Фантастика : Юмористическая фантастика : День Медведя : Светлана Багдерина

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу

Продолжение книги "Срочно требуется царь", Вторая книга "День Медведя"

Шиву в мешке не утаишь. Бхайпурская поговорка

Книга вторая.

День Медведя

Шиву в мешке не утаишь.

Бхайпурская поговорка

Грузный розовощекий человек под метр девяносто ростом в неопрятном синем кафтане, с черными прямыми[1] волосами, едва касающимися плеч, и непроходимой челкой до бровей вошел в зал совещаний вслед за закаменевшим от избытка противоречивых чувств Иванушкой и сразу хищно оценил обстановку[2].

За гостем разношерстною толпой ввалились пятеро незнакомцев из его свиты ростом и самоуверенностью пожиже, груженые книгами и толстыми папками, разрывающимися под натиском пропахшего пылью и временем содержимого. Шествие замыкали Серафима, Кондрат, Макар, Спиридон и Находка.

Свидетели эпохального события быстро и молча расселись по стульям как птички по веткам, и у блестящего в золотистом свете трех амулетов белым лаком стола остались стоять лукоморская парочка и черноволосый пришелец.

– Я понимаю, ваши высочества, что на слово в наши дни верит только… ха-ха… дурак, извините за выражение, – снисходительно похохатывая, зарокотал он, высыпая на белоснежную полированную поверхность ворох потемневших свитков из пузатого замшевого мешка подмышкой. – Поэтому, чтобы так сказать… ха-ха… соблюсти формальности… и сделать широкий жест доброй… так сказать… ха-ха… воли… разрешите продемонстрировать в вашем лице всему городу и стране… ха-ха… правомерность моих претензий на престол Страны Костей как единственного и законного наследника почившего в бозе, так сказать… пятьдесят лет назад Нафтанаила Третьего… так сказать… Злосчастного… ха-ха…

Иван и Серафима переглянулись с непроницаемыми лицами, снова оборотили взоры на полуночного гостя, с минуты на минуту грозящего превратиться в хозяина, и медленно кивнули.

Впрочем, гороподобный барон Жермон – именно так представился нетерпеливый претендент на костейскую корону – и не ждал их одобрения.

Победоносно напевая себе под нос нечто бравурное и не в тон, он жестом заправского полководца или архивного работника раскатал по столешнице принесенные документы различной степени свежести и сохранности и сноровисто придавил закудрявившиеся края подручными средствами. Убедившись мельком, что внимание аудитории приковано ни к чему иному, как к его превосходительной персоне, барон с видом лауреата всемирной премии на презентации своих трудов принялся тыкать толстым пальцем в бумаги и пергаменты, безжалостно и при любом раскладе обрекающие его на царствие.

– Вот, документ первый – свидетельство о браке девицы Леонилы Требзон, дочери виконта Левопарда Требзона и законной супруги его Жирафли Требзон – свидетельство о их браке вот тут, слева, ничего не прячу – с неким бароном Леопольдом Жермоном. Это мои родители, да будет земля им прахом и пухом. Здесь – не пропустите! – заверенная нотарием копия о рождении у Носера Требзона и супруги его Ехинды Требзон дочерей Инаконды и Жирафли, именно в таком порядке, хоть это и не существенно в рассматриваемом вопросе… ха-ха… что делает их родными сестрами волей капризной судьбы, согласитесь. А вот – извольте засвидетельствовать взглядом, так сказать…. ха-ха…свидетельство о рождении барона Бугемода Жермона, будущего царя этой многострадальной страны… вашего покорного слуги, так сказать… сорок семь лет назад.

– А-а…– только и успел открыть рот в начале вежливого вопроса Иван, как барон Бугемод опередил его и со снисходительной усмешкой подтянул поближе самый большой пергамент, испещренный квадратиками, кружочками и стрелками не хуже генерального плана столетней кампании.

И всё это геометрическое великолепие красовалось на фоне тщательно прорисованного – вплоть до птичек и гусениц – раскидистого дерева неизвестной породы.

– Понимаю-понимаю и спешу предвосхитить ваш немой вопрос! – самодовольно и несколько глуповато заулыбался барон, как человек, на голову которому нежданно-негаданно свалилось целое царство. – Вот это, как вы уже, без сомнения, успели догадаться – мое семейное древо. Растение роскошное, обширное и бурно плодоносящее… так сказать… ха-ха… Взгляните сюда.

Сарделькообразный палец барона ткнул в район дупла с выглядывающей из него изумленной совой с хроническим косоглазием.

– Вот здесь абсолютно визуально видно, что матушка моя Жирафля Жермон, Требзон в девичестве… вот она… приходится двоюродной сестрой Газелии Требзон, дочери Инаконды Требзон, которая… в смысле, Газелия, естественно… следите за стрелочкой… быстрота и ловкость рук… удачно вышла замуж за покойного Нафтанаила, став ему любимой супругой в году… э-э-э… не суть важно.

– А про то, что любимая, где написано? – с любопытством слишком неподдельным, чтобы быть неподдельным, вытянула шею над семейной гордостью Жермона Серафима.

– А-а-а… Естественно, этого здесь нет… – несколько скованно хмыкнул барон, настороженно покосившись на царевну. – Но это гордо передавалось из уст в уста в нашей семье как непреложная истина…

– Из первых уст, – донельзя довольная объяснением, сладенько заулыбалась Сенька. – Так сказать. Ха-ха.

– Ага, – обрадованный понятливостью иноземной царевны, бурно закивал Жермон. – И таким образом, это совершенно логично делает меня, единственного отпрыска славного семейства Жермонов и единственного живущего родственника супруги усопшего так удач… в смысле, так неудачно, царя Нафтанаила его прямым и неоспоримым наследником.

– И… что бы вы хотели? – Иванушка взглянул на барона с тихим отчаянием ребенка, расстающегося с найденным на помойке, вылеченным, выхоженным и выкормленным из соски щенком, у которого вдруг отыскался законный хозяин.

Тот удивленно посмотрел на лукоморца, словно ожидая и не получая продолжения забавно начавшегося анекдота, потом – слегка натянуто – расхохотался сам.

– Конечно, вступить во владение страной по всем правилам. Если у вас нет вопросов, то сейчас разойдемся по спальням: где гостевые комнаты – вы уже, я полагаю, узнали… А утром начнем подготовку к моей коронации. Я рассчитываю провести ее ну, скажем… дня через два.

– Так скоро? – растеряно вскинула брови Серафима. – А как же зарубежные гости, послы, дары?..

– Зарубежные гости у меня уже имеются, – благодушно окинул лоснящимся взором лукоморскую чету Жермон. – Послы прибудут в свое время, а дары… Я обязательно подберу вам какой-нибудь миленький сувенирчик на память о нашей благословенной, хотя, увы, и не очень обеспеченной стране – это я обещаю.

– Да я не это имела… – начала было царевна, но барон Жермон ее не слушал.

– Эх… везет же некоторым заурядным царствам с монархами… – думая уже о чем-то о своем, о царском, он скользнул по лукоморцам рассеянным взглядом, заложил руки за спину и походкой пританцовывающего бегемота приблизился к окну. – И за что этой провинциальной дыре выпало такое счастье, как я?..

На улице, словно дожидались этого момента, трубачи и барабанщики грянули свою сумбурную, но бодрую какофонию.

Иванушка, чувствуя, что от него что-то ожидается, если и не вступившим уже мысленно в права владения государством Жермоном, то собравшимися группами поддержки, деликатно откашлялся, причесал волосы пятерней и чужим деревянным голосом произнес:

– Разрешите поздравить ваше величество с сим знаменательным событием в жизни вашей и вашей страны. Надеюсь, более достойного наследника престола Царство Костей не видело с момента его основания. И его народ будет благоденствовать в лучах заботы и участия своего великого правителя.

Из рядов придворных барона Жермона донеслись жидкие, но прочувствованные хлопки. Ряды друзей лукоморцев, с сомнением поколебавшись несколько секунд, к ним вежливо присоединились. В конце концов, презумпцию невиновности еще никто не отменял.

– Да, благодарю, благодарю, дорогой царевич, за теплые слова, – повернулся к публике Жермон. – Вы, по моим источникам, как могли, подготовили столицу к пришествию полноправного монарха…

– Спасибо, – склонил голову Иванушка.

– …Хоть и не слишком умело, – с некоторым сожалением закончил фразу барон. – Ну, да молодо-зелено, какие ваши годы.

– Почему это – неумело? – ревниво нахмурилась царевна.

– Ну, возьмем, к примеру, городскую управу. Это государственное заведение, присутственное место, так сказать… А вы устроили в ней верява знает что.

– Приют, больницу и школу, – добросовестно подсказала с места верява.

– Вот-вот, – строго закивал барон Бугемод. – И поэтому моим первым указом я весь этот дурдом оттуда выдворю. Во-первых, школа. Ну, зачем этой шпане школа? Они должны учиться ремеслу, если хотят жить в моей стране как достойные граждане. Водовозы, дворники, возчики, мусорщики – есть много прекрасных профессий! А выучатся грамоте, начнут книжки читать, думать, сравнивать… Вы же начали создавать сами себе, вернее, мне, огромные неприятности своими же руками!.. А эта ваша, с позволения сказать, больница?..

Серафима хотела прокомментировать высказывание насчет того, кто кому и какими руками чего делает, но больно прикусила губу, скрипнула зубами и промолчала. То, чего они так долго и страстно желали, свершилось. У царства нашелся хозяин. Радоваться надо. По идее.

Сенька вопросительно прислушалась к внутренним ощущениям в поисках пресловутой радости, но та отчего-то стушевалась, ссутулилась и стыдливо поспешила спрятаться за спину своих более кислых товарок. Ну, что ж… Не хочешь – как хочешь. Если разобраться, царю не надо радоваться. Царя надо любить. Или уважать? Или бояться?

Серафима украдкой покосилась на готового раздуться как воздушный шар и воспарить под потолок от переполнявшего его ощущения собственной значительности барона Бугемода и мученически поморщилась. Ни любить, ни уважать, ни бояться этого царя ей отчего-то не хотелось.

То, чего ей действительно больше всего сейчас хотелось, могло на корню сгубить лукоморско-костейские отношения на веки вечные, и поэтому она еще раз поморщилась – недовольно – но, стиснув зубы и кулаки, от действий и комментариев мужественно воздержалась. Царь – так царь. Сбылась мечта идиота.

– …И тут, ваши высочества, с вашей стороны вышел огромный просчет. Я бы даже сказал – почти фатальный, – не прекращал разливаться соловьем шестьдесят второго размера Бугемод, уже не заботясь, слушает его кто-нибудь, или нет. – И, кроме того, я обратил внимание, что после целых двух недель за рулем моего государства, так сказать, у вас не возникло даже зачатков армии, полиции и налоговой систе…

– Разрешите доложить, ваши высочества?

Дверь распахнулась, и в зал одновременно со стуком вошел Карасич – глаза задумчивые, лицо белое в красных пятнах, пальцы впились в древко алебарды – не разжать.

– Конечно, докладывай, – напряженно кивнул Иванушка.

– Пять минут назад к воротам дворца прибыл человек, который говорит, что он – законный царь страны Костей, и пришел получить то, что принадлежит ему…

– САМОЗВАНЕЦ!!!..

От неожиданного толчка в бронированную спину стражник вместе с докладом и алебардой отлетел в сторону и приземлился на тощие коленки опешившего старичка из Жермоновой свиты. А в комнату яростно ворвался и злобно оглядел ее в поисках требующегося самозванца низкорослый человечек в безобразном рогатом шлеме и вороненых доспехах с золоченым изображением вепря, из оскалившейся пасти которого торчали, загибаясь в разные стороны, три пары зловещих кривых клыков[3]. Подмышкой у ворвавшегося топорщилась охапка свитков.

– Ты!!! Наглец!!! Посмевший на мгновение вообразить!!! Что корона Царства Костей может принадлежать такому ничтожеству, как ты!!!

– Хам!!! Нахал!!! Мятежник!!! – палец в рот Жермону класть было явно неразумно. – Худородный выскочка!!! Которого в приличном доме не пустили бы и во двор!!!

– Мерзавец!!!

– Подлец!!!

– Трепло!!!

– Шмакодявка!!!

– Бегемот!!!

– Свинья!!!

– Ах, так?!?!?!

Последнего оскорбления – то ли личности, то ли родовой чести – металлизированный гость снести не смог и, отшвырнув пергаменты возмущенно гудевшей за его спиной свите и проигнорировав заметавшегося в коридоре за спинами старших товарищей оруженосца с фамильным мечом, кинулся на барона Бугемода.

– КРЫСА!!!..

Удар облаченного в кольчужную перчатку кулака пришелся в выдающийся живот Жермона[4].

– От крысы слышу!!!.. – безоболочный кулак барона Бугемода обрушился на кривой уродливый шлем оппонента и погнул забрало, от чего тот стал еще немного кривее и значительно уродливее.

– Господа!.. Немедленно перестаньте!.. – всполошился Иван и кинулся разнимать визитеров, но не тут-то было. Дальше короткая схватка развивалась энергично, но без комментариев.

Почти двухметровый Жермон ухватил за плечи и при всем своем преимуществе в росте и силе едва сдерживал исступленный натиск мелкого, но свирепого противника. Но – свирепость или нет – руки у одного из бойцов были коротки, а у другого – заняты, и поэтому баталия сначала свелась к неуклюжим пинкам наугад и бесплодным попыткам забодать друг друга, а потом, с досадой обнаружив, что зашла в пат, неохотно и недоуменно сошла на нет.

Иванушка утер лоб рукавом рубахи, перевел дыхание и похвалил себя за выдающиеся миротворческие успехи[5].

Серафима и гвардейцы разочаровано переглянулись – они только начали делать ставки на исход единоборства, количество свороченных скул, расквашенных носов и подбитых глаз.

Придворные противников тоже обменялись взглядами – но уже с облегчением, потому что мучительный вопрос – драться и им тоже, или как, разрешился сам по себе, вдруг и к обоюдному удовлетворению.

– Объявляю перемирие, – сурово оглядев застывших в воинственных позах оппонентов проговорил царевич, и поединщики нехотя и насторожено, так и ожидая от противника нового низкого трюка или коварного подвоха, отступили на полшага.

– Кто вы, и чего хотите? – строго нахмурился царевич в адрес новичка.

– Я – барон Карбуран, и являюсь единственным законным претендентом на корону Царства Костей, что бы это ничтожество ни…

– Сам ты – мелочь пузатая!..

– Это я пузатый?!.. Я?!.. Ах, ты!..

– ПРЕКРАТИТЕ!!! – рявкнул Иван. – Ведите себя как дворяне, а не как дворня!

Спорщики удивленно замолчали – то ли от внезапно прорезавшегося голоса интеллигентного до сих пор лукоморца, то ли обдумывая его призыв, потому что по-другому они вести себя может, и умели, но никогда не пробовали.

– Гхм… Извините… – смутился от неожиданного эффекта и сам Иванушка. – Я не хотел сказать… То есть, я хотел сказать… то есть, я видел у барона Карбурана какие-то документы…

– Да-да, документы! – горячо воскликнул барон. – Вот именно! И там все сказано, как есть!

По мановению кольчужной руки один из придворных нового барона бросился к столу, решительно сдвинул на край семейный архив Жермонов и распростер на всеобщий суд и обозрение вверенную ему[6] драгоценную ношу.

– Вот, всех в свидетели призываю! – Карбуран лихорадочно распластал перед глазами лукоморцев и конкурента свое право на еще час назад никому не нужный престол, яростно тыкая кольчужными пальцами в свидетельства, сертификаты, схемы и развесистое семейное дерево, на скептический взгляд Серафимы больше напоминающее клюкву. – Убедитесь! Мать! Отец! Смотрите сюда! Ее мать! Его мать! Отцы! Вот! Дед! Общий! Для обоих братьев – отца и его младшего брата Лягуара! У барона Лягуара Карбурана – дочь! Вторая и любимейшая супруга царя Нафтанаила Третьего Злосчастного! Вот здесь – моя мать Лисиция Ортель! Замужем за моим отцом Кабананом Карбураном! Вот – я! Всё! Вопросов быть не может! Единственный законный претендент на трон – я, Кабанан Карбуран Второй!

– Это на каком таком основании, позвольте спросить? – опасно прищурились и налились кровью черные глазки барона Бугемода. – С какой это стати первенство сына старшей дочери двоюродного брата второй жены стало приоритетным по отношению к сыну младшего сына двоюродной сестры первой жены?

– А с такой, что наследование ведется по мужской линии, по мужской! – торжествующе-мстительно выкрикнул барон Кабанан и победно потряс перед грудью соперника позвякивающим колечками кольчужной перчатки указательным пальцем[7].

– Да с какой это такой поры старшая дочь – мужская линия? – театрально захохотал Жермон и в поисках поддержки оглядел осоловевшую от такого смешения родственных связей публику.

– Да с такой же, что и двоюродная сестра! – лихо парировал Карбуран.

– Да я… – Жермон сначала порозовел, потом покраснел, потом полиловел и бросился рыться в своем заметно похудевшем, но отнюдь не отощавшем замшевом мешке.

– Съел, – презрительно фыркнул Карбуран и обратился к Ивану и Серафиме. – Ну, что? Вопросов по наследнику короны больше нет? И не будет! Да, пока не забыл. Благодарю вас за ту небольшую помощь моей многострадальной стране, которую вы ей походя оказали. Естественно, то, что меня не устраивает, я переделаю первым же указом.

– А вас что-то не устраивает? – невинно полюбопытствовала царевна сквозь сжатые зубы.

– Конечно! – снисходительно усмехнулся барон. – К примеру, ваша больница. Куча заразных простолюдинов лежит в государственном учреждении. На государственных кроватях. Государственном постельном белье. Получает помощь квалифицированных знахарей. Да еще их и корми раз в день!

– Три, – тихим холодным голосом поправил его Иван.

– Три!!! – охнул Карбуран. – Да вы, молодежь, с ума посходили! И сколько они за всё это платят?

– Нисколько, – сообщила царевна. – У них нет денег.

– Нет денег – нечего болеть! – гневно изрек барон Кабанан. И с этим не смогла поспорить даже Сенька.

Но, кажется, с этим или с чем-либо другим собирался поспорить барон Жермон.

– Сейчас ты у меня сам заболеешь, самозванец, – гулко пророкотал он и ожесточенно хлопнул и распахнул поверх карбурановых документов толстенный замшелый том с названием «Матримониальное право в применении к общему престолонаследию. Прецеденты. Казуистика. Советы софистов.» – Вот! Гляди!..

– Да мне твои писульки – не указ! – презрительно скривился барон Кабанан.

– Да ты и читать-то не умеешь! – ехидно оскалил зубы барон Бугемод.

– Это я-то не умею?! Где написано?! – подпрыгнул Карбуран.

– Читай!!!.. – победно ткнул пальцем в неровные строчки фолианта Жермон.


После двадцати минут поочередной декламации претендентами запутанных, как сто клубков в кошачьем питомнике, родословных, прерываемой ожесточенными перебранками, к которым во все горло присоединились придворные с обеих сторон в полном составе, Иванушка почувствовал, что голова его исподволь превращается в ватно-деревянный композит. И если еще хоть одно словосочетание вроде «шестиюродная сестра троюродного дедушки по мачехе свояченицы» или «племянница шурина свекрови деверя двоюродного брата младшей кузины» коснется его воспаленного слуха, то его душевное здоровье подвергнется печальным и необратимым изменениям.

С почти полностью остановившимся взглядом и мыслительным процессом он незаметно отделился от толпы взмыленных крикунов и тихонько взялся за ручку двери, чтобы в молчаливом одиночестве, пока еще не поздно, пройтись по коридору и попытаться сохранить хотя бы остатки рассудка и здравого смысла…

Дверь неожиданно подалась под его рукой, и он оказался нос к носу с Карасичем.

– Чем они там занимаются? – нервозно поинтересовался стражник, отчего-то не глядя Иванушке в глаза.

– Не могут договориться, кто из них настоящий наследник престола, – плоским чужим голосом проговорил царевич. Реакция солдата была странной.

– Ну, это просто, – лихорадочно и не совсем адекватно хихикнул Карасич. – Потому что как раз сейчас к вам поднимается один дворянин…он только что прибыл… и он говорит, что настоящий наследник престола – это он.

Из-за угла показался худой чернобородый человек в зеленом, предшествуемый охапкой туго скрученных свитков толщиной с него самого. Следующая за ним свита то и дело неуклюже сталкивалась друг с другом и со стенами и спотыкалась через шаг, потому что дорогу им мешала видеть зажатая в дрожащих от напряжения руках небольшая – книг на сто – библиотека, которую они зачем-то решили с собой прихватить. То ли чтобы было, что интересненького почитать, пока их повелитель будет выбивать себе трон, то ли пред Иванушкой предстал весь юридический раздел домашнего книгохранилища вновьприбывшего дворянина. И почему-то лукоморец больше склонялся ко второму предположению.

– Дорогу барону Дрягве! – выскочил из-за хозяйского плеча и сипло пискнул щуплый прыщавый оруженосец с зачитанным, рассыпающимся на ходу кодексом подмышкой.

Как ни тихо это было произнесено, в комнате за спиной Иванушки мгновенно воцарилась зловещая тишина. Которая через мгновение взорвалась хором из дюжины голосов:

– САМОЗВАНЕЦ!!!..

Драку в это раз удалось предотвратить и сразу перевести в пергаментно-бумажное русло, и слова, от которых у лукоморца темнело в глазах и в мозгах, снова полетели в оппонентов с яростью и скоростью отравленных стрел.

Стол, стулья, и даже пол казавшейся еще час назад вместительной комнаты быстро покрылись в несколько слоев прямоугольными хлопьями документального снега и полуметровыми сугробами юридических трактатов. И с каждой извлеченной на свет бумаженцией или регистром накал дискуссии быстро повышался, приближаясь к точке белого каления, внутреннего кипения, плавления предохранителей и полного распрямления извилин.

Серафима под сурдинку срезЮла у аборигенов и лихорадочно прятала мечи и кинжалы, имевшие все шансы превратиться этим вечером в последний довод несостоявшихся царей. Иванушка молча страдал.

– …племянница третьей жены!..

– …двоюродный брат младшей сестры!..

– …прецедент наследования!..

– …а при чем тут?!..

– …отречение!..

– …рыбьи перья тебе, а не отречение!..

– …инфант!..

– …кронпринц!..

– …если она – кронпринц, то я – верява!

– …первая жена!..

– …последняя жена!..

– …любимая жена!..

– …и сертификат есть?..

– …кум свата золовки!..

– …семиюродный зять!..

– …брат ее сестры!..

– …дед его бабки!..

– …дочь ее сына!..

– …мать его дитя!..

– …мать ваша!..

И поэтому спорщики не сразу заметили, как приоткрылась дверь, как просунулся в нее, задумчиво глядя перед собой распахнутыми настежь остановившимися очами, Карасич, и, как скорее сам себе, нежели благородному собранию, чужим, отстраненным голосом сообщил:

– Вы, конечно, сейчас будете смеяться… но к воротам дворца явился еще один человек, который говорит, что он – законный царь страны Костей, и пришел получить то, что принадлежит ему по праву.


Оставив в душной тесной комнате четырех претендентов со свитами спорить бесплодно о том, кто из них более близок по крови к которой из жен ушедшего пятьдесят лет назад в лучший из миров Нафтанаила, чтобы занять вакантную должность, лукоморцы, Находка и гвардейцы тихо выскользнули в коридор, прикрыли за собой и яростным ревом благородной дискуссии дверь и устало привалились к холодным мраморным стенам.

– Ну, что? – первой заговорила Серафима, обреченно обращаясь в никуда. – Кто вам больше понравился?

– Ты же знаешь, что на риторические вопросы ответов нет, – убито проговорил Иван, не отрывая взгляда от пола.

– А как вам последний? – поинтересовался Кондрат.

– Думаешь, последний? – непроизвольно усмехнулась царевна. – Может, стоит еще подождать?

– Если я ничего не путаю, то у бедолаги Нафтанаила было только четыре жены, – напомнил Спиридон. – А последний – скользкий тип, вот что я думаю. И я бы на месте первых троих спиной к нему не поворачивался.

Иванушка, ради презумпции невиновности, сначала хотел возразить, что первое впечатление бывает обманчиво, что не пойман – не вор, и что на месте четвертого он бы с первым трем спиной тоже не повернулся[8], но больно уж богатой на невеселые события и неприятные знакомства выдалась эта ночь, и он, устало понурившись, не стал наступать на горло Спиридоновой интуиции.

– Хорошо, что мы не имеем дело с наследованием короны каким-нибудь сулейманским султаном или шахом! – покачал головой Макар. – Я читал, что у них бывает и по триста, и по пятьсот жен, и даже больше!

– Вот уж повезло, так повезло, – безрадостно усмехнулся Кондрат.

– Да нешто они промеж себя не договорятся? – вопросительно обвела друзей огромными серыми глазами Находка.

– Ха, – емко выразила свое отношение к происходящему Сенька. – Договорятся. Когда куры доиться начнут.

– Ты думаешь? – обнадежено поглядел на нее Иванушка.

– А чего ты так обрадовался? – недоуменно воззрилась на него Серафима, обиженная за свой пролетевший мимо цели фразеологизм.

– Я в детстве конфеты ел, назывались «Птичье молоко»…

– Хорошо, скажем по-другому, – несколько брюзгливее, чем хотела (но и у нее ночь была не из романтических) отчеканила царевна. – Когда коровы полетят. Когда деревья ходить начнут. Когда камни заговорят. Теперь понятно?

– Понятно… – разочаровано пожал плечами Иванушка, но тут же встрепенулся. – А, может, среди них рыцарский турнир устроить?

– Рыцарский… турнюр? – не поняла Находка. – А… это что?..

– Состязания знати, – охотно пояснил Макар. Это когда они друг в друга с разбегу на лошадях копьями тычут.

– Зачем?! – ужаснулась октябришна.

Макар честно задумался над провокационным вопросом, но, в конце концов, пожал плечами и неуверенно проговорил:

– Ну… может они других игр не знают?

– А победитель турнюра… то есть, турнира, мог бы стать царем, – закончил мысль царевич, но уже без изначального апломба.

– Ну, уж нет, – решительно покачала головой Серафима. – Сейчас у нас хоть есть четверо претендентов. Ты хочешь, чтобы они друг друга поубивали, и опять не осталось ни одного?

– Но… они могли бы выставить вместо себя поединщиков, – ее супруг не спешил отказываться от казавшейся хорошей еще пару минут назад идеи.

– А какое тогда отношение выигравший будет иметь к престолу? – пожал плечами Спиридон. – С таким же успехом они могут разыграть его в карты.

– Или в шашки.

– Или в домино.

– Или в прятки.

– Ты же сам говорил, тогда, Временному Правительству, что царь должен быть… э-э-э… каким?.. – кинул взгляд с просьбой о помощи на первоисточник Макар.

– Заботливым, – послушно начал загибать пальцы Иванушка, – добрым, ответственным, честным, умным, смелым, образованным…

– А если богатырь одного претендента побьет палицей богатыря другого, то это докажет только то, что у первого мускулы и дубинка больше, – пожал могучими плечами Спиридон – двухметровый бородатый громила, похожий на медведя, но с неожиданно синими глазами, окруженными длинными пушистыми ресницами, и двумя маленькими, чуть продолговатыми черными родинками – на переносице и над правым глазом. – Так что – чешуя это всё, поединщики.

– Вот, например, Спиря мог бы тебя повалить одной левой, – согласно поддакнула Сенька. – Но это ведь не значит, что из него получится лучший царь, чем из тебя.

Иван открыл, закрыл, и снова открыл рот и захлопал белесыми ресницами, растеряно соображая, комплимент ему только что сказала родная супружница, или наоборот, но вдруг замер с разинутым ртом и вытаращенными глазами.

– Что?..

– Что случилось?..

– Ваше высочество?..

– Вань, я же пошутила, хоть это и правда!..

– Иван?..

Иванушка моргнул раз, другой, третий, выдохнул медленно, расплылся в лучезарной улыбке, обвел глазами застывших от волнения друзей и проговорил:

– Я. Придумал.

– Что?..

– Что надо делать. Чтобы на троне оказался действительно самый заботливый, самый добрый, самый ответственный, честный, умный…Ну, из того, что имеем, конечно…

– Что, ваше царственное высочество?

– Давайте пока отправим баронов и графа по домам, а потом я вам всё с самого начала расскажу, – заговорщицким шепотом сообщил царевич и сгреб друзей и жену в одну тесную заинтригованную кучку. – Вы не поверите, но видел я в подвале городской управы одну книгу…

– Ну, почему же не поверим, – попыталась и не смогла скрыть непроизвольную улыбку Сенька.


Отправить по домам гостей, претендующих на роль хозяев, неожиданно для лукоморцев получилось в буквальном смысле.

Сначала высокородные костеи, не спуская убийственных взглядов с конкурентов, наотрез отказались покидать вожделенный дворец, но вдруг Кондрату пришла в голову удачная идея, и он спросил, не было ли у их предков в Постоле домов. Конечно, дом, даже на три-четыре этажа, это не царский дворец, но зато там господа аристократы будут чувствовать себя… ну, как дома.

Господа аристократы задумчиво проглотили зарождающиеся возражения, переглянулись – сначала внутри фракций, потом с противниками, и вдруг согласились. Иметь надежный оплот, где тебя не смогут подслушать, подглядеть, подставить ножку или плюнуть в твой жюльен было и впрямь идеей замечательной.

Иван, окрыленный удивительной покладистостью костейских дворян и проникающийся с каждой прошедшей минутой надеждой на благоприятный для страны исход нашествия кандидатов в монархи, раскланивался, провожая ночных визитеров в близкий путь, гвардейцы и Находка пытались разобраться во дворе, где чья заспанная свита и кони, и всё было чинно и благостно, как вдруг Сеньку как за язык кто-то дернул:

– А, ежели не секрет, ваши светлости, что ж вы раньше-то не появились, когда Костея только уходили? Что сейчас-то изменилось?

Бароны заулыбались, будто услышав забавную шутку, а граф, изящно прикрывая рот кружевным платочком, залился всхлипывающим смехом:

– Ваше высочество… ох, не могу… ох, уморили… У вас потрясающее чувство юмора… «Что изменилось»… ох, насмешили…

– Изменился ландшафт Верхнего Постола, если вы понимаете, что я имею в виду, – гулко подержал его Жермон. – А конкретнее – место, где раньше был дом виконтов Изаров, захваченный позже мерзавцем Вранежем.

– А еще, ходят слухи, будто в лесах… – начал было, но тут же прикусил язык и настороженно зыркнул на других барон Карбуран.

– Да договаривайте, барон, договаривайте, – тонко усмехнулся бескровными губами из густой черной бороды Дрягва. – Мы все об этом знаем. Царство Костей само по себе и Царство Костей с золотыми, серебряными и бронзовыми рудниками – это две большие разницы. За это стоит и побороться.

Претенденты натянуто рассмеялись, рассматривая друг друга с добродушным прищуром, словно из-за приклада арбалета с оптическим прицелом, царевна медленно кивнула, и запоздавшие кандидаты в монархи, махнув лукоморцам на прощанье, помчались в город на розыски фамильных пенатов.

В темноте, за спиной у Сеньки, неподвижно белело страдальчески-изумленное лицо Иванушки.


* * *

– Сеня, смотри, что я нашел! – донеслось приглушенное пылью, книгами и благоговением из дебрей подвала.

– Что? – отозвалась Серафима, утирая холодной рукой с пыльного лица липкие паутинные кружева, незаметно спустившиеся со свода.

Третий час сидения на стремянке в обществе замшелых фолиантов, покрытых старой пылью как суперобложкой, часто написанных на непонятном языке или, что еще хуже, с непонятной целью, заставил нейтральное «что?» прозвучать несколько более раздраженно и капризно, чем она хотела. Но Иванушка, кажется, не обратил на это внимания.

– Ты не поверишь! Я нашел! Это громадный том, точно, как я и запомнил, только маленько не там, где мне казалось… И называется он – угадай, как?.. Царевна честно задумалась и предположила:

– «Трактат о тотальном, безусловном и абсолютном невмешательстве во внутренние дела иностранных государств?»

Иван обиженно хмыкнул и пробормотал нечто неопределенное, светильник его закачался и начал снижаться и перемещаться к ней.

– Вот, смотри! – скоро оказался он у подножия ее стремянки. – «Сугубо научный труд о тысяче ста одиннадцати способов проведения конкурсов на все случаи общественно-политической жизни»! Тут даже есть специальный раздел о том, какие испытания надо организовать, чтобы правильно выбрать царя! То, что надо! Читай!..

И он торжествующе распахнул пухлый фолиант перед ее носом и ткнул пальцем в первый абзац под замысловато-нечитабельным заголовком, запутавшимся в вензелях и росчерках как сороконожка в кудели.

– «Дефиле в купальниках должно проводиться в хорошо протопленном помещении, дабы пупырышки не портили эстетического вида телес…» – послушно начала читать вслух Серафима.

– Что?!.. Где?!.. Ой… Это не то, не то!.. – переполошился Иванушка и стремительно залистал ломкие страницы, вызывая к жизни пыльные бури общекнижного масштаба.

Наконец, он нашел нужную, снова ткнул пальцем в равно неразборчивый, но очень красивый заголовок и начал читать уже сам, продираясь сквозь замысловатое построение вступительной фразы:

– «Дабы из множества претендентов выбрать достойного правителя державы, который бы стал ея народу отцом заботливым и строгим, и избежать при этом кровопролития, гражданской войны и интриг подковерных, для блага государства зело вредоносных, надобно всем людям добрым показать, что дворянин, на престол всходящий, есть наилучший кандидат на должность сию, и никакие прочие с ним сравниться не могут, и что коронование его есть наивысшее благо для всей страны и всего ея народа…»

Далее книга настоятельно советовала венчать на царствие исключительно персону благородного происхождения, добродетельную, к телесным и духовным нуждам подданных внимательную, умственным развитием выше среднего, а также здоровья крепкого и ликом приятную, дабы недоброжелатели прозвищ срамных не давали и в куплетах на политическую тему на дешевые приемы не рассчитывали.

– Хм… Четыре испытания… – задумчиво помяла подбородок Серафима, когда Иванушка закончил чтение краткого описания царского конкурса. – А они на такое количество согласятся? Да еще тут жюри собирать, очки распределять… Это ж сколько очков…Ты подумай только… Иванушка рекомендацию принял и в самом деле задумался.

– Может, мы среди них будем что-нибудь другое распределять? – осенило, наконец, его.

– А что другое? – нахмурилась Сенька.

– Н-ну… – нерешительно пожал плечами царевич. – Как насчет слуховых аппаратов? Или костылей?

– Как-то всё это сложно, субъективно и непривычно, – вздохнула Серафима. – Не знаю, как ты, а лично я никогда не слышала, чтобы где-нибудь правителя державы таким замысловатым способом избирали. Турнир, кинжал, стакан яду, векселя к оплате – старые добрые прижившиеся способы осчастливить новым монархом любую страну. Если бы этот… конкурс… был такой уж хорошей идеей, то уж, поди, их бы применяли сплошь да рядом!

– Но это ведь действительно хорошая идея! – не отрывая глаз от книжных строчек, горячо возразил Иванушка. – Гораздо лучше, чем копье в глаз, кинжал в бок, яд в мороженом или долговая яма! По-крайней мере, с точки зрения проигравших.

– Зато, с точки зрения выигравшего, копье в мороженом, или как ты там выразился, безопаснее, – хладнокровно и уверено возразила царевна. – Потому что, если неудачники вдруг не согласятся с результатом, то кровопролития, гражданской войны и тех самых интриг подковерных, которых автор этого творения так хочет избежать, точно не миновать!

Иван грустно вздохнул, признавая правоту супруги, почесал пыльным рукавом кафтана переносицу, отчего ему сразу захотелось чихнуть, но тут его озарила блестящая мысль, и весь чих пропал сам по себе. Он хитро прищурился на Серафиму и с довольной улыбкой заявил:

– А мы заставим их поклясться, что они безоговорочно признают победителя своим царем!

– Поклясться?.. – недоуменно уставилась на него та.

– Ну, да! – сияя от приятного осознания собственной чрезвычайной сообразительности, Иван радостно кивнул. – Пусть поклянутся, чем хотят!

– И «Честное слово!» скажут? – не унималась отчего-то Серафима.

– Н-ну да, – пожал плечами ее супруг, не понимающий отсутствия какого-либо энтузиазма по поводу такого замечательного предложения, как его. – Если тебе это кажется разумным… и рациональным… ведь они принесут клятву… Но пусть дадут и честное слово.

– И добавят «гадом буду, крест на пузу, нож в спину, век воли не видать»? – уточнила с невинным видом она.

– А… это что – формула какого-то местного мистического обряда торжественного принесения клятвы? – удивленно вскинул брови Иванушка. – Никогда о таком не читал…

Серафима возвела очи горе, испустила обреченный вздох и оставила всякую надежду пробиться при помощи простого сарказма к такому атрофированному рудименту атавизма в голове ее мужа, как здравый смысл. Пожалуй, открытый текст в этом безнадежном случае может сработать лучше. Полной уверенности, естественно, не было, но попытаться стоит.

– Ванечка, миленький, да как же ты не понимаешь, что, принеси они хоть сто пятьдесят клятв, обещаний или обетов, но если победитель их не устроит, то никто и глазом моргнуть не успеет, как твои кровопролития, гражданские войны и интриги подковерные обрушатся на бедное царство как из волшебного рога изобилия!..

– Сеня, – мягко взял за руку жену Иванушка. – Твое неверие в лучшую сторону человеческой натуры меня иногда удивляет. Они же благородные люди, и…

«Ха! Благородные! Не знаю, в каком смысле ты сейчас это слово употребил, но слышал ли ты когда-нибудь, чтобы кровопролития, гражданские войны и интриги организовывались булочниками или сапожниками?» – хотела положить его на обе лопатки и тем самым завершить спор царевна, но вдруг ей пришла в голову мысль получше.

– Хорошо, – быстро согласилась она. – Но только давай договоримся, что им придется собственноручно подписать эту клятву.

– Но зачем?.. – с удивлением начал было возражать царевич, но Серафима его опередила.

– А вдруг кто-то позже скажет, что не помнит, о чем поклялся? И захочет, так сказать, освежить в памяти текст? – и она так искренне захлопала глазами, что сомнения в ее чистосердечности сразу закрались бы у всякого. Кроме Иванушки.

Он помолчал, обдумал сказанное, пришел к выводу, что это действительно еще одна неплохая идея за сегодняшний вечер и улыбнулся.

– Вот видишь, Сеня! Если хорошенько подумать, то от твоих подозрений не останется и намека! Ведь в глубине души абсолютно все люди – добрые и благородные!

– Угу, – старательно поддакнула она и прикусила губу, чтобы ненароком не уточнить, что в некоторых людях доброта и благородство всё же скрыты настолько глубоко, что без меча до них и не добраться.

Она уже некоторое время подозревала, что в мире существует многотомный и постоянно уточняющийся список глупых и бессмысленных действий, таких, как ношение воды в решете, надевание рукавичек на уши, охота за комарами с топором, пробивание стен головой…

И она была почти уверена, что убеждение ее возлюбленного супруга в противном неизменно возглавляло этот список.


Покидая подвал с чувством человека, исполнившего долг, но толком не уверенного, что это был за долг, чей, и стоило ли его исполнять вообще, Сенька у самой лестницы споткнулась обо что-то, и под ноги ей шуршащей двухмерной лавиной поехала куча не замеченных ранее в темноте у стенки картин.

– Ой!.. – успела отскочить и не наступить на образцы старинной живописи Страны Костей она. – Вань, смотри!.. Ты их раньше видел?

-Нет, – покачал устало головой Иванушка, обуреваемый приблизительно такими же чувствами, что и его жена. – Как-то не до них было. Пошли?

– Нет, погоди! – у царевны зародилась идея. – Мы самозванцев сегодня где своим предложением осчастливим?

– А-а-а… В-в-в… Н-да, тот зал, и верно, маловат… Ну, тогда есть просторное помещение на первом этаже в южном крыле, может, туда их попросим пройти?

– Вот-вот, я про то же подумала, а еще знаешь, что? Что в нем нет никакой внушительности и солидности, кроме портьер да охотничьих трофеев в простенках между окнами.

– И что ты предлагаешь? – непонимающе уставился на супружницу Иван.

– Да вот хоть живописью его увешать. И нарядно получится, и с намеком. Из прошлого – в будущее. Преемственность поколений и династий. Не посрамите славных имен и деяний ваших предков, и всё такое.

– Н-ну давай, – пожал плечами царевич, в представлении которого как раз портьеры и охотничьи трофеи и являлись воплощением как внушительности, так и солидности. – Сколько штук ты хочешь взять?

– Штук! – негодующе фыркнула Сенька. – Мы об искусстве говорим, об истории, о связи времен, а ты – «штук»!..

– А-а-а… в чем они еще, по-твоему, исчисляются? – осторожно, чтобы не налететь на очередную отповедь, поинтересовался Иванушка.

– В картинах и картинках, конечно.

– А как ты их отличаешь? – уже всерьез заинтересовался Иван.

– Картинки написаны красками, а картины – душой, – поучительно качнула головой Сенька и с азартом, позабыв про бессонницу и усталость, кинулась разбирать живописный затор у них на пути.

Как ей ни хотелось пересмотреть всё, утомление и необходимость спешить брали свое. Маленькие картины, которые на стене без путеводителя не нашел бы и самый заинтересованный взгляд, приходилось автоматически отставлять в сторону, даже не разворачивая предохранявшую их мешковину в пользу собратьев по коллекции покрупнее.

Среди подходящих по габаритному критерию произведений были, в основном, портреты – конные, пешие, поясные, во весь рост, опирающиеся на живописные обломки колонн, мечи или задрапированные мануфактурой тумбочки. Чуть в меньшем количестве были представлены батальные сцены неизвестных сражений, сцены неизменно успешной охоты или рыбалки, яркие балы и еще более яркие турниры. На некоторых холстах – по пожеланию заказчика или по моде времени – над головами персонажей вились тонкие ленточки, на которых неразборчивым, но очень декоративным шрифтом были подписаны их имена, звания или титулы.

После сорокового полотна с очередным розовощеким темноволосым дворянином, опирающимся на поле боя на коня, задрапированного знаменем с колонной в форме рыбы, царевна вздохнула, окинула погрустневшим взором составленные рядом у противоположной стены еще не просмотренные полотна, утерла пыльной дланью вспотевший от усилий и несбывшихся ожиданий лоб и махнула рукой:

– Ладно, хватит. Давай отложим… э-э-э… – она прищурилась, пытаясь разобрать подписи на лентах, – вот этого старенького царя… судя по короне…Корона знакомая, кстати, ее Костей носил… пока не износил… Да как же его там?.. Имя – ну вообще не разобрать!.. Короче, дедка с соколом. Маркизу Ан… Аи… Ап… Ну и почерк у их художников – будто кошка хвостом писала!.. Ладно, не важно… с кошкой и розой… Еще вот эту батальную сцену – кочевники в черном против витязей в белом, начинают и выигрывают… Одну конную охоту на лис… Потом, воина на утесе и с булавой…Баронета… Аш… Эш…Эт… Ет… ладно, без разницы, запомни, что с семью детишками – другого такого больше не видела. Еще возьмем вот этих девушек с корзинками – непонятно, кто они такие, но веселая палитра, и солнышко… так… Парня-виконта с тумбочкой, собаками и усами… Девочку со свеклой… и… и… до… фи… га… Нет, до… фин… та… Да ёшкин трёш!.. До… фи… на… А-а, «Портрет дофина Шантоньского… Шарля… Жоржа… Люсьена… Людовика…» короче, тут его имен еще на три ленточки. Дофин – да и всё.

– А он-то что тут делает? – удивился Иван.

– Жених, наверное, – со знанием дела предположила Сенька. – Предлагался на растерзание какой-нибудь костейской царевне. Лет сто пятьдесят назад, если судить по костюму. Вон, сплошные кружева, да ленты, да шитье золотое по серебру. Пижон. Но, раз не выбросили – в семью вошел. Прихватим франта в бантах. Вроде, внешние связи. Дружба народов. Костеи и шантоньцы – братья навек.

– Мы это вдвоем не унесем, – Иванушка с сомнением оглядел избранную экспозицию вечера и покачал головой, гудящей и разрывающейся от усталости и заботы.

– А мы и не собирались, – успокоила его Серафима. – Во дворец вернемся и Находку, к примеру, попросим. Пусть кого-нибудь прихватит, привезет и всё развесит заодно. А нам еще обращение к твоим конкурсантам готовить надо. И поспать хоть часика три-четыре. Если повезет.

– Не повезет, – уверено заявил провидец Иван.


* * *

Закончив урок рисования у городских ребятишек и с виноватым вздохом облегчения убедившись, что на сегодня его педагогическая деятельность завершена, дед Голуб тщательно стряхнул мел с рукавов, причесал пятерней бороду, тщательно пригладил клочок волос на темечке и несколько торопливее, чем приличествовало оказии, направился на первый этаж навестить матушку Гусю. Причина? Причину он собирался изобрести по дороге.

Когда до заветной двери, ведущей в детское крыло, оставалось несколько метров, за спиной у него вдруг раздалось быстро приближающееся предастматическое пыхтение и шлепанье двух пар босых ног по каменному полу. Удивленный старик оглянулся – и замер.

Прямо на него, словно в лобовую атаку, решительно набычившись и не сворачивая с намеченного курса ни на сантиметр, пер Малахай.

Памятуя непредсказуемый, хоть и незлобный характер воспитанника юной убыр, дед приветливо помахал медвежонку рукой и предусмотрительно прижался к стене, пропуская косолапого, явно направляющегося на поиски своей няньки. Может, она тоже пошла навестить матушку Гусю?

Это было бы весьма кстати: можно было бы сказать, что встретил Малахая и пошел его проводить, чтоб не напугал кого-нибудь по дороге.

Довольный донельзя своей изобретательностью и счастливым случаем, дед Голуб проворно ускорил шаг и прибыл к огромной массивной двери, отгораживающей беззащитный мир от почти сотни озорных постолят, находящихся на обеспечении Временного Правительства, чуть-чуть вперед медвежки.

– Милости прошу, Малахай Медведевич, к нашему… – взялся он, было, за ручку, но к его изумлению мишук даже не повернул в их с дверью сторону головы, а целеустремленно прокосолапил дальше.

– Эй, ты куда? – развел руками дед, но вопрос, как и следовало ожидать, остался без ответа.

И Голубу ничего не оставалось делать, как в соответствии с заявленной причиной сопровождать медвежонка до конечной цели его путешествия.

К изумлению старика, цель эта отыскалась очень скоро: в конце коридора, там, где располагалась потайная библиотека, случайно обнаруженная лукоморским царевичем, дверь была нараспашку, а под короткой лестницей горел свет! Находка в библиотеке? Не знал, что она умеет читать.

Малахай Медведевич при виде открытой двери воспрянул духом, энергично потянул черным мокрым носом, заговорщицки оглянулся на Голуба, и вдруг как припустил во весь опор – так, что черные пятки только засверкали! «Соскучился, поросенок», – была первая умильная мысль старика.

Мысль вторая подскочила и выпрыгнула вперед, словно испуганный заяц: «Так он же там такими темпами всё вверх дном перевернет!!!»

– Постой, погоди!.. – крикнул, умоляюще вытянув руки вслед улепетывающему медвежке Голуб.

Но тот то ли не понял, то ли был просто не в настроении стоять и годить, но при звуке человеческого голоса за своей мохнатой спиной рванул вперед, что было медвежачьих сил, кубарем скатился по лестнице, пронесся через освещенную зону и пропал в темноте.

– Малахай, стой!.. – забыв ради бесценных фолиантов в подвале, что ему уже давно не двадцать лет, и даже не три раза по двадцать, и что Находка и Щеглик велели ему провести в постели со своим прострелом еще пару дней[9], старик помчался вслед улизнувшему у него из-под носа бурому шкоднику. – Малахай!..

– Малахай?.. – столкнулся он у подножия лестницы с озадаченной запыленной октябришной в окружении элитной гвардии Кыся и нескольких десятков, если не сотен картин в различной степени развернутости.

– Где Малахай? – встревожилась Находка.

– Там!.. – задыхаясь, ткнул дрожащим пальцем в темноту старик. – Как дунул мимо меня – ровно конь скаковой, а не медведь!.. Боюсь, как бы чего там не…

Но Находке, мучительно и стыдливо переживающей каждый изгрызенный ее приемышем стул, каждую изодранную портьеру, каждый раскуроченный шкаф, ничего не надо было объяснять.

– Малашка!.. – грозно наморщила лоб и сердито выкрикнула она. – А ну, выходи сей же час, шпаненок толстопятый! Где ты?

Звуки сворачиваемого метрах в десяти от них стеллажа и лавины рушащихся на толстопятого шпаненка древних книг были ей ответом.

– Вот я тебе задам, фулюган!..

И, позабыв про свое занятие, дружина Кыся под предводительством Находки взяла наизготовку светильники-восьмерки и рысью двинулась осуществлять операцию «Перехват».


Умник, который придумал пословицу про ловлю черной кошки в темной комнате, никогда не пытался поймать бурого медведя в темной библиотеке размером с половину футбольного поля.

Сначала, заслышав грохот разрушения, все ринулись на звук и очень быстро оказались перед покинутым, еще клубящимся пылью завалом из двух стеллажей и стольких же сотен беспомощно навалившихся друг на друга и нервически шелестящих страницами книг.

Старик охнул и кинулся поднимать и отряхивать старинные тома и трясущимися руками расправлять им загнувшиеся листики, словно это были малые дети, но тут откуда-то слева раздался новый шум, треск и стук фолиантов, дождем падающих на разошедшегося мишука и пол.

– Малахай, ко мне иди! – отчаянно выкрикнула Находка, но проказливый мишка не собирался сдаваться так скоро и испортить всем, включая себя, удовольствие от новой игры – догонялок.

Он пробурчал что-то задорное себе под нос, стряхнул с себя пыль веков и зашлепал пятками в невидимое во тьме право.

Тогда Кысь, Снегирча и Мыська с одним светильником и Находка с дедом Голубом в компании второго разбились на две группы и стали обходить неуловимого разбойника и первый завал по флангам.

Но тот то ли каким-то шестым медвежьим чувством разгадывал все хитрые маневры своих перехватчиков, то ли маневры эти были настолько хитры, что разгадать их мог даже полугодовалый медвежка, но раз за разом все переходы, перескоки, перелазы и сидения в засаде заканчивались одинаково: криками «Ура! Вот он!» и попытками схватить то друг друга, то ускользающую под не к месту подвернувшимся стеллажом черную когтистую пятку.

Количество перевернутых стеллажей перевалило за десяток, низверженных и раскиданных книг – за несколько сотен.

Покрасневшую и едва не плачущую от бессилия и стыда за косолапого разбойника Находку утешал дед Голуб.

Приобняв октябришну за худенькие плечики и освещая им дорогу, он говорил, что всё могло быть гораздо хуже, что Кондратий мог принести ей с охоты слона, если бы слоны тут водились, и тогда бы за те полчаса, что они тут бегают, лавируя между устоявшими под натиском маленького медвежонка стеллажами, слон бы уже давно нашелся, потому что ни одного вертикального стеллажа стоять бы в подвале не осталось.

Дружинники Кыся, в экстазе, что такое скучное занятие, как поиск каких-то рисунков внезапно превратилось в предел мечтаний каждого человека одиннадцати лет – охоту на дикого зверя в таинственном подземелье – разбежались, и их восторженные выкрики то и дело разносились по испуганно замершему книжному лабиринту:

– Здесь нет!..

– И здесь тоже!..

– Нашла следы в пыли!!!..

– Куда ведут?

– На меня… Старые, наверно…

– Вот! Еще один стеллаж вверх кармашками!..

– И пыль не осела?!

– Осела…

– Слышу стук справа!

– Вперед! Направо!

– Направо! Вперед!

– Не уйдешь!!!..

– Ушел…

– Следы!!! Вижу следы!!! Вон там, слева! Свежие!

– Откуда знаешь?

– Там, в темноте, только что что-то мелькнуло! Это он!

– Это я…

– А вон там?

– А там он!!!

– В погоню!!!

– Ур-р-ра-а-а-а-а!!!..

– Окружа-а-а-ай!!!..

– Руки вве-е-е-ерх!!!..

– У него не руки, у него лапы!

– Какая разница, всё равно пусть сдается!

– Будет знать, как в библиотеке хулиганить!

– Дедушка Голуб, Находка, вот он, мы его нашли!!!

– Загнали!!!

– Прижали!!!

– Попался, теперь точно не сбежишь!

– Да он и не сбегает больше никуда…

– Ну-у… Так не интересно…

– Где он, где?

– Идите на наши голоса! Чтобы нас было всё время слышно, надо петь, я читал!

– А я не умею петь…

– А я умею! Но песен никаких не знаю…

– А я, по-вашему…

– Вот вы где, – с облегчением вздохнули старик и октябришна, завидев при свете волшебного светильника растерянную дружину, безоговорочное торжество которой было подпорчено таким нелепым фактом, как незнание рифмующихся слов, которые можно было бы тянуть под музыку.

Смущенно препираясь, они окружили редким частоколом[10] смирно привалившегося к стене посреди поверженных книг и манускриптов мишука. Если не знать наверняка, что данный косолапый охламон принадлежит к гордому роду бурых медведей, под толстым слоем пыли и паутины его с легкостью можно было принять за полярного.

С самым скромным и смиренным видом провинившийся топтыгин моргал смущенно-невинными глазками и сосредоточенно разглядывал свои лапы, будто это и не он только что устроил в священном месте – библиотеке – такой тарарам и погром с переворотом, какие бедному хранилищу книг отродясь не снились и в кошмарном сне.

– Ах ты, морда нахалюжная! – скрестив руки на груди, Находка решила выплеснуть накопившееся, не дожидаясь другого случая. – Да как тебе не стыдно, вредитель! Ворвался, как оглашенный, куда тебя не звали, нашкодил, устроил тут не разбери поймешь что! Сколько раз я тебе, шалопаю, внушала…

– Постой, Находка, – тихо тронул за рукав ученицу убыр дед. – А это… за его спиной… за стеллажом… краешек выглядывает… ведь, вроде, дверь какая-то?

– …что порядочные медведи так не… Что? Где? Там? – октябришна сделала шаг поближе к стене, подняла светильник и с удивлением повернула раскрасневшееся сердитое еще лицо к старику. – Да… Кажется, дверь…

– Я ее раньше не видел… – недоуменно покачал головой Голуб.

– А, может, там клад?! – загорелись глазенки у дружинников.

– Клад, говорите? – почесал в затылке старик. – А вот поможете мне отодвинуть это сооружение – и узнаем.

Вспыхнувших надеждой на продолжение приключения постолят долго уговаривать было не нужно, и через десять минут тяжелый стеллаж был разгружен сверху донизу – книги с него бережно перенесены в сторонку[11], после чего общими усилиями сдвинут, и доступ к загадочному ходу оказался открытым.

Замка на странной двери не было – лишь заржавленная щеколда удерживала черную от времени дубовую дверь.

Скрипнув тягуче застоявшимися от десятилетий безделья петлями, она открылась, и перед изнывающими от нетерпения и предвкушения тайны ребятами предстала…

– Еще одна библиотека?!..

– И верно… Да не простая…

– А чего ж в ней сложного? – разочарованно повел плечом Снегирча. – В этой хоть книжки есть, а там – мешки со сверченными бумажками да сверченные бумажки без мешков – вот и весь интерес.

– Это не бумажки, Снегирча, – не веря своим глазам, благоговейно покачал головой Голуб. – Это – пергаменты. На таких раньше писали книги, летописи – да всё, что нужно было записать важного, потому что для неважного выделанная по-особому телячья шкура дороговато обходилась.

Дружинники постояли, переминаясь с ноги на ногу и осмысливая сказанное учителем, пока не созрел естественный в таком положении вопрос:

– А как узнать, что важного в этой записано?

– Прочитать, – улыбнулся уголками глаз старик и сделал первый шаг в новую комнату.

Он осмотрелся, наугад протянул руку, вытащил из ближайшего замшевого мешка плотно скрученный свиток, осторожно развернул и при свете услужливо поднесенного октябришной светильника погрузился в чтение. Но далеко не уплыл.

– Но это… – изумленно оторвался он от текста после пары просмотренных строчек. – Это же… это даже не старокостейский!.. Это самый настоящий древнекостейский язык!.. На нем не говорят уже более шестисот лет! Семисот, скорее!

– И что там написано? – искренне заинтересовалась Находка.

– Н… н-не знаю… – растеряно поднял на нее взгляд старик. – Я, конечно, смогу разобрать, но мне нужно время, и словарь… Когда-то отец пытался научить меня древнему языку, но – увы мне! – тогда у меня на уме были совсем другие вещи. А сейчас я, боюсь, забыл едва не больше, чем знал.

– Твой отец был древним костеем? – распахнул ошарашено и без того огромные глазищи Снегирча.

– Ну, не такой уж я и старый, – весело расхохотался Голуб. – Нет. Мой отец был главным архивариусом, профессором анналогии. Это наука об анналах. О хрониках. Архивах. Летописях, то есть, – поспешил пояснить он, перехватив непонимающие взгляды своей аудитории.

– Значит, теперь нам нужно искать словарь древнекостейского языка? – практично перешла к деталям Мыська, оглядываясь на разруху за спиной и оценивающим взором прикидывая, куда бы она, на месте канувшего в неизвестность библиотекаря, поставила бы такой словарь.

– Да. Он наверняка тут найдется… если прибрать и расставить всё по местам… И тогда я смогу перевести эти документы и мы узнаем, что же такое важное хотели нам поведать наши предки. Для начала я возьму в свою комнату, к примеру, весь этот куль, а потом посмотрим, как пойдет работа. Дед осторожно снял кажущийся невесомым мешок с полки… И чуть не уронил.

– Да он тяжелый! – ошарашено воскликнул он, едва успевая подхватить его второй рукой, не выпуская развернутого ранее пергамента. – Чего они туда насовали? Подержи-ка, Кысь…

Вложив в руки мальчику первый выуженный им свиток, дед с любопытством засунул руку внутрь, но вдруг вскрикнул, выдернул ее обратно и с недоверием и ужасом уставился на растопыренную пятерню.

Ладонь его была располосована, будто ударом меча, а из глубокой ровной раны сильными толчками выходила алая кровь. Старик чуть не взвыл от страха:

– Я же мог их все перепачкать!.. Все пергаменты!.. Чернила могли потечь!.. О чем эти остолопы только думали, когда бросали в один мешок с бесценными документами какой-то дурацкий нож!..

Не переставая честить на все корки беспечных предков и игнорируя попытки ученицы убыр захватить его руку, чтобы остановить кровотечение, дед Голуб опустил мешок на пол, один за другим осторожно вытянул все оставшиеся свитки, отогнул его края и гневно заглянул на дно.

В свете двух волшебных светильников в мешке холодным пепельным светом сверкнула корона. Корона из стали, зубцы которой были остро отточены, словно кинжалы.


* * *

Дверь комнаты деда Голуба открылась одновременно с коротким стуком в косяк, и на пороге возникли яростно спорящие Иван и Серафима.

– …А я говорю, что лучше бы поспали! Подумаешь, какая-то бутафорская корона с заостренными зубчиками! И сейчас выяснится, что это всего лишь половина волчьего капкана, или какой-нибудь древнекостейский способ подкладывать кнопки на стул!

– Сеня, нет! Там был мешок с документами, с хрониками, если дед Голуб правильно понял, а это не место…

– Вань, кстати, о месте: когда я была маленькой, я подкладывала кнопки отцу на трон! Во время приема послов! А тут – какой-то жалкий кулек с бумажками!..

– С пергаментами.

– Да какая разница?!..

– Погоди, Сеня. Давай сейчас всё узнаем из первых уст…

– А спать вообще вредно…

– Извините, дедуш… ка…

Старик близоруко согнулся над почти чистым листом бумаги на усеянном его исчирканными собратьями столе и что-то исступленно писал, время от времени то бросая взгляд на расстеленный лист пергамента перед собой, то нетерпеливо перелистывая в поисках чего-то толстый фолиант слева, и даже не услышал, что теперь у него есть компания.

– Кхм. Дедушка Голуб? Можно войти? – Иван остановился в дверях и снова, погромче и подольше постучал в гулкий косяк.

– А?.. Что?.. – старый учитель оторвался от своих трудов, повернул в сторону гостей лицо, на котором всё еще отражались страсти и события мира, в который он был только что погружен, и радостно улыбнулся. – Иван-царевич! Ваше высочество! Проходите, проходите! Как я рад, что вы пришли! Это что-то невероятное!

– Да, я Серафиму чудом уговорил, сам не верю, – с готовностью согласился лукоморец, в глубине души немало удивленный, что такой недавний знакомый, как дед Голуб, смог оценить всё величие его подвига – убедить своенравную супругу пойти туда, куда она идти не хотела. Но дед быстро рассеял его иллюзии.

– Нет, я имею в виду – анналы! Раньше всё это жило в памяти народа в искаженном виде, как изустные предания, сказки, суеверия, но это… это… Оказывается, это всё…

– Сказки, предания и суеверия записанные? – ворчливо подсказала Сенька, упорно не желающая признавать свое поражение.

– Да!.. То есть, нет! Конечно же, нет! Это всё наша история! Вот, к примеру, стальная корона, на которую мы сегодня наткнулись тоже каким-то чудом! В народе существовала легенда, что в незапамятные времена у царя страны Костей была железная корона, и кто чужой к ней притронется – лишался пальцев! Все думали, что это какая-то магия, или сказка, или ревностная жестокость самого царя, но гляньте – она реальна! И то, что моя правая пятерня всё еще присоединена к остальному мне – это диво уже Находкино! – и дед радостно помахал перед лукоморцами кистью, добросовестно замотанной в несколько пестрых тряпиц, что сделало ее похожим на самодельную куклу.

– Они остры, как бритвы! – с сумасшедшим энтузиазмом истинного исследователя, полжолжил дед, словно речь шла не о его руке, и не о руке вообще, а о какой-то ненужной деревяшке. – Представьте себе, в рукописи говорится, что эту корону носила вся династия царей нашей страны до самого покорения ее кочевниками! Ну, а дети степей – они как сороки, всегда любили все красивое и блестящее. Под их влиянием этот поразительный артефакт был оставлен, и одному из царей в году пятнадцатом от начала ига – они сохранили местную царскую фамилию, видите ли вы, хоть и номинально! – была сделана корона иная – золотая, с самоцветами, как у всех! А старая, стальная, была позаброшена-позабыта как нечто недостаточно ценное для сокровищницы, не слишком красивое для коллекции, но то, что просто отправить в переплавку или выбросить было всё-таки жаль. Кто-то – наверное, один из царских архивариусов – положил ее в этот мешок и написал, что, может статься, еще придет день, когда сгодится и она.

– Посмотреть-то можно? Раз уж пришли? – заинтригованная, хоть и ни в какую не желающая в этом признаваться, Серафима капризно покосилась на учителя.

– Да, конечно! Только осторожнее!

И дед Голуб, покопавшись в шкафу у стола, бережно извлек из пропахших пылью и древоточцами недр обещанную стальную диковину и протянул царевне.

– Тяжелая… – бережно взвесила она в руках колюще-режущий головной убор из превосходной оружейной стали. – И острая… до сих пор… Если такую подложить на стул… Кхм… Не удивительно, что при первой возможности цари Костей поспешили перейти на что-нибудь полегче и помягче.

Иванушка опасливо принял корону у нее из рук и с любопытством осмотрел при свете волшебного светильника-восьмерки, подвешенного к пустому подсвечнику на столе у старика.

– Простая… без украшений… рельефов… вставок…надпи…

– Там что-то есть! – поднырнула внезапно под локоть супруга Сенька и, рискуя здоровьем, ткнула пальцем во внутреннюю сторону обода в обход Ивановой ладони. – Там буквы!

– Где?! – вытянули шеи мужчины.

– Так не видно, а если наклонить, то они тень отбрасывают! – Серафима азартно вытянула из несопротивляющихся пальцев Иванушки артефакт и поднесла к свету. – Вот! Дед Голуб, что там написано?

Порывшись в словаре, почесав в лысинке, подергав бороду и помычав что-то под нос, помахивая для вдохновения в воздухе пальцем в опасной близости от переводимого объекта, старик минут через пять, полуприкрыв глаза, торжественно продекламировал:

– «Корона Царства Костей не украшение, но тяжкая ноша достойнейшего. Получи ее с честью и по праву. Носи с умом и не считай за должное. Расстанься по своей воле и свой срок.».

– Царь страны – ее ум, честь и совесть, – с невеселой усмешкой тут же перефразировала надпись Сенька. – Эх, древние костеи… Ваши бы пожелания – да хоть какому-нибудь бы богу в уши.

– Да брось, Сень… – неуверенно повел плечами Иванушка. – Всё еще наладится и будет хорошо… Вот увидишь…

– За что я тебя люблю, Вань, так это за твой непроходимый оптимизм, – грустно ткнулась лбом ему в щеку она.


* * *

Восторга, как Серафима и предвидела, среди претендентов на престол их предложение о проведении конкурса не вызвало, но всё равно победило как единственное в своей категории, и жюри из глав гильдий городских ремесленников под председательством лукоморской четы было автоматически сформировано в этот же день.

Торжественное подписание клятвы на специально сооруженном помосте на Базарной площади и оглашение заданий в присутствии народа было назначено на завтра.

Конечно, до этого пришлось долго и терпеливо объяснять претендентам, что это за клятва и зачем она нужна, но через полчаса, когда упорствовать в непонимании было уже неприлично[12], бароны и граф пожали плечами: мол, что на это они могут возразить – уже всё возражено, и нехотя одобрили Иванову идею.

– Замечательная мысль, царевич… так сказать… на удивление замечательная… не ожидал от тебя… – едва не похлопывая покровительственно Ивана по плечу, дышал ему в самое ухо утренней луковой похлебкой с креветками барон Жермон.

– Я прихожу к выводу, что если все остальные твои идеи такие же остроумные, Иван Лукоморский, то обиженных, сдается мне, у нас не будет, – тонко ухмыляясь, с готовностью соглашался с ним граф Брендель.

– Это надо в Лукоморье родиться, чтобы до такого додуматься! – потрясал в воздухе указательным пальцем, тонким и кривым, как черенок дизайнерской ложки, барон Дрягва.

– А клятва должна быть короткой и емкой, как удар кулаком, – наставительно гундел из зарослей своей бороды барон Карбуран. – И чем короче – тем лучше. Клянусь, мол – и всё. Нечего тут антимонии разводить.

Из-за ажурного чайного столика, оккупированного единолично глыбоподобным «Сугубо научным трудом», из-за сплетенных перед лицом пальцев, с непроницаемым выражением наблюдала за ними Серафима и делала выводы свои.

И самый первый и главный из них: зря они всё-таки ее послушались, и в список состязаний не включили турнир. Первым пунктом. Отравленным оружием.

Если бы выбирать из этих четырех кандидатов царя доверили ей, то царство Костей так и осталось бы без монарха.

– Я… то есть, мы все постараемся, чтобы на престол Станы Костей взошел самый достойный, – Иванушка смущался и розовел то ли от похвалы, то ли от чего-то незаметного и еле ощутимого, но выводящего из равновесия, как заноза в подсознании, а вельможи всё благодушно-лицемерно улыбались, кланялись и расточали наивному простаку-иностранцу замысловато-ядовитые комплименты.

Издевательски-вежливо попрощавшись с лукоморцами, настороженно раскланявшись с конкурентами и не глядя продефилировав мимо Спиридона и Кондрата – почетного караула у дверей – стадо баронов и их придворных помпезно прошествовало в коридор.

Граф Брендель, лилейно улыбнувшись Ивану и его супруге, тоже собирался последовать за земляками, как вдруг взгляд его остановился на картине, повешенной Находкой у входа.

– Ах, какая прелесть!.. – восхищенно всплеснул он мягкими наманикюренными ручками. – «Девочка со свеклой»!.. Маркиза Волчина Дормидон!.. Мальчиком я был знаком с ее внучкой… Вся была в бабулю.

– Такая же красивая? – галантно уточнил Иван.

– Нет, так же любила свеклу, – хихикнул граф. – Древний род, но прервавшийся, к сожалению. Ну-ка, а там у нас что? О-о!.. Не может быть!..

Словно лесной пожар от дерева к дереву, перебегал граф от полотна к полотну, без труда читая замысловато переплетенные буквы на ленточках и экзальтированно восторгаясь каждой новой картиной.

– Сражение армии под командованием Нафтанаила Второго с ордой кочевников!.. О-о, как они в том бою были разбиты, как разбиты!.. Я наших, конечно, имею в виду. С тех самых пор на протяжении нескольких сотен лет имя «Нафтанаил» считалось приносящим несчастья царям нашей страны, и не без основания! Именно после захвата царства караканскими номадами произошло разделение нашего народа на северных костеев, оставшихся под оккупантами и смешавших кровь, и южных, ушедших на юг, где до этого обитали считанные сотни подданных нашей страны. До этого-то все наши предки без исключения были рыжими и веснушчатыми, как сейчас – отсталые обитатели южных лесов.

– Они там замечательно живут, – сухо заметил Иван.

– Живут? – добродушно рассмеялся граф. – Скорее, водятся. Не платят налогов, не признают верховного правителя… Дикие люди! Забудьте про них, скоро это будет…

Брендель едва не сказал «моя проблема», но предусмотрительно прикусил язык и переместился к следующему холсту.

– А что у нас здесь?.. Так-так-та…

Что у них было здесь внезапно заинтересовало и самих лукоморцев, потому что эту картину они тоже видели в первый раз.

На фоне лохматых пальм, василькового моря и лазурного неба на белом песке, поставив ногу на вымученно улыбающуюся во все три сотни зубов зеленоватую[13] акулу, позировал стройный босой смуглый юноша среднего роста. Из особых примет у него имелась короткая черная бородка, ржавая кривая сабля в руке, полосатая матросская рубаха и штаны до коленок. Над головой морячка вилась веселенькая бирюзовая ленточка с такими же веселенькими бирюзовыми буквами, складывающимися в веселенькие бирюзовые слова: «Солнечный привет со знойного побережья Синего моря! Скучаю и думаю о тебе! Любимому батюшке-царю от любящего сына».

Но не это заставило заносчивого потомка графского рода Бренделей замолкнуть на полуслове и испуганно зыркнуть в сторону усердно изображающих образцово-показательный почетный караул гвардейцев.

На переносице и над правым глазом у безымянного голубоглазого любящего отпрыска неизвестного монарха страны Костей красовались две маленькие черные, чуть продолговатые родинки.

– Надо же, а у нас похожая картина есть! – радостно удивился Иванушка неожиданному произведению курортного искусства. – Василий с матушкой лет двадцать назад тоже ездили в те края! Он рассказывал, как это рисуется: где-нибудь в тенистом саду – потому что на открытом месте простоять столько времени не сможет никто – установлен такой раскрашенный щит, в нем – прорезь для лица, к нему приходишь каждый день, часов по восемь позируешь, и через месяц картина готова. И то, что всё остальное, кроме тебя – не настоящее, почти не заметно! Вот, обратите внимание: этот царевич наверняка выше ростом, чем его изображение! Смотрите: он поглядывает куда-то вниз. Это оттого, что ему приходится наклоняться, чтобы просунуть лицо в овал! С Васей было точно так же! Он так умаялся, пока… пока… А… что случилось?

– К-кажется… я задержался… – нервно кинул быстрый взгляд на невозмутимо застывшего с алебардой на плече Спиридона граф. – Мне пора. Идти. До встречи. Завтра.

– Д-до свидания, – удивленно кивнул Иванушка и проводил недоуменным взглядом поспешно удаляющуюся в окружении свиты маленькую тщедушную фигурку. – Сень, что случилось-то? Я его чем-то обидел? Но – честное слово! – я не хотел!.. Я же не сказал вроде ничего такого…

– Ты?.. – рассеянно отозвалась царевна, не отрывая глаз от задорной фигуры бородатого курортника, попирающего терпеливую рыбу. – Да при чем тут ты?

– А при чем тут кто? – упорствовал в непонимании озадаченный супруг.

– А ты посмотри хорошенько.

– Ничего особенного, – пожал плечами Иванушка после минуты пристального изучения полотна под разными углами. – Пальма как пальма. Море как море. Акула почти как настоящая. Хотя я настоящую не видел, если честно… Царский сын тоже обыкновенный. Немножко на Спиридона похож. Сабля…

– Вань! Разуй глаза, какая сабля?! Царевич на картине на Спиридона не просто похож – у него глаза голубые, борода такая же, если Спирю подстричь, и родинки точно там же, что и у него!

– И что из этого следует? – заинтересовался дискуссией и покинул свой почетный, но более не актуальный пост Кондрат.

– Чем это там кому моя борода не понравилась? – с грозным шутовским возмущением присоединился к компании и герой обсуждения, и с любопытством уставился на портрет.

– Не знаю, – изобразила на лице высшую степень недоумения Серафима. – Но Бренделя твое сходство почему-то так встревожило, что он всё бросил и убежал как кипятком ошпаренный.

– Дурью мается ваш граф, – снисходительно хмыкнул Спиридон басом и отошел к окну наблюдать за отъездом последнего претендента. – Мало ли кто на кого похож. Да он, наверное, вспомнил что-нибудь важное, вот и поспешил. Будет он себе мозги кочкать из-за какой-то бестолковой картинки! Чешуя это всё.

– А откуда она вообще здесь взялась? – спохватилась Серафима.

– Ваше царственное высочество? – в открытую дверь просунулась робко рыжая голова, а спустя секунду и пониже – вторая, бурая с черным подвижным носом и маленькими хитрыми глазками.

– Находка! Малахай! Идите сюда! Вот ты, Находка, наверное, знаешь. Как этот шедевр всех времен и народов, – Серафима во избежание неясных моментов указала на «Солнечный привет» – попал к тебе в руки?

Октябришна сначала засмущалась, потом нахмурилась, вспоминая, но быстро просветлела:

– Так вы ж сами его велели принести!

– Его?..

– Ну, да! Этот… шедевр всех народов! Я ведь точнёхонько всё запомнила, что вы мне отыскать велели! – гордо сообщила ученица убыр и стала загибать пальцы, перечисляя:

– Старичка-царя с соколом, даму с кошкой и розой, солдат на конях – черных и белых, охотников с лисами, богатыря с булавой, барина толстого с семью дитями, девушек с корзинками, усатого парня с собаками, девочку со свеклой… и… и… этого… – она замялась и кивнула в сторону картины. – Дофина. Только вы его зачем-то обратно завернули и чуть не в самый дальний угол убрали. Кое-как мы его нашли. Я сначала подумала, может, вы раздумали ее вешать, но раз сказали… И тут Серафиму посетила одна интересная мысль.

– А ты знаешь, кто такой дофин? Октябришна смутилась и порозовела.

– Не знала я… Но я в управе Макара встретила, у него спросила, и он сказал, что это рыба такая большая, которая в теплых морях ловится. А еще она тем славится, что утопленников из воды достает. Правда, зачем – не знамо ему было. Может, чтобы на суше съесть?.. И картинку, кстати, мне тоже он нарисовал – говорит, в книжке какой-то он тую рыбу видел, и запомнил, какая она из себя. Вот мы с Мыськой и ее друзьями с этой-то картинкой ее и отыскивали.

И для документального подтверждения своей поисковой эпопеи девушка выловила в кармане сарафана и предъявила на всеобщее обозрение клочок оберточной бумаги с изображенным на нем не то рваным ботинком, не то рубанком с крошечными косыми глазками и роскошным рыбьим хвостом.

– Вот, дофин! – радостно сообщила она и победно обвела друзей искренним взглядом серых глаз. – Правда, похож?


* * *

На следующий день на площади и вокруг, запруживая давненько не знавшие такого оживления улицы, собрался весь город.

Самые хитрые пришли за три часа до назначенного действа и только за тем, чтобы обнаружить, что их опередили наихитрейшие, которые прибыли с первыми лучами солнца и остановили самых хитрых метрах в двадцати от вожделенного помоста. Просто хитрым, пришагавшим за два часа до начала, от площади оставался неширокий ободок, вплотную примыкающий к заброшенным дворянским дворцам, а предусмотрительным, появившимся всего лишь за час, достались боковые улочки и дальние подступы.

Впрочем, предусмотрительные оказались еще и сообразительными, и большинство их, обойдя квартал-другой, собралось на Господской улице, по которой должно было прибыть благородное собрание. Если уж не удастся толком увидеть подписание и оглашение, то хоть на проезжающих кандидатов в цари и легендарных лукоморцев насмотреться можно будет вдоволь.

Тем, кто умудрился втиснуться на площадь, пока кроме флагов, драпирующих грубые доски и заколоченных, запущенных дворцов, особо любоваться было нечем, и народ скучал, мерз и отсчитывал минуты до заветного времени.

Наконец, часы на башне пробили полдень, и толпа на Господской улице взорвалась нетерпеливыми криками: «Едут!.. Едут!..»

От резиденции градоначальника, едва видимой в конце прямой, как стрела, улицы и впрямь отделилась кавалькада со знаменами, трубачами и многочисленным эскортом и бодрой рысью направилась к месту подписания клятвы.

Боевой клич зрителей с Господской подхватила сначала вся площадь, потом он перекинулся на боковые улочки, и добрые горожане как по команде повернулись на север, привстали на цыпочки, и по толпе прокатилось взволнованное «Видно?.. Видно?.. Видно?..»

– Подъехали!!!..

– …подъехали!.. подъехали!.. подъехали!.. И впрямь подъехали. Остановились. Посмотрели. Вытянули шеи. Посмотрели. Приподнялись на стременах. Посмотрели еще.

– Надо было оцепление поставить вокруг помоста… – первым прервал глубокомысленное молчание Иван, потому что сказать тут было больше нечего.

Зрители на Господской смутились, растерялись, почувствовали себя каким-то непонятным образом виноватыми и попытались расступиться перед всадниками. Но дальше благих намерений дело у них не пошло: ни назад, ни в бок сдвинуться было невозможно, а чтобы уйти совсем и пропустить самое интересное за последние пятьдесят лет, одного смущения и чувства абстрактной вины было мало.

– Вот и первое задание, – довольно ухмыльнулся барон Карбуран, взвесил в руках тяжелую плетку и оценивающе, как волк на овец, оглядел толпу через плечо Ивана.

– Какое? – недоуменно оглянулся тот, и барон расплылся в сладенькой ухмылочке.

– Добраться до помоста, никого не подавив, конечно. Иванушка кивнул. Серафима поморщилась. Пауза затягивалась.

– Кхм… – откашлялся царевич и вежливо воззвал к собравшимся: – Добрые горожане!.. Не могли бы вы расступиться так, чтобы мы могли проехать к центру площади? Пожалуйста?

Доброе слово и зеваке приятно, и добрые горожане честно еще раз попытались расступиться, а также отойти, раздвинуться, раздаться и даже просто отклониться, если уж больше ничего не выходит, но не вышло и это, и толпа, коллективно пожав плечами и испустив тяжкий вздох, снова замерла и с интересом приготовилась наблюдать развитие событий. Положение из неловкого плавно превращалось в глупое.

– Может, проведем церемонию здесь? – нерешительно оглядел претендентов и виновато погладил большой деревянный ларец, выглядывающий из седельной сумки, Иван. – Или объедем и попытаемся пробиться по другой улице? Бароны презрительно оскалили зубы. Граф фыркнул.

– А зачем так далеко ходить? – мило улыбнулась Серафима, направила лошадь к заколоченному окну заброшенного дома-дворца – как раз на уровне седла – и подергала неровную серую доску.

Ржавые гвозди, вколоченные прямо в ставни, глухо заскрипели, застонали, доска чуть подалась, но устояла.

– Ты куда? – забеспокоился супруг.

– Залезем через окно, найдем балкон, а дальше – как по плану, – повела она плечом, оценила одним взглядом специалиста масштаб предстоящих разрушений и потянула из ножен меч.

Потом передумала и царственным жестом ткнула в доживающую свои последние минуты раму.

– Спиридон, Кондрат – очистите парадное для благородной публики, пожалуйста.

Гвардейцы подъехали к окну, деловито, словно занимались этим, по крайней мере, два раза в день с перерывом на обед, подсунули под полусгнившие доски древка алебард, и над благоговейно притихшей толпой полетели хрипы и трески ломающихся ставней.

На лице Иванушки отразилась внутренняя борьба нежелания заходить в чужой дом без разрешения хозяев и чувства долга.

С перевесом в пол-очка в дополнительном раунде победил долг, и царевич смирился.

– Добро пожаловать, – неловким жестом указал он на открывшийся проем – узкий и высокий, увенчанный стрельчатой аркой, больше похожий на бойницу, чем на отверстие в стене, предназначенное для обозревания красот улицы.

Претенденты брезгливо скривились и выжидательно уставились друг на друга. Слово взял барон Силезень.

– Я – наследник рода Дрягв, если вы помните, молодые люди! – возмущенно надул впалые щеки и встопорщил бороду щеткой барон. – Мы согласились на этот ваш… фарс… но всему есть пределы! И я не намерен лезть в чужой дом как тать… через… окно! Дворянское достоинство для меня превыше всего в любой ситуации! А это… это… это уже не просто фарс – это какой-то балаган!.. Цирк!.. Сумасшедший дом!..

– Очень жаль, – Серафима изобразила всем своим видом неизбывную печаль и исподтишка подмигнула воздержавшимся дворянам. – Значит, церемонию и всё остальное придется проводить без вас…

– Очень жаль, – радостно закивали те и веселым табунком направились к зияющему затхлым полумраком оконному проему.

Барон Силезень заскрипел зубами, но дворянское достоинство проиграло амбициям нокаутом на первых же секундах и, едва дождавшись, пока Кондрат и Спиридон окажутся внутри, отталкивая соперников, он устремился вперед.

Толпа на Господской зааплодировала: она явно получала больше, чем рассчитывала, и была этим счастлива.

По сигналу Серафимы большая часть процессии осталась на улице, а в дом протиснулись претенденты, лукоморцы, Находка, двое гвардейцев и по знаменосцу, трубачу и барабанщику от каждого кандидата в цари. Больше старый дом мог с непривычки и не выдержать.

Втянув вслед за хозяином за руки последнего солдатика – пухлого коротышку-барабанщика с несчастным лицом из свиты Жермона, гвардейцы двинулись вперед разведывать путь к ближайшему балкону, а остальные остались топтаться на месте и с любопытством оглядываться.

– Да… не устаю удивляться… жили же наши предки!.. – восхищенно выдохнул Дрягва, жадно впитывая огромность зала, призрачную роскошь покрытой толстым слоем пыли и плесени мебели, высокие потолки с лепниной, огромную, будто именинный пирог короля, позолоченную люстру на тысячу свечей[14] в центральной розетке и исполинский – как парадные ворота дворца – камин у дальней стены.

– Клянусь своим замком, в этой комнате поместится половина моего заново обретенного городского дома!.. – восторженно постучал себя в бронированную грудь кулаком Жермон.

Старые латы, последний писк оборонной моды более чем полувековой давности, отозвались глухим звоном, словно побарабанили по полупустому ведру с картошкой. С потолка посыпалась пыль и сухие мухи.

– И весь ваш замок, – издевательски покривил тонкие бескровные губы Брендель, как бы нехотя оторвавшись от рассматривания роскошного некогда убранства почти бескрайнего зала. – Нет, милейший Жермон. Ваши предки так никогда не жили. Не вводите в заблуждение непосвященных… Иван и Серафима переглянулись: «Ага, это про нас!»

– …Род Жермонов, рассказывал мне дед, всегда любил пустить пыль в глаза, – пренебрежительно растягивая слова, Брендель многозначительно стряхнул с плеча мумифицированные останки большой зеленой мухи и целенаправленно продолжил компрометацию соперника в глазах жюри, – и на пирах, балах и охотах, не задумываясь, спускал все те немногочисленные деньги, что успевали заработать их крестьяне и ремесленники.

– А мой дед рассказывал мне, что ваши предки, записные скупердяи, во время наших пиров и балов таскали со стола заморские плоды и южные вина и уносили за пазухой и в рукавах домой, потому что они скорее удавились бы, чем разорились на их покупку! – не остался в долгу милейший барон.

Карбуран и Дрягва раскатисто и гулко расхохотались, захлопали себя по тощим ляжкам и затрясли головами, словно более смешной шутки они не слыхали за всю свою жизнь.

Брендель побелел от злости, скрипнул зубами, рука его потянулась к рукояти меча, рука Жермона – тоже, но ссору с членовредительством успела предотвратить Находка.

– Как тут было красиво, наверное, когда здесь жили люди!.. – не замечая готовых изрубить друг друга в салат противников, мечтательно протянула она, щелкнула пальцами, и в воздухе повис, медленно вращаясь и переливаясь, шар из теплого бело-желтого света размером со средний арбуз.

Полумрак нервно съежился и отступил в дальние углы, оставляя поле боя за ученицей убыр и ее светильником.

– Смотрите, тут фигурки у стен стоят!.. И не деревянные, как в замке, а медные!.. и каменные тоже есть!.. – удивленно восклицала Находка, неспешным, благоговейным шагом передвигаясь от статуи к статуе вдоль стены и заколоченных окон. – Люди ровно настоящие… Только пыльные и не шевелятся…

Ожидающая принесения присяги группа, состоявшая процентов на восемьдесят из видавших виды циников, мысли которых еще минуту назад были заняты совсем другим, словно заразилась искренним восхищением деревенской девушки и, как заколдованная, двинулась рассматривать творения старых мастеров и удивляться вместе с ней. Самым последним шел и удивлялся граф Брендель.

«Что здесь делает верява? Сдается мне, что эти лукоморцы что-то со своей клятвой не договаривают. Не нравится мне всё это, ох, не нравится. С Сорокопутом бы посоветоваться, да поздно…»

– …Интересно, кому этот дворец принадлежал до того, как покойный Бессмертный воцарился в Стране Костей? – заложив руки за спину и склонив голову набок, Иван, словно в музее, прохаживался от статуэтки к картине, от картины к истлевшему гобелену, от гобелена к мозаике и утешал себя мыслью, что бывшие хозяева не выставили бы на всеобщее обозрение ничего такого, что не хотели бы показывать посторонним глазам, и что вовсе он не вторгается незваным гостем в чужую жизнь, а просто заглянул с неофициальным дружественным визитом, а хозяев не оказалось дома.

– Какому-нибудь герцогу, барону или виконту, – пожала плечами Серафима, внимательно разглядывающая в этот момент скульптурную композицию, изображающую схватку медведя и кабана. – А что?

– А, может, это тоже был дом графов Бренделей? Или баронов Дрягв? – меланхолично улыбнулся Иванушка.

При этой мысли выражение лиц костейской знати изменилось как по мановению волшебной палочки: из отстраненно-ленивых они превратились в алчно-хищные, глаза оценивающе сверкнули, руки сами собой растопырились в защищающем добро и частную жизнь жесте…

– А вот, посмотрите! – Находка первая добралась до конца зала и остановилась перед камином. – Здесь на стенке из гипса вылеплен какой-то зверь на щите! Может быть, это ихний герб?

– Где?.. – моментально позабыв о красотах и чудесах обстановки, гости с почти неприличной скоростью зашагали к камину: несмотря на долгие пятьдесят лет и смену поколений, геральдику и генеалогию всех древних родов страны изгнанные дворяне царства Костей знали как алфавит.

Но любопытство и желание освежить в памяти уроки детства были тут не причем, всё было гораздо проще и приземленнее: каждому из четырех претендентов не терпелось объявить и этот дворец своей законной собственностью.

Конечно, в преданиях их семей о нем никогда и ничего не упоминалось, но если дом невзначай принадлежал родственному роду, который не успел унести ноги от узурпатора или даже сообразить, что их надо бы унести…

– Вон, над верхним краем, – золотистый шар поднялся, куда указывала его хозяйка, и послушно осветил пыльный геральдический барельеф-щит размером с настоящий.

Серафима заинтересованно проследила взглядом, куда показывал шар и палец Находки, и увидела идущего на задних лапах пружинистой походкой и добродушно улыбающегося во всю пасть медведя в огромной развесистой короне, больше похожей на шутовской колпак. Вдобавок к тому, что лесной великан предавался такому легкомысленному времяпрепровождению, в передних лапах он еще зачем-то нес кайло и какую-то заостренную палочку. Не исключено, чтобы выковыривать из бревен муравьев. А кайло… чтобы высекать себе на зиму пещеры?

– Он вам знаком? – с замиранием сердца задал вопрос Иван.

Наконец-то тьма времен отпрянет, и забытый хозяин дворца, сгинувший, может, в смутное время после смерти старого царя, снова обретет свое имя…

– Да, – со странным самодовольством кивнул барон Карбуран. – Мы его все знаем.

– Это городская резиденция царского дома страны Костей, – с не менее удовлетворенным видом продолжил Жермон.

– И, стало быть, по окончанию состязаний она станет принадлежать одному из нас, – высказал мысль соперников барон Дрягва с таким умиротворением, что только слепоглухонемому было бы еще непонятно, кого он считает стопроцентным победителем в этих испытаниях.

– Царского дома? А вы уверены? – уточнила, вдруг заинтересовавшись, Серафима. – Может, медведь был в гербе нескольких родов?

– Нет, – не задумываясь, замотал лысой головой Карбуран. – Медведь с кайлом и резцом – символами южной и северной частей царства – был гербом и государства, и царского рода Медведей. Они основали нашу страну семьсот семьдесят с чем-то…

– Семьсот восемьдесят три, – с уничижительной любезностью не замедлил подсказать Брендель.

– Да, я и говорю, – с открытой неприязнью зыркнул в его сторону барон и продолжил: – Они были основателями, и их родовой герб стал гербом страны. Остальные роды не могли иметь медведя на гербе. Дворяне согласно закивали.

Дрягва сделал знак знаменосцам, и они послушно развернули знамена, демонстрируя иноземным гостям изображения на них.

– Смотрите: на моем гербе – винтокрылый селезень, у Бренделей – алмазный крот, у Карбуранов – бородавочник с шестью клыками, у Жермонов – саблезубый барсук… А покровителем рода Медведей был горный медведь. Есть предание, что в числе их предков и вправду был самый настоящий медведь, и поэтому царский род никогда не охотился на медведей. Сказки это или просто выдумки придворных лизоблюдов-летописцев – доподлинно не известно, но любой отпрыск царского рода действительно мог спокойно зайти в пещеру или берлогу к настоящему голодному, раненому или бешеному медведю и выйти живым и невредимым.

Серафима вспомнила обрывок медальона, найденный в пещере, и озадаченно нахмурилась.

– Но я слышала, что один из братьев этого вашего злосчастного Нафтанаила… не упомню его прозвание… погиб во время охоты на медведя?..

– Нафтанаила Злосчастного, – любезно подсказал барон и кивнул, соглашаясь. – Это верно. Мой отец рассказывал, что приблизительно за месяц до узурпации трона Бессмертным, откуда ни возьмись, появился огромный свирепый медведь, который стал нападать на всех без разбора. Царь Нафтанаил поначалу снарядился сам, чтобы разобраться с нежданной проблемой, но едва ноги унес, да еще и пострадал. Злые языки поговаривали, что не медведем, а корягой, на которую напоролся, улепетывая от своего тезки. Но мы не будем в нашем благородном кругу повторять подобные сплетни, сплетни они или не сплетни.

– Не думаю, что в тот раз он действительно собирался охотиться на это чудовище, если верить легендам о дружбе рода Медведей с этими милыми зверушками, – пробасил Жермон. – И уж, тем более, никто не ожидал, что его поход так закончится.

– Через неделю, чуть оправившись от раны, Нафтанаил Третий послал младшего брата с отрядом охотников уничтожить разбушевавшегося зверя, – продолжил излагать события давно минувших дней Брендель. – Чем это закончилось – вам известно. То, что… как бы поточнее выразиться… один Медведь пострадал, а другой погиб от лапы медведя… все восприняли как чрезвычайно дурной для династии знак.

– Дурной! Ха! Да все стали говорить в открытую, что династия Медведей проклята, если их собственный покровитель обернулся против них! И что проклятие с царя может перейти и на всё царство, как это и случилось, в конце концов! – сердито и прямолинейно уточнил деликатную формулировку коллеги Карбуран. – Мой отец был на той охоте! И он рассказывал, что чудовище, расшвыряв их будто тряпичные куклы по своей пещере, набросилось на брата царя, словно только его и ждало! Назовите-ка это хорошей приметой, а!

– И это при том, что за год до этого сын и последняя, четвертая супруга Нафтанаила Третьего – из рода Бренделей, заметьте! – скончались в один день от неизвестной хвори, а за полгода до того средний брат упал с башни Звездочетов! – снова подхватил нить повествования граф.

– А за год до смерти жены и ребенка жестоко простудился и истаял за неделю его отец – старый Аникан, не забыли? – напомнил барон Бугемод.

– Считают, то, что он вдруг остался один, без родных и близких, окончательно подкосило бедного государя, и через неделю его не стало, – с постным выражением на узком бледном лице закончил изложение новейшей истории державы Дрягва.

– Как это всё печально…– сочувственно пробормотала царевна, одновременно прикидывая, что из упомянутой эпидемии летальных исходов было вызвано кознями Костея, а что – естественным ходом вещей. Костей выигрывал со счетом, как минимум, пять – ноль.

– А вот и Кондратий! – с некоторым облегчением воскликнул Иванушка, с облегчением выныривая из омута сумрачных преданий прошлого. – Всё в порядке?

– Да, следуйте за нами на третий этаж, – махнул рукой гвардеец. – Балкон мы отыскали. Мы увидели над дверями надпись «Место общения с верноподданными», выглянули в щель между досками узнать, что бы это могло такое быть, и – на тебе, как на заказ… Но он оказался очень узким, хоть и длинным, поэтому, боюсь я, всем придется выстроиться очень плотно в одну шеренгу, иначе не поместитесь.

– А где твой этот… второй? – с неприязненным подозрением оглядел зал и не обнаружил Спиридона Карбуран.

– Кажется, у вас, умрунов, это так называлось? – презрительно скривив верхнюю губу, уточнил Дрягва.

– А имена ваш брат ходячий покойник получил лишь недавно? – снисходительно усмехнулся Жермон.

Иванушка гневно набрал полную грудь воздуха, чтобы дать отповедь высокородным хамам, но Кондрат опередил его.

– Спиридон остался на балконе, – с несокрушимой серьезностью сообщил солдат. – Сказал, что царем выбрали его, и теперь стоит там, улыбается, машет руками, отвечает на приветствия. Ему из толпы бросают цветы, приготовленные для вас, и поднимают детей для благословения.

– Что-о-о?!?!?!.. – выкатило дикие очи и взревело дурным голосом костейское дворянство. Серафима прыснула.

Известие о загадочном любителе синеморских курортов, бессовестно похожем на их Спирю, как видно, было донесено мнительным Бренделем до не менее нервных конкурентов в срок.

Иванушка, задавив в корне улыбку как неполиткорректную, взглянул на командира своей гвардии с молчаливой укоризной. Находка же невозмутимо уточнила:

– Но в ноябре уже нет цветов, Кондрат!

– А в горшках? Тут не выдержал и Иван.

– Если бы в моей гвардии был такой солдат, как этот, – скрежеща зубами, прорычал барон Карбуран, – его шкура была бы уже натянута на барабан!

– А если бы в моей стране был такой царь, как вы, – сладко улыбнулась ему Серафима, – я бы устроила в ней революцию.

И не успел Карбуран открыть рот для протеста, как тут же, без перехода, она продолжила самым светским тоном, каким в высшем обществе переходят с обтекаемого как отравленная торпеда комплимента к приглашению на ужин:

– Давайте пойдем, милейший барон. Народ – ваш народ – нас заждался. И, кстати, знаменосцы, трубачи и барабанщики по протоколу должны появиться первыми, поэтому прибавьте ходу, ребята. Мы за вами. И заодно договоритесь, что будете играть. Лучше, конечно, что-нибудь классическое.

И, оставив Карбурана кипеть и плеваться кипятком, она немного ускорила шаг и ловко пристроилась рядом с Жермоном.

– А скажите пожалуйста, драгоценный барон…

Пропустив делегацию вперед, граф Аспидиск пристроился в хвосте, чтобы без помех с высокой точки спокойно обозреть палаты, которые, без малейшего сомнения, скоро будут принадлежать ему по праву. С высокомерной ухмылочкой он повернул голову и окинул взглядом собственника оставшийся за спиной и видимый еще через широкие распахнутые двери зал приемов с его пыльным великолепием и затянутой в паутину историей и величием… И не заметил под ногами ступеньку лестницы на второй этаж.

Заслышав грохот, треск, звук падающего тела и сопровождавшие его идиомы, первой мыслью Иванушки было, что упал кто-то из солдат но, оглянувшись, к своему изумлению и ужасу увидел, что это было его сиятельство и нижняя часть балюстрады мореного дуба, причем кто есть где, так просто и сразу разобрать было невозможно.

Царевич метнулся было на помощь падшему Бренделю, но его и неуклюжих из-за своей громоздкой ноши солдат из графского отряда музыкантов опередил Кондрат. Он мигом слетел с вершины лестницы вниз и стал быстро, но аккуратно извлекать графа из груды деревяшек, еще минуту назад бывших гордостью и красой главной лестницы царского дворца.

– У вас все в порядке, ваша светлость? – видя, что в порядке далеко не все, на всякий случай все же поинтересовался Кондрат.

– Болван!.. – прошипел граф, морщась от боли, но еще больше – от унижения и ярости при виде злорадных физиономий баронов, даже не пытающихся скрыть свои эмоции. – Как я могу быть в порядке!.. Ты что, слепой?.. Мои руки все в занозах!.. На ладони царапина, а кровь из нее так и хлещет! Наверняка, останется шрам! Идиот!.. В порядке!.. По-твоему, это называется «в поряд…»

Граф осекся на полуслове, вздрогнул, легкая тень новой мысли промелькнула по его лицу и тут же поспешила укрыться за мученической улыбкой.

– Извини меня, солдат… Я был неправ… – простонал Брендель, полуприкрыв светящиеся предательской радостью глаза. – Просто очень неприятное и неожиданное падение… задевающее мое достоинство… и положение… поэтому вырвалось… но я не это хотел сказать… Спасибо за помощь – вот что я имел в виду…

Кондрат удивился, но извинения, философски пожав плечами, принял, и хотел уже было идти указывать дорогу дальше, как…

– Ай!.. Нога!.. – страдальчески ахнул Брендель, едва сделал шаг вперед, и тут же ухватился за своего спасателя, позабыв про бессчетные занозы и так и хлещущую из раны на ладошке мелкими капельками кровь, и повис на нем. – Моя нога!.. Я сломал ногу, не иначе!.. Проклятая лестница!..

– Может, сделать носилки? – Иван был уже тут как тут.

– М-м-м-м…

– Давайте, я посмотрю вашу ногу, ваша светлость! – подоспела Находка.

– Нет… Ни в коем случае… Я… свое здоровье… доверяю только своему… э-э-э… знахарю…

Умирающий лебедь по сравнению с графом сейчас показался бы задорным петухом.

– А, может, отправим вас домой? – сказала волшебные слова Серафима.

– Нет-нет! Я смогу идти! – слова царевны произвели эффект ведра целительного эликсира.

Но тут же пострадавший спохватился, срочно вошел обратно в роль, вцепился мертвой хваткой в Кондрата и испустил душераздирающий стон.

– Я пойду… безусловно… если только мне позволят… на кого-нибудь… опереться… – закончил на похоронной ноте он и закатил очи.

Бренделю тут же с готовностью протянули свои руки его солдаты, но он, проигнорировав предлагаемое содействие, умоляюще взглянул на Кондрата.

– Ты не мог бы?.. Обещаю – я заплачу!..

– Если вы пообещаете мне не платить, то я, безусловно, помогу вам, – подставил надежное плечо тот, и граф, тщательно не замечая издевательских шепотков конкурентов, продолжил путь к первому свиданию с предполагаемыми верноподданными в специально отведенное для этого место.

Лишившись проводника, растерявшаяся поначалу процессия скоро выяснила, что по оставленным в пыли первопроходцами следам дорогу можно найти и без его участия, и уверенно двинулась в путь.


Когда они добрались без дальнейших приключений и травм до обещанного балкона, Спиридон как раз закончил отдирать деревянные щиты, закрывавшие от стихий и вандалов витражные двери дворца, и теперь сосредоточенно оттаскивал их в сторону, под соседний подоконник.

Согласно выработанному по пути альтернативному плану, на балкон под овации собравшихся костеев сначала вышли невозмутимая Серафима и смутившийся донельзя Иван, за ними – заробевшая вдруг Находка.

После краткой приветственной речи Иванушки, объяснившего особо несообразительным, по какому поводу, собственно, они тут сегодня собрались, из четырех дверных проемов, ведущих на балкон, полились божественные звуки «Танца маленьких лебедей» в исполнении четырех барабанов и горнов, и на всеобщее обозрение выступили сами музыканты и такое же количество суровых знаменосцев.

Развернув свои знамена так, чтобы всем стали видны гербы их хозяев, они застыли с чувством выполненного долга, словно мраморные изваяния. Наступил самый ответственный момент.

На балкон, в настороженную тишину размером с площадь, решительно шагнули барон Жермон, барон Дрягва, барон Карбуран и, сопровождаемый и поддерживаемый сочувственно-внимательным Кондратом граф Брендель.

Оказавшись, как и намечалось, между своим барабанщиком и знаменосцем, костейские дворяне остановились и скрестили на груди так и чешущиеся помахать по-царски руки.

Иванушка откашлялся, поставил на ограждение не покидавший его и успевший привлечь немалое внимание и еще больше версий ларец, поддел ногтем защелку и откинул крышку, ударившуюся о перила в повисшей выжидательной тишине со звонким деревянным стуком.

Осторожно, словно в аквариум с сытой пиарньей[15], опустил он обе руки, ухватил там нечто тяжелое, и медленно и бережно извлек, наконец-то, на всеобщее обозрение.

– Это – знаменитая стальная корона монархов Страны Костей, которой короновались все правители до завоевания царства кочевниками. Она была обретена чудесным образом накануне, и о подлинности ее свидетельствуют древние пергаменты с летописями, найденные с ней вместе…

Сенька коротко шепнула что-то супруга на ушко, он быстро кивнул головой и торопливо добавил:

– …А также надпись, выгравированная внутри этого артефакта. Она является напутствием царю и гласит: «Корона Царства Костей не украшение, но тяжкая ноша достойнейшего. Получи ее с честью. Носи с умом. Расстанься по своей воле.».

Жермон, стоявший из претендентов ближе всех к Ивану, изобразил на лице живейший интерес и протянул к находке руку, едва не опрокинув подвернувшегося под нее знаменосца.

– Какая интересна… АЙ!!!..

Еле сумевший оттолкнуться от стены затылком и плечами и принять относительно вертикальное положение знаменосец в одно мгновение снова был уронен на пол, и на этот раз – основательно и безнадежно.

– Я порезал руку!!! – ярость, обида, неверие, изумление и восхищение смешались в громоподобном голосе барона как ингредиенты коктейля. – Проклятье!.. Я действительно порезал ей руку!.. Смотрите!.. У нее зубцы острые, как кинжалы!.. Неужели это и впрямь она?!.. Не может быть!..

Претенденты, расположившиеся чересчур далеко, чтобы своими глазами увидеть древнюю диковину, существовавшую для них уже несколько сотен лет только в преданиях, вытянули шеи, стали толкать своих знаменосцев, чтоб подвинулись – но в пустую.

– Не пихайтесь, не пихайтесь, потом поглядите, на всех хватит, не убудет, – как торговка на рынке, осадила их решительным жестом Серафима, и дворяне сдались. – Так, встали, подровнялись, воротники поправили, приняли торжественное выражение ликов…

Дождавшись, пока удивленные претенденты исполнят в точности ее указания, она по-хозяйски продолжила:

– Дальше по протоколу у нас принятие клятвы. Слушаем внимательно и молча – два раза повторять не будут. Готовы? Иван, зачти.

Так же плавно и опасливо, как доставал, царевич опустил корону обратно в ларец, медленно извлек из него руки, пересчитал два раза пальцы, с облегчением вздохнул, передал его на сохранение супруге, а сам потянулся к выглядывающему из правого кармана кафтана кожаному чехлу. Там оказался обыкновенный пергаментный свиток.

Лукоморец развернул его нервно дрожащими руками[16] и стал громко читать слова составленной им клятвы[17], строчка за строчкой.

«Я, претендент на престол царства Костей по праву наследования, перед лицом своего народа торжественно клянусь, что ежели, по завершении двухнедельного срока, выйду победителем в испытаниях и стану монархом моей любезной державы, то стану править справедливо и мудро, дабы во всех концах страны не осталось ни обездоленного, ни обиженного. Дворян же, испытания со мной разделивших, я обещаю держать в почете и уважении, титулу их приличествующих, и о жизни их заботиться как о своей собственной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно их судьбу. А ежели паче ожиданий на престол страны моей взойдет другой, то клянусь во всем повиноваться ему как суверену моему, а о жизни его заботиться, как о своей собственной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно его судьбу. Состязаться же обещаю честно, и даю священный обет, что не причиню вреда соперникам своим ни мыслью, ни словом, ни делом – ни я, ни люди, верные мне или оплачиваемые мной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно судьбу обиженного мной[18]. В чем недрогнувшей рукой и подписуюсь.»

Совершив короткое, но ответственное путешествие на дальний конец балкона и обратно, свиток через несколько минут вернулся обратно в руки Ивану в целости и невредимости.

Тот, бегло скользнув глазами по подписям, хмуро кивнул, сделал попытку улыбнуться, не получилось, бросил, помахал историческим документом в воздухе, подсушивая чернила, и нервно откашлялся, готовясь объявить задания.

– Погоди, дай-ка мне на пять сек.

Не дожидаясь реакции со стороны супруга, Серафима потянула пергамент, и он оказался крепко зажатым у нее в пальцах.

– А-а-а?..

Царевич недоуменно взглянул на нее, потом повернулся к людям и снова откашлялся, но супруга опередила его опять.

– Вы все, благородные претенденты на престол царства Костей, добровольно подписали текст клятвы, – зазвенел над площадью сталью голос Серафимы, и дворяне непроизвольно вздрогнули, сами еще не зная, почему. – И это значит, что вы с ним целиком и полностью согласны. Поэтому то, что сейчас произойдет, является простой формальностью, лишь закрепляющей уже принятое вами по собственной воле. Если бы в ноябре еще были мухи, сейчас было бы слышно, как они летают.

Но мухи спали, и поэтому ничто не заглушило восклицание ошарашенного Иванушки:

– Но?..

Серафима, не говоря больше ни слова, протянула свиток Находке. Та расправила его на парапете, полуприкрыла глаза и, сбивчиво шепча короткие слова на чужом языке, провела правой рукой над листком.

– Э-э-э?!..

– Тс-с-с!!!..

Над пергаментом вдруг вспыхнуло фиолетовое сияние, и чернильные строки взорвались ослепительными золотыми лучами, от которых пасмурный осенний день устыдился своей серости и неприглядности и виновато съежился, попытавшись втиснуться в самые темные и узкие переулки.

Она провела второй раз, и пергамент почернел как уголь, и только золотые буквы ровно сияли в тусклом дневном свете, озаряя всю площадь.

Третий – и на глазах у изумленной и испуганной публики – под балконом и на балконе – тонкий пергаментный листок превратился в гранитную плиту.

И как по команде стальная корона в открытом ларце запылала ослепительным белым светом. Толпа ахнула. Иван отшатнулся.

Серафима подпрыгнула и чуть не выронила шкатулку вместе с содержимым на головы чужих верноподданных под балконом, со всеми вытекающими последствиями в виде травм, контузий и преждевременных коронаций.

Но вовремя взяла себя в незанятую руку, сглотнула испуганный комок в сухом горле и ровным, низким, завораживающим голосом хорошего рассказчика продолжила, как ни в чем не бывало, обращаясь к ошеломленным, ошарашенным претендентам, пораженно замершим где-то справа.

– Вы все сейчас стали свидетелями проявления одной из самых древних и опасных магий на земле. И теперь всё, что было здесь написано, закреплено в ваших судьбах навечно, и вы не можете изменить ни клятву, ни клятве. Если, конечно, не хотите, чтобы написанное сделалось явью. Но я знаю, что вы дворяне честные и благородные, и нарушать данные вами же слова у вас и в мыслях не было. Поэтому – спасибо за внимание. Передаю слово лукоморскому царевичу Ивану. Если, конечно, он еще может говорить. И, я надеюсь, что то, что он всё же может сказать по этому поводу, он скажет когда-нибудь потом, а не сейчас.

Последние два предложения Серафима, лукаво улыбаясь и косясь на потерявшего дар речи супруга, произнесла вполголоса, только для его ушей.

Претенденты с негодованием загомонили, но протестному их гомону недоставало конкретики. Отрицать сказанное царевной и написанное в клятве, да еще и перед сотнями и тысячами жадных глаз будущих подданных значило распрощаться с надеждой на престол.

Такую подножку со стороны доброй и доверчивой лукоморской четы они никак не ожидали. По крайней мере, трое из них.

Четвертый же – поцарапанный и усаженный занозами, ссадинами и синяками граф, неуловимо и тонко улыбнувшись, поднял правую руку с несгибающимися пальцами и обратился к народу:

– Не могу сказать про остальных, видя их непонятное неудовольствие, но лично я ни в мыслях, ни на словах не отрекаюсь от своей клятвы, и вся магия в мире не в состоянии поколебать моей в том решимости!.. Толпа одобрительно взревела. Дважды проигравшие бароны зло замолкли.

– Так давайте же забудем про этот пустяк и выслушаем, какое задание приготовили вашему будущему правителю люди из Лукоморья! – предложил Брендель.

Бароны отметили «пустяк», толпа – «будущего правителя», Серафима – «людей из Лукоморья», и Иванушке, пришедшему к этому времени в себя после непонятной выходки супруги с несанкционированным использованием одной из самых древних и опасных магий на земле, ничего не оставалось делать, как снова откашляться[19], сказать «э-э-э», и более-менее твердым голосом проговорить:

– Во время первого испытания благородные претенденты на корону Царства Костей должны будут показать, что они являются людьми образованными, много знающими и знания свои использовать умеющими. Во втором испытании участники должны будут доказать свою отвагу, упорство и искусство тактика и охотника, устранив угрозу добрым жителям Царства Костей от гигантского вепря, третирующего страну уже полмесяца. Третьим заданием будет развлечь верноподданных своей страны – так мы найдем претендента, пекущегося больше остальных о досуге и настроении своего народа. А последнее, четвертое испытание, выявит самого заботливого суверена: добывший за день наибольшее количество дичи для прокормления горожан и гостей столицы во время празднования Дня Медведя выиграет его наверняка. А в субботу, первого декабря, в День Медведя, состоится торжественное и принародное подведение итогов и коронация нового государя Страны Костей.

– Битва же титанов интеллекта назначается на завтра, и будет проводиться в Большом зале дворца ровно в полдень, в присутствии жюри из ваших покорных слуг, – подхватила Серафима, окидывая церемонным взглядом себя и супруга, – и кабинета министров Временного Правительства, которых в настоящее время мы не видим по той причине, что они застряли где-то в переулке, но которые к завтрашнему дню, надеюсь, оттуда выберутся.

– Но вы и так их все знаете, – успокоил затихшую и ловящую каждое слово с балкона аудиторию Иванушка.

– Правила и регламент первого конкурса все заинтересованные лица могут выяснить сегодня до двух часов дня во дворце у канцлера Макара, – деловито-противным голосом завершила оглашение Серафима и махнула трубачам и барабанщикам дворян: – Всё. Играйте отступление.


* * *

Седьмой час подряд Сенька, Иванушка и дед Голуб ускоренными темпами изучали всемирную историю, географию, традиции и обычаи всех, кого только порождал Белый Свет, заморские страны – чем дальше за море, тем страннее; войны, знаменитых людей (часто эти самые войны развязывающих и завязывающих, как шнурки на ботинках), этикет и предсказания.

То есть, темы, настоятельно рекомендованные «Сугубо научным трудом», без знакомства с которыми любой монарх должен был с позором признаваться профнепригодным и сурово направляться на повышение квалификации или на получение новой профессии – как повезет с подданными. Семь тем, по шесть вопросов в каждой.

И сейчас, после почти полного рабочего дня, если не принимать во внимание, что это была уже рабочая ночь, третья по счету, оставалось придумать еще четыре.

Дед Голуб, задумчиво подперев лысую, как глобус Белого Света до Большого Эксперимента[20], голову бессовестно дремал с открытыми глазами.

Лукоморцы, пыхтя и чихая, с глухим стуком передвигали по длинному столу и открывали уже наугад тяжеленные тома.

– Чего у нас не хватает? – листая ломкие желтые страницы тома в черном кожаном переплете с такой скоростью, что старика, если бы он не спал, хватил нервный тик, устало поинтересовалась Серафима.

– Одной истории, одной географии и двух этикетов, – не поднимая носа от страниц другого фолианта, пробормотал Иван. – Вот, смотри. Кажется, я нашел один этикет. «Когда благородному дворянину, идущему с дамою по улице, дорогу перебегает черная кошка, кто должен поплевать три раза через левое плечо?»

– Кошка? – рассеяно продолжая переворачивать страницы в поисках триста пятьдесят первой, как указано в оглавлении, предположила Сенька.

– Зачем? – оторвался от книги Иван и озадаченно уставился на супругу.

– Чтоб не пнули? – предположила та, не отрываясь от своего увлекательного занятия.

– Ты уверена? – на всякий случай уточнил царевич, после двух часов изысканий на тему придворного, семейного, посольского, застольного, уличного и прочих видов этикетов не уверенный уже ни в чем. – А тут ничего не говорится…

– Странно… Триста тридцать девять… Всем известно, что кошки принадлежат… триста сорок один… семейству верблюдообразных, подвид плюющихся… триста сорок три… триста сорок пять…

– Сеня, я же серьезно тебя спрашиваю!.. – жалобно взвыл Иванушка и в изнеможении обрушился челом на разворот своего тома, вызвав к жизни пыльную бурю, которой позавидовала бы любая пустыня Узамбара.

– Триста сорок семь… триста сорок девять… Ёшкин кош!!! Выдрана!!! Чтоб им всем, кто так с книгами обращается!!!.. – с чувством пожелала царевна, сердито захлопнула фолиант и грохнула его на стол с такой силой, что дед Голуб подскочил. Правда, не проснулся.

– Ты что-то говорил, Вань? – повернула в сторону мужа голову она. – Извини, я не расслышала. Иван повторил вопрос.

– И кто же? – с любопытством поинтересовалась супруга.

– Если исключить кошку, то кавалер, – победно сообщил Иван. – Потому что он находится слева от дамы, так как меч у него пристегнут слева, и в том случае, когда плевать станет дама…

– А если он левша? – практично уточнила Сенька.

– Тогда, по логике, дама… – неуверенно проговорил Иванушка.

– А по этикету?

– М-да… – на глазах скис Иван, тяжело вздохнул и обреченно выговорил: – Ладно, поищем что-нибудь другое.

Но перед тем как снова углубиться в дебри этикета, царевич вспомнил нечто, беспокоящее его с момента оглашения заданий на площади.

– Сень?

– М-м?

– А куда вы с Находкой плиту дели?

– Плиту?..

Серафима тупо уставилась в очередной манускрипт, словно пытаясь вычитать там, что имел в виду е супруг под загадочным термином «плита».

– Ну, да! Ведь пергамент с клятвой и подписями дворян превратился в плиту у всех на глазах посредством применения ужасной и древней… или древней и ужасной? – магии! Ты ж сама так сказала, помнишь? Так вот куда…

– Ах, это!.. – сообразила, куда клонит муж и, с облегчением улыбнулась Сенька. – Так ведь нет никакой плиты, Ваньша.

– Что?..

– Нет, и не было. Иллюзия это. То бишь, оптический обман зрения. И магии никакой там не было – ни древней, ни ужасной. Такое не только ученице убыр, но и самой убыр, наверное, не по силам. Нет, я имею в виду, что магия как таковая, конечно, была. Отвода глаз. Надо же было этих… индюков… как-то впечатлить… а лучше – припугнуть. Вот мы с Находкой и договорились устроить небольшой фейерверк с преображениями.

– То есть, ты хочешь сказать, что все эти твои «если ты его ударишь, то и у тебя будет синяк» по сути ложь?

– Н-ну… Почему сразу – «ложь»? Я бы назвала это художественным вымыслом. Психологическим давлением. Выдачей желаемого за действительное. Ведь, согласись, было бы неплохо…

– То есть, ты хочешь сказать, – пораженный до глубины души Иванушка отложил том «Этикета на все случаи жизни и смерти» и со страдальческим удивлением воззрился на супругу, – что ни в чем не повинные честные люди…ведь даже то, что они тебе… в смысле, нам… не нравятся, еще не причина, чтобы…

– Ва-ань. Одна история, одна география и два этикета. И времени не меньше двенадцати. И отнюдь не пополудни, – Сенька сделала попытку увильнуть от лекции по защите презумпции невиновности как абстрактного понятия.

– Сеня, ты не права, – строго проговорил Иван.

– Ну, хорошо. Одиннадцать-тридцать. Ты доволен?

– Но ты же прекрасно понимаешь, что я не про это!

– Давай не будем начинать снова, а? Ты меня всё равно не переубедишь. А я – тебя. Давай погодим до Дня медведя и точно узнаем, кто из нас был прав, а кто не очень. У нас ведь правда еще одна история, одна география и два этикета. И, откровенно говоря, третий и пятый вопросы по знаменитостям мне не очень нравятся. И ответ на первый вопрос из предсказаний абсолютно непредсказуем. Надо бы поменять.

– Ну, хорошо, давай работать, – припертый к стенке настырным чувством долга, сдался Иван.

– Давай. Я смотрю географию дальше. Ты – этикет?

– Угу…

– Поскакали… Ха! Вот, гляди, забавный вопрос! Как называется эпилятор для русалки?

– Что? – тупо уставился на нее супруг.

– Рыбочистка! – победно сообщила царевна и широко улыбнулась в предвкушении одобрений и восхищений. Но дождалась только страдальчески-недоуменного взгляда.

– Это ты хочешь отнести к географии, истории, или…

– Зануда ты, Вань, – скорчила она ему страшную рожу. – Ладно, проехали, ищем, ищем… Дай, пожалуйста, вон ту книженцию, у тебя слева на полу должна лежать в районе правой пятки.

Иванушка послушно уложил на стол перед Сенькой увесистый фолиант, и снова было нырнул с головой в свой огромный, как камень из крепостной стены том, но вспомнил еще что-то, снова нахмурился и поднял на супругу взгляд.

– Сень?

– М-м?

– А корону тоже Находка… засветила? Серафима замерла.

– И ты это заметил?

– Заметил?! – возмущенно вытаращил глаза Иван. – Заметил!!!.. Да я едва не ослеп!.. Вы могли бы хоть предупредить!..

– Находка клянется, что корону она не трогала.


* * *

В день первого испытания кандидаты в цари-батюшки прибыли загодя.

Бросив коней на попечение единственного не занятого на лесозаготовках или охоте дворцового стражника – Карасича (он же по совместительству конюх и мажордом) и уткнувшись носами в книги и свитки, методом проб и ошибок претенденты двинулись[21] по отведенным им комнатам для отдыха и последних приготовлений к битве гигантов мысли.

Свита старательно следовала примеру суверенов и упорно не отводила взгляда от страниц, даже если некоторые из придворных просто искали на них знакомые буквы.

К заветному времени подготовка была завершена: шпаргалки сложены гармошками и рассованы по секретным местам, ладони, запястья и штаны под полами камзолов исписаны мелким неразборчивым почерком, а барон Жермон умудрился даже засунуть под жилет почти не заметный на фоне его обширного живота трактат об известных заморских предсказателях при знаменитых персонах[22].

Кабинет министров, разодетый в блестящие (в некоторых местах) выходные костюмы, прикрывая шапками наиболее очевидные заплаты и пятна, торжественно прошествовал в зал состязания. Ожесточенно толкаясь и переругиваясь – никто не хотел сидеть в первом ряду – они расположились на собранных по всему дворцу мягким золоченым креслам с темно-синей обивкой, сложили на коленках руки и с лицами, скорее, подсудимых, чем судей, уставились в пол в ожидании конкурсантов.

Те не заставили себя ждать: ровно в двенадцать, с последним ударом часов на башне Звездочетов, белые с вездесущей позолотой двойные двери снова распахнулись и, толкаясь, пихаясь, щиплясь, пинаясь и исподтишка обзывая знакомых из команды соперников обидными прозвищами, в зал устремились вырвавшимся из запруды горным потоком будущие цари и царедворцы.

Иванушка тихо порадовался, что ранее они догадались прикрепить на спинки предусмотрительно расставленных на расстоянии семи метров друг от друга островков кресел листочки с именами, иначе не миновать бы сейчас


Содержание:
 0  вы читаете: День Медведя : Светлана Багдерина  1  БОНУС-НЕ БОНУС… : Светлана Багдерина
 2  Использовалась литература : День Медведя    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap