Фантастика : Ужасы : Равноденствия. Новая мистическая волна : Дмитрий Силкан

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  4  8  12  16  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  124  128  132  134  135

вы читаете книгу

«Равноденствия» — сборник уникальный. Прежде всего потому, что он впервые открывает широкому читателю целый пласт молодых талантливых авторов, принадлежащих к одному литературному направлению — метафизическому реализму. Направлению, о котором в свое время писал Борхес, направлению, которое является синтезом многих авангардных и традиционных художественных приемов — в нем и отголоски творчества Гоголя, Достоевского, и символизм Серебряного века, и многое другое, что позволяет авторам выйти за пределы традиционного реализма, раскрывая новые, еще непознанные стороны человеческой души и мира.

И может быть, когда похолодеем И в голый рай из жизни перейдём, Забывчивость земную пожалеем, Не зная, чем обставить новый дом… В. Набоков

Предисловие

Писатели, которые здесь представлены, в основном относятся к новому литературному направлению России — к метафизическому реализму. Суть этого направления изложена мной в философской работе «Судьба бытия» (глава «Метафизика и искусство»).[1] Там я главным образом опирался на отстранённое исследование собственных художественных текстов. Уже потом я увидел, что значительная часть молодых писателей и поэтов, ищущих новые пути, следуют в своём творчестве метафизическому реализму. Это направление, его художественная мысль, исходит из того, что традиционный реализм (особенно на Западе) исчерпал себя и необходимо расширить его границы.

Человек в пределах традиционного реализма описан исключительно как социальное, биологическое и психологическое явление, и о нём рассказано в мировой литературе настолько многосторонне и подробно (в вышеупомянутых пределах, конечно), что дальнейшее его изображение в этом плане постепенно если не заходит в тупик, то становится явно недостаточным.

Метафизический реализм же предполагает такое изображение человека и мира, которое включает активное вторжение в текст метафизических реалий, описание скрытых, непознанных ещё сторон человеческой души и мира, их связи как с высшими, так и с низшими аспектами невидимого мира, философского или интуитивного осмысления реальности и расширения границ реальности до предельных возможностей человеческого разума и интуиции. Вместе с тем метафизический реализм вовсе не отказывается от изображения обыденной жизни, но сочетает в себе и «повседневное», и «мистическое». Границы реальности расширяются сейчас и с научной точки зрения, и то, что раньше считалось невозможным, теперь становится достижимым (см., например, учение так называемой «новой физики», их концепции времени и параллельных миров).

Классический авангард в искусстве и литературе в первой половине XX века (Пикассо, Кандинский, А. Белый) тоже пытался выйти за пределы традиционного реализма, но преуспели в основном авангардная живопись и музыка, частично поэзия, но не литература в целом. Кроме того, эти попытки отличались отрывом от «почвы», от «обыденной реальности», ходом в формализм, а это не характерно для метафизического реализма, который стремится сохранить связь с «землёй»; формализм совершенно чужд ему.

Слово «реализм» в этом направлении означает также и то, что метафизические прозрения здесь должны быть основаны на глубинном личном опыте, интуиции или философских знаниях, а не представлять из себя голый субъективизм или фантазии. Допустимо всё, если только за этим стоит глубина.

С другой стороны, метафизический реализм отличается чертами, резко отделяющими его от постмодернизма.

Постмодернизм обычно отличается иронией как художественным принципом, сознательным отказом от попытки духовного, глубинного познания мира. В постмодернизме литература становится своего рода интеллектуальной (а часто и неинтеллектуальной) игрой. Это ведёт к созданию совершенно искусственной художественной реальности, оторванной как от «видимой», так и от «невидимой» (духовной, умопостигаемой) жизни.

Всё это глубоко чуждо метафизическому реализму, который стремится к предельно серьёзному отношению к искусству как к средству познания мира, включая его самые скрытые от человеческого взгляда стороны. Это ещё связано с тем, что при таком подходе философское осмысление реальности играет большую роль в этом течении.

В принципе даже вышечеловеческий духовный мир может стать объектом такого искусства (как было в Средние века, у Данте, например), если писатель или поэт при этом владеет достаточным метафизическим знанием или индивидуальной духовной интуицией. Не менее важно, если он обладает знанием традиционной духовной символики.

Отсюда можно вывести заключение, что метафизический реализм как литературное течение имеет отдалённую связь с символизмом Серебряного века русской поэзии. Но это скорее относится к метафизической поэзии, чем к прозе, для которой типичны проявленные черты связи как с грубой действительностью (часто в её гротескном виде), так и самые разнообразные способы (а не только использование символизма) изображения «надмирной» (или наоборот «подземной») реальности.

Таким образом в нашем литературном течении существует синтез многих авангардных (и традиционных) художественных «приёмов» (сюрреализм, гротеск, символизм и др.). Но синтез подчинён задаче метафизического познания реальности. То, что представители этого течения стремятся к изображению скрытых сторон реальности, ведёт к тому, что искусство здесь в большей степени, чем обычно, становится орудием миропознания и самопознания. Не «красота» здесь является самоцелью, а познание и самоуглубление. Духовное самоуглубление как автора, так и читателя, который в идеальном случае становится как бы «соавтором», «сопервооткрывателем» того, что описывает писатель.

В принципе даже сложные метафизические или философские понятия (например, небытие, Ничто) могут быть в исключительных случаях «героями», если так можно выразиться, произведений метафизического реализма, по крайней мере в том смысле, что они могут выступать как всеохватывающие центры художественного текста. Небытие, к примеру, как наиболее загадочная философская концепция, в художественном произведении (в форме страха перед смертью, перед концом мира или вообще онтологического слома, падения бытия в бездну) может воистину царствовать над душами персонажей и являться таким образом подлинным центром данного текста. Важно при этом, конечно, чтобы художественное произведение не становилось комментарием к той или иной философской системе или идее, а сама эта идея подчинялась и даже преобразовывалась согласно творческому виденью того или иного автора. В этом смысле такое искусство обладает в определённом аспекте некоторым преимуществом по сравнению с философией, поскольку в нём может быть реализовано исследование тех или иных истин, свободное от всяких догм и философских систем. Интуиция писателя не менее прозорлива, чем мысль философа.

В связи с этим следует обратить внимание на творчество представленной здесь молодой писательницы Натальи Макеевой. Её небольшие рассказы — истинные шедевры метафизического направления в литературе. В них мы находим глубинный символизм, как будто несовместимые, словно вышедшие из бездны, образы, внешнюю алогичность (при несомненной логике подтекста), и, наконец, в некоторых случаях сновидческие описания реальности. Однако в основе многих этих произведений лежит новая, созданная автором, мифология, которая, как известно, отражает наиболее скрытые архетипы реальности.

Одновременно в творчестве Натальи Макеевой наглядно проявлено весьма жёсткое изображение так называемой повседневной жизни со всеми её дикими противоречиями, характерными для нашего времени. И это удивительное сочетание такого рода полубезумной «повседневности» и вторгающейся в неё метафизической сферы и создаёт незабываемый колорит её мистических и сюрреальных панорам и сцен.

Стиль Макеевой порой кажется манифестацией её сновидческих озарений, где принципы и структура сновидений диктуют законы яви, но между тем у писателя всё выверено с точки зрения движения мысли и подтекста. Потому вовсе не странно, что эти пронзительные шедевры наполнены необычными, даже пугающими образами. Здесь мы видим «загробную живость» «доисторических ангелов» («Вечная куколка»), отрезанную голову девушки — голову, в которой сразу же возникли и потекли иные сны — «о невозможном» («С добрым утром»)… Возникает лицо убитой женщины, ставшее вдруг «до безумия спокойным» («Жалость»). И наконец — трогательный образ Лены из рассказа «Сверхчеловечиха», которая актом соития со своим партнёром хочет вырвать его из когтей Смерти. Все эти парадоксальные картинки выполняют свою роль — роль «кирпичиков» в суровом огненном здании метафизического реализма.

Рассказ «Уют», например, — это в высшей степени концентрированное (как всегда у Макеевой) повествование о человеке, который бредит о безопасном, онтологическом покое и уюте, который бы оградил его от визжащего хаоса современной жизни. И что он находит, пытаясь создать метафизический уют в своей комнате? Неожиданно, ослепительно яркие, таинственно красивые цветы на его столе скрывают за собой бездну, провал в неизвестное, который превращает героя сначала в «тревожный бублик» (т. е. истерический комок бытия — такие парадоксальные образы характерны для творчества Макеевой), а потом эта бездна втягивает в себя искателя вечного уюта. Хаос почти всегда побеждает порядок — в конечном счете. Действительно «покой нам только снится» (Блок) — как снится он герою «Уюта».

Рассказ «Мамино горе» довольно реалистичен, в обычном смысле этого слова (тут есть поглощённая заботами мама, и «серьёзный» отец, и дочка, и сумасшедший дом — одним словом, всё как в «жизни», как полагается). Но одно лишь обстоятельство всё меняет — вторжение неведомого выражается здесь сначала том, что новорожденная дочка вдруг «заскулила по-собачьи», а дальше пошла уже цепь превращений, до тех пор, пока «дочка» не «пришла в себя».

В основе рассказа «Хохот» — глубинный мир, глобальная концепция о возвращении вещей всех существ в своё первоначало, в «солнышко» (видна некоторая связь со старообрядческими представлениями). Антагонистами «солнышка» являются отпавшие существа, смех которых вызывает ассоциацию с хохотом трупов (весьма точный и страшный символизм — кстати, достаточно актуальный). Мифологизм у Макеевой имеет прямое отношение к «подтексту», к основам современной реальности и жизни, где бы эта жизнь ни протекала.

Можно с полным правом сказать, что произведения Макеевой не имеют сколько-нибудь приближенных к ним аналогов в современной русской литературе. В конце концов, Макеева пишет, выражаясь её языком, именно «о невозможном», о том, что находится на краю бездны.

Совсем другой вид метафизического реализма представлен блестящими рассказами Николая Григорьева. На первый взгляд они незатейливы, внешняя обстановка их обыденна, жестко реалистична в обычном смысле этого слова. Однако сквозь прозрачность этих произведений явно проскальзывает подтекст, нередко сюрреальный. Но главный центр рассказов — это некий глубинный, неожиданный «срыв», внезапное обнаружение пропасти, тайны, которая содержит, тем не менее, очевидную философскую или метафизическую подкладку.

Типичен этом отношении рассказ «Сторож лестничного пролета». Символизм лестницы, ведущей глубь земли, а фактически «никуда», во Мрак, откуда не возвращаются, пропасть без дна, явно многосторонен и содержит разные уровни понимания. С одной стороны, такой символизм довольно актуален в наш век катастроф и разрушений. С другой, Пропасть, в которую тянет героев Николая Григорьева, может выражать ту Черную дыру (во Вселенной или жизни самих людей), однажды провалившись в которую, человек не возвращается«нормальный» мир. Таким образом, у Григорьева мы видим некое сцепление, связь между потоком обыденной жизни и провалом — или в метафизическую бездну, или просто в сюрреальную сказочность.

Рассказы Елизаветы Новиковой — в ином ключе, но представляют собой именно этот вид метафизического реализма, где скрытое, тайное, неведомое жестко врывается в повседневную жизнь. Как и у Григорьева, в рассказах Новиковой также присутствует движение неведомого, непредсказуемого. «Соколов умер во сне…» — так заканчивается один из ее рассказов. Но «сон» здесь неотличим от «реальности», а реальность от сна.

Совсем иное мы видим у Сергея Рябова. Один из его рассказов — «Записки последнего человека» — не что иное, как уникальная (и весьма удачная) попытка изобразить конец света на уровне повседневной жизни. Герой рассказа, конечно, зомбирован — так же, впрочем, как зомбированы и те, кто его зомбирует… От человека остался только номер. Но и он неизбежно исчезнет в стихии видоизменения всей земли. Рассказ написан красочно, но без всякой истерии, как будто Апокалипсис — обычное, рядовое даже, явление…

Рассказ «Дети Сливового Дерева» Натальи Силкан-Буттхоф погружает нас в весьма необычный мир. С одной стороны, это народно-языческий мир сказки. Но в таких легендах обычно доминирует довольно ясное, рациональное миропонимание и соответствующие мораль и выводы. В канве же этого рассказа мир спутан, крайне хаотичен, иррационален и потусторонен логике. Автору удалось внести в свое повествование сумрачность современного психологического сдвига, где всё неясно, смешано и невообразимо. В этом отношении «Дети Сливового Дерева» — уникальный рассказ, где языческое и одновременно чисто субъективное, сдвинутое сознание, творящее произвольные странные миры, слились воедино. Я уже не говорю об удивительной образности языка, поражающем метафоризме мифотворчества, возрождающих лучшие образцы такого рода старинных легенд.

В том же ключе написана и совместная пьеса Дмитрия и Натальи Силкан «Дичь». С тем только отличием, что в пьесу внесен мощный, хотя и спорный, чисто философский подтекст. Кроме того, в пьесе, особенно в начале, присутствует изображение демиургических, враждебных человеку сил, но потом этот мотив стихает. Язык пьесы насыщен находками, древней образностью, тягой к лесу и птицам, к болоту, к Таинственному свету.

В предисловии нельзя, разумеется, охватить всю панораму авторов, представленных в сборнике. Но голос молодых писателей, звучащий в книге, будет, думаю, звучать достойно. Уверен, что мы являемся свидетелями возникновения нового литературного направления в современной России.

Юрий Мамлеев


Содержание:
 0  вы читаете: Равноденствия. Новая мистическая волна : Дмитрий Силкан  1  Наталья Макеева : Дмитрий Силкан
 4  Уют : Дмитрий Силкан  8  История пропажи : Дмитрий Силкан
 12  Странные люди : Дмитрий Силкан  16  С добрым утром : Дмитрий Силкан
 20  Жалость : Дмитрий Силкан  24  Последняя осень патриарха : Дмитрий Силкан
 28  Вечная куколка : Дмитрий Силкан  32  А в солнечной Бразилии : Дмитрий Силкан
 36  Разоблачитель : Дмитрий Силкан  40  А в солнечной Бразилии : Дмитрий Силкан
 44  Разоблачитель : Дмитрий Силкан  48  Посылки в рай : Дмитрий Силкан
 52  Слово : Дмитрий Силкан  56  Невезучая : Дмитрий Силкан
 60  Сестра : Дмитрий Силкан  64  Портрет Души : Дмитрий Силкан
 68  Встреча на дороге : Дмитрий Силкан  72  Записки последнего человека : Дмитрий Силкан
 76  Ёлочный базар : Дмитрий Силкан  80  Человек-пёс : Дмитрий Силкан
 84  Дичь (Неоконченная пьеса) : Дмитрий Силкан  88  Куличики : Дмитрий Силкан
 92  Отчаяние : Дмитрий Силкан  96  Апология бездны : Дмитрий Силкан
 100  Спираль : Дмитрий Силкан  104  Дети сливового дерева : Дмитрий Силкан
 108  Миссионеры : Дмитрий Силкан  112  Ночная встреча : Дмитрий Силкан
 116  Стреляющие ружья (Эпизод эпизода) : Дмитрий Силкан  120  Любовь к меланхолии : Дмитрий Силкан
 124  Любовь к меланхолии : Дмитрий Силкан  128  Спор змей (Легенда) : Дмитрий Силкан
 132  Призраки : Дмитрий Силкан  134  Прогулка заключённых : Дмитрий Силкан
 135  Использовалась литература : Равноденствия. Новая мистическая волна    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap