, пишущим дипломную работу «Критическое исследование раннегерманского сексизма в сказке „Румпельштильцхен“: Уокер Дж. Истерлинг». Вероятно, некоторые венские студенты действительно пишут что-то подобное.

Обхватив чашку, чтобы согреть руки, я посмотрел во двор, но прислоненного к стене велосипеда Румпельштильцхена не обнаружил. Мне вспомнилась сцена из «Похитителей велосипедов», где маленький мальчик смотрит, как его отец украл велосипед и за ним гонится толпа. Мой отец? Единственным отцом, какого я знал, был Джек Истерлинг из Атланты, штат Джорджия. Высокий спокойный человек, продававший место под рекламу в газете «Атланта конститьюшн» и больше всего любивший играть в бейсбол на заднем дворе со своим сыном Уокером, который так и не стал хорошим кэтчером.

Уокер, Мориц, Александер (Реднаскела), Вальтер.

Истерлинг, Бенедикт, Кролл.

Какая была фамилия мальчика в моем сне про Румпельштильцхена? Перерыв на кофе закончился. Прежде чем снова сесть за книгу, я занес в компьютер и эти имена.

На следующее утро приходит король и, увидев новую партию золота, решает жениться на девушке. Об их отношениях ничего не известно, пока через год королева не рожает своего первенца.


Родила она спустя год прекрасное дитя, а о том человечке и думать забыла. Как вдруг входит он к ней в комнату и говорит: «А теперь отдай мне то, что обещала».


Минутку. Я понимал, что это сказка, но как это «и думать забыла», если он то прежде всего и обеспечил ей удачу? Я все пережевывал это, когда через несколько строчек нашел ключ ко всей истории.

Испугалась королева и стала ему предлагать богатства всего королевства, чтобы он только согласился оставить ей дитя. Но человечек сказал: «Нет, мне живое милей всех сокровищ на свете».


Почему бы это он так сказал? Если своей магией он умел превращать солому в золото, разве не мог бы он так же создать себе настоящее дитя? Мне вспомнилось кое-что, сказанное им прошлой ночью. На счет того, что девушка обещала любить его, даже если он не может этого. Чего этого! Имелся в виду секс? Интригующее замечание, и явно не случайное. Снова перечел строчку…


Нет, мне живое милей всех сокровищ на свете.


Я набрал заголовок и задумался о мотивации. Коротышка влюбляется в девушку и прядет за нее золотую кудель. Он думает, что она полюбит его за это, хотя он не «настоящий» мужчина, поскольку не может с ней спать. Но это заставляет его бороться еще упорнее, надеясь, что за эти магические штучки она все-таки его полюбит.

Я откинулся на стуле и фыркнул. Что бы сказали Фрейд и Бруно Беттельгейм? Это тоже нужно ввести в компьютер. Я наклонился и стал набирать текст, не глядя на экран. А набрав несколько слов, взглянул.

На мониторе было изображение комнаты. Ясное, цветное, как в кино. В углу комнаты мерцал телевизор, и я понял, что он показывает один из моих фильмов – тот, в котором я снимался у Николаса, когда мы с Викторией впервые приехали в Вену. Я даже узнал сцену. Снять ее все не получалось, и мы делали дубль за дублем, пока Николас не потерял терпение и не сказал:

– Ты начнешь играть как человек или нет?

Кто-то в комнате рассмеялся.

Изображение исчезло и сменилось другим, где Виктория была в постели с актером, с которым я же ее и познакомил, с тем, у которого была вся та красивая гофмановская мебель. Они двигались в бешеном ритме, как собаки, воя и кусаясь, пожирая друг друга живьем. Несмотря на все прошедшее время и мою любовь к Марис, увиденное стало для меня ударом под дых. Мой друг взгромоздился на мою жену, а она колотила его по спине своим маленьким кулачком. И кричала: «Ненавижу! Ненавижу тебя, Уокер!» Мужчина рассмеялся и зажал ей рот рукой. Она укусила его, и он вскрикнул. По моим воспоминаниям, спать с Викторией было спокойно и удобно. Часто она ногтями щекотала мне спину и смеялась, когда я пытался перевернуть ее или сделать что-то необычное.

Телевизионное изображение расплылось, и экран опустел. Теперь на нем была лишь комната. Я услышал где-то за камерой шаги, а потом в кадре появился мой сумасшедший велосипедист. Держа в руке большую миску попкорна, он что-то напевал. Усевшись на единственный в комнате стул, он взял с пола пульт дистанционного управления и переключил канал. На телеэкране появился другой мой фильм.

– Что ты делаешь?

Человек вскочил, рассыпав по полу попкорн, и огляделся, очевидно не понимая, где я.

– Вальтер, ты здесь?

– Какого хрена ты тут делаешь? Откуда ты взял эти фильмы?

– Где ты?

– Я здесь. Здесь! Смотрю прямо на тебя! Он улыбнулся.

– Магия по-прежнему с тобой. Я тебя не вижу, но ты видишь меня. Это чудесно. Ты по-прежнему можешь делать, что хочешь.

– Я ничего не хочу.

Он все озирался, словно ожидая, что рано или поздно высмотрит меня в углу, но потом сдался и распростер руки, как священник перед паствой.

– Тебя действительно здесь нет. Я так счастлив. Мой сын по-прежнему владеет магией. Как меня зовут? Скажи мне мое имя, Вальтер.

Я хотел было ответить, но остановился.

– Сначала скажи, зачем ты здесь. А потом я тебе скажу.

– Я всегда был здесь. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я здесь. Каждую твою жизнь я здесь, чтобы увидеть, готов ли ты вернуться домой, ко мне. Моя самая большая ошибка заключается в том, что я дал тебе вырасти. Мне следовало оставить тебя маленьким. Маленьким ты так меня любил! Тогда ты не думал о девках, ты хотел быть только со своим папой. Зачем я дал этому случиться?

– Так сны были настоящие? Я прожил все эти жизни?

Он захлопал в ладоши.

– Да! Да! Знаешь, как я счастлив услышать этот вопрос? Это твоя тридцать первая жизнь. И ни в одной из прошлых жизней ты не понимал, что происходит. Это первый раз! А значит, ты уже близко. Как меня зовут, Вальтер? Скажи папе его имя.

– Нет. Еще нет. Зачем мне пришлось прожить все эти жизни? Какова цель?

– Цель? Ты не помнишь? Не помнишь, как предавал своего отца? И теперь опять, с этой сучкой в больнице! Но теперь все будет иначе, если ты не переменишься, мой мальчик. О да, на этот раз у тебя не будет другого шанса. Даже отцы в конце концов теряют терпение. В каждой жизни ты все больше и больше напоминал свою мать. Вы оба обещали – и оба лгали. Может быть, это у тебя в крови. Может быть, я ошибался, думая, что, если научу тебя, если воспитаю правильно, ты будешь не таким и увидишь, насколько лучше быть похожим на меня. На твоего отца!

Холодно, как только мог, я проговорил:

– Мой отец в Атланте.

Его ответ прозвучал еще холоднее:

– Да ну? Посмотри телевизор. Посмотри на себя, Уокер.

Через мгновение я узнал это место. Я бывал там столько раз с тех пор, как мои родители рассказали мне, откуда я действительно взялся. Переулок позади ресторана «Конрой» в Атланте. Разница лишь в том, что теперь там стоял «шевроле» 1956 года выпуска и вокруг было гораздо чище, чем мне запомнилось. В дальнем конце переулка показался карлик, держа что-то в руках. Что-то большое, завернутое в белое одеяло. Он подошел прямиком к одному из мусорных бачков позади ресторана и, поцеловав что-то в одеяле, осторожно положил свою ношу внутрь.

Потом наклонился над бачком и прошептал:

– На этот раз. На этот раз возвращайся домой, Вальтер,

Звук приближающихся шагов заставил его отпрянуть. Бросив последний ласковый взгляд, маленький человечек поспешил прочь.

Из другого конца переулка, раскачиваясь, шел какой-то бродяга, заглядывая во все бачки. Дойдя до этого, он глянул раз, другой, и вдруг его лицо изменилось. Он осторожно вытащил из бачка сверток, и только тут я увидел, что к одеялу приколота булавкой записка. Бродяга тоже ее увидел, пялясь своими пьяными глазами.

– Вот так раз! Ребенок! Погоди, что тут сказано? «Его имя… Уокер [40]. Пожалуйста, позаботьтесь о нем». Вот тебе и раз, Уокер. Похоже, кому-то ты не нужен. – Прижав ребенка к груди, он, пошатываясь, побрел прочь. По пути записка упала, он не заметил.

Стоило ему уйти, как по переулку протарахтел мотоцикл и наехал на записку. Каким-то образом она прилипла к колесу.

– А теперь скажи мне мое имя, сынок.

Я и пальцем не тронул монитор, он сам взлетел со стола Марис и взорвался в воздухе.

– Пошел на хрен, папа.


– Как ты?

– Хорошо.

– Выглядишь ты не очень хорошо. И даже очень нехорошо.

– Я беспокоюсь. От этого морщины.

– Иди сюда.

– Я не могу двигаться.

– Все равно иди.

Я встал и подошел к ее кровати. Она была бледна и в то же время сияла.

– У нас будет ребенок. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что люблю тебя, и я очень счастлив. Она нахмурилась.

– Судя по голосу, тебя это не очень взволновало.

– Марис, не знаю, как положено выглядеть, когда обнаруживаешь, что станешь отцом. Наверное, я потрясен.

– Это лучше. Пожалуй, я тоже потрясена, но это же хорошо, верно? Прошлой ночью я так перепугалась. Подумала, что вот оно. Что пришел мой час. С ума сойти, как через двадцать четыре часа радуешься всей этой крови.

– Что сказал доктор?

– Что мне лучше бы пару недель полежать на спине. Это мне не понравилось – значит, мы не сможем пожениться, пока я отсюда не выйду.

– С этим можно подождать. Никто из нас никуда не денется.

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

– Как мы его назовем? Я думаю об этом с тех пор, как мне сказали. Надеюсь, ты не возражаешь, но я не хочу называть ребенка ни Уокером, ни Марис. Не люблю, когда люди называют детей в честь себя.

– Согласен. А как тебе понравится Вальтер?

– Вальтер? Откуда ты взял это имя?

– Ниоткуда. Это шутка.

– «Вальтер Истерлинг» – звучит как жирный банкир. – Она снова сжала мне руку. – В этой больнице у меня взяли всевозможные анализы. Врачи ведут себя очень мило, но все время ко мне приходит кто-нибудь новый и берет новый анализ.

– Марис, извини, если я не очень хороший собеседник. Я вроде как окаменел. Это ты прошла через все эти муки, но, похоже, от ночевки в холле у меня все идет кругом.

– Понятно. Когда мне сказали, что ты там ночевал, мне захотелось выбежать и поцеловать тебя. Это было не нужно, но я рада, что ты так сделал.

Хотя накануне Марис провела адскую ночь, известие о ребенке так подняло ей дух, что она без умолку болтала, пока не выбилась из сил. Сначала это проявилось в ее глазах – я буквально видел, как что-то уходит из них, пока они не закрылись на долгую секунду.

– Пожалуй, мне надо поспать, дорогой.

– Да, конечно. Но тебе лучше?

– Я чувствую себя ужасно, но не волнуйся. У нас будет ребенок, Уокер. Ты знаешь, как я хотела этого. Я тебе не говорила, но однажды, еще с Люком, у меня была задержка, и я подумала, что забеременела. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой истерзанной. Когда цикл восстановился, я так обрадовалась, что заплакала. И потом мне всегда было стыдно своей радости, но теперь я знаю, что была права. Теперь все правильно, и я чувствую, что самое лучшее у нас только начинается. Это правда.

– Знаешь, это величайший комплимент.

– У нас будет хороший ребенок. Ты заслужил комплимент.


Я позвонил из телефонной будки рядом с больницей.

– Алло?

– Миссис Бенедикт? Это Уокер Истерлинг. Миссис Бенедикт, не могли бы вы поговорить со мной несколько минут? Это действительно чрезвычайно важно.

– Нет. Не знаю. После того что прошлый раз случилось с Лиллисом, я не хочу, чтобы вы снова приходили. Вы понимаете.

– Понимаю, все понимаю. Но мы можем встретиться в кафе. Миссис Бенедикт…

– Зачем нам говорить? Я все рассказала.

– Я хотел поговорить о Каспаре Бенедикте. Я кое-что разузнал о нем и хочу сообщить вам.

– Что именно?

– Пожалуйста, давайте встретимся. Я в пяти минутах от вас. Мы можем зайти в кафе напротив.

– Хорошо, но только на несколько минут. Я попрошу герра Лахнера посидеть с Лиллисом.

Она пришла в кафе в оранжевом домашнем платье и розовых шлепанцах. Официантка знала ее и, не спрашивая, принесла бокал белого вина.

Пока Элизабет пила, я внимательно рассматривал ее лицо, стараясь разглядеть женщину из моего сна о событиях сорокалетней давности. Некоторые люди сохраняют свою внешность на всю жизнь. Толстеют они или худеют, лицо остается с ними, как отпечатки пальцев. Жена Морица относилась к другой категории. Во сне она была худая, осунувшаяся после войны. С тех пор ее лицо раздобрело от картошки и хлеба – и белого вина в одиннадцать часов утра.

– Ну, что еще?

– Вы говорили, что Каспар Бенедикт обладал особой силой. Что вы имели в виду?

Она пила и кивала. Ее бокал уже на три четверти опустел, и она махнула рукой официантке – повторить.

– Я вам сказала, что я из Греции и видывала людей, обладающих особой силой. Хотите верьте, хотите нет, но я видела призраков, и одна женщина точно предсказала мое будущее по костям ягненка.

– Да, я помню. Если поверите, миссис Бенедикт, я бы хотел вам рассказать один мой сон. Он может напугать вас, но необходимо, чтобы вы его выслушали.

– Этот карлик, потом война, потом Лиллис – уже мало что может меня напугать. Рассказывайте.

– Хорошо. Во сне я военным эшелоном приехал из Франции на вокзал Вестбанхоф. Буро-зеленые вагоны набиты солдатами, возвращающимися с войны. Я выглядываю в окно, но не могу разглядеть вас и папу.

При этих словах Элизабет поджала губы. Я ожидал, она что-то скажет, но она лишь закрыла глаза и покачала головой.

– Можно продолжать? – Да.

– Я пытаюсь придумать, что скажу вам, если вы там, но голова пуста. Сегодня или когда там удастся лечь с вами в постель, я хочу сказать вам это. Я хочу сказать, как я возбужден от вида и… прикосновений, так что просто нет слов.

– Что еще?

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. Что дальше? Официантка принесла еще бокал, но Элизабет лишь обхватила его рукой.

– Я схожу с поезда с двумя большими вещевыми мешками. В одном две пары красных шелковых трусов, которые я приобрел для вас в Париже. Когда поезд с визгом останавливается, я вижу вас и папу, вы стоите метрах, наверное, в двадцати от меня на платформе. Вы машете рукой и хотите броситься ко мне, но папа вас удерживает.

Не открывая глаз, она выплюнула:

– Мерзкий недомерок. Я буду помнить это всю жизнь. Какая наглость! Он схватил меня за локоть и сказал громко, так что слышали все вокруг: «Я первый. Думаешь, он хочет увидеть тебя раньше, чем своего отца?» Мне и так-то было неловко стоять там с ним. Люди могли подумать, что между нами что-то есть.

– Конец сна: я обнимаю папу и через его плечо смотрю на вас. Мне было нужно видеть, где вы. Прежде всего я хотел видеть вас.

Она издала хриплый смешок, словно хрюкнула.

– Знаю. Ты сказал мне это в ту ночь. – Она открыла глаза, – Вам это приснилось?

– Вы не удивлены?

– Чему? Я верю в реинкарнацию. Да, когда вы захотели прийти поговорить со мной, мне это показалось несколько странным. Но, увидев ваше лицо, я убедилась, что внутри вас происходит что-то еще.

– Тогда мне нужно еще кое-что рассказать вам. Мы просидели там час. В какой-то момент она позвонила мужчине, присматривавшему за Лиллисом, и сказала, что задержится.

Я рассказал ей обо всем, за исключением компьютера и сказки. О снах, о пророческих видениях, о смерти моих друзей. В отличие от первой нашей встречи, она была неразговорчива, но когда говорила, то задавала интересные и проницательные вопросы. Я начал понимать, чем она так привлекала своего мужа. Под конец я описал встречу с велосипедистом и как он приветствовал мое возвращение в Вену, назвав меня Реднаскелой.

– Мне холодно.

– Не накинете мой пиджак? – Я стал снимать его.

– Это не поможет. Мне холодно внутри. С этим вы ничего не можете поделать. Мой друг герр Лахнер встретил свою сестру из их прошлого воплощения. Она живет в Перхтольдсдорфе. Теперь я встретила моего мужа. Глядя на вас, я не удивляюсь.

Она говорила с подозрительным спокойствием. Я проник в ее душу?

– Миссис Бенедикт, допустим, это правда. Допустим, я ваш бывший муж, а Каспар Бенедикт тоже вернулся в виде человека на велосипеде.

– Потому-то мне и холодно. Думаю, это правда. Я хочу знать, какую гадость он устроит нам на этот раз. Вы видели Лиллиса. Что еще он может сделать?

– Вы знаете, почему он сделал такое с вашим сыном?

– Это был также сын Морица. Вы когда-нибудь видели человека без Spatzy?

– Spatzy? Что это такое?

– Пенис. Член.

– Нет.

– А я видела: Каспар Бенедикт. Карлик без члена. Можете придумать худшее сочетание? Я всегда гадала, как же он сделал Морица. Однажды я зашла перед обедом за Морицем в лавку. Старик не знал, что я рядом, и расхаживал по дому в одной рубашке. Ни штанов, ни трусов. Я не могла не увидеть, понимаете? Я видела его всего секунду или две, но там ничего не было – во всяком случае, не разглядеть невооруженным глазом. Там было только что-то красное и, не знаю, глянцевое, что ли. Как рубец после ожога.

– Румпельштильцхен.

– Что?

– Ничего. И что вы сделали, увидев это?

– У меня захватило дыхание. И я, наверно, издала какой-то звук, потому что тут он меня увидел.

Я подался вперед:

– И что он сделал?

– Свинья! Он быстро натянул штаны, но потом спросил, не хочу ли я лизнуть его в это место. Вот тогда мы действительно возненавидели друг друга. Я никому не позволяю разговаривать так со мной. Никому!

Едва слышно я прошептал:

– Он не человек.

– Кто бы он ни был, теперь или раньше, человеческого в нем немного. Вы не знаете, как он обращался со мной еще до появления Лиллиса. Говорю вам: он ненавидел меня, потому что знал, как любит меня его сын. Сначала он не обращал на меня внимания. Но когда узнал, какая между нами любовь, то стал в миллион раз хуже… Мне претит сама мысль, что он мог вернуться. Как я обрадовалась, услышав, что он повесился! Я провела самую страшную ночь в жизни, смеясь и плача, когда его нашли на Грабене с веревкой на шее… И знаете, что я сделала с его телом?

– Да. Но почему вы… не потрясены тем, что сидите напротив Морица?

– Потому что вы не Мориц. Вы похожи на него и помните кое-что обо мне, но я не испытываю к вам никаких чувств. Это как случайно встретить старого друга через сорок лет. Лицо может быть знакомым, и у вас могут быть приятные воспоминания, но это не тот человек, которому вы отдали свою душу. Единственное, от чего бы я запрыгала или упала в обморок, – это если бы увидела, как он входит в эту комнату. Я бы узнала, что это он, как знаю, что вы – это не он. Он бы подошел и сказал то, о чем знаем лишь мы двое.

– Я знаю кое-что из этого, миссис Бенедикт.

– Ну и что? Вы не знаете всего. И этим отличаетесь от Морица. Разрозненные мелкие частички не составляют человека. Человек получится, только если собрать вместе их все.


Через неделю я совершил огромную ошибку. В больнице Марис становилось все лучше, и врачи уже поговаривали о том, чтобы отпустить ее домой пораньше, если и дальше она будет так же поправляться.

А на другом конце города мне становилось все хуже. Однажды ночью мне приснилось, как на рубеже веков я занимался в Вене проституцией. Казалось бы, полная бессмыслица; но, проснувшись и вспомнив, что «папа» говорил про тридцать одну мою жизнь, я понял, что это была одна из них. Сон был неистовый, чувственный, полный оперных певцов-гомосексуалистов, баронов-трансвеститов и борделей прямиком из пьес Жана Жене.

– Иди сюда, мальчик. Я купил твой вдох и выдох. Впервые в этих иных мирах, где я странствовал, я почувствовал: попался! – и был перепуган. Я никогда не ходил к проституткам, но если их мир похож на этот, всей душой им сочувствую. Здесь имели значение лишь оргазмы и прихоти. Но оргазмы случались слишком быстро (если вообще случались), а прихоти напоминали плохие декорации. Я даже не знал своего имени, потому что мужчины называли меня по-разному. Это не было унизительным: я чувствовал себя очень далеким от того, что со мной делали. Нет, страх исходил от ощущения, что я никогда не вырвусь из этого мира. Что здесь и закончится моя жизнь.

На следующее утро сразу, как только встал, я начал рыться в коробках Марис, разыскивая ее карты таро. Через час я припомнил, что она часто носила их в своей сумочке, так что, очень может быть, они у нее в больнице.

Когда я в приподнятом настроении приехал туда, она после минутного колебания согласилась мне погадать. Как мог я быть таким эгоистичным и легкомысленным? Почему не подумал, что ее проблемы могли быть вызваны моей или «папиной» магией, а не естественными причинами? И ведь столько всего еще пошло наперекосяк! Возможно, я не подумал об этом, так как хотел, чтобы врачи оказались правы: беременность, осложнения, чисто медицинская проблема, ничего сверхъестественного.

С первой же открытой карты я понял, что не следовало просить Марис погадать. Башня. Восьмерка мечей, девятка мечей, смерть. Все хорошие карты остались рубашкой кверху, все важные места заняли плохие, Я не разбираюсь в таро, но по лицу Марис понял достаточно. Когда она перевернула последнюю карту, ее рука дрожала.

– Забудем об этом. – Я стал убирать карты. Но Марис схватила меня за руку:

– Не надо! Не трогай их! Мне нужно повторить. Дай их мне, Уокер. Ну же!

– Забудем об этом.

– Дай сюда!

– Это неважно, Марис!

– Важно. Мне нужно сделать это и для себя. Как ты не понимаешь!

Я протянул ей колоду. Перетасовав карты несколько раз, она разложила их, и они легли точно так же.

– О боже! Уокер, позови врача. Кажется, у меня снова кровотечение.

Так оно и было, и на этот раз врачи спешили и торопливо переговаривались.

К счастью, дежурил доктор Шеер, и он объяснил мне, что к чему.

– Это нехорошо, мистер Истерлинг. До сих пор все шло нормально, но это кровотечение говорит о серьезных проблемах. Теперь нужно будет наблюдать внимательнее, особенно учитывая беременность. Доктор Лаурингер очень озабочен: если кровотечения будут продолжаться, она может потерять ребенка.

– Это может быть вызвано стрессом?

– Так же, как и чем-либо иным.

Я стоял на автомобильной стоянке у больницы и смотрел на небо.

– Помоги ей, ради бога. Используй все, чтобы помочь ей. Она твоя жизнь, Уокер. Она там, и она больна, а ты совсем ей не помогаешь. Думай в первую очередь о Марис. Думай о ребенке. Спаси их, и спасешься сам. Спаси их, и спасешься сам.


Дэйв Бак видом напоминал беженца из Вудстока – с длинной бородой, в американской армейской робе и солдатских сапогах. Однажды я заходил к нему домой, и единственной картинкой там был психоделический плакат «Моби Грейп».

Когда Бак не копался в чреве Национальной библиотеки, выискивая подноготную о своем анабаптисте, он разгуливал по городу. Он знал город лучше большинства венцев и часто брал меня осматривать необычные римские руины или малоизвестную барахолку близ Двадцать третьего округа, где продавались старые военные медали и армейская форма.

– Трудность с братьями Гримм в том, что о них слишком много написано. Сведения я для тебя добыл, но пришлось кучу времени просидеть в этой долбаной библиотеке, и теперь такое чувство, будто у меня вместо глаз старые фары. Прогуляемся по Рингу, и я расскажу, что откопал.

Любой путеводитель расскажет вам, что для пеших прогулок Вена – один из самых подходящих городов в мире. Улицы здесь или широкие, в три ряда, или кривые и узкие, заполненные интересными или забавными лавочками. Автомобили являются частью города, но еще не завладели им.

Зима здесь означает холод и туман. Глубокий снег выпадает редко, но дни короткие и сырые. Бак без перчаток, засунув руки под мышки и нахлобучив зеленую камуфляжную вязаную шапочку, стоял у Шоттентора.

– Ты, можно подумать, на маневры собрался.

– Да брось ты. Пошли, кровь разгоним.

Мы миновали университет, потом Бургтеатр и ратушу.

– Мы так и будем просто гулять или поговорим?

– Поговорим. – На ходу он вытащил из одного из многочисленных карманов диктофон. – Я пользуюсь им, когда нужна цитата из книги, которую не дают на руки. Послушай.

Он включил протяжку и до предела усилил звук. Я взял диктофон и поднес к уху.

– «Вопреки распространенному мнению, братья Гримм не собирали свои сказки, заходя к крестьянам в деревнях и записывая их рассказы на слух. Их основным методом было – приглашать рассказчиков домой, чтобы те излагали сказки, которые Гримм записывали сразу или после нескольких прослушиваний. Большинство рассказчиков того периода были образованные молодые женщины из среднего класса или аристократии».

Он забрал у меня диктофон.

– Вот так. Я потом перепишу и зашлю тебе целую охапку цитат, но эта самая важная… И вот еще какой момент: прежде чем издать свои сказки, братья уйму всего изрядно переделали. Они свято верили в объединение Германии и в истинный германский дух, что бы это ни значило. То есть братья Гримм брали записанные ими рассказы и редактировали их. Выкидывали сексуальные эпизоды, меняли мораль… ну, и все такое. Они не хотели, чтобы славные немецкие дети читали про непристойности и бесстыдство: это плохо для воспитания. Настоящие фашисты от литературы. Я раньше не знал этого.

Мы остановились у светофора перед входом во дворец Габсбургов и смотрели, как подъезжают туристские автобусы с приклеившимися к окнам лицами и фотоаппаратами.

– Ты заметил, что нынче каждый второй турист в Вене – японец? Что это значит?

– Что у них вкус лучше, чем у американцев, которые едут в Париж, чтобы там поесть в «Макдональдсе».

– А как насчет «Румпельштильцхена»? Что ты разыскал?

– Запомни эти имена: Дортхен и Лизетта Вильд. Нет, можешь не записывать, я тебе их отпечатал. Эта сказка была рассказана в тысяча восемьсот двенадцатом году.

– Где это произошло?

– В городке Кассель, в Германии. Братья Гримм прожили там много лет и, полагаю, там и услышали большинство своих сказок. Фантазии всех этих милых бюргерских девиц. Сегодня мы бы назвали это сексуальной истерией.

– Продолжай.

– Я просмотрел для тебя пятнадцать книг, Уокер. Некоторые были старше твоей сказки. И лучшее, что мне удалось в них найти, это вот что: рассказанная сестрицами Вильд братцам Гримм в тысяча восемьсот двенадцатом году сказка «Румпельштильцхен» является, как гласит единственный имеющийся на этот счет комментарий, одной из сказок, «смешанной версии». Это означает одно из двух: или девицы сами навели косметику, рассказывая сказку, или же Гриммы, выслушав ее, выбрали из оригинала, что им понравилось, а остальное выбросили.

– Или и то и другое.

– Или и то и другое, но я полагаю, первое.

– Почему?

– Братья брали сказки в основном из двух источников: от девиц среднего класса вроде Вильд или от рассказчиков из низов вроде жены соседского портного. Еще был старый солдат по фамилии Краузе, который рассказывал сказки в обмен на поношенную одежду! А еще в книгах говорится, что девицы узнали свои сказки от домашней прислуги. Даже если услышанное ими было сексуальным, не могу представить, чтобы в те пуританские времена у молодых девиц хватило куражу рассказать людям своего класса скабрезную историю. Особенно если слушатели противоположного пола! Этого просто не могло быть. Только посмотри, как одевались женщины тех времен, если хочешь понять их нравы. Это тебе не Эра Водолея… Нет, я полагаю, Дортхен и Лизетта услышали от горничной рассказ, который позже с некоторыми исправлениями стал «Румпельштильцхе-ном». Девушки вымарали части, не предназначенные для приличных ушей, и лишь после этого пришли к братьям Гримм.

Он остановился и схватил меня за локоть.

– Знаешь, почему еще я так думаю? Потому что Дортхен в конечном счете вышла за Вильгельма Гримма. Она не хотела произвести дурное впечатление, понимаешь?

– Это интересно. И что еще, Дейв?

– Лишь одно. Братья непрестанно переделывали свои сказки. Это напоминает «фолио» Шекспира. Первое «фолио», второе «фолио»… В 1920 году где-то в Эльзасе, в местечке Оленбергский Монастырь, кто-то нашел комплект сказок, написанных почерком братьев. Этот текст считается каноническим, но все ученые, кого я ни читал, утверждают, что братья годами переписывали свои труды. Даже читая их по-немецки, можешь представить различия между «Румпельштильцхеном», записанным в тысяча восемьсот двенадцатом году, и последней редакцией, изданной в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом.

– А от изначального рассказа сестер Вильд никакого следа не осталось?

– Никакого.

Если не считать переданных мне сведений, Бак был неразговорчив. Когда встречалась какая-нибудь достопримечательность или вообще что-то достойное внимания, он упоминал это, но в остальном мы молча боролись с холодом. Миновали Оперу, отели «Бристоль» и «Империал». У Шварценбергплац свернули направо и двинулись к советскому военному мемориалу.

– Куда мы идем?

– Я тут обнаружил югославский ресторанчик дальше у Зюдбанхофа [41], там дают сарму. Не возражаешь?

– Веди.

Он продолжал молчать, но когда проходили Дворец Бельведер, неожиданно спросил:

– Почему ты так заинтересовался «Румпельштильцхеном»?

– Новый проект фильма.

– И что за сюжет?

– Интересная идея. Ты когда-нибудь читал «Грендель» Джона Гарднера?

– Читал. История Беовульфа глазами чудовища?

– И здесь примерно то же. История «Румпельштильцхена» его глазами.

– Ты теперь пишешь для Диснея?

– Нет, но примерно на ту же аудиторию. В моей истории коротышка прял для девушки золото, чтобы она его полюбила. И та обещала полюбить его, если он превратит для нее солому в золото. Но он не поверил ей и для пущей верности взял с нее обещание отдать ему своего первенца.

– И она согласилась, поскольку хотела стать королевой?

– Точно. И вот, когда она стала королевой, он приходит и требует сдержать слово. А она ему говорит: «Вали отсюда».

– «Вали отсюда»? Очень современно. Делаешь постмодернистскую версию?

– Представь эту королеву полной эгоисткой, самовлюбленной сукой, способной на все, чтобы заполучить то, чего хочет. Она запудривает парню мозги, чтобы он делал для нее золото, но совсем не собирается его любить… И кроме того, есть одна заковыка: поскольку он колдун, то асексуален.

– Без стручка? – заржал Бак.

– Выражаясь приличным языком, асексуален. Но к тому же романтик. Верит, что если они действительно любят друг друга, секс им не нужен.

Вот простофиля. Ты уверен, что это не «Белоснежка»?

– До определенной степени он… да, простофиля-романтик. Но эта вера делает его уязвимым, более правдоподобным. Гораздо правдоподобнее, чем штампованный гном, который шмыгает носом и заставляет появиться горшок с золотом… Увидев, что она никогда его не полюбит, он раздавлен. Но тут в нем пробуждается вся горечь отвергнутого влюбленного. «Раз уж она мне не достанется, ударю ее в самое больное место».

– Отнять ребенка.

– И не только отнять, но обращаться с ним как с сыном, научить его всей своей магии. Назло мамаше, но и потому что он сам все больше любит мальчика. Это объяснимо. Поскольку сам он не может иметь детей, это самое близкое ему существо.

– И все? «Конец фильма»? Румпельштильцхен с сыном уходят вдаль на фоне заходящего солнца?

– Не совсем. Румпельштильцхен забирает ребенка, и каким-то образом они оба перемещаются в реальную жизнь. Как он это сделает, я еще не знаю, но работаю над этим… В реальной жизни они какое-то время живут счастливо, а потом папаша совершает величайшую ошибку: он позволяет мальчику вырасти. И выросши, тот неизбежно начинает поглядывать на женщин.

– Братьям Гримм это бы не понравилось, Уокер. Тут начинает попахивать сексом.

– Погоди. Мальчик растет и влюбляется в женщину. Папаша в совершенной ярости, потому что в первую очередь его бесит человеческая любовь. Господи Иисусе, да это ж так и есть!

Бак посмотрел на меня.

– Что так и есть?

– Погоди! Мальчик влюбляется в женщину. Старик понимает, что, если дело зайдет далеко, он потеряет сына. И потому угрожает ему: мол, если тот спутается с женщиной, он ему покажет. Но мальчишка есть мальчишка, и папашу не слушает. Продолжает свое, влюбляется, и папаша его убивает.

– Убивает? Мы все еще говорим про Диснея?

– Убивает, но потом возвращает к новой жизни. В надежде, что мальчишка каким-то образом усвоит полученный урок и вернется к любящему папочке. Но Вальтер не помнит прошлую жизнь. И, выросши, снова влюбляется… – Я замер и уставился на Бака. – Влюбляется снова, и старик снова его убивает. Снова и снова.

– Любопытная идея. А вот и ресторан.


Внутри было накурено и жарко. За столами пили вино и разговаривали крепкого сложения мужчины с густыми усами и громкими голосами. Телевизор в углу показывал футбольный матч, но никто не смотрел. Мы заказали сарму и пива и огляделись. Никто не проявлял к нам интереса.

– Ну, давай дальше. История заканчивается на том, что старик снова и снова убивает своего сына, до бесконечности? Никакого хеппи-энда?

– А ты бы как закончил?

– Мне нравятся печальные концы. Я бы так и оставил. Постмодернизм и экзистенциализм. Все кинофестивали оторвут с руками.

– Не надо модерна. Скажи, а как бы закончили братья Гримм?

– Что является ключевыми элементами сюжета? Главный – это любовь.

– В основном плохая любовь. Эгоистичная и собственническая.

– Ладно, тогда братья Гримм показали бы в конце, как плоха подобная любовь и как ее побеждает любовь хорошая.

– Например?

– Мне заплатят, если ты воспользуешься моим примером?

– Несомненно. Ты будешь соавтором сценария.

– Отлично. Может быть, тогда я смогу заплатить за отопление. Значит, так: у тебя плохая любовь, но хорошей мы пока не видели. А как с магией у пацана? Ты сказал, что старик научил его.

– Тут тоже проблема, поскольку в этом мире пацан не помнит, как это делается. Просто знает, что магия где-то у него есть. Мы видим его впервые в нашем времени, когда он только что начал понимать, что к чему. Кто он такой.

– Тогда пусть он полюбит девчонку, которая покажет ему настоящую любовь. Это душещипательно. В Голливуде обожают такое.

– Слишком просто. Она всего лишь нормальная красавица. Умеет гадать на таро, но не знает и не понимает настоящей магии.

– Тогда пусть старик начнет чем-то ей угрожать. Это возбудит в нашем герое воинственный дух.

Я начал было что-то говорить, но осекся.

– Что ты имеешь в виду – угрожать?

– Примется за нее. Ты сказал, что парень в конце концов понял, кто он такой? Тогда пусть старик скажет ему, что убьет девчонку, если тот не вернется к их прежней жизни.

«Эта сука в больнице». Ребенок. Кровотечение. Смерть. «На этот раз у тебя не будет другого шанса. Даже отцы в конце концов теряют терпение…» Я встал.

– Дейв, мне нужно идти.

– Но еще не принесли поесть!

– Съешь за меня. Вот. Тут хватит.

– Ты странный парень, Уокер. Спешишь домой писать? Не забудь про мою долю.


На улице не было такси. Я чувствовал такое нетерпение, будто вот-вот обмочусь. Не в силах стоять на месте, я двинулся на поиски телефонной будки. Одна нашлась в двух кварталах. Я позвонил в палату к Марис. Она обедала. Чувствовала себя лучше. Сказала, что наверняка прибавит в весе – так хорошо кормят. Но это не уменьшило моего беспокойства.

Звук ее голоса немного охладил огонь у меня в животе, но я знал, что это временно. Навредит ли старик ей? Это и означало «потерять терпение»? Вон что он сделал с Лиллисом Бенедиктом. Не становится ли он все злее и мстительнее с каждой моей жизнью?

Надо было двигаться, куда-то идти. Выйдя из телефонной будки, я огляделся и увидел в тумане серый и мокрый Зюдбанхоф. Пойду туда и сяду на какой-нибудь поезд. В Раке, посмотреть на горы. Да, целый час в поезде я смогу сидеть, смотреть в окно и думать об этом новом кошмаре.

Движение было оживленным, и я не сразу перешел улицу, чтобы войти в вокзал. Внутри толпились сотни людей, отбывающих в разных направлениях. Юная американская парочка с пастельными рюкзачками и в походных ботинках «Маунт-Эверест» бежала на двухчасовой поезд в Филлах. Под табло прибытий и отправлений собралась группа пожилых мужчин с тонкими портфелями. Турецкие и югославские семьи с множеством дешевых чемоданов и перевязанных толстыми веревками коробок печально сидели на своих пожитках, ожидая поезда на юг.

В Раке поезда не было, и я решил сесть на двухчасовой, сойти на Винер-Нойштадт и там пройтись пешком. Ладно, решено. Я побежал по лестнице вслед за молодыми ребятами с рюкзачками, радуясь их возбужденным, знакомо звучащим голосам.

– Переночуем в Филлахе, а потом сядем на утренний поезд в Триест.

– А что в Филлахе?

– Не знаю. Горы. Бежим!

Навстречу нам по лестнице неторопливо спускалась толпа футбольных фанатов, одетых в бело-фиолетовые цвета команды «Австрия Мемфис». Их была целая ватага, и все, похоже, пьяные.

– Эй, Филлис, я хочу такую шляпу. Думаешь, я найду такую в Филлахе? – Американский паренек был среднего роста, но согнулся под тяжестью своего рюкзака.

– Америка! Эй, долбаная Америка!

– Не отвечайте. Просто пройдите мимо. Ребята удивленно посмотрели на меня, услышав родной язык.

– Что вы сказали?

– Не обращайте на них внимания. Ничего им не говорите.

Но было поздно. Один толстяк из группы, напоминавший Германа Геринга в молодости, приближался, чтобы загородить нам дорогу. Его друзья улыбались и с пониманием переглядывались.

– Эй, американки! Я говорю по-английски. Поговорите со мной.

– Проваливай, толстяк.

Детина посмотрел на девушку и осклабился.

– Толстяк? Ты сказала: толстяк?

– Отойди с дороги.

Он картинно шагнул в сторону, но, когда девушка проходила мимо, схватил ее за локоть, прижал к себе и лизнул в лицо.

Ее парень, галантный и глупый, вступился:

– Убери руки!

Детина быстро и сильно толкнул его, и парень кубарем полетел вниз по лестнице.

Пока молодой Геринг хохотал, я поднялся на две ступени и ткнул ему пальцами в глаза. Он завопил и, отпустив девушку, прижал руки к лицу.

– Я ослеп!

На мгновение ошарашенные случившимся, его приятели замерли, а потом бросились ко мне.

Не задумываясь, я сжал кулак, обхватив пальцами большой палец. И инстинктивно поднес его к своему подбородку. Вся банда носила длинные фиолетово-белые шарфы. Как один, шарфы взлетели к их лицам и, загоревшись, начали плавиться на коже.

Крики, черный дым, запах горелого мяса.

Сам не знаю, как я это сделал.

Американский паренек поднимался на ноги.

– Убегайте! Бегите!

Они бросились в одну сторону, я в другую: назад в Вену, к Марис, к моему отцу.

У входа в вокзал я ненадолго остановился, чтобы собраться с мыслями.

Медленно описав круг, передо мной остановилось такси. Так близко, что мне пришлось взглянуть. За рулем был папа.

– Запыхался? Только не ты, мальчик. Я же говорил, что в тебе по-прежнему есть магия.

С визгом покрышек он отъехал.

Я побежал следом, но чем ближе подбегал, тем сильнее разгонялось такси. Вписавшись в движение, старик высунул из окна голову.

– Скажи мне мое имя, Вальтер.


Когда я пришел домой, мне на колени прыгнул Орландо. Я положил руку ему на голову и поворошил теплую шерсть. Он замурлыкал. Не глядя на него, я сложил руку в кулак, накрыв большой палец. Поднеся его к подбородку, я попытался вспомнить все, что промелькнуло у меня в голове. Я ощутил, как


Содержание:
 0  Сон в пламени : Джонатан Кэрролл  1  Часть первая КОНОКРАДСТВО : Джонатан Кэрролл
 2  Глава вторая : Джонатан Кэрролл  3  Глава третья : Джонатан Кэрролл
 4  Глава первая : Джонатан Кэрролл  5  Глава вторая : Джонатан Кэрролл
 6  Глава третья : Джонатан Кэрролл  7  вы читаете: Часть вторая ЕГО СОБСТВЕННОЕ ЛИШНЕЕ : Джонатан Кэрролл
 8  Глава четвертая : Джонатан Кэрролл  9  Примечания : Джонатан Кэрролл
 10  Использовалась литература : Сон в пламени    



 




sitemap