Фантастика : Ужасы : Кошачье кладбище : Стивен Кинг

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  86  87  88

вы читаете книгу




Этот перевод был опубликован в 1993 году издательством «ОГИЗ» во втором томе «Сочинений» Стивена Кинга, серия «Библиотека «Огонек». Автор перевода — И. А. Багров.

«…Говорит (Иисус) им потом: “Лазарь друг наш уснул, но Я иду разбудить его”». Ученики Его сказали: «Господи! если уснул, то выздоровеет. Иисус говорил о смерти его; а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном. Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер… но пойдем к нему». (Евангелие от Иоанна, гл. XI: 11, 12, 13, 14, 15)

Часть первая

КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ

«…Говорит (Иисус) им потом: “Лазарь друг наш уснул, но Я иду разбудить его”».


Ученики Его сказали: «Господи! если уснул, то выздоровеет. Иисус говорил о смерти его; а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном. Тогда Иисус сказал им прямо: Лазарь умер… но пойдем к нему».


(Евангелие от Иоанна, гл. XI: 11, 12, 13, 14, 15)

1

Трех лет от роду Луис Крид потерял отца, а деда не помнил вообще. И уж никак не ожидал, что, вступив в пору зрелости, обретет нового отца. Однако именно так и произошло. Правда, Крид величал его другом — ведь у взрослых, породнившихся душами со стариками, так заведено. Познакомились они вечером. В тот день семья Крида — жена и двое детей — переехали в просторный белый дом в местечке Ладлоу. С ними переехал и Уинстон Черчилль, любимый дочкин кот, Чер, как для краткости кликали его в семье.

В местном университете, где Луису предстояло работать врачом, невероятно долго подыскивали подходящее жилье, и Луис, измучившись от неопределенности и ожидания, подъезжал к новому дому отнюдь не в радужном настроении. СУДЯ ПО ДОРОЖНЫМ УКАЗАТЕЛЯМ, ПРИЕХАЛИ. ВСЕ СХОДИТСЯ, КАК В ГОРОСКОПЕ В КАНУН УБИЙСТВА ЦЕЗАРЯ, мрачно усмехнулся он про себя. Нервное напряжение еще не спало. У младшего, Гейджа, резались зубы, и он капризничал. Рейчел пыталась убаюкать его, но тщетно. Дала ему грудь, хотя кормить еще рано. Гейдж не хуже матери знал время своих завтраков, обедов и ужинов, однако с готовностью ухватил сосок едва проклюнувшимися зубками. Рейчел даже заплакала, правда, скорее не от боли; ей жаль покидать Чикаго, где прошла вся молодость. Дочка Эйлин тотчас же подхватила — плакали уже дуэтом. А Чер все ходил и ходил меж сиденьями просторной семейной машины, и так все три дня, пока добирались сюда из Чикаго. Поначалу его посадили в клетку, но он так орал, что пришлось выпустить. Но и на свободе кот не успокоился. Его настроение передавалось и людям.

Луис и сам едва не заплакал. Дикая, но сладостно-заманчивая мысль полыхнула в голове: а не предложить ли всем заехать в Бангор перекусить — все равно дожидаться грузовика с пожитками. И, высадив там все семейство, он нажмет на газ и на полной скорости, не жалея дорогого бензина, умчится прочь. На юг, во Флориду, в город Орландо. Там сменит имя и устроится врачом в местный Диснеевский центр аттракционов. Но, прежде чем повернет на шоссе к югу, непременно выбросит на обочину этого чертова кота.

Вот и последний поворот, за ним дом, который до сих пор Луис видел только с вертолета. Когда его утвердили в должности, то пригласили выбрать один из семи домов. Выбор его пал на большой, старый, в «колониальном» стиле особняк (но только что отремонтированный и утепленный, отопление, конечно, обойдется дорого, но ничего не поделать): три просторные комнаты внизу, четыре — на втором этаже, вместительная кладовка (ее со временем тоже можно преобразовать в жилую комнату). Вокруг дома роскошная лужайка, даже августовская жара не погубила сочную зелень.

За домом — большое поле, есть где порезвиться детишкам, а дальше — бескрайние леса, собственность, правда, уже не частная, а государственная, но агент-посредник успокоил, дескать, в обозримом будущем строить поблизости ничего не собираются. Индейское племя микмаков, некогда обитавшее в этих краях, затеяло тяжбу с властями штата, заявив права на восемь тысяч акров земель в Ладлоу и окрестных городках. Дело запутанное, требующее вмешательства верховных властей, и вряд ли решится в нынешнем столетии.

Рейчел вдруг перестала плакать, встрепенулась, насторожилась.

— Так это он и есть?..

— Да, он самый. — Луис тоже напрягся, нет, скорее испугался. Даже более того: у него душа в пятки ушла. Сейчас он увидит, ради чего на двенадцать лет влез в долги. Ведь за дом он расплатится лишь к семнадцатилетию дочери. К горлу подкатил комок.

— Что скажешь?

— Не дом — загляденье, — ответила Рейчел, и у Луиса гора свалилась с плеч, слава Богу, одной заботой меньше. Жена не шутит, она уже по-хозяйски оглядывает голые окна, прикидывая, где какие занавески повесить, какой скатертью застелить стол, чем украсить шкафы и полочки. По асфальтовой дорожке машина завернула за дом.

— Пап, а пап! — позвала с заднего сиденья Элли. Она перестала плакать. Не хнычет и Гейдж. С удовольствием выдержав паузу, Луис отозвался:

— Что тебе, родная?

Карие глаза дочери внимательно оглядывали из-под пшеничной челки и дом, и лужайку, и соседскую крышу, и поле с черной кромкой леса вдалеке.

— Мы будем здесь жить?

— Да, доченька.

— Ура! — прямо в ухо отцу закричала Элли. Но Луис не рассердился, хотя порой дочурка очень досаждала ему. Сейчас показалась нелепой недавняя мысль об Орландо, о Диснеевском парке.

Он поставил машину на задах, там, где к дому прилепилась кладовая. Мотор умолк, и сделалось необыкновенно тихо. Разве сравнишь с суетой Чикаго, с грохотом кольцевой надземки! Собирались сумерки, завела песнь первая вечерняя птаха.

— Вот мы и дома! — прошептала Рейчел.

— Дома! — неожиданно проговорил Гейдж.

Луис и Рейчел воззрились друг на друга. Эйлин вытаращила глаза.

— Ты слышал?..

— Он ведь сказал?..

— Неужто он?..

Все втроем заговорили враз и тут же рассмеялись. Один Гейдж и ухом не повел. Он сосредоточенно сосал большой палец. Месяц назад он впервые произнес «ма», а все остальное, во что тыкал пальцем, называл «па», хотя Луис относил это обращение исключительно к себе.

Сейчас же, то ли случайно, то ли стараясь повторить за мамой, Гейдж произнес целое слово.

Луис подхватил сына на руки, прижал к груди.

Так они оказались в Ладлоу.

2

В памяти Луиса Крида та минута навсегда останется волшебной. Ибо она и впрямь оказалась волшебной, хотя остаток вечера не сулил ни покоя, ни волшебства.

Ключи от нового дома предусмотрительный и аккуратный Луис хранил в маленьком плотном конверте с надписью «Дом в Ладлоу, ключи получены 29 июня». Конверт он положил в перчаточный ящичек машины, рядом с рулем. Он точно помнил. Но ключей там сейчас не оказалось.

Чертыхаясь и досадуя, Луис принялся искать, а Рейчел, взяв на руки Гейджа, пошла за Элли к одинокому дереву в поле. В третий раз залезал Луис под сиденья, шарил на полу — все без толку. Вдруг он услышал, как дочь вскрикнула и заплакала.

— Луис! — позвала Рейчел. — Она ушиблась!

Эйлин качалась на привязанной к суку старой автомобильной покрышке, сорвалась и больно стукнулась коленкой о камень. Царапина оказалась пустяковая, но орала Элли (как со зла подумалось отцу), будто ей всю ногу отхватило. Луис взглянул через дорогу: в доме напротив горел свет.

— Хватит, Элли, хватит! Соседи подумают, что убивают кого-то.

— Бо-о-ольно!

Подавив раздражение, Луис молча вернулся к машине. Ключей нет, но аптечка на месте, в перчаточном ящичке. Вынув ее, Луис вернулся к дочери. Она заверещала пуще прежнего.

— Нет! Не надо! Оно жжет! Не хочу! Не надо, папуля!

— Эйлин, это не йод, а мазь, жечь не будет.

— Ты уже взрослая, как не стыдно, — урезонивала ее и мать.

— Нет! Не хочу!

— Сейчас же прекрати! А то как бы тебе попку не прижгло! — прикрикнул отец.

— Она устала, Лу, — заступилась мать.

— Мне это чувство знакомо. Ну-ка, держи ей ногу.

Рейчел опустила Гейджа наземь, осторожно взяла дочь за ногу. Луис смазал царапину мазью, не обращая внимания на вопли Эйлин.

— Вон в доме напротив кто-то на крыльцо вышел, — заметила Рейчел и взяла на руки Гейджа, тот было уже пополз по траве прочь.

— Прекрасно! Докричалась!

— Лу, она же…

— Устала. Знаю. — Он аккуратно завинтил крышку тюбика, зыркнул на дочь. — Вот и все. И нисколечки не больно, правда, Элли?

— А вот и больно! Еще как!

Отшлепать бы ее, так руки и чешутся. Но Луис сдержался.

— Нашел ключи? — спросила Рейчел.

— Нет еще. — Луис закрыл аптечку и поднялся. — Я сейчас…

И тут вдруг завопил Гейдж. Не захныкал, как обычно, а именно завопил, ужом крутясь на руках у Рейчел.

— Что с ним? — ахнула та и, не задумываясь, сунула ребенка Луису. Да, до чего ж все-таки удобно быть замужем за врачом: чуть что с ребенком — сразу его к отцу. — Луис, взгляни…

Малыш отчаянно тер шею и заливался слезами. Луис повернул его затылком к себе и увидел на шее большущий белый волдырь. А на бретельке комбинезона сидело нечто мохнатое и перебирало лапками.

Притихшая было Эйлин закричала:

— Пчела! Это пчела!

Отпрыгнула, споткнулась все о тот же злосчастный камень, скорчилась, заплакала: и от боли, и с досады, и со страха.

Тут рехнуться недолго, подумал Луис.

— Ну что же ты стоишь?! Спасай ребенка!

— Надобно сперва жало вытащить, — нараспев сказал кто-то позади. — Самое оно! А вытащишь жало, присыпь содой, желвак и сойдет! — Не привыкший к распевному говору южан, да к тому же уставший и злой, Луис не сразу понял, о чем речь. Он обернулся и увидел старика лет семидесяти, крепкого, бодрого. Тот стоял на лужайке. Одет в комбинезон, голубую рубашку, открывавшую шею в складках и морщинах, загорелое лицо. Старик курил дешевую без фильтра сигарету. Поймав взгляд Луиса, извлек ее изо рта, затушил большим и указательным пальцами, бережно спрятал в карман. Развел руками, улыбнулся краешком губ, и улыбка сразу понравилась Луису, хотя он не из тех, кто быстро сходится с людьми.

— Да не мне вас учить, док, — сказал старик.

Так Луис познакомился с Джадсоном Крандалом, кто стал для него отцом.

3

Старик увидел из окна, как новоселы подъехали к дому, и решил предложить помощь. Похоже, у них и впрямь «нелады», как он сам выразился.

Луис посадил малыша на руки, Крандал подошел поближе, протянул огромную, узловатую лапищу — Рейчел открыла было рот, мол, не надо, но не успела и ахнуть, как грубые, неуклюжие на вид пальцы одним мановением, с ловкостью фокусника-картежника извлекли из ранки жало.

— Ишь, большущее какое, — проговорил Джад. — Но мы и побольше видали, нас не испугаешь.

Луис рассмеялся.

Крандал посмотрел на него все с той же доброй усмешкой:

— Ну и егоза у вас дочка.

— Мам, чего он сказал? — не поняла Эйлин, и Рейчел тоже рассмеялась: хоть и неприлично такие вопросы задавать, но вышло необидно. Крандал выудил из кармана пачку сигарет, достал одну, прихватил морщинистыми губами, добродушно кивнул смеющимся — к ним присоединился даже Гейдж, забыв о распухшей шее, — ловко чиркнул спичкой о ноготь и зажег. ДА, УМЕЮТ СТАРИКИ ЧУДИТЬ, подумал Луис. ВРОДЕ И ПУСТЯК, А ПОСМОТРЕТЬ ПРИЯТНО.

Отсмеявшись, Луис протянул руку старику, на другой покоилась уже определенно мокрая попка Гейджа.

— Рад познакомиться с вами, мистер…

— Джад Крандал, — подсказал тот и пожал руку Луису. — А вы, как я понял, врач.

— Верно. Меня зовут Луис Крид. А это моя жена — Рейчел, дочка — Элли и вот, пчелиная жертва, Гейдж.

— Приятно познакомиться.

— Простите, что мы тут смеемся… вроде как без причины… нам вовсе не смешно, просто мы чуток устали.

Слова его прозвучали нелепо, и от смущения Луис снова усмехнулся.

— Еще б не устать, — кивнул старик, у него вышло, скорее, «ишобнистать». Взглянул на Рейчел. — А чего б вам, хозяйка с малышом, ко мне не заглянуть? Приложим соду, желвак и рассосется. Да и с женой познакомитесь. Сама-то нечасто выходит, кости болят, особенно последние год-два покоя не дают.

Рейчел вопросительно посмотрела на Луиса, тот кивнул.

— Спасибо, вы очень любезны, мистер Крандал.

— Я больше привык, когда Джадом кличут.

Послышался гудок, рокот мотора, из-за поворота вывернул большой, крытый голубым тентом грузовик и, тяжело пофыркивая, остановился у дома.

— Господи, а я так ключи и не нашел! — испугался Луис.

— Не беда, — успокоил Крандал. — Мне мистер и миссис Кливленд, что до вас жили, запасные оставили давным-давно, лет пятнадцать тому. Они долго в этом доме жили. Джун Кливленд моей жене закадычной подругой была. Умерла два года назад. А Билл подался в дом для стариков в Оррингтоне. Так что считайте — ключи ваши. Сейчас принесу.

— Большое спасибо, мистер Крандал, — обрадовалась Рейчел.

— Да не за что. Это мне в радость, что здесь снова молодежь объявилась.

Им непривычен был его говорок, «молоожь об’вилась» — точно на каком-то заморском языке лопочет.

— И еще, миссис Крид: смотрите, чтоб малышня на дорогу не выбегала. Грузовики тут то и дело шастают.

Захлопали дверцы — грузчики высыпали из машины и направлялись к хозяевам. Луис шагнул навстречу.

Элли заинтересовалась чем-то в стороне.

— Пап, а это что?

Луис обернулся: в самом конце поля высокую некошенную траву прорезала неширокая, чуть более метра, тропа. Она взбиралась на холм, виляла меж кустами и терялась в березняке.

— Да вроде тропинка как тропинка.

— Ишь ты! — улыбнулся старик. — Расскажу как-нибудь о ней, востроглазая. Может, даже прогуляемся вместе, а братика на плечи посадим.

— Здорово! — обрадовалась Элли и с надеждой спросила совсем о другом: — А сода не жжет?

4

Крандал принес ключи, но к тому времени Луис нашел свои. Маленький конверт завалился в щель, но все-таки удалось выудить его, открыть дверь и впустить рабочих-грузчиков. Ключи у Крандала были со старым медным брелоком. Луис поблагодарил и сунул их в карман — сейчас его больше занимали пожитки, которые грузчики перетаскивали в дом. Оказывается, за десять лет супружества их накопилось не так уж и много. Сорванные с привычных мест, вещи уместились в нескольких ящиках. Луису вдруг сделалось грустно и тоскливо. Очевидно, это и есть ностальгия, подумал он.

— Выдернули с корешками да на новое место пересадили, — проговорил неизвестно откуда взявшийся Крандал. От неожиданности Луис вздрогнул всем телом.

— Вам, похоже, это чувство знакомо, — заметил он.

— Представьте — нет! — Крандал достал сигарету, лихо чиркнул спичкой. Маленькое пламя на миг разогнало сумеречные тени. — Дом наш строил еще отец. Сюда и жену привел, здесь она и сына, то бишь меня, родила, аккурат в одна тысяча девятисотом.

— Значит, вам…

— Восемьдесят три.

Слава Богу, облегченно вздохнул Луис, что старик не добавил ненавистно-кокетливого «всего-навсего».

— На вид вы много моложе.

Крандал лишь пожал плечами.

— Так всю жизнь на одном месте и просидел. Во время первой мировой, понятное дело, в армию пошел, да только в Нью-Джерси мой солдатский путь и закончился. Дыра-дырой, что сейчас, что тогда. Уж как я был рад-радешенек, ведь прослужил-то всего ничего. Вернулся, женился на Норме, путейцем работать устроился. Так вся жизнь здесь, в Ладлоу, и прошла. Но скажу я вам, прошла совсем не мимо. Всякого повидать довелось.

Грузчики остановились около кладовой. Они несли пружинный матрац большой двуспальной кровати, на которой обычно спали Луис и Рейчел.

— Мистер Крид, а это куда?

— Наверх… Минуточку, сейчас покажу. — Луис шагнул было к ним, оглянулся на Крандала.

— Я вам не помеха, — улыбнулся тот. — Пойду за малышами пригляжу, а то у вас под ногами только путаюсь. Вообще-то после переезда обычно глотка пересыхает. Так вы, коли желание будет, ко мне на веранду загляните. Я там с парой пива вечерком устраиваюсь. Глядишь, и Норма выйдет. Не стесняйтесь, приходите.

— Хорошо, если получится. — Однако идти в гости к соседям Луису вовсе не хотелось. Непременно придется осматривать Норму (разумеется, бесплатно), рассуждать об артрите. Сам Крандал ему нравился. И лукавая, уголком губ, усмешка, и простая речь, и южный, чуть нараспев, выговор. Он совсем не резал слух, скорее, наоборот, успокаивал и баюкал. Хороший человек. На беду, даже самые близкие друзья в один прекрасный день превращаются в пациентов. А старикам только бы о болезнях и поговорить. — Но вы меня особо не дожидайтесь, ведь у нас сегодня денек не из легких.

— Во всяком случае, заглядывайте, приглашения с золотой каемочкой не ждите. — Крандал снова лукаво ухмыльнулся, и Луису показалось, что старик угадал его мысли. Вот он отошел — высокий, легкий, ни намека на дряхлость. Луис смотрел ему вслед, и в душе зарождалась приязнь к этому человеку.

5

К девяти часам грузчики уехали. Элли и Гейдж, измотанные долгим переездом, спали как убитые в своих новых комнатах. Гейдж — в колыбельке, Элли — на матраце прямо на полу среди коробок с ее добром: со множеством цветных карандашей, и новых, и сломанных, и просто исписанных; с яркими рекламными картинками из магазинов игрушек; с красочными книжками, с одеждой и всякой всячиной. Конечно же, с ней в комнате спал Чер. Во сне он урчал, даже, скорее, пофыркивал. Мурлыканья от этого большущего кота не дождаться.

Рейчел тоже намаялась: пока разгружали вещи, она бродила по дому с сынишкой на руках, пытаясь разобраться, что и где поставили рабочие по указке Луиса, иногда просила переставить, перенести, переложить.

В отличие от ключей счет за разгрузку не затерялся: Луис носил его в нагрудном кармане вместе с пятью десятидолларовыми бумажками — чаевые рабочим. Вот грузовик опустел, Луис подписал доставочный документ, расплатился, грузчики поблагодарили, попрощались. Луис проводил их взглядом. Сейчас, наверное, заедут в Бангор, пропустят по бутылочке-другой пивка, надо ж дух перевести. Он и сам бы не отказался. И сразу вспомнил о Джаде Крандале.

— Ложись-ка спать, — сказал он жене, когда они, наконец, сели за стол на кухне. Под глазами у Рейчел появились темные окружья.

— Это предписание врача? — она устало улыбнулась.

— Именно.

— Что ж, повинуюсь. Ног под собой не чую. Если Гейдж ночью проснется, подойдешь?

— Может, попозже чуток. Этот старик, что на другой стороне улицы живет…

— Дороги. Здесь не город, улиц нет. «Через дорогу живет», как сказал бы Джад Крандал.

— Хорошо, пусть «через дорогу». Так вот, он меня пригласил на пиво. Поймаю его на слове. Хоть и устал чертовски, да все равно сейчас не уснуть, успокоиться надо.

Рейчел улыбнулась.

— Не заметишь, как Норма Крандал тебе на свои болячки жаловаться начнет, в подробностях опишет матрац, на котором спит.

Луис рассмеялся. Надо ж, и забавно, и страшновато: как жены со временем ухитряются читать мысли мужей.

— Он же пришел к нам на помощь. Почему б не отплатить ему добром?

— Долг платежом красен, да?

Луис лишь пожал плечами. Не объяснить, пожалуй, почему старик вот так сразу запал ему в душу.

— А что у него за жена?

— Очень славная, — ответила Рейчел. — Гейдж даже на коленях у нее посидел. Я удивилась: все-таки он устал, да и к незнакомым людям долго привыкает, как бы расчудесно все ни складывалось. А еще у Нормы нашлась кукла для Эйлин.

— Как по-твоему, мучит ее артрит?

— Еще как!

— Она что… на каталке?

— Нет, но ходит с трудом, а пальцы у нее… — И Рейчел для пущей убедительности скрючила руку.

Луис лишь покачал головой.

— Милый, только не засиживайся у них. Мне на новом месте жутковато.

— Скоро ты почувствуешь себя хозяйкой. — И Луис поцеловал жену.

6

Домой он вернулся, ругая и стыдя себя. О том, чтобы осмотреть Норму Крандал, хозяин и не заикнулся. Перейдя улицу (то бишь, дорогу), он увидал в окне лишь Джада, хозяйка дома, должно быть, уже легла спать. По-домашнему уютно поскрипывало кресло-качалка на старом линолеуме, покрывавшем пол веранды и крыльца. Луис постучал. Легкая, забранная сеткой от комаров дверь распахнулась, стукнув о притолоку, будто тоже оповещала хозяина о госте. Огонек сигареты большим красным и спокойным светлячком мигал в летних сумерках. По радио передавали репортаж о бейсбольном матче популярной команды «Красные гетры». Странное чувство появилось у Луиса: будто он вернулся домой.

— А, док, я так и решил, что это вы.

— Дай, думаю, проверю, не пошутили ли вы насчет пива, — объявил с порога Луис.

— К пиву у меня отношение самое серьезное, — усмехнулся Крандал. — Обманешь кого с пивом, врага наживешь. Садитесь, док. Я на всякий случай две лишние баночки пивка на лед поставил.

Веранда была длинной и узкой, заставленная креслами и канапе черного дерева. Луис сел. Удивительно, до чего ж удобна старая мебель. По левую руку в ведерке со льдом он заметил несколько банок «Черного ярлыка», вытащил одну, открыл.

— Спасибо. — Сделал глоток, другой. — Благодать!

— На здоровье! Надеюсь, вам у меня понравится.

— Да будет так! — провозгласил Луис.

— А не хотите ли печенья или закуски какой? Могу принести. У меня как раз полголовы припасено. Созрела, поди.

— Полголовы?

— Полголовы сыра, конечно, — с некоторым удивлением проговорил Джад.

— Спасибо. Мне хватит и пива.

— Ну и ладно. — Крандал довольно рыгнул.

— Жена уже спит? — поинтересовался Луис. Что ж, они и на ночь дверь не запирают?

— А как же! Когда со мной вечер коротает, когда — нет.

— Артрит ее очень донимает?

— А иначе разве бывает?

Луис лишь покачал головой.

— Терпит пока, — продолжал Крандал. — Не жалуется. Она у меня молодчина. — И в словах этих, простых, но значительных, чувствовалась любовь. По дороге с грохотом проехал огромный крытый грузовик — на миг он даже заслонил весь дом Луиса. На борту можно было разобрать надпись ОРИНКО.

— Ну и громадина, — удивился Луис.

— Оринко — это местечко недалеко от Оррингтона, — пояснил Крандал. — Там химический завод, удобрения выпускает. Вот и ездят туда-сюда. И бензовозы, и с отходами машины. Да и народец, что в Бангоре или Бруере работает, вечером по домам разъезжается. — Старик покачал головой. — Да вот уж, что мне не по душе, так эта дорога проклятущая. Ни днем, ни ночью от машин покоя нет. Моя Норма иной раз даже просыпается от шума. Уж на что я сплю как сурок, и то нет-нет да пробужусь, черт бы эти машины подрал.

Луис согласно кивнул, хотя после неумолчного чикагского рева и грохота здешняя тишина даже пугала.

— А в один прекрасный день арабы какую-нибудь машину изобретут, кнопку нажмут, и у них в пустынях свои африканские лютики-цветочки зацветут.

— Все может быть. — Луис поднял пивную банку и с удивлением обнаружил, что она уже пуста.

Крандал рассмеялся.

— Принимайтесь-ка за следующую. Чтоб сил прибыло.

Луис помешкал.

— Хорошо. Только это — последняя. Домой пора.

— Понимаю. Переезд любого доконает.

— Что верно, то верно.

Несколько времени они молчали. Но молчание не было тягостным, так молчат стародавние друзья. Луису это чувство знакомо из книг, но сам такого не испытывал. Он устыдился своих подозрений: дескать, придется бесплатный врачебный прием устраивать.

По дороге прогрохотал тяжелый грузовик, свет фар — точно бегущие по земле звездочки.

— Беда с этой дорогой, да и только, — задумчиво повторил Крандал, хотя мыслями он был далеко. Но вот он повернулся к Луису, на морщинистых губах заиграла лукавая усмешка. Зажав сигарету в уголке рта, привычно чиркнул спичкой о ноготь. — Помните тропинку, что ваша дочка приметила?

Луис вспомнил не сразу. Элли чего только не показывала, о чем только не рассказывала, пока не угомонилась. Но вот мысленно он увидел тропу, взбегающую на холм и теряющуюся меж деревьями.

— Да, да, конечно. Вы обещали о ней рассказать.

— Раз обещал, — значит, расскажу. Ведет эта тропа в лес, этак километра два. Местные ребятишки ее расчищают, берегут. Как-никак частенько ею пользуются. Одни детишки уезжают, другие приезжают. Это в наше время люди на одном месте сиднем сидели. И все ж друг дружке о том месте рассказывают, вот тропе зарасти и не дают, по весне расчищают. Взрослые не все об этом знают, далеко не все, готов поспорить.

— О чем — об этом?

— Да о Кошачьем кладбище.

— О Кошачьем кладбище? — удивленно переспросил Луис.

— Название, конечно, непривычное. Да и не в кошках только дело, — начал рассказывать Крандал, попыхивая сигаретой, поскрипывая креслом-качалкой. — Дорога во всем виновата. Сколько всякой живности гибнет. И собак и кошек. У Райдеров дети енота держали, так и его задавило. Лет десять тому, а то и больше. Тогда еще не запрещалось скунсов да енотов дома держать.

— А почему запретили?

— Да из-за бешенства. У нас в штате сейчас много случаев. Года два назад тут неподалеку сенбернар взбесился и покусал четверых. Шуму тогда было! Собаке не сделали прививки, и о чем только хозяева думали?! Позаботься они вовремя, и все бы обошлось. А на скунсов да енотов прививки не действуют. Правда, тот енот, что у Райдеров, совсем домашний был. Толстущий и ласкун такой: подойдет, бывало, так все лицо вам вылижет, ну, ровно собака. Райдер даже ветеринара нанимал, чтоб того енота кастрировать да когти подрезать. Дорогое удовольствие, что и говорить. Райдер тогда в Бангоре работал, в большой фирме. Он с семьей лет пять как в Колорадо переехал… Дети уж выросли, сами машину водят. А тогда ох как по еноту убивались! Метти плакал, помнится, несколько дней кряду, мать его даже врачу хотела показать. Сейчас уж, поди, не убивается, но забыть не забыл. Если любимую зверушку задавят, дети всю жизнь помнят.

Луису увиделась Элли: сейчас она крепко спит, а в ногах у нее урчит и посапывает Чер.

— У моей дочки есть кот. Уинстон Черчилль. Мы его сократили до Чера.

— А больше вы ему ничего не подсократили?

— Простите, не понял? — Луиса и впрямь поставил в тупик вопрос старика.

— То есть кастрированный он у вас или нет?

— Нет, — признался Луис.

Ему вспомнилось, как еще в Чикаго они с женой разошлись во мнениях. Рейчел хотела кастрировать кота, даже договорилась с ветеринаром. Луис не позволил. Почему — и сам не смог бы объяснить даже сейчас. Самые простые (и самые глупые) доводы он отметал сразу: дескать, лишив кота мужского начала, он, Луис, нанесет ущерб и своему; или что Чера кастрируют в угоду толстухе соседке, она жаловалась, что Чер «помечает» ее мусорные бачки. Хотя и эти доводы имели некоторое значение, но главное — в другом: в предчувствии, что Чер утеряет кое-что более ценимое хозяином в кошачьей личности, может, дерзкий и независимый огонек в зеленых глазах. В конце концов Луис убедил жену, что коль скоро они переезжают в глубинку, с котом забот не будет. И теперь — надо же! — Джадсон Крандал, житель этой самой глубинки, сетует на обилие машин и задает роковой вопрос: кастрирован ли кот. Ну, ну, доктор Крид, малая толика иронии — и ваше кровяное давление в норме.

— Я бы все же кастрировал, — продолжал Крандал, затушив сигарету большим и указательным пальцами. — Меньше бегать будет. А то, глядишь, шасть-шасть, через дорогу и обратно, и разделит участь райдеровского енота или коккер-спаниеля, что малыш Тимми Десслер держал, или попугая миссис Бредли. Попугай, как вы понимаете, под машину не угодил, просто улетел в один прекрасный день.

— Спасибо, я приму во внимание ваш совет.

— Ну, как пивко пошло? — Крандал поднялся. — Я, пожалуй, еще и к голове приложусь.

— И не заметил, как две банки осушил. — Луис тоже встал, время прощаться. — Мне пора. Завтра важный день.

— Приступаете к работе?

— Да, в университете, — кивнул Луис. — Студентам еще две недели гулять, а мне нужно в своих будущих обязанностях разобраться.

— Верно. Чтоб знать, где какие пилюли лежат, а то беды не миновать. — Крандал протянул руку, и Луис осторожно пожал ее, ведь старые кости хрупки.

— Заглядывайте как-нибудь вечерком, — снова пригласил Крандал, — познакомитесь с Нормой. Вы ей понравитесь.

— Непременно зайду, рад нашему знакомству, Джад.

— Взаимно. Даст Бог, приживетесь тут, в наших краях.

— Надеюсь.

По старой, в трещинах и выбоинах, асфальтовой тропе он подошел к шоссе. Пришлось обождать: сначала пронесся грузовик, за ним — вереница легковых машин. Луис, подняв руку, пересек шоссе («дорогу», напомнил он себе) и вошел в свой новый дом.

Дом спал. Элли, похоже, ни разу не повернулась в постели — так крепко заснула; Гейдж лежал в привычной для себя позе: на спине, раскинув руки и ноги, рядом — бутылочка с питьем. Луис засмотрелся на сына, от любви к нему даже защемило сердце. А может, это отзывалась тоска по оставленным местам и людям, которые с каждой милей пути удалялись, удалялись, пока не исчезли, будто их и вовсе не было.

Он подошел к кроватке сына и, зная, что никто не видит его сейчас, даже Рейчел, поцеловал маленькие пальчики, погладил щеки ребенка. Гейдж мурлыкнул во сне и перевернулся на бок.

— Спи спокойно, малыш, — прошептал Луис.


В спальне он разделся и тихонько улегся на один из двух сдвинутых на полу матрацев — временное супружеское ложе. Напряжение прошедшего дня мало-помалу отпускало. Рейчел крепко спала. Ящики и коробки грудились причудливыми пирамидами.

Луис приподнялся на локте и выглянул в окно. Оно выходило на дорогу. Как раз напротив дома Крандала. Темно. Никого не увидишь, но он приметил янтарно-оранжевый огонек сигареты. НЕ СПИТ, подумал он. И, МОЖЕТ, ПРОСИДИТ ВСЮ НОЧЬ? У СТАРИКОВ БЕССОННИЦА. ОНИ КАК СТРАЖИ.

Только что охраняют и от кого?

Луис не успел додумать — его сморил сон. Снилось ему, что он в Диснеевском парке, едет на белой машине с красным крестом. Рядом — Гейдж, только повзрослевший, лет десяти. На выступе приборной доски сидит Чер, не сводит с Луиса пронзительных зеленых глаз. А по главной аллее, рядом с домиком старинной железнодорожной станции, расхаживает Микки-Маус и пожимает руки ребятишкам, столпившимся вокруг. И их доверчивые ладошки исчезают в его белой картонной лапе.

7

Последующие две недели прошли в хлопотах. Луис мало-помалу втягивался в работу (хотя настоящая-то работа впереди, когда съедутся в университетский городок все десять тысяч студентов, среди них, наверное, немало и пьяниц, и наркоманов-зубрилок, и тоскующих по дому — в основном девиц — так, что ни есть, ни пить не могут). Итак, Луис осваивался на посту заведующего медицинской частью, а Рейчел осваивалась в новом доме.

Гейдж исправно хватал синяки и шишки — ведь каждый по-своему знакомится с новым местом, с трудом засыпал по ночам, но к концу второй недели все образовалось. Только Элли пребывала в постоянном возбуждении: и ждала, и боялась, когда же наконец пойдет в школу, в приготовительный класс. Она то беспричинно хихикала, то впадала в беспросветное уныние, то спичкой возгоралась от одного неосторожного слова. Все у нее пройдет, считала Рейчел, поймет, что не так страшен черт, как его малюют, стоит только раз в школе побывать. Луис соглашался с женой, к тому же дочка значительно чаще радовала родителей, нежели огорчала.

Посиделки с пивом на веранде Джада Крандала вошли у Луиса в обычай. Когда у Гейджа наладился сон, Луис стал наведываться к старику через день-другой, приносил с собой пива. Познакомился он и с Нормой Крандал, очень радушной и милой старушкой. Ее мучил артрит, так омрачающий преклонные годы в остальном здоровых людей. Но держалась Норма молодцом, стоически переносила боль, не сдавалась. Дух ее не сломить! Лет пять — семь полноценной, хотя и не без лишений, жизни ей еще отмерено, прикинул Луис.

Вопреки своим же твердым принципам он осмотрел Норму (сам вызвался!), проверил предписания ее врача — все правильно. Жаль, что он ничего не может добавить, его коллега доктор Уайбридж все учел и предусмотрел, даже возможные обострения. Нужно мириться с участью, иначе ждет тесная больничная палата, тоскливые письма домой, нацарапанные случайным цветным карандашом.

Понравилась Норма и жене Луиса. В знак дружбы они обменялись кулинарными рецептами — так мальчишки обмениваются карточками с гербами бейсбольных команд. Норма Крандал раскрыла секрет своего яблочного пирога, а Рейчел научила ее делать бефстроганов. Старушке полюбились и Гейдж, и Элли. Про девочку она говорила, что та вырастет «красавицей времен ее молодости». Слава Богу, что не со зверушкой какой сравнивала, например, с енотом-ласкуном, усмехнулся Луис, рассказывая вечером жене о впечатлениях, Рейчел расхохоталась, да так сильно, что даже пукнула, и уже оба зашлись от смеха, разбудив Гейджа в соседней комнате.

Пришла пора отправлять Элли в приготовительный класс. Луис взял на работе выходной, в своем хозяйстве он разобрался, пациентов в лазарете нет: последнего — девушку, вывихнувшую ногу на университетском крыльце, — выписали неделю назад. Луис стоял рядом с Рейчел на лужайке, держа Гейджа на руках. Вот из-за поворота показался желтый школьный автобус, подъехал к дому, остановился. Передние дверцы распахнулись, теплый сентябрьский ветерок донес звонкие ребячьи голоса.

Элли на ходу обернулась: а может, не пришло еще время, а? Но по лицам родителей поняла, что пришло, неотвратимое и неумолимое, как наступление артрита на бедную Норму Крандал. Элли повернулась, взобралась в автобус. Двери с тяжким вздохом — будто дракон дохнул! — закрылись. Автобус тронулся. Рейчел заплакала.

— Перестань, ради Бога! — попросил Луис. Сам он держался из последних сил. — Ведь только на полдня расстались.

— И полдня — как вечность! — отрезала Рейчел и заплакала навзрыд. Луис обнял ее, а Гейдж, уцепившись ручонками за родительские шеи, блаженствовал. Странно, обычно он, видя, что мать плачет, вторил ей. Но не сегодня. ЧУЕТ, ЧТО ТЕПЕРЬ МЫ ПРИНАДЛЕЖИМ ТОЛЬКО ЕМУ.


С необъяснимой тревогой ждали они, когда Элли вернется. То и дело пили кофе. Строили догадки, как сложился у нее первый день. Потом Луис ушел в дальнюю комнату, облюбованную им под кабинет, принялся бесцельно перекладывать бумаги с места на место. Ему совсем не работалось. Рейчел сразу же после завтрака взялась готовить обед.

В начале одиннадцатого зазвонил телефон. Рейчел со всех ног бросилась в комнату, схватила трубку. А Луис выжидательно остановился в дверях. Наверное, это учительница Элли с приговором: система образования — что система пищеварения, механизм тонкий, нам ваша дочка не подходит. Получите. Но оказалось, что звонит Норма. Джад убрал оставшуюся на поле кукурузу и предлагал десяток-другой початков. Луис, захватив пластиковый пакет, отправился к соседу и отчитал его: почему не позвал на помощь — убирать урожай.

— Да там и убирать-то с гулькин хрен, — хмыкнул Джад.

— Избавь меня от таких слов, будь добр, — попросила Норма и вышла на веранду. Там на старом подносе с маркой кока-колы ее дожидался ледяной чай.

— Виноват, душа моя.

— А никакой вины за собой и не чует, — обратилась она к Луису и, поморщившись от боли, села.

— Видел, видел вашу Элли. В автобус садилась, — проговорил старик, раскуривая сигарету.

— Все у нее сладится, не беспокойтесь, — сказала Норма. — У детишек почти всегда так.

ПОЧТИ, невесело заметил про себя Луис.


Но у Элли и впрямь все шло распрекрасно. Вернулась она в полдень, радостная, улыбчивая. Новенькое голубое платьице кокетливо открывало поцарапанные коленки (сегодня одной царапиной, очаровательной царапиной больше). В руках рисунок: не то двое ребятишек, не то шагающие — ноги-голова — циркули; один бант бесследно исчез; она радостно крикнула:

— А мы сегодня пели! «Старый Мак Дональд». Мам! Пап! Мы пели! Помните, в школе на улице Карстер «Старого Мак Дональда» пели?

Рейчел быстро взглянула на Луиса, тот сидел на подоконнике с сыном на коленях. Малыш дремал. Печаль просквозила во взгляде жены, и Луиса пронзил леденящий страх. МЫ СТАРИМСЯ. И НИКУДА ОТ ПРАВДЫ НЕ УЙТИ. МЫ ТАКИЕ ЖЕ, КАК И ВСЕ. ДОЧЬ СТАНОВИТСЯ СТАРШЕ… МЫ — ТОЖЕ.

Элли подбежала, сунула ему рисунок, ткнула пальцем в свежую царапину и все тараторила и тараторила: и про то, как они пели, и какая у них миссис Берриман. Под ногами у нее выхаживал, урча, кот. Удивительно, как Элли не наступила на него.

— Тише! — шепнул Луис и поцеловал дочь. Впрочем, Гейдж уже крепко спал, невзирая на суматоху. — Дай мне только его уложить, и тогда буду слушать все от начала до конца.

Он понес Гейджа наверх. Ласковое сентябрьское солнце исполосатило ступеньки. На лестничной площадке было темно, и Луис вдруг остановился как вкопанный — на него дохнуло ужасом и мраком. Он изумленно огляделся: что это вдруг ни с того ни с сего нашло на него? Покрепче прижал сына к груди, тот заворочался, выпрастывая руку. У Луиса же руки покрылись гусиной кожей, а по спине побежали мурашки.

ЧТО ЭТО? Недоумевал он, не оправившись от испуга. Сердце бешено колотилось. Голова раскалывалась, глаза ломило — вот он, избыток адреналина в крови. И впрямь, от страха глаза выпучиваются, ведь повышается кровяное давление и гидростатическое давление внутричерепной жидкости. ТАК ЧТО ЖЕ ЭТО? ПРИВИДЕНИЯ? БУДТО ЧТО-ТО ПРОНЕСЛОСЬ МИМО, ЕДВА НЕ ЗАДЕВ, ЕДВА НЕ ПОПАВ НА ГЛАЗА.

Внизу хлопнула затянутая проволочной сеткой дверь.

Луис Крид так и подпрыгнул, едва сдержался, чтобы не закричать. Потом рассмеялся. Это ж обычный психологический «зажим». Такое случается. Вспышка страха, паники — и все прошло. Как там сказал герой Диккенса привидению? «Да ты больше на полусырую картофелину смахиваешь. И место тебе не под могильной плитой, а под крышкой кастрюли». Истинно так! Верно, как с точки зрения психологии, так и физиологии. О чем, видно, Чарльз Диккенс догадывался. Привидений не бывает, во всяком случае, Луису они не встречались. Он засвидетельствовал смерть более двух десятков пациентов и ни разу не чувствовал, как отлетают их души.

Он принес Гейджа в спальню, уложил в постель, укрыл одеялом. И вдруг вспомнил витрину дядюшкиного магазина. Ни сверкающих машин, ни чудес видеотехники, ни автоматических посудомоек с прозрачными стенками — лишь продолговатые ящики, подсвеченные изнутри, и крышки, стоящие рядом. Дядюшка Луиса был гробовщиком.

ГОСПОДИ! ОТКУДА У МЕНЯ СТРАХ? ПРОЧЬ!

Он поцеловал сынишку и спустился к Элли, послушать о ее первом дне в школе, где «все-все взрослые».

8

В субботу закончилась первая школьная неделя Элли. А в понедельник начнутся занятия в университете. Семья Кридов коротала вечер на лужайке. К ним подошел Джад Крандал. Подкатила на велосипеде Элли за стаканом ледяного чая. Гейдж ползал по траве, охотился за жуками, иной раз отправляя их в рот: как-никак тоже белковая пища.

— Джад, я вам сейчас стул принесу, — предложил Луис и поднялся.

— Не нужно.

На Джаде джинсы, рабочая рубашка с открытым воротом, зеленые сапоги. Взглянул на Элли, спросил:

— Ты еще не забыла про ту тропинку? Хочешь посмотреть, куда она ведет?

— Хочу! — Глаза у девочки заблестели. — Джордж Бак из нашего класса говорит, там Кошачье кладбище. Я маме говорю, а она говорит, надо вас дождаться, вы знаете, что и где.

— Все верно, — кивнул Джад. — Что ж, если не против, давай прогуляемся. Только сапоги надень. Сыро там.

Элли бегом бросилась в дом. Джад проводил ее ласковой улыбкой.

— Может, и вы, Луис, к нам присоединитесь?

— С удовольствием. — И посмотрел на Рейчел. — А ты, дорогая, хочешь с нами?

— Как быть с Гейджем? Идти ведь с милю.

— На спину посажу, в креслице на ремнях.

— Согласна, — рассмеялась Рейчел, — только, чур, на твою спину.


Через десять минут все, кроме Гейджа, переобувшись в сапоги, тронулись в путь. Гейдж, удобно устроившись за плечами отца, глазел по сторонам. Элли то и дело убегала вперед, то гонялась за бабочками, то выискивала цветы.

Трава на поле была им по пояс, щедро рос золотарник, предвестник осени. Но в воздухе осенью еще не пахло. Солнце грело по-августовски тепло, а меж тем сентябрь уже перевалил за половину. Когда они взобрались на вершину первого холма, вытянувшись в цепочку, под мышками у Луиса рубашка уже потемнела от пота.

Джад остановился. Луис поначалу подумал, что старик запыхался, но, оглянувшись, понял: с холма открывается красивый вид.

— А неплохо здесь, правда? — заметил Джад, жуя травинку. Вот она, типичная для южан черта, подумал Луис: не восторгаются ничем, не радуются вволю.

— Да здесь просто великолепно! — прошептала Рейчел, повернулась к Луису, укоризненно сказала: — И ты до сих пор меня сюда не приводил?

— Я и сам сюда не хаживал, — Луису даже стало стыдно, ведь это их собственная земля. Просто не мог выкроить минутку, чтоб забраться на холм.

Элли убежала далеко вперед. Вернулась, встала как вкопанная, широко открыв глаза, — красота! У ее ног терся Чер.

Холм был невысок, но и с небольшой возвышенности можно обозреть окрестности: на востоке до горизонта стеной стоял лес, а на западе — чуть в низине — золотистое, покойное, дремотное поле, подернутое легкой дымкой. Тишина. Не слышно даже бензовозов из Оринко на шоссе. Там, в низине, река Пенобскот, когда-то по ней вниз, к Бангору и Дерри, сплавляли плоты. Широкая, неспешная река. Несет она воды к далеким городкам Хемпден и Уинтерпорт, а здесь, вдоль нее, повторяя все изгибы и повороты русла, бежит шоссе — до самого Бакспорта. Все засмотрелись на реку, обсаженную деревьями, на змейки дорог, квадраты полей. Из крон старых вязов взметнулся шпиль баптистской церкви Северного Ладлоу, справа кучкой добротные кирпичные здания — школа Элли.

По небу, цветом что вытертые джинсы, плыли белые облака. А кругом поля, уже отдыхающие после летних тягот, но еще живые, желто-бурые.

— Великолепно! Ты верное слово нашла! — проговорил наконец Луис.

— В старину этот холм называли Холмом Будущего, — сказал Джад. — Кое-кто и по сей день так называет, да только поуезжали все в город, что им теперь этот холм. Мало кто сюда захаживает, думают: невелик, что с него увидишь? Но, вот, убедитесь сами. — Он повел рукой и умолк.

— А увидишь отсюда все на свете, — подхватила Рейчел, задумчиво и благоговейно. Повернувшись к мужу, спросила: — Дорогой, это НАШ холм?

Луис не успел ответить, его опередил Джад:

— Это часть ваших угодий.

Да если б и не наш, не все ли равно, подумал Луис.


В лесу оказалось много холоднее. Широкую тропу устилала хвоя, справа и слева попадались букетики в пустых кофейных банках, правда, цветы уже завяли. Тропа повела под гору. Пройдя с четверть мили, Джад окликнул Элли.

— Здесь, конечно, девчушкам раздолье, — добродушно проворчал он. — Но ты уже папе с мамой пообещай: в следующий раз пойдешь сюда, с тропы ни-ни!

— Обещаю! — с готовностью отозвалась Элли. — А почему?

Старик взглянул на Луиса, тот остановился передохнуть: Гейдж хоть и маленький, а увесистый, и даже в тенистых елях и соснах отцу стало жарко.

— Вы хоть знаете, где мы сейчас?

Луис перебрал в уме самые очевидные ответы, но ни один ему не понравился: в Ладлоу; в Северном Ладлоу; за моим домом; между шоссе номер пятнадцать и центральной автострадой. Покачал головой, дескать, не знаю.

Джад ткнул большим пальцем за спину.

— Там — город и всякая суета. Здесь и пятьдесят миль окрест — сплошь леса. Леса Северного Ладлоу, так и называются, хотя краешком и Оррингтон задевают, и до Рокфорда доходят. Кончаются там, где земельные угодья штата, те, что индейцы себе обратно вытребывают. Смешно подумать: ваш уютный домишко с телефоном, электричеством, кабельным телевидением и всякой всячиной, можно сказать, соседствует с местами дикими и дремучими. Это я к тому, что в наших лесах не очень-то разгуляешься. Тропу потеряешь, считай — заблудился!

— Я не потеряю, мистер Крандал! — доверчиво и уважительно, но без страха, как показалось Луису, прошептала Элли. А Рейчел смотрела на Джада с тревогой, да и самому Луису сделалось не по себе. Видно, все горожане сызмальства впитали страх перед лесом. Луис со времен скаутского отряда не держал в руках компаса. Больше двадцати лет тому. Сейчас уж забыл, как определять стороны света по Полярной звезде, по замшелым стволам, как вязать морские узлы.

Джад оглядел их, улыбнулся.

— Не бойтесь, с тридцать четвертого года никто в этих лесах не пропадал. Во всяком случае, никто из местных. Последним был Уилл Джепсон. Невелика потеря. Разве что для кабатчика. Уилл — пьяница, каких поискать.

— Вы говорите, «никто из местных», — беспокойно заметила Рейчел, Луису так и слышалось продолжение: НО МЫ НЕ МЕСТНЫЕ. Пока не местные.

Джад помолчал, потом кивнул.

— Каждые два-три года какой-нибудь турист в лесу пропадает. Воображают, раз рядом шоссе, им сам черт не страшен. Но рано или поздно все находятся. Будьте спокойны.

— Здесь, наверное, и лоси водятся? — опасливо спросила Рейчел. Луис улыбнулся. Если жена что вобьет в голову, ее ничем не успокоить.

— Изредка попадаются, но они людей не обижают, Рейчел. Когда у них спаривание, тогда они, конечно, сердитые — не тронь! А обычно лишь посмотрят-посмотрят да идут себе дальше. Правда, выходцев из Массачусетса недолюбливают. Почему — и сам не знаю.

Луису показалось, что старик шутит, но по виду не догадаться.

— Сколько раз сам видел, — продолжал Джад, — сидят бедолаги-туристы на деревьях, от лосей спасаются, орут, что их чуть целое стадо не затоптало, а каждый лось — что грузовик огромный. Видно, лоси чуют, что из Массачусетса. А может, все из-за всяких новомодных тканей, из чего одежду шьют, не знаю уж. Вот бы кто из студентов об этом работу написал, да где там!

— Что такое спаривание? — спросила Элли.

— Узнаешь со временем. — Рейчел подошла к Луису и добавила: — И без взрослых, пожалуйста, в лес не ходи.

Джад огорчился.

— Я не хотел пугать ни вас, Рейчел, ни вашу дочку. Здесь нечего бояться. Тропа всегда выведет. Разве что по весне раскисает, а так, хоть и хлюпает под ногами, — не беда. Лишь один год сухая была, в пятьдесят пятом лето необычно знойное выдалось. А так лес хороший, ни одного ядовитого кустика или ягодки, не то что у вас на школьном дворе: там сумах растет, желтинником его еще называют.

Элли захихикала, прикрыв рот ладошкой.

— Говорю вам, это надежная тропа, — повторил Джад, обращаясь к Рейчел, на лице у нее читалось недоверие. — Гейдж бы и тот не заблудился. К нам из города много детишек приезжает, я уж говорил, тропу блюдут. Сами, без подсказки, без наущения. Жаль, если лес Элли радовать не будет. — Он нагнулся к девочке, подмигнул. — Ведь так и в жизни: не сворачивай со своей тропы, и все образуется. А собьешься с пути, сразу все наперекосяк, заблудишься, жди, пока кто придет и из беды выручит.


Они все шли и шли. У Луиса уже болела спина — натерло алюминиевой рамой сынишкиного «седла». Гейдж то хватал отца за волосы, очевидно, проверяя на прочность, то весело пришпоривал его, колотя ножками по почкам. Неугомонные комары вились у лица и шеи, монотонно и заунывно пищали, отчего хотелось плакать.

Тропа вела вниз и вниз, петляя меж старых елей. То вдруг ширилась, когда приходилось преодолевать колючие, непролазные кусты. Под ногами уже хлюпало, попадались крохотные болотца, через которые перебирались, прыгая с кочки на кочку. Противнее ничего не придумать. Но вот тропа взяла круто вверх, деревья смыкались все теснее, отстаивая лесные рубежи. Гейдж сразу показался Луису килограммов на пять тяжелее, а осенний день — по мановению той же незримой волшебной палочки — градусов на десять жарче. Пот уже градом катился с лица Луиса.

— Устал, милый? Может, я немного понесу? — предложила Рейчел.

— Да я как огурчик, — слукавил Луис, хотя сердце у него скакало в груди галопом. Да, он больше привык предписывать физические нагрузки, нежели испытывать их на себе.

Джад шагал бок о бок с Элли. Желтые брючки «бананы» и красная рубашка ярко выделялись среди буро-зеленого сумрака леса.

— Как по-твоему, Лу, он сам-то знает, куда ведет? — встревоженно прошептала Рейчел.

— Конечно.

Джад весело крикнул через плечо:

— Уже недолго осталось… Выше голову, Луис!

БОГ МОЙ! СТАРИКУ ЗА ВОСЕМЬДЕСЯТ, А, ПОХОЖЕ, ОН ДАЖЕ НЕ ВСПОТЕЛ!

— Выше некуда! — откликнулся он чуть задиристо. Да хвати его удар, он прохрипел бы из последних сил те же слова — какая-никакая гордость все-таки осталась. Он улыбнулся, подправил свой заплечный «груз» и бодро зашагал дальше.

Они перевалили и за второй холм, тропинка заюлила вниз по высокому кустарнику и густому подлеску, все уже, уже. Впереди он увидел Джада и Элли. Они прошли в старые, побитые временем и непогодой дощатые воротца, сверху некогда черными чернилами было выведено: «КОШАЧЬЕ КЛАДБИЩЕ».

Луис с Рейчел переглянулись, улыбнувшись, прошли через воротца, непроизвольно взявшись за руки, будто им предстояло венчание.

Второй раз за сегодняшний день Луис несказанно удивился.

Земля очищена от хвои. На огромной круглой лужайке тщательно скошена трава. С трех сторон ее окружал кустарник, с четвертой — гора валежника, неприветливая, ощетинившаяся сучьями. ДА, ЗАХОЧЕШЬ ПЕРЕБРАТЬСЯ ЧЕРЕЗ ЭТУ ПРЕГРАДУ, НАДЕВАЙ ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОСПЕХИ, подумал Луис. Лужайка вся уставлена «памятниками», которые, очевидно, сотворены детьми: где большой камень, где воткнутая в землю доска, где просто жестянка — что удавалось найти или выпросить, то и шло в дело. И среди низкого кустарника-изгороди, и деревьев-часовых, боровшихся за свет и столь необходимое жизненное пространство, этот, пусть корявый, плод рук человеческих являл собой чудесный пример равновесия и гармонии. Лес благородно отступил, вняв безрассудной человеческой прихоти, побуждению скорее языческому, нежели христианскому.

— Очень красиво! — вырвалось у Рейчел, хотя сказать собиралась она совсем другое.

— Ух, ты! — протянула Элли.

Луис спустил своего наездника наземь — пусть поползает. И с наслаждением потянулся.

Элли перебегала от одного «памятника» к другому, ахала подле каждого. Луис пошел за ней, а Рейчел осталась присматривать за малышом. Джад сидел, скрестив ноги, привалившись к большому камню, и курил.

Луис отметил, что «памятники» стоят в определенном порядке, расходящимися от середины концентрическими окружностями.

КОТ ДЫМОК, гласила надпись на одной доске и далее: ОН БЫЛ ОЧЕНЬ ПАСЛУШНЫЙ. Почерк детский, нетвердый. Внизу — дата: 1971 — 1974. По внешнему самому большому кругу Луис дошел до настоящей сланцевой плиты. Красной краской, уже выцветшей от времени, выведено: ПЛЮХ. А ниже — стихотворная строка: ЛУЧШЕ НАШЕГО ПЛЮХА НИ У КОГО НЕТ НЮХА. ПОКА ОН БЫЛ С НАМИ, ОН ЖИЗНЬ УКРАШАЛ.

— Плюх — это коккер-спаниель Десслеров, — пояснил Джад. Он вырыл каблуком ямку в земле и стряхивал туда пепел. — Его мусоровоз в прошлом году задавил. Видите, целая поэма!

Луис кивнул.

На некоторых могилках лежали цветы, все больше завядшие, совсем старых, высохших не было. Луис пытался разобрать надписи, но они стерлись, одни совсем, другие наполовину. Попадались «памятники» и вовсе без надписи — наверное, мелками писали, и все слова смыло.

— Мам! — крикнула Элли. — тут даже золотая рыбка есть! Посмотри!

— Не хочется, — сказала Рейчел. Луис взглянул на жену. Она стояла поодаль, и вид у нее был не очень радостный. ДАЖЕ ЗДЕСЬ ОНА ТРЕВОЖИТСЯ. Боится всего, что связано со смертью (что свойственно почти каждому). Но у нее это чувство обострено, наверное, из-за сестры. Та умерла очень рано. С первых дней супружества Луис понял, что этой темы лучше не касаться. Звали девочку Зельдой, и умерла она от менингита. Болела долго и тяжело, умирала трудно и страшно. А Рейчел росла очень впечатлительной, и душевная травма оказалась глубокой. Забудь она об этом, не страдала бы столько.

Луис подмигнул жене, Рейчел благодарно улыбнулась. Он осмотрелся. Поляна эта образовалась в лесу сама собой, без помощи человека. Оттого-то и трава такая густая — ничто не застит солнце. Но ведь знойным летом ее нужно поливать. Сколько ведер воды приходится перетаскивать ребятишкам, а это потяжелее, чем Гейджа за спиной носить. И все же кладбище ухожено. Удивительный народ — ребята! Бывали, конечно, и у него в детстве вспышки рвения, усердия, но они быстро угасали и… покрывались пеплом забвения. Да и Элли такой же растет.

К середине, где ряды сходились все меньшими окружьями, могилки были уже старые, надписи на многих не разобрать, а сохранившиеся, как верстовые столбы, уводили в прошлое. ТРИКСИ. ЕЕ ЗАДАВИЛО НА ШАССЕ 15 сен. 1968. В этом же ряду Луис увидел большой фанерный щит, глубоко врытый в землю. От снега, дождей и ветров он обтрепался и чуть покосился. Едва различалась надпись: В ПАМЯТЬ О МАРТЕ, НАШЕЙ ЛЮБИМОЙ КРОЛЬЧИХЕ. УМЕРЛА 1-го МАРТА 1965. А рядом, но в следующей аллейке: ГЕН. ПАТТОН! НАШ! СЛАВНЫЙ! ПЕС! — восклицало каждое слово. «Генерал Паттон» скончался в 1958 году. «ПОЛИНЕЗИЯ», — прочитал Луис на другой дощечке и, вспомнив свои детские книги и их героев, сообразил, что это скорее всего попугай. В последний раз он прокричал «Дай Поли печенья» летом 1953 года. На двух ближних к центру рядах надписи не сохранились. Вот, чуть в стороне, он приметил целую плиту из песчаника, на ней неумело выбиты слова: ХАННА, ЛУЧШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ 1929 — 1939. Песчаник недолговечен, и надпись скорее угадывалась, нежели читалась. Но сколько же терпения и труда понадобилось безвестному мальчугану, чтобы запечатлеть память о друге в камне. Невероятно! Любовь и горе маленьких людей не могло оставить равнодушным. Их родители вряд ли так же почитали своих стариков или даже детей, случись тем умереть во младенчестве.

— Да, тут целая летопись, — обратился Луис к подошедшему Джаду.

Тот кивнул.

— Пойдемте-ка. Покажу кое-что. — И повел его к середине. До чего же старательно последний, внешний круг могилок повторял этот, внутренний, самый маленький, самый старый. Джад остановился подле упавшей на землю сланцевой плиты. Присел, аккуратно поднял ее, поправил.

— Вот здесь надпись была. Сам каждую буковку выбивал. Теперь уж стерлось. Тут моя первая собака лежит. «Пестрый» его звали. Умер от старости в девятьсот четырнадцатом, как раз когда война началась.

Надо же, не всякое человечье кладбище может похвастать такой давней историей. Луис походил меж старыми могилками, но ни одна надпись не уцелела, кое-где и таблички поглотила высокая трава. Луис с натугой выдернул пучок-другой, земля будто вздохнула, не хотела расставаться с зелеными стебельками. На обнажившемся пятачке забегали-засуетились жучки. Луису сделалось не по себе, он подумал: ТАКОЕ МЕСТО ЗВЕРУШКАМ ОТДАВАТЬ? НЕ ОЧЕНЬ-ТО МНЕ ЭТО ПО ДУШЕ.

— А когда кладбище образовалось?

— Да уж и не припомню. — Джад засунул руки в карманы, задумался. — Когда Пестрого хоронил, оно уже было. Друзья мне тогда и могилу помогли выкопать. Не так-то легко, между прочим, земля здесь ровно камень. Случалось потом и мне им помогать. Вон там, — он ткнул узловатым пальцем, — собака Пита Лавассера, если мне память не изменяет, а вон три могилки, одна за другой — кошки Альбиона Кроугли. Старина Фритчи голубей держал. Так одного собака задрала, мы с Элом и Карлом его тоже здесь похоронили. — Джад задумчиво помолчал. — Да, никого уж из моих дружков-приятелей не осталось. Померли все. Все до одного.

Луис помолчал, тоже засунул руки в карманы и оглядел кладбище.

— Земля здесь ровно камень, — повторил Джад, — ничего живого не приемлет, самый раз для мертвых.

Неподалеку тихонько заплакал Гейдж, Рейчел подхватила его на руки.

— Проголодался, бедненький. Лу, по-моему, нам пора домой. Ну, пожалуйста, пойдем, а?

— Конечно, пора. — Луис накинул на плечи лямки сынишкиного креслица, повернулся к жене спиной, чтобы удобнее было сажать Гейджа. — ЭЛЛИ! Где ты, ЭЛЛИ?

— Да вон, гляди. — Рейчел указала на гору валежника, по которой, как по шведской стенке в спортзале, карабкалась дочь.

— Давай-ка слезай потихоньку, малышка, — вдруг встревожился Джад. — Не ровен час, нога меж сучьев провалится, недолго и сломать.

Элли спрыгнула наземь.

— Ух ты! — вскрикнула она, потирая бедро. Она зацепилась за сук, ногу не оцарапала, но брюки порвала.

— Вот видишь, не напрасно предупреждал. — Джад взъерошил ей волосы. — На эту кучу и взрослый не рискнет взобраться, даже тот, кто каждое дерево в лесу знает. Обойдет стороной. Деревья падают, умирают и делаются злыми. Так и норовят укусить.

— Правда? — удивилась Элли.

— Конечно. Здесь они, видишь, вроде штабелем сложены, но один неверный шаг — посыплются одно за другим.

Элли взглянула на Луиса.

— Это правда, папа?

— Правда, дочка.

— Ух! — она обернулась и крикнула куче валежника. — Вы мне штаны порвали, у-у, злючки!

Взрослые рассмеялись. Валежник промолчал. Лишь по-прежнему, как уже не один десяток лет, тянул побелевшие скрюченные руки-сучья к солнцу. Луису представилось, что это скелет огромного древнего дракона, которого убил доблестный рыцарь. И лежит теперь, устрашая всех, груда драконьих костей.

Еще ему показалось, что очень уж заботливо уложены деревья и валежник, отгораживая кладбище от дремучего леса, иногда Джад Крандал вскользь упоминал о нем, как об «индейском лесе». Неужто так постаралась природа, уложив деревья штабелем, а валежник сверху пирамидой, неужели…

Но тут Гейдж уцепился за отцово ухо и крутанул, пуская радостные пузыри, и Луис враз забыл о валежнике за Кошачьим кладбищем. Пора домой!

9

Назавтра Элли пришла домой чем-то встревоженная. Луис сидел в кабинете и собирал модель легковой машины: «Серебристое привидение» фирмы «Роллс-Ройс», выпуска 1917 года, шестьсот восемьдесят деталей, пятьдесят подвижных частей. Модель была почти готова, Луис уже представлял за рулем осанистого шофера в униформе, потомка кучеров, колесивших по Англии век-два назад в экипажах.

С детства, лет с десяти, Луис был просто помешан на моделях. Началось с того, что дядя Карл подарил ему конструктор: аэроплан времен первой мировой войны. Сколько он их потом собрал! С годами он выбирал все более сложные игрушки. Увлекся одно время мастерить кораблики в бутылках, потом — военную технику, оружие. Пистолеты он делал такие, что, казалось, нажми на курок — выстрелит! Последние пять лет его занимали в основном большие корабли. В университете на полке в кабинете у него стояли модели «Лузитании», «Титаника», а «Андреа Дориа», законченная накануне переезда, бороздила просторы каминной полки в гостиной. Теперь же он обратился к легендарным автомобилям прошлых лет. Как подсказывал опыт, нового увлечения должно хватить лет на пять. Рейчел глядела на его забаву всепрощающим супружеским оком, но, как ему казалось, с толикой недовольства: она все еще ждала — после десяти лет семейной жизни, — когда же ее муж повзрослеет. Возможно, такому отношению она обязана отцу, тот все десять лет считал, что зять у него — недотепа и глупец.

МОЖЕТ, РЕЙЧЕЛ ПРАВА. ПРОСНУСЬ В ОДНО ПРЕКРАСНОЕ УТРО, ЗАБРОШУ СВОИ ИГРУШКИ НА ЧЕРДАК И ЗАЙМУСЬ ЧЕМ-НИБУДЬ ДОСТОЙНЫМ.

А Элли по-прежнему что-то тревожило. Далеко в ясное осеннее небо понесся колокольный звон — прихожан созывали на утреннюю воскресную службу.

— Пап, а пап… — начала было Элли.

— Что, ягодка моя?

— Да нет, ничего, — хотя лицо говорило совсем иное, слава Богу, ничего особенного и безотлагательного. Чистые пушистые волосы рассыпались по плечам. Сейчас на солнце они казались светлее, чем обычно, со временем они неизбежно потемнеют до каштановых. На дочке красивое платьице. Странно, подумал Луис, почти каждое воскресенье она надевает платье, хотя в церковь семья не ходит.

— А что ты строишь?

Он как раз приклеивал крыло.

— Взгляни, видишь две сплетенные буковки «Р» на колесе? Красиво, правда? Если на День Благодарения полетим к дедушке с бабушкой, выберем место в самолете, откуда турбины видны. И на них те же буковки.

— Красиво! — И она протянула колесо отцу.

— Вот будет у тебя «роллс-ройс», налюбуешься и колесами, и крыльями. И станешь ходить такая важная-важная.

Как скоплю второй миллион, непременно куплю «роллс-ройс». Тогда уж Гейдж — если его начнет в машине мутить — прямо на сиденья из натуральной кожи сможет срыгнуть. ТАК О ЧЕМ ЖЕ ТЫ, ДОЧЕНЬКА, ПРИЗАДУМАЛАСЬ? Напрямик спрашивать бесполезно, не очень-то девочка любила откровенничать. И черта эта очень нравилась отцу.

— Пап, а мы богатые?

— Нет, но и с голоду не умрем.

— А Майкл Бернс в школе говорит, все врачи богатые.

— Скажи своему Майклу Бернсу, что многие врачи лет за двадцать и могут разбогатеть… только не заведуя университетским лазаретом. Нужно стать хорошим специалистом в одной области: гинекологом, например, ортопедом или невропатологом. Тогда разбогатеешь быстрее. А таким, как я, долго богатства не скопить.

— А почему ты не станешь спицилистом?

Луис задумался: было время, когда ему надоело мастерить военные самолеты, потом — немецкие «тигры» и самоходные орудия; вдруг (как сейчас казалось — в одночасье) он счел, что собирать корабли в бутылках — глупое занятие. А понравилось бы ему всю жизнь выискивать у детишек деформацию стопы или, натянув тонкие резиновые перчатки, копаться в женском влагалище, нащупывая спайки и опухоли?

— Нет, не понравилось бы, — твердо ответил он себе.

В кабинет заглянул Чер. Зорким зеленым глазом окинул комнату, нашел, что все в порядке, прыгнул на подоконник и задремал.

Элли посмотрела на него и неожиданно нахмурилась. С чего бы? Обычно во взгляде ее читалось столько любви, что сердце сжималось. Она обошла комнату, оглядела модели и почти что равнодушно сказала:

— Как много могил на Кошачьем кладбище.

АХ ВОТ В ЧЕМ ДЕЛО, подумал Луис, но не обернулся, продолжал прилаживать фары к «роллс-ройсу».

— Да, порядком. Сотня, а то и больше.

— Пап, а почему звери не живут долго, как люди?

— Почему ж, некоторые и дольше живут. Слоны, например. А морские черепахи такие старые попадаются, что люди даже не в силах определить их возраст… а может, просто не верят, что столько живут.

Но хитрая Элли на уловку не попалась.

— Слоны и черепахи дома не живут. А вот собаки да кошки быстро умирают. Майкл Бернс говорит, что для собаки один год, как девять для людей.

— Семь, — механически поправил Луис. — Вижу, куда ты клонишь. А в чем-то ты права. Собака в двенадцать лет считается старой. Есть такой процесс в организме — обмен веществ. Он, как часы, отмеряет наше время. Но и в другом, конечно, важен. Например, некоторые люди — как наша мама — могут есть вдоволь и не полнеют, другие же, вроде меня, сразу жиром обрастают, стоит лишний кусок проглотить. А это тоже — обмен веществ. У каждого он свой, особенный. У людей проходит медленнее, у собак — быстрее. Мы в среднем доживаем до семидесяти двух лет, и поверь, это немалый срок.

Тревога не покидала Элли, и Луис заставлял себя говорить искреннее и убедительнее. Ему исполнилось тридцать пять, и, казалось, все эти годы промелькнули, как дуновение ветерка.

— А у морских черепах, — продолжал он, — обмен веществ еще мед…

— А у кошек? — перебила его Элли.

— Кошки живут примерно столько же, сколько и собаки, — покривил душой Луис. У кошек жизнь бурная, хищная, и часто их поджидает кровавая преждевременная смерть. И до «положенных» лет мало кто доживает. Вот Чер. Сейчас он мирно дремлет на подоконнике, по ночам забирается к дочке в постель, красивый и игривый, как котенок, этакий большой пушистый клубок. Но однажды Луис видел, как Чер охотился за птицей с перебитым крылом. Зеленые глаза горели азартом и — Луис готов поклясться! — жестоким упоением. Кот редко убивал свою добычу, разве что однажды — большую крысу, пойманную, очевидно, между их и соседским домом. Наигрался с ней Чер вдоволь, изодрал в клочья, живодер. Рейчел, уже шесть месяцев беременная Гейджем, не выдержала, убежала в ванную — ее вытошнило. Какова у хищников жизнь, такова и смерть. То кота поймает собака и остервенело разорвет на куски, не в пример глупым вислоухим героям мультфильмов, которые без толку и злобы гоняются за извечными врагами. То более удачливый соперник перегрызет глотку. То проглотит, несчастный, отравленную приманку. То попадет под машину. Кошки — гангстеры в мире домашних тварей, закон им не писан, ни в жизни, ни в смерти. А сколько кошек гибнет во цвете лет при пожарах!

Но обо всем этом вряд ли стоит рассказывать пятилетней дочери, впервые задумавшейся о смерти.

— Ведь нашему Черу только три года, тебе пять. Ты кончишь школу, поступишь в колледж, а он еще будет с нами. Видишь, как долго.

— И совсем не долго. — Голос у Элли дрогнул. — Ни капельки не долго.

Луис наконец оторвался от работы — хватит притворяться! — и поманил дочку. Та подошла, села к нему на колени. До чего ж она красива, особенно сейчас, когда горюет. Какая у нее смуглая кожа. Тони Бентон, врач-коллега из Чикаго, прозвал ее индейской принцессой.

— Будь моя воля, малышка, я бы Черу лет сто отпустил. Но я жизнью не распоряжаюсь.

— А кто распоряжается? — тут же спросила она и с открытой издевкой сама же ответила: — Наверное, Бог.

Потешно у нее это получилось, но Луис не засмеялся, разговор зашел о серьезном.

— Бог или Высший Разум, судить не берусь. Просто каждому отмерено время. А какое — знать не дано.

— Не хочу, чтобы Чер на этом кладбище лежал! — со слезами в голосе воскликнула Элли. — Не хочу, чтобы Чер умирал! Это мой кот, а не Бога! Пусть Бог заведет себе кота и командует. Пусть что хочет, то и делает с ним и с другими старыми кошками. А Чер — мой! Мой!

На кухне послышались шаги, в кабинет заглянула встревоженная Рейчел. Элли плакала, уткнувшись в отцовскую грудь. Ей воочию представился ужас смерти, ее безобразный лик. Раз горю не помочь делами, можно хоть залить слезами.

— Элли, ну, успокойся. — Луис принялся укачивать дочку. — Ведь Чер жив, с нами, вон он, сидит.

— А вдруг умрет? — всхлипнула она. — А вдруг?

Луис все качал и качал девочку, гадая, о чем она плачет: о неотвратимости смерти, о том, что перед ней бессильны даже детские слезы, или о ее непредсказуемости. А может, у Элли, как у всякого человека, проснулась чудесная и страшная способность преобразовывать символы в умозаключения, когда прекрасные, когда высоко-благородные, а когда и беспросветно-ужасающие. Ведь если все звери умирают и их хоронят, значит, и Чер умрет.

ВДРУГ?

И его похоронят; а раз такое может случиться с котом, значит — и с папой, и с мамой, и малышом-братишкой. Самой Элли смерть виделась довольно смутно, а вот Кошачье кладбище — отчетливо. И безыскусные «памятники» можно потрогать, это уже не придумка, а действительность.

Конечно, можно и сейчас солгать ребенку, ведь солгал же он, говоря о кошачьих летах. Но ложь запоминается. И потом неизбежно всплывет, например, в характеристиках, которые дети по заведенному обычаю составляют на своих родителей. Так, его собственная мать однажды солгала ему, причем вполне безобидно: сказала, что женщины находят детишек в росистой траве поутру. И тем не менее Луис так и не простил ни матери (за то, что солгала), ни себе (за то, что поверил).

— Родная моя, так устроена жизнь.

— Плохо устроена! — воскликнула Элли. — Очень плохо!

Ну что ей ответить?!

Она снова заплакала. Но не беда. Слезы скоро уймутся, и это будет первым шагом к признанию истины, окончательному и бесповоротному.

Обнимая дочку, он слушал колокола, зовущие верующих на воскресную службу. Звон летит над полями все дальше и дальше. Элли притихла. И Луис не сразу сообразил, что вслед за своим котом уснула и хозяйка.


Он отнес дочь в спальню, уложил в кровать, вернулся вниз, заглянул на кухню. Рейчел замешивала тесто для пирога. Рассказал об утренних горестях дочки. Что это на нее нашло вдруг?

— Да, на нее не похоже. — Рейчел, управившись с тестом, отставила миску в сторону. — Но она, по-моему, всю ночь не спала. Возилась, ворочалась. Около трех утра Чер запросился на волю. Он всегда просится, когда Элли беспокойно спит.

— С чего бы ей…

— Сам знаешь, с чего! — рассердилась Рейчел. — Из-за этого чертова кладбища! Как ей не расстроиться! Она вообще кладбищ не видела, и конечно… расстроилась. Вряд ли я объявлю твоему другу Джаду Крандалу благодарность за ту прогулку.

ВОТ СРАЗУ ОНА ЕГО МНЕ В ДРУЗЬЯ ЗАПИСАЛА.

Луиса это и рассмешило и огорчило.

— Ну что ты, Рейчел!

— И я не хочу, чтобы Элли туда ходила!

— Джад ведь сказал, что если держаться тропы, то не опасно.

— Не в тропе дело. Сам прекрасно знаешь! — отрезала жена, схватила посудину с тестом и остервенело снова принялась месить. — Все дело в кладбище. Не место это для прогулок. Мало ли что туда ребятишки ходят за могилами ухаживать… Жуткое место! Там и болезнь любую подцепить можно. А я хочу видеть дочь здоровой!

Луис слушал и ушам своим не верил. Ему всегда казалось (причем небезосновательно), что уважительное отношение к тайному объединяло его с женой, скрепляло их супружество, в то время как то и дело приходили вести о разводах их друзей. А тайное в их жизни, хотя до конца и не осознанное, заключалось вот в чем: оба чуяли, что где-то, у начала начал, нет даже такого понятия, как супружество, союз; каждая душа сама по себе, живет вопреки всем доводам разума. Но это тайна, в нее нельзя проникнуть. И как бы хорошо один супруг ни знал другого, все равно изредка натыкаешься на стену непонимания или падаешь в бездну пустых обид. И уж совсем редко (слава Богу!) встречаешь полную отчужденность — так порой самолет проваливается внезапно в воздушную яму: вдруг замечаешь в близком человеке не свойственные ему до сих пор взгляды или отношения, иной раз такие чудные, что начинаешь беспокоиться за душевное благополучие супруга. И тогда, если дороги семья и покой, напоминаешь себе: сердятся одни лишь дураки, уверенные, что можно познать другого человека.

— Дорогая! О чем ты! Ведь это всего-навсего Кошачье кладбище!

— То-то Элли плакала навзрыд минуту назад. — Рейчел ткнула мешалкой в сторону детской. — Для нее это не просто кладбище! Душа у нее не скоро заживет. Нет уж, больше я ее туда не пущу. И дело не в тропе — она не собьется! — а в самом проклятом месте. Ведь Элли уже думает, что и Чер скоро умрет.

На миг Луису показалось, что он все еще беседует с дочерью: она встала на ходули, надела материно платье, ее лицо — точно резиновую маску — очень умное, с очень характерным выражением угрюмства и затаенной боли.

Нет, нельзя смолчать, нужно как-то объяснить, ведь это важно, нельзя просто учтиво кивнуть, да, мол, это — тайна, это — непознаваемо. Нужно объяснить, потому что жена в упор не видит чего-то важного и большого, наполняющего всю жизнь. Да и можно ли увидеть, когда нарочно зажмуриваешься.

— Рейчел, но ведь Чер и впрямь когда-нибудь умрет.

Жена сердито взглянула на него.

— Дело совсем не в этом, — чеканя каждое слово, сказала она, будто разговаривала с умственно отсталым ребенком, — Чер не умрет ни завтра, ни послезавтра…

— Я пытался объяснить…

— …ни через два дня, ни через два года, будем надеяться.

— Дорогая, но как можно с уверенностью говорить…

— Можно! — перешла на крик Рейчел. — Потому что ему у нас хорошо! И вообще никто в этом доме и не думает пока умирать. Так нужно ли доводить до слез малышку?! Ей долго еще не понять.

— Послушай, Рейчел…

Но слушать-то она и не собиралась. Ее словно прорвало:

— Так тяжело, когда рядом смерть! Умирает ли любимая собака, кто из родных или друзей — тяжело! А тут на тебе: туристам на обозрение — спешите видеть! — лесное звериное кладбище… — По щекам у нее покатились слезы.

— Ну, Рейчел. — Он хотел было обнять жену, но та сбросила его руки.

— Ай, да что там говорить! Мои слова для тебя что мертвому припарка.

Луис вздохнул.

— Мне сейчас кажется, будто я в огромную мясорубку попал, — улыбнулся он, надеясь на ответную улыбку. Но жена неотрывно смотрела на него, гневный огонь в глазах не угасал. Да, она не просто рассердилась, она сейчас вне себя от ярости. — Рейчел, — неожиданно заговорил он, — а как тебе сегодня спалось? — И поразился собственным словам.

— Ну и ну! — презрительно фыркнула она и отвернулась, в глазах мелькнула обида. — И это спрашивает умный человек! Что тут сказать?! Ты не меняешься, Луис! Так всегда: если не заладилось, виновата, конечно, Рейчел! Она эмоционально возбудима, и у нее очередной срыв!

— Ты несправедлива.

— Разве? — Она со стуком переставила миску с тестом подальше. Поджав губы, взяла красивую фигурную посудину для пирога, принялась мазать маслом.

Луис, набравшись терпения, сказал:

— Ребенок хочет узнать о смерти. Что же в этом страшного? А слезы — так это ее естественная реакция…

— Ну еще бы! Конечно, естественная! Оплакивать своего живехонького кота!

— Перестань! — оборвал ее Луис. — Чепуху городишь!

— Да я вообще не хочу больше этой темы касаться.

— А придется, — теперь не сдержался уже Луис. — Ты выговорилась, так послушай меня.

— Все равно, туда Элли больше не пойдет! И хватит об этом!

— Элли, между прочим, еще в прошлом году узнала, откуда берутся дети, — словно не слыша, продолжал Луис. — Помнишь, мы купили книгу о семье и разобрали ее с Элли. И ты согласилась: дети должны знать, как появляются на свет.

— Совсем другое дело!

— А вот и не другое! — грубо перебил жену Луис. — Когда я с ней в кабинете говорил о коте, вспомнилась мать, как она лапшу мне на уши вешала. Я спросил, откуда берутся дети. Вовек этой лжи не забуду. Дети вообще родителям неправды не спускают.

— Какое отношение это имеет к Кошачьему кладбищу! — снова взорвалась Рейчел, а взгляд был еще красноречивее. СРАВНИВАЙ И ДОКАЗЫВАЙ ХОТЬ ДО УТРА, ХОТЬ ДО ПОСИНЕНИЯ МЕНЯ УБЕЖДАЙ — НЕ УБЕДИШЬ!

Однако он попытался:

— О рождении она уже знает; увидела кладбище, так пусть узнает и о конце жизни. Это естественно. Естественнее и не придумать…

— Замолчи сейчас же! — заорала вдруг Рейчел, именно заорала. Луис даже вздрогнул от неожиданности, задел локтем пакет с мукой, свалил на пол, просыпал, взметнулось белое облачко.

— Черт бы ее побрал! — помрачнел Луис.

Наверху в спальне заплакал Гейдж.

— Молодец! Вот и малыша разбудил, — сквозь слезы проговорила Рейчел. — Спасибо за тихое мирное воскресное утро. — И направилась к сыну. Луис положил ей руку на плечо.

— Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос. Как врач, я допускаю, что всякое может случиться с любым живым существом. Ты сама будешь объяснять дочери, что произошло с котом, случись тому взбеситься или заболеть лейкемией — а кошки ей подвержены, как ты знаешь, или его задавит машина? Ты хочешь ей сама все растолковать?

— Пусти! — прошептала, нет, почти прошипела Рейчел. Гнева в голосе поубавилось, преобладали обида и смятение. НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДАЖЕ ГОВОРИТЬ И ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАСТАВИШЬ — вот что прочитал в ее взгляде Луис. — Пусти! Мне надо к Гейджу.

— Да, пожалуй, именно ты объяснишь все, как надо. Скажешь: «Об этом не говорят, приличные люди об этом помалкивают, хоронят…» тьфу, черт! «Хоронят» не говори, скажи, «скрывают», а иначе нанесешь девочке душевную травму.

— Ненавижу! — Она вырвалась и отступила. Как всегда, он пожалел о своих словах и как всегда — слишком поздно.

— Ну, Рейчел…

Она заплакала пуще прежнего.

— Оставь меня в покое! Хватит! Высказался!

На пороге обернулась — слезы все катились и катились по щекам.

— Лу, я не хочу и не буду больше заводить подобные разговоры при Элли. Учти. И ничего естественного в смерти нет. Ничего! И ты, как врач, должен это знать.

Круто повернулась — и была такова. Луис остался на кухне, где, казалось, еще жили отзвуки пронесшейся ссоры. Достал щетку из кладовки, подмел пол, задумавшись над последними словами жены: как же разнятся их взгляды и как долго оба этого не замечали. Именно как врач, он знал, что, помимо рождения, смерть — самое естественное явление на белом свете. Не испытания, не ссоры, не войны, не процветание и упадок. Лишь стрелки часов да таблички на могилах, и надписей уже не разобрать — вот оно, безостановочное время. Даже морские черепахи и могучие секвойи рано или поздно прощаются с жизнью.

— Бедная Зельда! — сказал он вслух. — Господи, до чего ж ей, наверное, было тяжело умирать.

На деле вопрос-то в другом: пустить все на самотек или вмешаться, все объяснить? Он вытряхнул муку из совка в мусорное ведро, припудрив пустые банки, старые коробки.

10

— Ну что, Элли не очень расстроилась? — спросил Джад Крандал.

Удивительно, уже в который раз старик попадает в точку бесцеремонными и не всегда приятными вопросами, словно чувствует, где самое больное место, подумал Луис.

Они с Джадом и Нормой сидели на веранде Крандалов, коротая нежаркий вечер не за привычным пивом, а за ледяным чаем.

На шоссе после рабочего дня было много машин, люди спешили по домам, как знать, не последние ли хорошие деньки дарит осень. Завтра начинается настоящая работа и у меня, подумал Луис. Вчера и сегодня в университет съезжались студенты. Оживали общежития, встречались после летней разлуки друзья, начались привычные и неизбежные сетования: дескать, опять по восемь часов высиживать на лекциях, опять в столовке будут плохо кормить. Весь день Рейчел была с ним холодна, точнее сказать, примораживала каждым взглядом. Он пошел навестить соседей, зная, что когда вернется, жена будет уже спать, положив рядом на середину Гейджа, чтоб он, не дай Бог, не свалился на пол. Мужнина половина постели будет белеть безжизненной пустыней.

— Так я говорю, Элли не очень…

— Простите, — смутился Луис, — отвлекся. Да, немного огорчилась. А как вы догадались?

— Сколько ребятишек перед нашими глазами-то прошло. Правда, Норма? — Джад взял жену за руку и тепло улыбнулся.

— И не сосчитать, — поддакнула Норма. — Детей мы любим.

— Частенько Кошачье кладбище для них — первая встреча со смертью, — продолжал Джад. — Одно дело — телевидение. Дети понимают, что там все понарошку или как, например, в старых вестернах, что у нас в кинотеатре по субботам крутят. Люди — хвать за грудь или живот и валятся наземь. А то, что на нашем холме — вот оно, можно потрогать, куда убедительнее, чем телевидение или кино, вместе взятые.

Луис кивнул. ВЫ БЫ ЖЕНЕ МОЕЙ РАССКАЗАЛИ.

— Некоторых, правда, почти не задевает, во всяком случае, по лицам не скажешь. Зато другие как редкую марку или монетку берегут воспоминания. Возвращаются к ним. Мучаются. Но все потом проходит. Правда, кое у кого… Норма, ты помнишь сынишку Холлоуэев?

Старушка кивнула. В стакане у нее постукивали кубики льда. Очки висели на цепочке на груди. Проходящий грузовик резанул светом фар, и цепочка сверкнула серебром.

— Его мучили кошмары… Мертвецы, восстающие из могил, и тому подобное. Потом у него умерла собака — отраву какую-то съела, так все решили, верно, Джад?

— Да, люди говорили вроде так. Это в двадцать пятом было. Билли и десяти лет не сравнялось. Вырос, в политику ударился, захотел сенатором стать. В Конгрессе свою кандидатуру выставлял, да голосов недобрал. Это еще до корейской войны было.

— Так вот, он с друзьями решил похоронить собаку, — вспоминала Норма. — Беспородная она, так родители противились из-за его кошмаров. Но все образовалось. Двое ребят постарше даже гроб сколотили, верно, Джад?

Джад кивнул, отпил ледяного чаю.

— Звали их Дин и Дана Холл. Вот они с Билли дружили. И еще один паренек, не помню уж, как звали, кажется, из семьи Бауи. Они еще недалеко от Центральной магистрали жили в старом доме Броккетов. Помнишь, Норма?

— Да! Да! — воскликнула та, словно речь шла о вчерашнем дне. — Точно, кто-то из Бауи. То ли Алан, то ли Берт.

— А уж не Кендал ли? — подсказал Джад. — Помню, они все спорили, кому нести гроб. Хотелось всем, а гроб-то маленький, двоим-то нечего делать. Дана с Дином, помню, говорили, что раз они гроб мастерили, им и нести, а еще потому, что они близнецы, вроде больше подходят. Билли возразил: они, мол, собаку плохо знали, а нести должны только самые близкие друзья, а не просто плотники… — Джад с Нормой рассмеялись. Луис лишь сдержанно улыбнулся.

— Чуть не подрались ребята. И тут Менди Холлоуэй, сестра Билли, притащила четвертый том Британской Энциклопедии, — продолжал Джад. — Ее отец был единственным врачом окрест и единственным, кто мог позволить себе такое издание.

— У них и электричество в доме у первых появилось, — вставила Норма.

— В общем, так: летит восьмилетняя кроха, мчится со всех ног, никакие тормоза не удержат, юбчонка — парусом. И в руках — толстенная книга. А Билли и малыш Бауи — все-таки, наверное, Кендал, он еще потом в 1942-м разбился в тренировочном полете в Пенсаколе — так вот, они чуть не подрались с близнецами Холл, и все из-за того, кому нести разнесчастного пса на кладбище!

Луис невольно улыбнулся, а потом и вовсе засмеялся. Тягостное, напряженное состояние после ссоры с Рейчел проходило.

— «Погодите! Погодите! Посмотрите в книге!» — это им кроха-то кричит. Ишь, чертовка…

— Опять, Джад? — Норма укоризненно посмотрела на мужа.

— Прости, дорогая. Увлекаюсь и за рассказом не замечаю, ты же знаешь.

— Боюсь, знаю слишком хорошо.

— И, представляете, малышка открывает том прямо на слове ПОХОРОНЫ. Там, значит, изображена королева Виктория, как ее провожают в последний путь, и у гроба с каждого боку человек по сорок пристроилось. Некоторые корячатся, несут, а остальные, знаете, во всяких там стародавних нарядах стоят, как рысаки на ипподроме, ждут, когда старт дадут. А Менди и говорит: «В похоронах важной особы может участвовать любое количество людей. Так в книге написано».

— И все разрешилось? — спросил Луис.

— Представьте себе, да! К ним еще человек двадцать присоединилось — чем не королевские похороны, разве что одеты все попроще. Менди там за главную: построила всех, каждому по цветку сунула, кому одуванчик, кому маргаритку, кому — венерин башмачок. И повела. Вот кому в политику-то надо. Бьюсь об заклад, Менди в Конгресс США запросто бы попала. — Джад усмехнулся, покачал головой. — И знаете, у Билли с тех пор все кошмары кончились. Погоревал он о собаке, а жизнь-то свое берет, все проходит. Так же и у нас, у взрослых.

Луису сразу вспомнилась истерика жены.

— У Элли тоже пройдет. — Норма вздохнула, уселась поудобнее. — Вы, небось, думаете, мы только о смерти и разговариваем. Мы с Джадом еще поскрипим маленько, накаркивать смерть не собираемся…

— Да Бог с вами! — не удержался Луис.

— …Но все же приятно, что мы с Беззубой на «ты». Теперь почему-то не говорят о смерти, то ли стыдятся, то ли боятся. Даже по телевизору похорон не показывают, может, опасаются детям навредить, они ведь впечатлительные. И гробы сейчас на похоронах уже закрыты, ни увидеть покойника в последний раз, ни попрощаться толком. Словно людям хочется поскорее забыть об умершем. Странно. Зато по телевизору чего только не насмотришься, особенно по этому, кабельному. — Джад откашлялся, взглянул на Норму. — То, что раньше стыдились показывать, теперь на всеобщее обозрение выставляют. Занятно, как из поколения в поколение меняются взгляды.

— Вы правы, — кивнул Луис.

— Ну, мы-то с Нормой — осколки старых времен, — едва ли не виновато сказал Джад. — Тогда к смерти спокойнее относились. Помню, после войны эпидемия лихорадки пронеслась, ни малых детей, ни беременных — никого не щадила. Теперь доктора ровно чародеи: махнут волшебной палочкой, и болезни как не бывало. Во времена нашей с Нормой молодости, если у человека рак, почитай, он к смерти приговорен. В двадцатые годы ведь облучением не лечили. Скольких с той поры смерть унесла. — Он помолчал, потом заговорил снова: — Смерть нам другом, а не врагом была. У моего брата Пита в девятьсот двенадцатом аппендицит лопнул и гной растекся внутри — в президентах у нас Тафт, кажется, ходил. А было Питу четырнадцать лет, и лучше него в городе бейсболиста не сыскать. В наши дни, чтоб смерть понять, в колледже не надо было учиться. Смерть всегда рядом. Заглянет в дом, посидит за столом, иной раз даже за задницу ущипнет — помни, мол!

Сейчас Норма не стала корить мужа за грубое слово, лишь молча кивнула.

Луис встал, потянулся.

— Пора домой. Завтра трудный день.

— Да, завертится у вас карусель, что и говорить. — Джад тоже поднялся. Видя, что и Норма пытается приподняться, помог ей. Сморщившись от боли, она встала.

— Сегодня похуже? — спросил Луис.

— Терпимо.

— Ляжете в постель, постарайтесь прогреть больное место.

— Хорошо. Да я так и делаю обычно. Луис… не беспокойтесь об Элли. У нее скоро появится много новых друзей, она забудет о кладбище. Потом, глядишь, отправятся туда ватагой, подновят надписи, расчистят тропу, может, посадят цветы. Иной раз на них находит, добрые чувства берут верх. И тогда, увидите, Элли совсем иначе отнесется к смерти. Мало-помалу они тоже перейдут на «ты».

ЕСЛИ НЕ ВОСПРЕПЯТСТВУЕТ МОЯ ЖЕНА.

— Приходите завтра вечерком, расскажете, как прошел день, — предложил Джад. — Я вас заодно в картишки обыграю.

— Меня так просто не возьмешь. Я вас перехитрю: подпою сначала.

— Док, — с серьезным лицом проговорил Джад, — в тот же день, когда вам удастся перехитрить меня в картах, я отыграюсь в чем-то другом.

И, засмеявшись, Луис повернул к дому, терявшемуся в осенних сумерках.


Рейчел уже спала, Гейдж свернулся клубочком у нее под боком. Даже во сне, казалось, мать защищает ребенка. Ничего, скоро она перестанет сердиться, случались ведь и раньше размолвки, и в отношения вкрадывался холодок, правда, такой серьезной еще не было. Он и грустил, и сердился, и тосковал об утраченном мире, хотел вернуть его, но не знал как, да и ему ли делать первый шаг к примирению? Да и есть ли в этом смысл? Все равно что дуть против ветра. Не забыть всех ссор, скандалов, хотя немногие сравнятся с нынешним, вспыхнувшим из-за вопросов Элли и ее слез. А много ль таких размолвок нужно, чтобы семейная жизнь претерпела существенные изменения? И вот, читаешь в газете о разводе не кого-либо из друзей, а о своем собственном.

Он разделся, завел будильник на шесть утра. Принял душ, вымыл голову, побрился, проглотил таблетку от изжоги (что-то после ледяного чая Нормы начал пошаливать желудок), почистил зубы. А может, изжога стала донимать его потому, что он дома; потому, что в постели Рейчел отгородилась от него сыном. Самое важное — границы, вспомнилась ему фраза из университетского учебника истории.

Вроде все сделано, можно и спать ложиться, но сон не шел. Что-то внутри щемило. Вспомнились два прошедших дня. Он лежал, прислушиваясь к дыханию жены и сына, ровному, почти одновременному. ГЕН. ПАТТОН… ХАННА, ЛУЧШАЯ СОБАКА НА СВЕТЕ… МАРТА, ЛЮБИМАЯ КРОЛЬЧИХА… Элли плачет и гневается: не хочу, чтобы Чер умирал!.. Это мой кот! Пусть Бог заводит себе кота… Рейчел — тоже сердится: ты, как врач, должен знать… Норма Крандал: похоже, люди хотят поскорее забыть… И Джад — голос у него тверд и уверен, голос далекого прошлого… Иногда смерть сидит с вами за столом, иной раз даже за задницу ущипнет.

Голос старика сливался с голосом матери Луиса, она рассказывает сыну, откуда берутся дети, лжет четырехлетнему мальчику… говорит ему правду лишь в двенадцать лет, когда погибла в автомобильной катастрофе его двоюродная сестренка Рути. Один балбес, увидев ключи в кабине грузовика, решил покататься, но, запустив мотор, не сумел остановить и смял в лепешку машину отца Рути вместе с девочкой. На лице у нее остались лишь царапины. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ ОНА УМЕРЛА, все твердил Луис, когда мать сказала ему правду. Он понимал слово «смерть», но тогда не чувствовал смысла. КАК ЭТО — УМЕРЛА? О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ? И потом мелькнула мысль: А КТО ЖЕ ЕЕ ПОХОРОНИТ? Дядя Карл сам был гробовщиком, но чтобы он… Нет, невозможно. Страх нарастал, и он уцепился за эту мысль, как утопающий — за соломинку. Ничего важнее на свете нет! Вроде известного: а кто же бреет брадобрея?

«Наверное, Донни Донахью», — ответила мать.

Глаза у нее красные, то ли заплаканные, то ли просто очень усталые. А может, ей нездоровится. Донни — дядин лучший деловой партнер.

— Ох, Луис… Бедная малышка Рути… Как, наверное, она мучилась… Помолись за нее, Луис, молись вместе со мной, помогай мне.

Они встали на колени прямо на кухонном полу и принялись молиться. И молитва помогла Луису осознать произошедшее: раз мать просит о душе девочки, значит, тело ее больше не живет. Не успел он закрыть глаза, как ему привиделась Рути. Вот она пришла к нему на тринадцатилетие, пустые глазницы, а глаза, как на ниточках, болтаются на щеках, некогда рыжие волосы покрылись серой плесенью… Но видение это вызвало у него не отвращение и страх, а тоску и любовь…

И он кричал от боли, которой душа его раньше не знала: МАМА! ОНА НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ! НЕ МОЖЕТ! ВЕДЬ Я ЕЕ ЛЮБЛЮ!

И тихий ответ матери также дал толчок его воображению: пустые, словно мертвые поля под ноябрьским небом, опавшие розовые лепестки, уже побуревшие и загнувшиеся по краям, пустые озерца, заросшие осклизлыми водорослями. Всюду гниение, распад, прах.

— Да, мой дорогой, очень жаль, но ничего не поделать, Рути с нами больше нет.

Луиса пробрала дрожь от воспоминаний. НУ, УМЕРЛА, И ВСЕ. ЧЕГО ТЕБЕ ЕЩЕ-ТО НУЖНО?

И тут он вспомнил, что забыл сделать. Может, оттого и не спится накануне учебного года, оттого и лезут в голову детские воспоминания.

Он поднялся, хотел было спуститься на первый этаж, но неожиданно завернул в комнату Элли. Она мирно спала, открыв рот. На ней была старенькая голубая пижама, из которой девочка давно выросла. Господи, Элли, ты растешь не по дням, а по часам! В ногах у нее примостился Чер, тоже спавший мертвым сном. УЖ ИЗВИНИТЕ, НО И ПРО ЖИВЫХ ТАК ГОВОРЯТ.

В прихожей, над телефоном на доске, где обычно оставляли разные послания, просьбы и счета наверху, аккуратными печатными буквами рукой Рейчел выведено: ЧТО МОЖНО ОТЛОЖИТЬ НА ПОТОМ. Луис взял телефонную книгу, нашел нужный номер, переписал его на листок. А под номером добавил: «Квентин Л. Джоландер, вет. вр. Договориться насчет Чера. Если не возьмется сам, порекомендует кого-нибудь».

Задумчиво посмотрел на листок — а не торопится ли он? Дурные предчувствия могут ведь и оправдаться. И сегодня он решил — не нарочно, скорее даже неосознанно, — что Черу больше нельзя далеко отлучаться из дома, а тем более перебегать опасную дорогу.

Но тут вернулись прежние сомнения. Не скажется ли кастрация на кошачьей личности? Не превратится ли их любимец в вялого старика раньше времени? Так и будет целыми днями спать на теплой отопительной батарее да есть, когда наполнят миску. Ему больше по душе теперешний Чер, худой и своевольный.

По шоссе снова прогромыхал грузовик, и сомнения Луиса вмиг развеялись. Он решительно пришпилил бумажку к доске.

11

Наутро за столом Элли, видимо, уже прочитав новую записку, спросила, что это значит.

— А значит это то, что Черу предстоит маленькая операция, — пояснил Луис. — На день мы отвезем его к ветеринару. А вернется и больше не станет убегать со двора.

— И через дорогу не будет? — спросила Элли.

ОНА ХОТЬ И МАЛЕНЬКАЯ, НО СООБРАЖАЕТ.

— И через дорогу не будет.

— Ясно! — кивнула дочь и больше вопросов не задавала.

Луис был готов к слезам, к долгим уговорам (разве дочка добровольно отдаст кота хотя бы на ночь!) и очень удивился, с какой легкостью Элли согласилась. А потом понял, сколь сильно ее терзала тревога за Чера. Все-таки Рейчел не права. Не только огорчения принесло дочери Кошачье кладбище.

Да и Рейчел, кормившая Гейджа яйцом, с благодарностью и одобрением посмотрела на мужа. У Луиса сразу полегчало на душе: значит, «холодная война» позади, томагавк зарыт. Хотелось бы верить — навсегда.

Подоспел желтый автобус, забрал Элли. Рейчел подошла к мужу, обняла его за шею, нежно поцеловала.

— Ты молодец, правильно все сделал. Прости меня, дуру.

Луис поцеловал ее в ответ, но слова жены насторожили. Нет, конечно, «прости меня, дуру» слышать не в новинку; но говорила Рейчел эти слова обычно, когда ей удавалось настоять на своем.

Гейдж тем временем самостоятельно, неуклюже переваливаясь, подошел к застекленной двери и засмотрелся на дорогу.

— Би-би, — изрек он, подтягивая сваливающиеся ползунки, — Элли — би-би.

— Он уже совсем большой, — вздохнул Луис.

— Чем быстрее вырастет, тем лучше для меня, — улыбнулась Рейчел.

— Не успеешь оглянуться, вместо ползунков брюки натянет, а чтоб дальше рос, ты и сама не захочешь.

Рейчел рассмеялась. Мир в семье восстановлен. Она поправила ему галстук, отступила на шаг, придирчиво осмотрела.

— Ну как, сойду за третий сорт, начальник? — спросил он лукаво.

— Просто красавец!

— Еще бы. А не похож ли я на хирурга-кардиолога с четвертьмиллионным доходом?

— Нет, все тот же Лу Крид, маньяк рок-н-ролла, — снова улыбнулась Рейчел.

Луис взглянул на часы.

— Что ж, пора мне надевать свои ботинки-самоплясы, они же скороходы, и в путь!

— Волнуешься?

— Немного.

— Не бойся. Тебе придется за шестьдесят семь тысяч в год накладывать повязки, лечить от гриппа, похмелья, раздавать девчонкам противозачаточные таблетки.

— Не забудь еще лобковых вшей! — ухмыльнулся Луис.

Как удивился он, когда старшая медсестра, мисс Чарлтон, показала ему в первый же день огромные запасы таблеток от головной боли, их хватило бы на целую армию.

— Студенты, особенно те, кто в городе живет, пьют не просыхая. С последствиями, конечно. Увидите сами.

Да уж, непременно увижу, подумал Луис.

— Удачного тебе дня! — напутствовала Рейчел и поцеловала его долгим поцелуем. А потом нарочито строго прибавила: — И ради Бога, не забывай, что ты — начальник, а не зеленый фельдшер.

— Слушаюсь, доктор, — смиренно кивнул Луис, и оба расхохотались. Мелькнула мысль: а не спросить ли напрямик: ЧТО НА ТЕБЯ НАШЛО ТОГДА? ОПЯТЬ ЗЕЛЬДА ПОКОЯ НЕ ДАЕТ? ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕШЬ, КАК ОНА УМИРАЛА? Но сдержался. Сейчас не время. Как врач, Луис знал немало: важнейшее, пожалуй, то, что смерть столь же естественна, сколь и рождение. Но знал он и другое: нельзя бередить рану, которая только-только начала заживать. И он сдержался, не спросил. Лишь поцеловал жену на прощание и вышел.

Отличный денек! В самый раз начинать работу. Солнечная, будто праздничная погода, ясное голубое небо, тепло. Выехав на шоссе, огляделся. Странно, уже осень, а палой листвы не видно. А это ведь так красиво. Но не беда, подождем еще, подумал он.

«Хонда», вторая машина в семье, послушно катила к университету. Итак, сегодня Рейчел позвонит ветеринару, кота кастрируют, и все страхи, связанные с Кошачьим кладбищем и со смертью, забудутся. Возможно ли вообще думать о смерти этим чудесным сентябрьским утром?

Луис включил радио, нашел популярную песенку и начал подпевать, не очень умело, зато с истинным удовольствием.

12

Подъезжая к университету, он первым делом заметил, что движение на дороге резко возросло. Прибавилось машин, появилось множество велосипедистов и бегунов за здоровьем. Двоих Луис едва не сбил, пришлось резко затормозить, нажать на гудок. Его всегда раздражало поведение этих бегунов (равно и велосипедистов): стоит им оказаться на дороге, они сразу забывают о всякой ответственности. Думают только об удовольствии. Один из бегунов, сжав кулак, выбросил вверх средний палец — жест однозначно непристойный, — даже не посмотрев по сторонам. Луис вздохнул и поехал дальше.

Потом внимание его привлекла стоянка служебных машин — привычной «Скорой помощи» на месте не оказалось. В лазарете найдется, конечно, все необходимое, чтобы на короткий срок справиться почти с любым недугом: две прекрасно оснащенные процедурные, по другую сторону широкого коридора — две палаты на пятнадцать мест каждая. Не хватало лишь операционной или хотя бы годного для операций помещения. Случись серьезный несчастный случай, и «Скорая помощь» доставляла пострадавшего в Медицинский центр Восточного Мейна. Первым университетский лазарет показал Луису его будущий помощник — Стив Мастертон. Он с гордостью обратил внимание шефа на диаграмму вызовов «Скорой помощи», за последние два учебных года ею воспользовались лишь двадцать восемь раз. Очень хороший показатель, ведь одних студентов за десять тысяч, а всего в университетском городке около семнадцати тысяч человек. И вот на тебе! В первый же рабочий день кто-то вызвал «Скорую»!

Он поставил машину в отведенный специально для него квадратик. «Доктор Крид» — гласила табличка на свежепокрашенном столбике. И поспешил в лазарет.

Медсестру Чарлтон он застал в приемной, она мерила температуру девице в джинсах. Медсестре было около пятидесяти, волосы уже тронуты сединой, однако делала она все проворно и скоро. Теперешняя ее пациентка, недавно загорая, умудрилась получить ожоги. Кожа шелушилась вовсю, заметил Луис.

— Доброе утро, Джун, — поздоровался он. — А где «Скорая»?

— Ой, доктор, такая беда стряслась! — Чарльтон извлекла изо рта девицы градусник, внимательно посмотрела. — Сегодня утром, часов в семь, Стив Мастертон приехал, глядь, а у передних колес «Скорой» лужа. Радиатор протекает. Ну, и отвезли ее на ремонт.

— Надо же! — Луис вздохнул с облегчением. Слава Богу, что не по вызову. — И когда ж нам ее вернут?

Джун Чарлтон рассмеялась.

— Надо знать наши университетские мастерские. Хорошо, если к Рождеству как подарок получим. — Взглянув на студентку, сказала: — У вас слегка повышена температура. Примите две таблетки аспирина. И посидите дома: никаких баров, никаких свиданий по ночам.

Девушка поднялась, окинула Луиса одобрительным взглядом и вышла.

— Наша первая пациентка в этом семестре, — без особой радости заметила сестра и встряхнула градусник.

— Похоже, вам она не по душе.

— Да я их всех насквозь вижу. Например, попадаются больные совсем другого типа: спортсмены. Играют и с переломами, и с вывихами, не говоря уж о растяжениях — лишь бы на скамейку запасных не посадили, лишь бы кисейной барышней не посчитали, даже своим будущим в спорте готовы пожертвовать. Потом вот вроде этой, девчушечки-соплюшечки. — Она кивнула в сторону окна.

Луису было видно, как девушка направлялась в сторону общежитий. Странно, в приемной ему показалось, что девушка чувствует себя скверно, да не хочет показывать. Сейчас же она шла быстро, повиливая красивыми бедрами, откровенно разглядывая парней и позволяя разглядывать себя.

— Эта у себя вечно болезни находит. — Чарлтон положила градусник в стерилизатор. — Раз двадцать за год к нам наведывается. Особенно перед экзаменами зачастит: то у нее якобы двустороннее воспаление легких, то бронхит ее вот-вот в могилу сведет. Глядишь, четыре-пять зачетов ей скостят, особенно у тех преподавателей, кто «свирепствует», как они говорят. Такие студенты вечно «заболевают» перед устными экзаменами, на письменном им легче.

— Что-то мы сегодня мрачно настроены, — усмехнулся Луис, хотя на душе у него и впрямь было невесело.

— Не принимайте близко к сердцу. — Сестра даже подмигнула ему. — Я из-за пустяков не переживаю и вам не советую.

— А где сейчас Стивен?

— У вас в кабинете. Бумажки разбирает. Бюрократам отписки шлет, а на стоящие письма отвечает.

Луис вышел. Как бы ни утешала его здравомыслящая Чарлтон, Луис понимал: началась его подневольная жизнь.


Много позже, стараясь припомнить (если это вообще удавалось), когда жизнь его обернулась кошмаром, он все чаще возвращался к тому утру, первому рабочему утру: в десять утра привезли умирающего юношу, Виктора Паскоу.

А до десяти все шло тихо, гладко. В девять явились две новые санитарки-карамельки, как называли их за полосатые платья, им дежурить до трех. Луис угостил их кофе с пончиком, минут пятнадцать объяснял, в чем состоит работа, и — самое, пожалуй, важное — рассказывал о том, что оставалось за пределами служебных обязанностей. Потом передал молодых помощников старшей сестре. Он слышал, как уже за дверью его кабинета она спросила:

— От дерьма или блевотины у вас аллергии не бывает? Тут этого добра насмотритесь.

— Боже правый! — пробормотал Луис и даже прикрыл глаза. Но улыбку сдержать не смог. Ох уж эта Чарлтон! С такой старушкой не заскучаешь!

Луис принялся заполнять длинную анкету — требовался полный перечень всех лекарств и оборудования в лазарете (Стив Мастертон жаловался: «Каждый год одно и то же! Напишите им: «Имеется полный комплект оборудования для пересадки сердца за восемь миллионов долларов» — они сразу заткнутся!), — и работа целиком поглотила его, лишь урывками подумывал он о чашечке кофе. Вдруг со стороны коридора и приемной раздался крик Мастертона:

— Луис! Луис! Скорее! Беда!

И столько было в этом возгласе страха, что Луис, не раздумывая (будто того и ждал!), сорвался с кресла. Тонкий, пронзительный вопль донесся с той же стороны. Затем хлесткий удар вроде пощечины — и голос Мастертона:

— Сейчас же прекрати! Кому говорю! Прекрати или убирайся к чертовой матери!

Луис ворвался в приемную. Кровь, много крови — первое, что бросилось ему в глаза. Одна из санитарок всхлипывала. Другая, белая как снег, прижав кулачки к губам, не ведая, растянула их в непотребной страшной ухмылке. Мастертон стоял на коленях, поддерживая голову распростертого на полу юноши.

Луис увидел в выпученных глазах помощника страх. Он попытался было что-то объяснить, но не смог выговорить ни слова. Около дверей лазарета собралась толпа. Любопытные, сложив руки козырьком, чтобы не слепило солнце, заглядывали сквозь стеклянные панели. Совсем не к месту Луису вдруг вспомнилось, как в детстве, лет тридцать назад, он рано утром, пока мать еще не ушла на работу, смотрел с Дейвом Герроуэем программу новостей по тогда еще диковинному телевизору. А под окнами вот так же собрались люди поглазеть… Луис обернулся: ну, конечно, и здесь под окнами зеваки. Дверь ему нечем занавесить, но вот окна…

— Опустите шторы! — рыкнул он на ту санитарку, которая пронзительно кричала. Но она не пошевелилась.

— Ну-ка, живо! — прикрикнула Чарлтон и хлопнула ее по заднице.

Подействовало. Сию же минуту задернула зеленые шторы.

Чарлтон и Стив Мастертон, не сговариваясь, заслонили от любопытных лежащего на полу.

— Принести жесткие носилки? — спросила сестра.

— Да, может, и пригодятся, — кивнул Луис и присел рядом с Мастертоном. — Ведь я его еще не осмотрел.

— Пошли, — позвала Чарлтон санитарку, опускавшую шторы. Та снова терзала кулачками уголки губ, вызывая все ту же гримасу — не от веселья, а от слез.

— Ох… Ну да.

— Ну вот, так-то лучше. Пошли! — Медсестра снова шлепнула девушку, подтолкнула ее, и зашуршало платье-карамелька о стройные девичьи ноги.

А Луис склонился над своим первым пациентом в этом университетском лазарете, парнем лет двадцати. Луису хватило одного взгляда, чтобы поставить единственно важный диагноз: жить тот не будет. У него размозжена голова, перебита шея. Сломанная ключица торчит из распухшего, очевидно, вывихнутого плеча. На ковер из разбитой головы сочится кровь и мутная, похожая на гной, жидкость. Луис даже видел пульсирующий сероватый мозг — будто заглядываешь в разбитое окно. В черепе зияла огромная рана, сантиметров пять в ширину. Если бы в голове парень, подобно Зевсу, вынашивал дитя, то без труда мог бы родить (у Зевса же ребенок появился изо лба). Невероятно, как парень до сих пор жив. В ушах у Луиса вдруг прозвучали слова Джада Крандала: ИНОЙ РАЗ СМЕРТЬ ДАЖЕ ЗА ЗАДНИЦУ УЩИПНЕТ. И потом — сказанные его женой: МЕРТВОГО К ЖИЗНИ НЕ ВОРОТИШЬ. Вот именно! Луиса вдруг охватило жуткое желание: рассмеяться в голос. Мертвого к жизни не воротишь, верно, дружище, против этого не попрешь.

— «Скорую»! Живо! — заорал он Мастертону.

— Так ведь «Скорая»…

— Господи, Боже мой, совсем из головы вылетело. — Луис даже стукнул себя по лбу. Взглянул на медсестру. — Джун, что вы в таких случаях делаете? Звоните в университетскую охрану, в городскую больницу?

Сестра, судя по виду, была и потрясена, и расстроена — нечасто с ней такое случается, определил Луис. Но она быстро взяла себя в руки и четко ответила:

— Не знаю, доктор. При мне у нас подобных случаев не было.

Луис принял решение сразу:

— Свяжитесь с местной полицией. Нам некогда дожидаться «Скорой» из города. Если нужно его в больницу везти, и на пожарной машине доставят. У них и мигалка, и сирена. Действуйте, Джун!

Она быстро, сочувственно взглянула на него и отошла. Луис понял этот взгляд: перед ними лежит загорелый, крепкий парень, может, дорожный рабочий, может, маляр или тренер по теннису, не угадать — на нем лишь красные шорты. И что бы доктор да и все в лазарете ни делали, будь в их распоряжении «Скорая помощь» — все одно парень умрет.

Но пока, к их изумлению, он даже шевелился. Дрогнули веки. Голубые глаза с кровавыми окружьями около зрачков обвели комнату невидящим взглядом. Парень попытался даже повернуться, и Луис, памятуя о шейном переломе, придержал голову умирающего. Как знать, хоть у него и черепная травма, но боль он, может быть, чувствует.

ГОСПОДИ, ВЕДЬ У НЕГО ДЫРА В ГОЛОВЕ! ДЫРА!

— Что с ним случилось? — задал он Стиву вопрос, бессмысленный и глупый. Вопрос зеваки. Рана в голове красноречивее объяснений. — Его полиция привезла?

— Да нет, студенты на одеяле приволокли. Обстоятельств я не выяснял.

А напрасно. Причины, как и следствия, должны быть известны врачу.

— Пойдите, разузнайте. Найдите тех, кто его принес. Проводите их в соседний кабинет. Они мне нужны, но крови с них достаточно, насмотрелись!

Мастертон и сам с радостью отошел от распростертого тела, распахнул дверь — в комнату сразу ворвался шум взволнованных голосов: вопросы любопытных, недоумение очевидцев. Завыла полицейская сирена. Прибыли из университетской охраны. Луис облегченно вздохнул, но то было облегчение труса.

В горле умирающего забулькало. Он хотел что-то сказать. До Луиса донеслись отдельные звуки, даже слоги, но слов он разобрать не мог.

Луис наклонился.

— Все образуется, парень. — Ему вспомнились Рейчел и Элли, и в животе закрутило. Он поднес руку ко рту, дабы унять тошноту.

— Ка-а-а… — простонал парень. — Кла-а-а…

Луис обернулся — рядом никого не оказалось.

Послышался голос Джун Чарлтон — она громогласно объясняла санитарке, что носилки нужно искать в кладовке палаты номер два. А что ей эта палата номер два, усмехнулся про себя Луис, пустой звук. Ведь она первый день на работе. Да, не очень-то приветливо встретил их мир медицины. По ковру около разбитой головы парня расползлось бурое пятно. Слава Богу, перестала сочиться внутричерепная жидкость.

— На Кошачьем кладбище… — прохрипел парень и… улыбнулся. Жуткая улыбка, сродни той, что исказила лицо одной из санитарок.

Луис выжидательно глядел на парня, не понимая, точнее, отказываясь понять, что тот сказал. Наверное, ему послышалось. ПРОСТО Я ПОДСОЗНАТЕЛЬНО СЛОЖИЛ ЕГО ЗВУКИ В ЗНАКОМЫЕ СЛОВА, СПРОЕЦИРОВАЛ НА СОБСТВЕННЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ, убеждал себя Луис. Но не прошло и минуты, как он понял, что все совсем не так. Его вдруг пронзил ужас, необъяснимый животный страх. По всему телу побежали мурашки, именно побежали — по рукам, по ногам, по животу. Но даже сейчас он не верил тому, что услышал. Да, вроде бы запекшиеся губы умирающего прошептали, а чуткое ухо Луиса уловило знакомые слова. Значит, снова принялся убеждать себя Луис, у меня начались и слуховые, и зрительные галлюцинации.

— Что, что ты сказал? — повторил он.

На этот раз отчетливо, хотя изменившимся голосом, похожим на лепет попугая или ученой вороны, парень проговорил:

— Кошачье кладбище… это вовсе не кладбище.

Взгляд все так же устремлен в пустоту, зрачок — в кровавом кольце, губы шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы.

Ужас снова схватил Луиса холодными лапищами, сжал теплое, живое сердце. Все крепче и крепче. Вырваться бы из этих тисков, убежать, не видеть кровавой, говорящей головы на ковре в приемной лазарета.

Луис никогда не был подвержен ни религиозной мистике, ни суевериям и все же сейчас оказался совсем не готовым к такому… Он даже не знал, как назвать это.

Противясь желанию убежать, унести подальше свою измученную душу, он наклонился еще ниже к умирающему.

— Что, что ты сказал? — переспросил он.

Улыбка, мертвая, ужасная улыбка в ответ.

— Земля там ровно камень, но сердце человеческое еще тверже, Луис, — прошептал парень. — И каждый взращивает в нем, что может… и заботливо… возделывает…

ЛУИС — мелькнуло в голове у доктора, сначала без всякой связи, потом: ГОСПОДИ! ОТКУДА ОН ЗНАЕТ МОЕ ИМЯ?

— Кто ты? — дрожащим голосом спросил Луис. — Кто ты?

— …индейцы… оживят мое тело… Держись подальше… Берегись…

Парень захрипел, и на Луиса будто дохнуло смертью: не залечить внутренние переломы и разрывы, не заставить сердце биться, все идет к концу.

— Что-что? — Луис даже легонько тряхнул парня за плечи.

— А-а-а-а, — простонал тот, и у него начались предсмертные судороги. Но вот он будто напрягся и замер. Лишь взгляд вдруг сделался осмысленным, казалось, он искал глаза Луиса. Потом сразу все кончилось. От тела пошел неприятный запах. Луис еще надеялся, что парень заговорит, он просто обязан заговорить! Но взгляд остановился, глаза начали стекленеть. Парень скончался.

Луис откинул голову, расправил плечи, не замечая, что брюки и рубашка прилипли к телу — так он вспотел. Он закрыл глаза, и мрак, точно большим крылом, укрыл его. Голова кружилась, его мутило. Сообразив, в чем дело, он отвернулся от мертвого, наклонил голову, сунул ее меж колен, большим и указательным пальцами левой руки залез в рот и крепко, до боли надавил на корень языка…

…Через несколько секунд голова прояснилась.

13

Комната наполнилась народом, точно актерами, дождавшимися выхода на сцену. Луису все виделось как в полусне, он не знал, что делать, куда идти — в курсе психологии описываются эти ощущения, но сам он их никогда не испытывал и сейчас испугался. Наверное, так же чувствует себя наркоман, принявший большую дозу ЛСД.

И ВЕСЬ ЭТОТ СПЕКТАКЛЬ РАЗЫГРЫВАЕТСЯ ДЛЯ МЕНЯ, подумал он. КОГДА ПРОРОЧИЦЕ СИВИЛЛЕ НУЖНО СКАЗАТЬ МНЕ КОЕ-ЧТО, СЦЕНА ПУСТЕЕТ, А ПОСЛЕ СМЕРТИ ГЕРОЯ ВСЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ТУТ КАК ТУТ.

Вошли санитарки с жесткими носилками, на таких носят больных с травмами спины и шеи. Следом появилась Чарлтон, оповестив всех, что полиция вот-вот прибудет. Оказывается, парня сбило машиной, когда он совершал пробежку. Луису сразу же вспомнились беспечные бегуны утром, когда он ехал на работу, и сердце захолонуло.

Подоспел и Стив Мастертон, а с ним двое полицейских.

— Луис, — начал он, — я узнал, кто принес потерпевшего. — И осекся. — Луис, вам нехорошо?

— Нет, нет, все в порядке, — ответил тот и поднялся. Сразу же вновь накатила дурнота, но отступила. Луис взял себя в руки. — Так, говорите, его фамилия Паскоу?

— Да, Виктор Паскоу, — кивнул один из полицейских. — Так, по крайней мере, говорит подружка, с которой он вместе бегал.

Луис взглянул на часы, отметил время смерти.

За стеной, где Мастертон собрал свидетелей, слышался девичий плач. Вот так-то, крошка. С новым учебным годом! Успешных тебе занятий!

— Мистер Паскоу скончался в десять часов девять минут утра, — доложил он.

Один из полицейских отер ладонью рот.

Мастертон спросил вновь:

— Луис, вы здоровы? На вас ЛИЦА НЕТ!

Тот не успел ответить. Санитарка, выпустив из рук носилки, выбежала вон, не сдержав тошноты и испачкав передник. Зазвонил телефон. Плакавшая девушка вдруг принялась звать погибшего: «Вик! Виктор! Вик!» Сумасшедший дом, да и только. Полное смятение. Полицейский попросил у Чарлтон одеяло — накрыть покойного, а та колебалась: позволительно ли ей разбазаривать собственность лазарета. Луис поймал себя на том, что вспоминает цитату из Мориса Сендака: «И суеты пусть круговерть займется».

В груди опять поднимались истерические смешинки, но Луис их подавил. Правда ли, что это Паскоу произнес слова «Кошачье кладбище»? Правда ли, что назвал его имя? Вопросы обрушивались тяжкими ударами, валили с ног, выбивали из колеи. Но услужливый разум уже дробил цепочку воспоминаний, отделял одно слово от другого, ваял новый образ. Разумеется, Паскоу произнес совсем другие слова (если вообще что-либо произнес!). Неудивительно, что в столь трагический момент потрясенному Луису прислышалось нечто. Скорее всего Паскоу мог лишь стонать да мычать, а не говорить членораздельно.

Луис изо всех сил боролся с этими мыслями. Ведь он на работе. Его предпочли пятидесяти трем другим претендентам на это место. А он бездействует, не отдает приказаний. В комнате людей что сельдей в бочке.

— Стив, дайте санитарке успокоительного, — распорядился он и сразу почувствовал себя увереннее. Будто он — командир космического корабля, стартующего с крохотной планетки, то бишь с того момента, когда Паскоу заговорил. И вся ответственность лежит на Луисе. Он должен справиться со своей работой.

— Джун, дайте полицейским одеяло.

— Доктор, мы еще их не оприходовали.

— Все равно дайте. И посмотрите, как там наша санитарка. — Сам же взглянул на вторую. Она еще держала свой конец носилок и зачарованно смотрела на тело Виктора Паскоу.

— Санитар! — окликнул ее Луис.

— Ч-ч-что?

— Как зовут вашу напарницу?

— Ка-ка-какую?

— Ту, что сейчас вытошнило, — нарочито грубо бросил Луис.

— Джу-джу-джуди Делессио.

— А вас?

— Карла. — Девушка мало-помалу успокаивалась.

— Карла, идите, посмотрите, как там Джуди. И принесите одеяло. Найдете в кладовке в приемном кабинете номер один. Там их полным-полно. Всем выйти отсюда. Кроме медицинских работников. Здесь делать нечего.

Народ потянулся из комнаты. Вскорости затихли и рыдания за стеной. Снова затрезвонил телефон. Луис нажал кнопку «ждите ответа», не снимая трубки.

Один из полицейских, тот, что постарше, похоже, лучше владел собой. К нему Луис и обратился:

— Кого нужно оповещать в таких случаях? Вы можете составить список?

Тот кивнул.

— Подобного у нас уже шесть лет не было. Не очень-то весело семестр начинается.

— Что верно, то верно, — согласился Луис и поднял наконец трубку.

— Здравствуйте! Кто у вас там… — начал было взволнованный голос. Луис недослушал, бросил трубку и принялся звонить сам.

14

Кутерьма продолжалась до четырех часов, когда наконец Луис и глава университетской службы безопасности выступили с заявлением для прессы: Виктор Паскоу с другом и невестой совершал оздоровительную пробежку. Навстречу с превышением скорости шла машина — водитель Тремонт Уидерс, двадцати трех лет. Она-то и сбила бегуна, причем от удара потерпевший головой врезался в дерево. Друзья и двое прохожих принесли его на одеяле в лазарет, где он и скончался через несколько минут. Уидерса задержали по обвинению в превышении скорости, вождении в нетрезвом виде и непредумышленном убийстве.

Редактор университетской газеты спросил, мо


Содержание:
 0  вы читаете: Кошачье кладбище : Стивен Кинг  1  1 : Стивен Кинг
 2  2 : Стивен Кинг  4  4 : Стивен Кинг
 6  6 : Стивен Кинг  8  8 : Стивен Кинг
 10  10 : Стивен Кинг  12  12 : Стивен Кинг
 14  14 : Стивен Кинг  16  16 : Стивен Кинг
 18  18 : Стивен Кинг  20  20 : Стивен Кинг
 22  22 : Стивен Кинг  24  24 : Стивен Кинг
 26  26 : Стивен Кинг  28  28 : Стивен Кинг
 30  31 : Стивен Кинг  32  33 : Стивен Кинг
 34  35 : Стивен Кинг  36  37 : Стивен Кинг
 38  39 : Стивен Кинг  40  41 : Стивен Кинг
 42  43 : Стивен Кинг  44  45 : Стивен Кинг
 46  47 : Стивен Кинг  48  49 : Стивен Кинг
 50  51 : Стивен Кинг  52  53 : Стивен Кинг
 54  55 : Стивен Кинг  56  57 : Стивен Кинг
 58  37 : Стивен Кинг  60  39 : Стивен Кинг
 62  41 : Стивен Кинг  64  43 : Стивен Кинг
 66  45 : Стивен Кинг  68  47 : Стивен Кинг
 70  49 : Стивен Кинг  72  51 : Стивен Кинг
 74  53 : Стивен Кинг  76  55 : Стивен Кинг
 78  57 : Стивен Кинг  80  59 : Стивен Кинг
 82  61 : Стивен Кинг  84  58 : Стивен Кинг
 86  60 : Стивен Кинг  87  61 : Стивен Кинг
 88  62 : Стивен Кинг    



 




sitemap