Фантастика : Юмористическая фантастика : Срочно требуется царь : Светлана Багдерина

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0

вы читаете книгу




Главный супостат повержен, свобода всучена ничего не подозревающим гражданам того, что еще остается от разваленной до основанья империи зла - так заканчиваются большинство героических романов, и с чего начинается этот. Иван И Серафима возвращаются в Царство Костей, чтобы забрать Находку и гвардейцев и отправиться домой - наслаждаться честно завоеванным отдыхом. Но на пути их встают те, от кого мечом не отмахнешься и кого конем не потопчешь - освобожденный народ. Чего же им еще надо, кроме свободы? Вы будете смеяться...

Книга первая.

Срочно требуется.


Иванушка стоял на крыше белокаменного дворца – бывшего черного замка Костея, пытаясь одновременно балансировать на скользкой от наледи черепице, нежно обнимать супругу свою Серафиму, и прочувствовано махать вслед улетающему Змею-Горынычу. Рядом приподнялась на цыпочках Находка, утирая рукавом сентиментальные слезы прощания и намахивая голубым платочком вдогонку быстро удаляющемуся змеиному хвосту. Если бы не сильные руки выздоравливающего не по дням, а по часам Кондрата, деликатно поддерживающего ее под локоток, она давно бы уже отправилась в персональное путешествие. Но закончилось бы оно, конечно, гораздо быстрее и болезненнее, чем долгий путь до родной пещеры где-то среди вершин Красной горной страны, который предстояло преодолеть Змиулании с маленьким сыном в когтях.

В последние дни октября стало стремительно холодать, словно вместе с листками худеющего календаря терял свои миллиметры и уставший за лето столбик термометра, и Змея – хоть и громадная, но рептилия – торопилась вылететь домой до того, как окончательно подморозит, и на землю ляжет снег.

Возвратив по дороге из Лукоморья деда Зимаря изумленной и обрадованной Макмыр, она донесла до царского дворца, сбросившего свои черные гранитные доспехи времен Костея, Ивана и Серафиму, горячо поблагодарила ученицу убыр за заботу о малыше, обняла огромными, как два паруса, крыльями царевну, подмигнула Иванушке, пообещав заглядывать в гости, если проголодается, подхватила возмущенного разлукой со своей нянькой Размика и легла на курс зюйд-зюйд-вест.

– Вот и всё, – вздохнула, поёжившись под пронизывающим ноябрьским ветром Серафима, вывернулась из-под мужественной длани супруга, в последние пять минут не столько обнимавшего, сколько державшегося за нее, юркнула в слуховое окно и стала спускаться по шаткой скрипучей лестнице на чердак, а потом всё вниз, вниз, вниз, на первый этаж и во двор, где ждали их оседланные кони и верные гвардейцы. Друзья поспешили за ней. Им тоже пора было возвращаться в Лукоморье.

– Вот и кончилась история с похищением, – слабо улыбаясь своим мыслям, заговорила царевна, поправляя на спине лошади сумки с провизией. – Все довольны и местами даже счастливы. Дед Зимарь укрывает на зиму лапником маленьких древогубцев на заднем дворе Макмыр, Лана с Размиком к вечеру будут дома, Кондрат здоров, насколько может быть здоровым человек, которого пять дней назад проткнули насквозь мечом, после курса лечения у нашей Находки…

– Черный замок снова превратился в белый дворец, неприступная стена – в кованую ограду…– продолжил Кондрат.

– Народ царства Костей освободился от гнета колдуна и получил свои человеческие обличья, – добавил Иванушка, окидывая гордым взглядом выстроившихся проводить их дворцовых слуг и стражников.

– И мы можем все вместе, наконец, уехать из этого ужасного места, – тихо договорила молодая колдунья.

– Ну, я полагаю, что теперь, когда о Косте здесь больше ничего не напоминает, это место не такое уж и ужасное, – с сомнением пожала плечами Серафима. – По крайней мере, архитектор знал свое дело.

– Вашему царственному высочеству, конечно, видней, – непреклонно потупила серые очи ученица убыр, – но чем скорее и дальше я от этого дворца отъеду, тем лучше.

– Ну, ведь просила я, не называй ты меня этим дурацким высочеством, Находка! – сердито бросила инспектировать сумки Сенька. – Посмотри на меня внимательно: разве я на него похожа?

– Похожи, ваше царственное высочество, – истово закивала ученица убыр, бесстыдно игнорируя свидетельство ее собственных глаз, – как пить дать, похожи!

Остальные тоже на всякий случай искоса оглядели царевну, чтобы убедиться, что речь идет именно об этом высочестве, а не о каком-нибудь другом: лисий малахай из чернобурки, овчинный тулупчик, потертые синие штаны из грубой ткани, сапоги до колена, из которых выглядывают рукоятки пары метательных ножей, перевязь с мечом на боку…

– Истинное величие должно быть незаметно, – лояльно завершил дискуссию Кондрат, остальные закивали с серьезными физиономиями, Иванушка прыснул, царевна показала ему кулак, и отряд тронулся в путь.

И проехал приблизительно метров двадцать – до самых узорных решетчатых ворот – произведения кузнечного искусства страны Костей.

Где и был остановлен разношерстой толпой человек на тридцать, собравшейся за воротами и перегородившей дорогу.

Где пикетчики – в основном, женщины и старики – теряли из-за робости и неумения, они наверстывали количеством и целеустремленностью. Стянув с голов шапки и платки, горожане стояли метрах в трех от ворот и расширенными от страха и дурных предчувствий глазами пожирали передвигающихся по площади перед дворцом вооруженных людей, но не сходили с места.

Но при приближении кавалькады решительность без предупреждения и насовсем покинула их, и разношерстный, но одинаково испуганный люд, оставшийся наедине с осознанием собственной дерзости и ее последствий, тихо охнул и отпрянул. При этом передние налетели на лишенных обзора задних и лишь поэтому не смогли убежать – и дорога не освободилась.

– Кто это? – шепотом спросила трех стражников на воротах Серафима и глазами покосила на застывшую в ожидании то ли чуда, то ли казней толпу.

– Делегация, говорят, ваше царственное высочество, – доложил по той форме, по которой считал нужным, старший стражник, и окончание его доклада потонуло в легкомысленных смешках у царевны за спиной.

– Откуда? – заинтересовался и Иван.

– Из города, – исчерпывающе ответил стражник.

– И что они хотят? – не унималась царевна. – Наверное, это отцы города и прочая знать пришли поведать нам, как они счастливы, что больше никогда не смогут лицезреть отвратительной Костеевой физиономии на улицах столицы своей страны и принесли сувениры, ключи от города и прочие ценности в знак неиссякающей благодарности?

Стражник, сомневаясь, окинул оценивающим взором собравшихся, и с сожалением покачал головой: судя по одежке, такой контингент сувениры, ключи и прочие ценности, скорее, будет выпрашивать и тянуть, чем раздавать.

Иванушка, не дожидаясь вердикта общества, спешился, распахнул калитку и пошел в народ.

– Добрый день, – вежливо поприветствовал он людей.

Те, ни слова не говоря, рухнули на колени, словно ноги их мгновенно превратились в желе, и ткнулись лбами в обледенелый булыжник.

– А-а… э-э… Встаньте немедленно!.. – воскликнул он, но, похоже, вместе с твердостью нижних конечностей делегация утратила и слух. Никто не шелохнулся.

– Пожалуйста!.. – бросился Иван к сухорукому тщедушному старичку в армяке цвета осушенного болота, но тот с испугом уперся носом в дорогу, всем своим видом показывая, что вставать не собирается, даже если наступит конец света.

Иван, осторожно ступая по тонкой ледяной корке, попробовал поставить на ноги маленькую старушонку в платке цвета старой половой тряпки, но и она проявила непонятное упорство, и подниматься, и даже смотреть на него, отказалась наотрез. Иван и Серафима озадачено переглянулись. Царевна захлопала ресницами и пожала плечами:

– Может, это какой-нибудь местный обычай, и мы тут только мешаем? Давай объедем их аккуратненько – не стоять же нам тут до вечера? И тут делегацию как прорвало:

– Челом бьем, кланяемся добрым господам… – донеслось приглушенное откуда-то из-под грязно-зеленого тулупа сухорукого старичка. – Не велите казнить, велите слово молвить…

– Молвите, – удивленно разрешил Иванушка и даже на время оставил попытки привести хотя бы одного посетителя в вертикальное положение.

– Помогите, господа вельможи, сиятельства ваши, бедным людишкам… И не пришли бы мы милости просить, да жить так больше невмоготу… Ести нашим семьям нечего, совсем помираем… вдовы, сироты голодом сидят… а ить кормильцы жизнишки свои отдали в рудниках его величества царя Костея… да преумножатся его года и богатство… по его приказу без продыху работали… в воде по грудь… зимой… осенью…

– Да разве в городе нет продуктов? – встревожено нахмурился Иван.

– Есть продухты, ваша светлость, да не про нашу честь… – блеклый черный глаз старичка горечью блеснул из-под копны немытых волос.

– Вы не подумайте, ваши светлости, мы не попрошайки какие, мы честным трудом жить привыкли, только невмоготу совсем стало… – вступила тощая крючконосая старуха с лицом морщинистым, как иссохшее яблоко.

– Работы нет, как его величество ушел в поход, а булочники три цены дерут…

– Говорят, что и им муку теперь так продают, втридорога…

– Крупки бы купили, кашки бы на водичке сварили, так и крупка ноне кусается…

– А как картошка выглядит, али репка – мы уж и забыли…

– Градоначальник-кропопивец и за воду в колодцах по денежке за ведро брать стал, как его величество в поход против бусурман ушли…

– Головорезов своих понаставил…

– А кому платить нечем – ходи на реку… А нам полчаса только в один конец идтить…

– Да мы бы и сходили, токмо сил-то нетути, хоть плачь…

– Под горку-то еще ничего, а как в горку с ведром-то идти, так лучше легчи да помереть…

– Слыхали мы… от служилых людишек в замке… что живет здесь добрая госпожа… – робко заговорила изможденная женщина в заднем ряду. Все взгляды устремились на Серафиму.

– По-моему, они здорово ошиблись, – зловеще процедила сквозь сжатые зубы царевна. – Кто в вашем городе распоряжается провизией и где он пока еще живет?

Горожане замялись: одно дело, просто попросить милостыню, а другое – если самому всемогущему человеку в городе после царя станет известно, что они про него сказали такое… И какая разница, что говорят, будто царя больше нет. Он же бессмертный… Сегодня нет – завтра есть… Хотя, чтобы их со свету сжить, достаточно будет и одного градоначальникового головореза, не то что самого…

– Господин градоначальник Вранеж всеми делами в Постоле заправляет, ваше царственное высочество, – выглянула из-за плеча Серафимы, не дождавшись ответа горожан, чуть заметно побледневшая Находка. – Только про него говорят, что он – чистый зверь…

– Тем лучше, – усмехнулась царевна. – Значит, по плану у нас сейчас охота.

– Мы тоже знаем, где его дворец, – выступил вперед Кондрат.

– Ну, хорошо… – прикусил губу Иван. – Тогда, Находка, позаботься, пожалуйста, о людях, накорми, с собой чего дай, а мы должны как можно скорее поговорить с этим Вранежем, объяснить ему, убедить…

– Ага… И поговорить тоже… – мрачно уточнила Сенька, птицей взлетая на коня. – Если успеем.

– А что, он собирался куда-то уезжать? – забеспокоился Иванушка, пришпоривая своего скакуна.

– Соберется, если я его без тебя увижу, – угрюмо буркнула супруга. – Туда, откуда не возвращаются.


Постол был древней столицей древней страны.

С таких же незапамятных времен, как южные костеи – резьбой по кости, северные костеи занимались добычей, выплавкой и приведением в продажный вид железной руды в местных горах. Литые и кованые предметы домашнего обихода, решетки, лестницы, оружие, доспехи и прочие всевозможные предметы, какие только можно было или нельзя сделать из железа и присадок к нему, произведенные в северной части царства были таким же товарным знаком страны Костей, как и костяные статуэтки и фигурки, поставляемые на рынки Белого Света их южными соседями и соплеменниками.

Современный Постол делился речкой Постолкой на две части. Официально они назывались Старый Постол и Новый, но городские остряки прозвали их, соответственно, Постолку и Посколку. В старой, северо-западной, деревянной части, в паре километров от гор и рудников, находились все плавильни, кузни, дома металлургов и кузнецов и конторы и лавки, их обслуживающие. В новой, юго-восточной, каменной – весь остальной город, окруженный лесом. И чем ближе к Дворцовому холму подступали дома, тем были они выше и больше, и тем богаче было их убранство. То есть, было пятьдесят лет назад.

Теперь же старые резиденции костейской знати стояли запущенные, заколоченные, с обшарпанными выщербленными стенами и травой на крыше, и выделялись даже на фоне всеобщего городского запустения, как трехногий рассадник блох, репьев и собачьих болезней – на элитной выставке чистопородных друзей человека.

А единственным блестящим и ухоженным домом во всем Новом Постоле, не говоря уже о Старом, осталась городская управа.

Градоначальник Вранеж не был злым человеком. Он был человеком, привыкшим во всем видеть целесообразность.

Естественно, он сначала определялся со своими целями – ибо с чьими целями ему еще было сообразовываться – и уже потом обо всем, что происходило или должно было произойти, он судил с позиции благоприятствования избранным целям.

Сейчас его целью было распродать запасы продуктов, еще остававшиеся после того, как его величество ушел с войной в какие-то варварские земли, собрать все накопления и заначки, сделанные за время безгрешной службы, и еще раз внимательно просмотреть карту Белого Света и перечитать в «Справочнике Купца» описание стран, чтобы выбрать себе самую подходящую для безбедного проживания. Потому что эта, после того как его всемогущее величество, да продлятся вечно его благословенные дни, высосал из нее все соки, как паук из мухи, пригодна только для того, чтобы выдавить из нее все оставшееся и забыть. Как забыл о ней сам царь Костей.

Старая знать царства Костей, те, кто еще оставался цел и мог хоть на каком-то основании претендовать на отброшенный за ненужностью престол, давно разбежалась, спасаясь от немилости нового правителя, по своим горным замкам, куда не то, что крестьяне овец не гоняли – редкий орел долетит и горный козел докарабкается. И живы ли они там, или не очень – не известно никому, кроме этих же козлов и орлов. А это значит, всё вокруг ничье – всё вокруг моё.

И когда с этой несчастной страны нельзя будет получить больше ни медяка, ни простой нитки, ни завалящего полудрагоценного камушка, он соберет все пожитки, кликнет верных гвардейцев, и только его и видели. И пусть тогда любезные соплеменники плачутся сколько им влезет – ему некогда. Его ждет волшебная жизнь где-нибудь в замке на берегу теплого моря в окружении идиллических лужаек, услужливых пейзанок, сладкозвучной музыки и старого, кружащего его далеко не старую еще голову, вина…

Перед мысленным взором Вранежа стыдливо, но зазывающее приоткрылись перспективы такой захватывающей дух неги и блаженства, что иначе, как надежно присев в мягкое золоченое полукресло, обтянутое малиновым бархатом, созерцать их не представлялось никакой возможности.


Градоначальник очень не любил, когда его обдуманные, намеченные и взлелеянные, как грядки в огороде, цели оказывались вдруг далекими от него и недостижимыми, как звезды в небе.

Но еще больше не любил он, когда его мирное любование этими целями прерывалось. Вот, например, как сейчас.

– Здравствуйте…

– Это ты – Вранеж?

– Мы бы хотели с вами поговорить.

Высокие, красного дерева, створки дверей его кабинета распахнулись, впечатав медные ручки в не привыкшую к такому обращению дубовую панель, и на пороге возникли два гневных ангела возмездия в обличии обычного парня и… и, кажется, еще одного парня, помоложе.

Когда на твоем пороге являются два воинственно настроенных незнакомца, лучший путь общения с ними – через прутья решетки.

– СТРАЖА!!! – без объявления войны взревел Вранеж так, что оконные стекла задребезжали, декоративные щиты и мечи на стенах завибрировали, пыль с портьер посыпалась полновесным пылепадом, огонь в камине нервно колыхнулся, а парень постарше вздрогнул и кинулся прочищать уши. Младший же только неприятно улыбнулся и махнул рукой.

В кабинет вторглись, встали у него по бокам и замерли с мечами наголо двое невозмутимых верзил самой разбойничьей наружности.

– С-с-с… т-т-т… р… – попытался повторить свой призыв Вранеж, но младший парнишка его опередил.

– Вот стража, – с искренне наигранным недоумением повел он рукой, указывая на верзил. – Другой в здании нет. Мы проверили.

– А-а-а… г-г-где… м-м-м…

– Ваша – в надежном месте, – поспешил успокоить его маленький наглец. – В подвале, за решеткой. Правда, чтобы они там все могли с удобством разместиться, пришлось выпустить настоящих преступников – похитителей трех картофелин, сухаря, мешочка крупы и костей, приготовленных на ужин вашим собакам. Но зато им там теперь привольно и уютно – сыро, холодно и темно.

– Д-да как вы смеете!.. – обрел, наконец, дар речи градоначальник. – Да я – любимый слуга его величества царя Костея!..

– А я – его почти вдова, – любезно улыбнулся малолетний нахал, снял малахай и оказался малолетней нахалкой. – Значит, я – главнее. Если мы ведем разговор с этих позиций.

– А вообще-то мы пришли узнать, почему старики, калеки и беспомощные женщины с маленькими детьми не могут получить в Постоле еду, – разобрался со слухом и теперь преисполнился намерений разобраться с вопросами городской экономики второй юноша, суровый и вдумчивый. – И, извините, мы не представились когда вошли. Я – лукоморский царевич Иван, а это – моя супруга Серафима…

– А твой Костей умер, если тебя это волнует, – довершила представление и обзор новостей царевна.

– Умер?!.. Но он же бессмертный!..

– Никто и не говорит, что это было легко, – философски пожала плечами Серафима и медленно наставила на Вранежа палец, словно арбалет, несмотря на то, что на лбу у нее было написано, что ей с детства известно, что тыкать пальцами в градоначальников некультурно. А, возможно, именно поэтому.

– Прохор, Захар – его градоначалие желает присоединиться к своим подчиненным в казематах.

– Но Серафима… – непонимающе воззрился на супругу Иванушка, и тут же получил простой ответ:

– Власть переменилась. В смысле, совсем. Вань, ты видел этот город, ты видел этих людей, и ты видел этих зажравшихся мордоворотов. И если у тебя есть другие идеи, мы обсудим их за обедом. Или за ужином. Иванушка подумал над ее словами, согласно кивнул и ухмыльнулся:

– Значит ли это, что поездка домой откладывается?

– Боюсь, Иван Симеонович, что именно это это и значит, – неожиданно серьезно вздохнула царевна.


Быстрый осмотр продовольственных складов показал, что еды в городе осталось крайне немного, и то если не роскошествовать, а потреблять ее в строго умеренных дозах, только чтобы от смерти.

– Что делать будем? – хмуро поджав губы, задала вопрос Серафима на пороге последнего склада, в котором были складированы, в основном, пыль и паутина. Иванушка угрюмо пожал плечами.

– Можно послать гонцов домой, пусть снарядят обоз с хлебом и крупой. Только это сколько ж времени уйдет…

– Времени уйдет о-го-го, – согласилась царевна и задумчиво помяла подбородок, потом потерла переносицу, потом поскребла в затылке и это, кажется, помогло. Идея появилась.

– А что, любезный, – обратилась она к сторожу, с подозрительным недоумением взирающему на то, как странные вооруженные незнакомцы только что отобрали у него алебарду, гвоздем открыли замок на воротах охраняемого им объекта, погуляли внутри и ничего не украли. – Сколько в городе сейчас живет людей?

– Да разве это жизнь!.. – отчаянно сплюнул он себе под ноги. – Придут холода – все передохнем, как мухи!

– Хорошо, спросим по-другому, – терпеливо качнула головой царевна. – Когда придут холода, сколько человек передохнут как мухи?

Сторож удивился такой постановке вопроса, открыл и закрыл беззубый рот, сосредоточенно похлопал глазами, выполняя, очевидно, с каждым морганием какое-то арифметическое действие, и, наконец, откашлялся и сообщил:

– Дак раньше было тыщ петьдесят. Не меньше. А сейчас тыщ восемь осталось, поди, и то ладно. Кого в армию загребли, кто с голодухи помер, али надорвался в руднике да в кузнях… А вы-то хто такие будете? Чево выспрашиваете? Какое вам дело? Сами вы не местные, что ли?

– Мы-то? – усмехнулась Серафима. – Мы – ваше временное правительство. Глаза старика застыли на полумиге и стали медленно расширяться:

– Вы чего такого говорите, глупые!.. Вот стража услышит, али доброхот какой донесет – и костей ваших не найдут!

– Да не бойтесь, дедушка! Ваш Костей… Ваших Костей… нет, всё правильно… Ваш Костей умер. И вы теперь – свободные люди, – поспешил обрадовать сторожа Иван, но тот почему-то отнюдь не обрадовался.

– А хто ж теперь заместо его? – вместо радости испугался он. – Вранеж, не приведи Господь?

– И Вранеж ваш в тюрьме, – твердо решил донести все благие вести сразу до отдельно взятого сторожа Иванушка, но и это ожидаемого эффекта не возымело. Старик пригорюнился.

– А хто ж теперича нас кормить-то будет, заботиться?..

– В смысле, еще больше? – сухо уточнила Сенька. Старик неловко заерзал.

– Больше – не больше, а без них и вовсе ноги протянем через неделю…

– А другие наследники трона у вас тут есть? – спросил Кондрат.

– Нетути, откуль им взяться, – развел руками старик. – Старый царь помер, детей своих пережил. Братовья его еще раньше преставились…

– А дворяне?

– Разбежались, кто успел.

– А кто не успел?

– Тот не разбежался, – последовал исчерпывающий ответ.

– Хм… Ну, а гильдии у вас существуют? – задала Серафима вопрос и затаила дыхание.

Если в Постоле не было и гильдий, то как подойти к вопросу справедливого и равномерного прокормления даже оставшихся восьми тысяч, страшно было и подумать.

– Чего?.. – снова захлопал редкими ресницами сторож, и сердце царевны заколотилось в такт.

– Ну, гильдии… – беспомощно взмахнула она руками, словно это могло объяснить старику, что она имеет в виду.

– В Вондерланде, например, есть гильдия перчаточников, гильдия пекарей, гильдия портных… – пришел на помощь супруге Иванушка.

– А-а, обчества, – облегченно вздохнул старик и с пониманием закивал:

– Обчества-то, это да… Это есть… Как же без них-то… Их даже покойный царь Костей… – при этих словах сторож втянул голову в плечи, чуть присел и воровато оглянулся на всякий случай: а вдруг царь сегодня покойный, а завтра – беспокойный? С этим делом в их стране пятьдесят лет подряд очень просто всё было… Но Костей не появился, и старик, чуть посмелее, продолжал:

– …даже он не извел обчества, оставил… Без них нельзя…

– А как бы нам с главами обч… то есть, обществ увидеться и поговорить? – с надеждой глянул на него Иванушка.

– С мастерами-то? – уточнил сторож для полного понимания ситуации и, получив утвердительный кивок, авторитетно сообщил: – А для этого господин градоначальник Вранеж посыльных посылал. Вот и вы, ежели вы и впрямь… правительство… безвременное… пошлите.

– Спасибо, дедушка!..

Странные сумасшедшие вскочили на своих коней и понеслись в сторону Нового Постола, словно действительно захотели послать за мастерами обществ ремесленников как можно скорее.

Ишь, чего выдумали, душевнобольные… Царь Костей Бессмертный помер, а градоначальник Вранеж – в тюрьме… Они бы еще сказали, что Змей улетел и умруны воскресли! И взбредет же такое в дурную-то голову… Бредят, бедные, не иначе. Только бы на стражу не попали – шибко жалко будет. Уж больно бред у них красивый, как сказка, аж верить хочется…


Через несколько часов все мастера стараниями ничего не понимающих, но исполнительных посыльных городской управы были собраны в Большом Пурпурном зале заседаний.

Они явились на зов так скоро, как только смогли, скользнули равнодушными взглядами по новой страже в униформе, похожей на умруновскую, и прошли привычной дорогой в зал. Увешанный пыльными, побитыми молью и временем портьерами неопределенного цвета и заставленный в несколько рядов престарелыми серыми скамьями в пятнах выцветшего и помутневшего красного лака, он походил на жалкое больное животное. Сквозь огромные стрельчатые глаза окон, тонированных многолетней пылью, без особого желания пробивался тусклый свет усталого осеннего дня. У дальней стены рядом с дверью, через которую градоправитель являл себя избранным, холодным неопрятным пятном темнел пыльный камин. Его не растапливали даже в самые сильные холода: Вранеж придерживался мнения, что чернь баловать нечего.

Двадцать пять человек расселись, не глядя друг на друга, и стали безучастно ждать пришествия призвавшего их лица, хотя из категории лиц оно и перешло давным-давно в категорию «ряха». Что еще ему надо? Будет опять просить денег? Рекрутов? Товаров?

Сулить светлое будущее или вечное проклятие, в зависимости от цели и настроения? Пусть его.

Денег, людей и товара у них всё равно нет, в светлое будущее они давно не верят, а вечное проклятие им и сулить не надо – вот оно, вокруг них каждый день видят, нашел, чем пугать…

Парадная двустворчатая дверь в конце зала коротко скрипнула и распахнулась. Мастера встали, тщательно уставившись себе под ноги: градоначальник не любил, когда на него «пялились».

И поэтому когда вместо брюзгливого скрипучего голоса ненавистного Вранежа их поприветствовал молодой женский, они подумали, что ослышались и робко, исподтишка стрельнули недоуменными взглядами в вошедшего. Вернее, в вошедшую: уши их не обманули.

– Добрый день, господа мастера, – незнакомая девушка остановилась в паре метров перед передней скамьей, презрев помпезную кафедру – единственный холеный предмет во всем зале, заложила большие пальцы рук за ремень, с которого свисал угрожающего вида меч, и обвела собравшихся цепким испытующим взглядом. – Я, царевна лукоморская Серафима, собрала вас здесь, чтобы сообщить преприятное известие: царь Костей мертв, армия его разбита под Лукоморском, Змей-Горыныч улетел домой, градоначальник Вранеж заключен под стражу, а город находится под нашим с супругом моим Иваном временным управлением до прояснения обстоятельств, но перспективы благоприятные. Вопросы по ситуации есть? Вопросов не было.

Двадцать пять пар глаз смотрели на нее уже в открытую как на сумасшедшую. Или на самоубийцу. Хотя, не исключено, что как на сумасшедшую самоубийцу.

Серафима все поняла, едва заметно усмехнулась и решила продолжить, потому что от шока, кроме как внезапно напугать, она средств не знала. А единственное известное ей, чувствовала даже она, в этой ситуации не попадало даже в предварительный список конкурсантов.

И царевне ничего не оставалось, как с хлопком свести ладони, потереть их энергично, как трудоголик со стажем в период обострения, улыбнуться во всю ширину лица, чтобы было видно даже в дальнем ряду, и жизнерадостно произнести:

– И посему объявляю всех здесь собравшихся министрами и частью временного правительства, единственного законного органа власти Постола. И очень сильно надеюсь, что орган этот – руки. Или, на худой конец, голова. Кстати, сегодня мы осмотрели ваш злополучный город, и пришли к выводу, что первоочередная задача – сделать его сначала менее злополучным, а со временем так просто процветающим. Ничего невозможного. Поэтому, если кому не терпится приступить, прошу высказывать идеи. Хотя предложение задавать вопросы все еще остается в силе.

Мастера теперь уже не выглядывали из-под опущенных ресниц украдкой, как пугливые девицы на смотринах: они таращились на явившееся им чудо в заморской одежке в полные, расширенные по максимуму для верности прохождения оптического сигнала, глаза. И молчали.

После трех минут неловкой тишины Сенька уже стала всерьез рассматривать возможность применения единственного известного ей метода выведения из шока, но до конца, к счастью, досмотреть не успела.

Сутулый безбородый старик справа от нее в первом ряду поднял жилистую узловатую руку, поднялся за ней сам, нервно откашлялся в кулак и проговорил:

– Мастер общества рудокопов Медьведка, ваше высочество. То, что вы сказали про царя нашего, его величество Костея, это шутка такая или розыгрыш?

– Это чистая правда. Распрощался со своим бессмертием при штурме моего города Лукоморска, на который он вероломно и без объявления напал. Не то, чтобы ему это помогло. Хотите подробностей – пожалуйста. Но позже. Сейчас меня больше всего беспокоит…

– И про Вранежа – правда? – не слишком вежливо перебил он.

– А вот этого гражданина можем продемонстрировать за умеренную плату. Детям и членам обществ ремесленников – скидка, – ухмыльнулась царевна. – Вместе со свитой, сидят в подвале за решеткой. Просьба не кормить. И, кстати о кормежке, сейчас меня больше всего беспокоит…

– И про Змея – правда? – не унимался настойчивый Медьведка.

– Сама видела. Снялся, помахал на прощанье крылышками и улетел в теплые края. Так что, как вы сейчас будете жить, зависит только от вас, что я и пытаюсь вам втолковать уже…

– А-а-а-а!!!.. – мастера взревели в голос и, переворачивая испуганно поджавшие ножки скамейки, как один бросились к Серафиме…


Ее счастье, что потолки в управе высокие – разбилась бы иначе вдребезги.

Качать ее закончили только когда завелись не на шутку спорить между собой, устроить ли народные гуляния сегодня же вечером, или повременить до завтра.

Страдающую первыми признаками морской болезни царевну бережно опустили на ноги, отыскали среди перевернутых и, судя по всему, находящихся без сознания скамеек один сапог, достали второй из камина, заботливо, почти любовно усадили героиню дня на поспешно приведенную в чувство скамью и даже попытались вернуть обувку, полную старой золы и пыли, на ноги хозяйке.

– Да ладно, спасибо, я сама, чего уж там, – красная от смущения Серафима торопливо вытряхнула все, к обуви не относящееся, на облезлый паркет и обулась.

– …А вот давайте у ее высочества спросим! – пришла блестящая идея кому-то из притихших на время спорщиков и, как по команде, зал снова загомонил:

– А я говорю – сегодня, люди должны свое счастье знать!

– Нет, завтра! Думаешь, так просто всё, с бухты-барахты? Надо же подготовиться!

– Да чего там готовиться! Через час весть всех облетит – люди сами соберутся, нас спрашивать не станут!

– Вот именно, соберутся, и чего делать будут?

– Гулять будут, веселиться! Эти устроим… ну… когда все вместе… друг с другом… руками… и ногами… Танцы, во, вспомнил!

– Да ты хоть знаешь, что такое эти… танцы-то твои? Ты их в глаза-то видел?

– А чего их видеть – я и так знаю, мне бабушка рассказывала! Там и уметь ничего не надо – было бы настроение! Так руками, так ногами, а потом вот так!.. Раз-раз-раз-раз!..

И разошедшийся лысеющий мастер лет сорока воодушевленно продемонстрировал несколько не поддающихся никакой классификации головоломных па, зашибив при этом ногу о скамейку, и даже не заметив.

Некоторые смотрели на него, напряжено склонив головы и поедая глазами: явно пытались запомнить.

– Как ты скакать – никаких сил у половины народа не хватит, – охладил пыл сторонников сегодняшнего празднества хмурый старик в синем, потертом до консистенции марли армяке. – Они вон едва ноги с голодухи таскають, а ты – хренделя имями выписывать предлагаешь…

– Вот и я о том же, – царевна решила, что пришел ее час и ни на какие урезанные версии этого часа она больше ни за что не согласится, и рыбкой пронырнула в самую серединку министров. – Потому что сейчас больше всего меня беспокоит…


После десятиминутных обсуждений, сводившихся, главным образом, к расширению, углублению и удлинению списка под рабочим названием «Сейчас больше всего меня беспокоит», двадцать пять мастеров-министров и одна Серафима решили остановиться и для почина сосредоточить усилия на первом десятке пунктов: безденежье, засилье в лесах и на дорогах разбойников, отоплении, вернее, его отсутствии, очистка улиц от мусора, чудище лесное – не то кабан, не то медведь – нападающее на углежогов и шахтеров, возвращающихся со смены, и прочая, прочая, прочая. И, естественно, возглавил его продовольственный вопрос. Продовольственного ответа на который пока не было.

– Насколько я понимаю, – проговорила царевна, обводя жирным чернильным овалом пункт с кратким, но емким названием «Еда», – свой хлеб в вашем царстве не выращивают.

Она примостилась боком на восстановленной в своей вертикальности скамейке, разложила перед собой, разгладив, как могла, запасенный в кармане лист бумаги, а мастера окружили ее озабоченной толпой и следили за каждым движением сломанного напополам в процессе качания пера.

– Нет, хлеба своего у нас нет, все покупаем в Хорохорье, – подтвердил хмурый старик в синем – глава общества каменщиков, он же министр капитального и временного строительства. – У них и на себя хватает, и на нас, и на продажу остается немеряно – там все поля, поля кругом…

– Это соседи ваши? – вопросительно взглянула она на мастеров.

– Соседи, – закивали те.

– А крупы?

– Тоже у них.

– Птица, яйца?

– Это свое, из северных деревень, – сглотнув слюнки, сообщил лысый танцор, оказавшийся на поверку министром транспорта, бывшим головой общества возчиков, извозчиков и перевозчиков. – Баранину, говядину, свинину оттуда же привозят, и у сабрумаев иногда покупаем…

– Овощи?

– Тоже у них, у нас своих немного.

– Рыбу?

– Это из наших южных деревень везут, у них там река большая, да и мелких – пруд пруди, – доложил Медьведка. – Вяленую, соленую, в основном. Иногда копченую.

– Молоко, сметану, масло?..

– Тоже наши, северные, – невесело вздохнул главный извозчик страны. – Только это всё сразу на корню казной закупалось для войска…

– Сахар?

– Переельский. И малолукоморский. Да только мы его уж не помним, когда в последний раз и пробовали-то, сахар… Предмет роскоши, однако…

– Понятно, попробуете, – оптимистично подытожила царевна, закончив список поставщиков на отдельном листке. – Сейчас мой супружник подойти уже должен – он в городской казне подсчетами наличности занимается – и мы поговорим, что и у кого в первую очередь покупать будем.

Дверь рядом с камином заскрипела, собравшиеся радостно оглянулись в предвкушении лицезрения, или хотя бы ухослышания заоблачных сумм, которых они раньше не видели и во сне, но которые должны же где-то быть, если не у них…

Но, кинув единственный взгляд на лицо Иванушки, Серафима поняла, что для начала им придется искать такого поставщика, который продавал бы деньги.

– Ну, сколько насчитал? – всё же поинтересовалась она ненатурально-жизнерадостным голосом на тот случай, если первое впечатление оказалось обманчивым, или вселенская обида и недоумение в глазах ее возлюбленного относилась к чему-то иному, нежели финансовое состояние Постола.

– Десять больших сундуков, тридцать семь маленьких, и котел пятидесятилитровый, – под всеобщий вздох восторга замогильным голосом сообщил царевич.

И добавил, видя по реакции мастеров, что его, кажется, неправильно поняли:

– Абсолютно пустые.


Заседание Временного правительства затянулось допоздна, поскольку имя продавца денег никто так припомнить и не сумел, а без денег материальные и продуктовые блага просыпаться на голодный город не собирались.

Естественно, первым вариантом заработать было традиционное «продать что-нибудь ненужное», на которое последовал не менее стандартный ответ «чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет».

Вторым вариантом был, само собой разумеется, поиск клада, к чему и приступили безотлагательно. По поручению правительства Иванушка спустился из кабинета градоначальника, куда было перенесено заседание, в подвал-тюрьму, где мотал срок разжалованный за профнепригодностью городской глава, и задал ему хитро и с околичностями, «чтобы вражина не понял раньше времени, к чему ты клонишь», как проинструктировала его Серафима, вопрос о городских финансах. Ответ был предсказуемо неутешителен и неутешительно предсказуем: покойный Костей по прозванию Бессмертный выгреб всё до копеечки на снаряжение войска. Честное слово.

Царевич развел руками и пошел, палимый совестью за несправедливое обращение с представителем старой власти, к народу.

Народ тем временем приступил к разработке варианта четвертого, потому что вариант третий – пройти по деревням с мечом и мешком – был отвергнут на корню: мечей пастухам и рыболовам было не надобно, а мешков у них своих хватало.

Поскольку кроме мечей, изготовленных в приказном порядке в таком количестве, что все их не смогла принять на вооружение даже пятидесятитысячная армия Костея, никаких иных изделий из железа на складах общества кузнецов не было, то пункт четвертый у них проходил под лозунгом: «Перекуем мечи на что-нибудь полезное в хозяйстве».

В список вещей, которые можно было обменять на сельхозпродукцию в деревнях царства, уже вошли ножи, пилы, топоры, серпы, косы, скобы, гвозди, молотки, кочерги, ухваты и прочие дверные петли, и правительство, осмелев и воодушевившись, решило замахнуться на международный бартер. Мастер-кузнец, он же министр ковки и литья, сгоряча предложил даже художественное литье и ковку, которые в Хорохорском царстве можно было выменять на зерно и крупу, и теперь запоздало думал, осталось ли еще в рядах его общества люди, способные изготовить что-то художественное, и при этом не колюще-режущее…

Внезапно дверь робко приотворилась, и в наводящий до сегодняшнего утра на простых людей страх и ужас кабинет Вранежа испугано заглянула рыжая голова.

– Ваше царственное высочество?.. – вопросительно пискнула она.

– А, Находка! – обернулась Серафима и приветственно махнула рукой, приглашая октябришну войти. – Что-нибудь случилось?

– Нет… Просто вас долго не было… и я начала волноваться… не случилось ли чего… и спустилась в город… Но Кондрат с Лукой мне всё объяснили, и я решила, что раз уж всё равно пришла, то загляну…

– Заглядывай, – задорно улыбнулась царевна. – Двадцать семь голов хорошо, а еще одна не помешает.

– А что это вы тут делаете?..

Иванушка в нескольких словах обрисовал ученице убыр всю тяжесть их положения, и та вздохнула:

– Жаль, сейчас не сентябрь-октябрь… В наших краях это самое грибное время… Бывало, мы маленькие дождемся темноты, соберемся, факелов из смолья накрутим – и в лес…

Благородные министры во главе с председателями временного правительства вопросительно уставились на октябришну, ожидая услышать продолжение столь интригующе начавшегося рассказа, и заодно узнать, при чем тут грибы, но та лишь мечтательно улыбалась, полуприкрыв глаза, и молчала.

– Кхм… Находка… – первой прервала несколько затянувшуюся паузу Серафима.

– Да, ваше царственное высочество?.. – растеряно-виновато улыбаясь, Находка неохотно вернулась из засасывающе-сладкого мира ностальгии.

– А… когда же вы грибы собирали-то? Теперь настал черед ученицы убыр недоумевать.

– Так ночью и собирали, ваше царственное высочество. Днем-то они ведь спят, а ночью зато на свет сбегаются, как миленькие. Только и слышно, как по земле ножками дроботят – успевай наклоняться да собирать. А у вас что, как-то по-другому за грибами ходят?

– Д-да нет… – неровно пожала плечами погруженная в изумление царевна, успевшая слегка подзабыть их краткое, но красочное путешествие по стране победившего Октября пару недель назад. – Точно так же… Только наоборот. И тут неожиданно октябришна внесла еще одну идею:

– А еще я помню, старики рассказывали, что раньше, до Костея, мужики из нашей деревни, что охотились, в город шкурки куниц, белок, лис и прочую пушнину возили. Говорили, ее где-то за границей на хлеб купцы выменивают. Можно по нашим, по южным деревням проехать, спросить, есть ли шкурки, только, наверное, нет, потому что как мужчин в армию ловить в городе стали, они и ездить перестали, и охотиться… Ведь если не на продажу, так чего зверье губить, гондыра гневить…

Иванушка задумался, кивнул головой и принялся записывать еще один пункт их плана: «Пушнина на экспорт», как вдруг Серафима взорвалась восторгами, вскочила с места и порывисто обняла и гулко заколотила по спине ошалевшую от такого напора эмоций октябришну:

– Находочка!!! Что бы мы без тебя делали!!! Молодец!!! Нет, мы бы конечно, и сами до этого когда-нибудь додумались, но когда еще!.. Вовремя ты пришла!

– До чего додумались?.. – серые глаза колдуньи недоуменно округлились.

– До охоты, конечно! – перестала мять девушку царевна и с не меньшим недоумением уставилась на нее. – Менялы из деревень когда еще вернутся, а зверья здесь полные леса, мне стражники из дворца говорили! Олени, кабаны, медведи так и шастают, даже ягоды собирать не дают – из рук вырывают! Если за это дело взяться умеючи, то и мясом город подкормим, и шкурам пропасть не дадим! А если еще на чучела моду ввести!.. Всех соседей завалим! Хорохорье, готовь булки! Иваша, пиши: охотничьи артели.

Но не успел Иванушка обмакнуть перо в монументальную чернильницу, изображающую сражение стаи волков с неприятного вида кабаном, как масляная лампа перед ним, и до того не радующая яркостью, судорожно замигала и быстро погасла, проникшись, видно, общим упадочным духом дефицита.

– Сейчас я схожу за новой… – пробормотал кто-то из министров рядом с Серафимой и начал было на ощупь выбираться из круга плотно составленных стульев, наступая на ноги и попадая растопыренными пальцами вытянутых рук в невидимые глаза и уши товарищей по кабинету, но вдруг мрак растворил пушистый шарик теплого желтого света.

– Что это?.. – охнули мастера-министры.

Находка смущенно потупилась и протянула на всеобщее обозрение источник чудесного света на веревочке.

– Это я придумала, пока вас с царевичем Иваном не было, чтоб с факелами не возиться… Наговорила, и она теперь в темноте светится, если ее три раза в кулаке крепко сжать. Не хуже свечки получилось. И веревочку привязала, чтобы на шее носить сподручнее.

– А… штучку такую где нашла? – полюбопытствовала царевна, с интересом разглядывая, прищурившись, яркую восьмерку, вырезанную из тонкой серебристой жести.

– Да это не я, это Бирюкча, стражник. В подвале Северного крыла их, говорит, полным-полно. И таких, и других разных – всяких. Я такие штучки на рубахах умрунов раньше видела нашитыми…

– ПолнС, говоришь, – невесело хмыкнула Сенька, подумав о том, что бы это могло значить, и еще раз порадовалась, что в биографии Костея поставлена точка.

– Ага… – уже не так энергично кивнула октябришна: кажется, ей в голову пришла такая же мысль.

– А послухай, девка, – подал хриплый простуженный голос невысокий мужичок с впалой грудью и лицом то ли смуглымЈ то ли просто грязным, сидевший ближе всех к Находке. – А погаснуть твой светильник может?

– Может, дядечка, как не мочь, – с готовностью подтвердила молодая колдунья. – Сожмете три раза в кулаке – и погаснет. А если так его оставить, то он сам потухнет, когда солнце ярче него светить будет. А темно станет – снова засветится.

– А ежели в воду упадет?

– Да ничего ему не станется, дядечка, это же магия, – как неразумному дитяте терпеливо стала объяснять она. – Хоть молотком по нему стучите, хоть в воду, хоть в кипящее молоко роняйте. Ну, месяца через три, конечно, магия ослабеет, через полгода совсем рассеется, но до этого ему сносу не будет!

– Хм… Ишь ты… – завистливо прищурился и поскреб темную от въевшейся подземной грязи щеку мастер рудокопов – министр полезных ископаемых. – Нам бы в шахту таких, да побольше…

– Ты бы лучше пожелал, чтоб от этой штуки не свет, а тепло было, – пошутил над приятелем глава общества целителей, теперь министр охраны хорошего самочувствия. – А то ваших застуженных наши лечить не успевают.

– Для тепла-то и я бы своим орлам такой взял… – вздохнул бывший мастер золотарей и мусорщиков, а сейчас – министр канавизации.

– А нам бы всё равно для свету сподручнее, – поддержал рудокопа министр кройки и шитья.

– Если бы от нее еще моль разлеталась, – хмыкнул молчавший до сих пор министр шкурной промышленности…

– А деньги, наоборот, слетались, – язвительно договорил за него министр ковки и литья. – Кончай разговоры, ребята. Утро уж скоро на дворе, скоро вставать пора, а мы еще и не ложились. Завтра договорим. В смысле, уже сегодня, но попозже. Если ваши высочество ничего против не имеют?.. – поспешно оглянулся он на лукоморцев.

– Наши высочество имеют только «за», – широко и заразительно зевнула Серафима, и ее тут же поддержали остальные. На том первое заседание и закончилось.


Утром ворота царского дворца снова оказались заблокированными.

Серафима окинула прищуренным полусонным взором переминающуюся и перешептывающуюся в нетерпеливом ожидании толпу горожан, в которой количество мешков, авосек, котомок и прочих средств для переноса добра превышало количество человек, по крайней мере, втрое, и философски изрекла в пространство:

– Теперь я понимаю, почему все нормальные люди добрые дела предпочитают делать анонимно.

– Почему? – ускользнул смысл афоризма от Иванушки, не отрывавшего страдальческого взгляда от изможденных голодных лиц за оградой с того момента, как их увидел.

Она странно покосилась на него, ничего не ответила, и дала сигнал стражникам открывать ворота.

– Доброе утро, граждане Постола! – демонстративно-весело приветствовала она собравшихся.

– Здравствуй, царевна-матушка! – подобострастно ответствовал ей разноголосый хор.

– Рады видеть вас снова здесь, горожане! – преувеличенно бодро улыбнулась им она. – Вижу, хорошие новости в вашем древнем городе перемещаются быстро!

Толпа посчитала это за шутку и сочла необходимым поскорей заискивающе рассмеяться.

– Откровенно говоря, некоторые из нас опасались, что никто не придет сегодня к дворцу, – доверительным тоном сообщила царевна, словно продолжала начатый ранее разговор. – Но я им всем говорила: «Не выдумывайте, народ Постола – не сборище захребетников и бездельников, которые только и ждут, где бы чего на дармовщинку урвать! Они не станут равнодушно смотреть, как погибает их город! Они обязательно предложат свою помощь!» И вот – я оказалась права.

Народ Постола смущенно и встревожено запереглядывался, забормотал, закивал, сам не зная чему, а разнокалиберные кошели и сумки как-то сами по себе стыдливо уползли с первого плана за линию статистов.

– Сень, ты о чем? – шепотом изумился Иван не меньше озадаченных горожан.

– О том, о чем мы вчера не успели поговорить, – исчерпывающе пояснила она. Толпа колыхнулась.

– Так это… мы ведь ничего… – давешний старик в армяке цвета осеннего болота, стыдливо пряча одной рукой за спиной большущий мешок, развел другой. – Мы ведь поработать не отказываемся…

– Мы ж понимаем, что еда с неба не валится… – запричитала одна женщина, и тут же, едва не хором, вступили остальные:

– И деньги тоже…

– Так ить ежели б была работа, рази ж мы попрошайничали ходили…

– Самим душу воротит, ежели по совести-то…

– Токмо кому мы нужны такие… – поддержал товарок однорукий бородатый мужичок, оправдываясь и лихорадочно заталкивая кошелку в дырявый карман с таким усилием, что она начинала вылезать сквозь дыру.

– Ни два, ни полтора, как говорится… – пожаловался стоявший с ним рядом кривобокий одноглазый.

– А вот об этом мы сейчас и побеседуем, – уже с искренней улыбкой пообещала горожанам царевна. – Проходите, гости дорогие. Сейчас я распоряжусь, и на кухне нам чего-нибудь сообразят. А за накрытым столом и разговоры веселее.


* * *

Чумазый черноволосый мальчишка со злостью выдохнул зловонный холодный воздух и нехотя, словно ловец жемчуга без заветной живой перламутровой коробочки, вынырнул из гулкой полупустой утробы мусорного бака.

Три пары голодных карих глаз, не мигая, уставились на него в немом ожидании чуда, счастья или хотя бы заплесневелой горбушки, что, впрочем, на сегодня было для них абсолютно равнозначно. Хотя, если разобраться, горбушка туманно-абстрактное чудо и расплывчато-непонятное счастье все-таки по важности перевешивала.

– Ну?.. – тихо пискнула худенькая, почти прозрачная девочка, закутанная не то в армейскую палатку, неоднократно побывавшую под обстрелом, не то в поношенную слоновую шкуру.

Нет, она, конечно, понимала, что если Кысь молчит, когда вылез, не улыбается и не показывает добычу, то улыбаться, говорить и показывать нечего, но кто его знает, может, он просто решил сейчас над ними немного подшутить, хотя за ним это раньше и не водилось…

– Нету ничего, – угрюмо бросил мальчишка и стал неуклюже выбираться на свободу.

Самый маленький мальчик утер грязным кулаком нос, недоверчиво поглядел на сумрачного Кыся, страдальчески нахмурился, и вдруг заревел во все горло, словно прорвало дамбу горя и слез, и все беды мира хлынули разом на его чернявую невезучую головушку с оттопыренными холодными ушами.

– Тихо, Векша, тихо, ты чего, охрана прибежит! – испугано зашикала и замахала на него веточками-руками девочка.

– Пусть прибежит!.. – икал и всхлипывал мальчонка.

– Нас поймают! – присел перед ним на корточки мальчишка постарше.

– Пусть поймают!..

– К Вранежу отведут! – пригрозил Кысь и, ухватив пацаненка за рукав дырявого армячка размера на три меньше и лет на сорок старше его обладателя, стал тянуть его к потайному ходу в заборе.

– Пусть отведут!.. – ревел и упирался Векша, и ветхое гнилое сукно трещало и разъезжалось под пальцами брата. – Пусть!.. Пусть!.. Пусть отведут!..

– Он тебя сварит и съест! – прибег к последнему, самому убойному аргументу Кысь. Такая возможность в голову малышу раньше не приходила.

Он в последний раз икнул, хлюпнул носом, мазнул рукавом по мокрым глазам и умолк, усиленно сосредоточившись. Поразмыслив несколько секунд над угрозой брата, Векша наморщил лоб и упрямо мотнул непокрытой патлатой головой:

– Врешь.

– А вот и не вру!

– У Вранежа на стеклянном блюде требуха баранья с черной кашей горкой навалена!.. и холодец в золотом тазике из ушей свиных!.. и яблоки моченые!.. и рыбы сколько хочешь! Хоть вареной, хоть жареной!.. И… и… – Векша задумался, напрягая всё воображение, представляя неслыханное и невиданное простым смертным изобилие на белой обеденной скатерти небожителя-градоначальника, – и черный хлеб скибками!.. Вот такенными!.. А посредине – молока топленого крынка, а в ней половник серебряный! И будет он тебе после этого меня лопать, как же!..

– Он тебя на десерт съест, с канпотом! – сердито пригрозил средний брат и потянул упрямца за другой рукав. – Пошли скорей!

– С канпотом булки едят узюмные, с… – буркнул Векша, но не успел добавить, с чем конкретно рисовались ему обмакнутые в канпот узюмные булки, как из-за угла выглянула усатая голова в блестящем шлеме и басом радостно воскликнула:

– А тут еще четверо!

– Стража!.. Бежим!.. – отчаянно выкрикнул Кысь, рванулся к тайному лазу под забором, метнулся обратно, чтобы поторопить малышню и оказался прямо в объятьях усатого охранника.

Двое его братьев и сестра уже трепыхались словно пойманные воробьи в мощных лапах трех других солдат.

– Пусти, пусти!!!.. – истошно орал и отбивался руками и ногами Кысь, но усатый стражник лишь довольно похохатывал и крепче сжимал обреченного на муки неизвестности мальчишку.

Через несколько минут солдаты доставили панически верещащий и вырывающийся улов в городскую управу и, пройдя по широкому пыльному коридору первого этажа несколько поворотов, внесли детей в небольшую, ярко освещенную разложенными на полках желтыми шарами и очень теплую комнату.

На полу ее кипел и булькал, исходя матовыми клубами пара, огромный котел, хоть огня под ним и не было. Рядом стояли чаны с холодной водой, выводок разнокалиберных ведер и пустое корыто размером с небольшую лодку.

– Принимай, матушка Гуся, еще отловили, на самом нашем заднем дворе паслись, короеды! – доложили стражники, гордо демонстрируя испугано притихших ребятишек сутулой старушке в коричневом платье с закатанными выше локтей рукавами и мокром синем фартуке.

– Вот молодцы, – ободряюще заулыбалась та. – У вас родители есть, детки?

– Сироты мы, – ожесточенно зыркнул на нее искоса Кысь.

– Ну, тогда мы сейчас вами займемся… – нараспев протянула она и махнула рукой отряду женщин, усталой стайкой присевших на длинную скамью у стены.

– Только меня тогда первым, – угрюмо глянул на старушку старший брат. – А их не трогайте. Они еще маленькие.

– Чего тебя первым? – удивился за ее спиной сморщенный старичок в накинутом на плечи заношенном армячке цвета ноябрьского болота и с пустым ведром.

– В-варить… – сглотнул сухим горлом Кысь.


* * *

«Здравствуй дорогой дневничок.

Пишет в тебе (или в тебя?) некто Макар. Лично я считаю, что более дурацких слов придумать трудно, но Кондрат, который согласился учить меня грамоте, говорит, что самый лучший способ выучиться писать и излагать свои мысли – это вести дневник. То есть, книжицу, куда я буду записывать всё, что произошло со мной интересного. Или вообще интересного. Или просто произошло. Не обязательно со мной. А когда я спросил его, как такую книжицу вести, он ухмыльнулся как распоследний хмырь и сказал, что все, кто ведет дневник, должны начинать каждую запись вот этими словами. Может, он врет? Если выяснится, что да, я ему в чай как-нибудь насыплю соли с перцем, и тогда посмотрим, кто будет смеяться последним.

Кстати, первый раз сегодня видел, как Кондраха с Находкой поссорились. Ей обрыдло в пустом дворце сидеть, на горушке, от людского рода вдалеке, и она решилась комнатушку себе в управе подыскать, и там поселиться, как мы, пока вся эта неразбериха идет. Попросила своего спасенного помочь ей обустроиться, он пообещал, но тревога прошла, что разбойники на лавку в рудокопской слободе напали, он с мужиками побежал, да весь день за ними и пробегали. Не поймали, зато согрелись. А октябришна наша в обижданки ударилась – забыл. Я, конечно, как мог – пособил с переездом, а потом лекцию ей прочел про суровую необходимость и мужскую работу, но, по-моему, не проняло. Расстроилась деваха шибко. К чему бы это?.. К дождю, наверно.

А еще сегодня в управу приходили новые жалобщики. Поскольку мы с Кондрахой единственные грамотеи в Ивановом отряде, а хитрая Кондрахина морда успела ускакать ловить креманальный алимент, как их называет Иван, то помогать нашему лукоморцу ходоков принимать пришлось мне, так как он решил, что жалоб так много, и что их надо записывать подробно, чтобы ненароком что не забыть, а то перед людями конфузно будет. Вот я и просидел целый день записываючи. Аж мозоль на рабочем месте натер.

Во-первых, толпа народу жалилась на то, что топить нечем – лесорубов мало, старики получахлые одни, и валить за день они успевают ровно столько, чтобы обогреть свои времянки в лесу. А ведь дрова, те, которые чудом после этого остаются, еще из леса и вывезти надо, а лошадей и возов в городе еще меньше, чем лесорубов. Но тут Бирюкча – дворцовый стражник бывший, сейчас в городе служит – вспомнил, что вверх по Постолке лагерь войск Костея стоит в сутках пути от столицы. И казармы там все из бревен рубленые. И что ежели их разобрать, в плоты связать и по реке сплавить, то глядишь, потихоньку зиму и протянем. Так что, из бывших дворцовых стражников да из челяди сколотили отряд человек в тридцать под его, Бирюкчиным, командованием, и отправили военное Костеево имущество ломать и сплавлять народу в мирных целях.

Следующая делегация – два мужика из какой-то деревни – плакалась, что они в город баранину да шкуры продавать везли, а разбойники по дороге все и отобрали, вместе с телегой и конем. А еще до того на их деревню и на соседнюю с ихней тоже разбойники ночью набег устроили, всю еду, что на ощупь нашли, утащили, даже картошку зеленую семенную и зерно с отравой крысиной. После того, конечно, ихнего брата поменьше стало, но все равно озоруют, спасу нет. Да и крысы расплодились. Иван сказал с крысами им своими силами справляться, а за разбойниками еще два отряда в тот же день снарядили – почти все наши гвардейцы туда ушли. Мужики довольные раскланялись и пошли было во свои свояси, но в коридоре их перехватила ее высочество (Кондрат на ушко сказывал) и намекнула, что борцов с разбойниками и их семьи кормить надо. Мужики жались поначалу, но посмотрел бы я, как они супротив нашей Серафимы выстояли! Минут пять, конечно, продержались, а потом все равно пообещали налог на безопасность оставшейся на своем ходу бараниной пригнать, по две головы за одну замеченную разбойничью голову, то есть, десять баранов всего. Если не соврали, надо будет думать, как на всех разделить. Мясо-то, оно надо. Ее высочество с нашими пробовали вчера на охоту сходить, весь день под снегом проболтались, с одним лосем вернулись. Да и то не они за ним, а он за ними полдороги гнался, пока об упавшего Прошку не споткнулся и шею себе не сломал.

Чтобы толк был, надо человека, леса местные знающего, да где же его взять?..»


* * *

Серафима соскочила с коня перед вычурным парадным городской управы, бросила поводья подбежавшему конюху и уже хотела войти, как вдруг за спиной у нее раздались возмущенные выкрики, возня, звон оружия и лязг сотрясаемых ворот.

– …А я говорю – пропусти!

– А я тебе отвечаю, что новым хозяевам на твоего арестанта – тьфу!

– Каким это – новым?

– Временному правительству и их лукоморским высочествам, вот каким!

– Да как это тьфу, если я его полгода ловил?!

– Ну, и зря ловил, значит!

– Как это зря?!

– Отпустил бы ты меня, Лайчук…

– А ты вообще молчи, уголовник!

– Ступай домой, борода, говорят тебе! Без твоего деревенщины тут делов хватает!

– Слышь, Лайчук? Без меня тут…

– Цыц, холера!..

– Эт-та что за беспорядок в общественном месте? – заинтригованная царевна с виноватым удовольствием позабыла про дела чужого государства и направилась к воротам выяснять обстоятельства перепалки.

– Разрешите доложить, ваше высочество! – вытянулся в струнку румяный молоденький стражник. – Царский лесничий Лайчук привел браконьера в кутузку, а поскольку вы вчера всех арестантов распустили, то я ему и говорю, чтобы он занятым людям мозги не кочкал, а валил бы на все четыре стороны!

– Браконьера?! – глаза Серафимы загорелись радостным огнем. – Это ты не прав, рядовой. Хорошие браконьеры стране сейчас ой как необходимы.

– Вот видишь! – торжествующе расправил плечи, обтянутые поношенной униформой царского лесничего заросший курчавой черной бородой по самые глаза Лайчук. – Много ты понимаешь в государственных делах! Деревенщина!

– Сам-то… – разочаровано буркнул солдатик и исподтишка, пока тот не видит, показал лесничему язык.

Охотник без лицензии – худощавый, жилистый мужичок невысокого ростика – обреченно ссутулился и поник лохматой головой.

– Как тебя, господин браконьер, звать-величать? – обратилась к нему Серафима, пока они, перепрыгивая через три лесенки, поднимались на третий этаж, в ее с супругом штаб-квартиру.

– Сойкан, ваше высочество, – ответил за него лесничий. – Неисправимый истребитель царской живности. Но ничего, набегался, друг. С поличными попался. Отдохнешь теперь на казенных харчах в руднике. Есть у него еще брательник, Бурандук, ваше высочество, такой же изворотливый хитрюга, но и он от меня не уйдет!

– Это хорошо, – довольно кивнула царевна. – Сразу, как только словишь его, сюда тащи.

– Будет сделано, ваше высочество! – лучась от чувства собственной важности и полезности, гаркнул Лайчук так, что пыль посыпалась с портьер на окнах коридора, а дверь прямо перед ними приоткрылась, и из нее выглянуло встревоженное усталое лицо.

– Что слу… Сеня?.. Ты не слышала – кто-то в коридоре только что так кричал…

– Ваньша, это мы кричали! – возбужденная царевна весело взъерошила светлые волосы на распухшей от забот Ивановой головушке и рывком распахнула дверь бывшего Вранежева, а теперь Иванова кабинета перед лесничим и его пленником так, что супруг ее чуть не нырнул носом в пол. – Трубим сбор! Скликаем людей! К оружию, граждане! Два пишем – один в уме!

– Да что случилось?!.. Напали враги? Нашли деньги?

– Лучше! Никто не напал, но зато нашли лесничего и полтора браконьера! Срочно снаряжаем команды охотников, и вперед!


Одну чрезвычайно простую вещь Серафима поняла очень скоро: чтобы снарядить команду охотников, надо иметь этих самых охотников или, по меньшей мере, просто людей, обладающих всеми отпущенными природой человеку конечностями и передвигающихся хотя бы по ровному месту без помощи костылей и поддержки других стариков и калек.

– Я пойду, Макар пойдет, на воротах парнишка стоит – уже трое… – медленно начал загибать пальцы Кондрат, составляя список будущих кормильцев Постола.

– Четверо, – рассеяно поправила царевна.

– Пятеро, – решительно уточнил Иванушка.

– А править кто будет? – испуганно вытаращил глаза министр полезных ископаемых, случившийся на тот момент в Ивановом кабинете.

– Ну, полдня страна и без управления никуда не денется… – попробовал пошутить царевич, но его юмор был не понят и не оценен.

– Полдня охотники не ходят, разрешите сообщить, ваше высочество, – поклонился Сойкан.

– И зверям шкуры портить всякий может, а государством управлять – тут голова нужна, – подержал его Кондрат.

– Не царское это дело, – торжественно кивнул главный рудокоп. – Не царское.

И тут Иван возмутился. Ему хотелось спорить, доказывать, убеждать, что он даже дома – младший сын, а этой стране он вообще никто, и звать его тут никак. Что управлять государством он умеет еще меньше, чем портить шкуры зверям. Что если еще хоть один человек придет к нему со своей проблемой, жалобой, сетованием или челобитной, то он просто сойдет с ума. Что единственная его мечта последние несколько дней – вырваться из стен этой ненавистной управы чего бы это ни стоило ему, стране или зверям, и он уже набрал полную грудь спертого, пыльного, пресного городскоуправского воздуха, чтобы озвучить всё это твердо и непреклонно, но дверь кабинета сухо скрипнула, приоткрылась, и впустила озабоченного Макара:

– Иван, там от углежогов и рудокопов делегация пришла, расстроенные как сто гармошек. Потом от Новоселковской слободы делегация с прошением, от Кошкалдинской, от мыловаров двое старух, от колесников дедок – спина колесом, от веревочников…

– Попроси их подождать минут пять, пожалуйста, – пристыжено выдохнул весь запас атмосферы и бунтарства лукоморец.

– Ладушки, – захлопнулась дверь, обдав хозяина постылого кабинета соболезнованием и всепроникающей холодной пылью. Царевич понурил голову, вздохнул и проговорил:

– Тогда я в следующий раз пойду. Обязательно. Пожалуйста?..

Серафима сочувственно кивнула и постаралась соврать как можно более убедительно, словно малодушный врач – смертельно больному пациенту:

– Конечно. В следующий раз. Естественно. Что мы тебе и говорили.

Иванушка поверил в то, во что хотел поверить, кивнул еще раз, и вдруг подбородок его застыл на полпути к груди, а глаза расширились и загорелись:

– У нас же в подвале сидят два десятка стражников Вранежа!

– И что? – непонимающе воззрилась на него супруга.

– Мы же можем попросить их, чтобы они записались в охотники! Они молодые, здоровые, умеют обращаться с оружием…

– И что? – продолжала упорствовать в непонимании царевна.

– Но нам же нужны люди?..

– Они не пойдут, – сухо поджала губы она.

– Я поговорю с ними, и они осознают наше положение и обязательно согласятся!

– Эти тупые самодовольные мордовороты?

– Они были неправы, и теперь раскаялись, я уверен! – окрыленный идеей Иванушка, глухой к голосу здравого смысла, бросился к двери. Серафима за ним. Догнала она его только в подземелье.

– Добрый день! – радостно отдуваясь после быстрого бега по лабиринту коридоров и лестниц Управы, приветствовал он заключенных. Ленивые презрительные взгляды из-за толстых прутьев были ему ответом.

– Я говорю… здравствуйте… – не столь уверенно повторил он.

– Жрать когда принесут? – не вставая с соломенного матраса у решетки, отделяющего его от остального подземного мира, лениво поинтересовался один из бывших стражников.

В свете факела его лицо показалось царевичу безупречным воплощением устной экспресс-характеристики, данной им Серафимой, но он упрямо отогнал от себя и без того робкую мысль о поражении, и на мгновение наморщил лоб, соображая.

– Обед через три часа, – сообщил он наконец. – А пока я хотел…

– Долго, – разочаровано хмыкнул заключенный.

– Так и похудеть можно, – ворчливо заметил другой.

– Мало того, что заперли ни за что, так еще и кормят помоями! – возмутился третий. – Через час что ел, что не ел!

– Вот я хотел вам предложить… – сбитый с толку таким приветствием, лукоморец снова собрался с мыслями и продолжил заготовленную по пути речь. – В смысле, я хочу сказать, что вам, наверное, известно… В городе очень тяжелое положение с продовольствием… И я хотел вам предложить вступить в добровольные охотничьи отряды… чтобы…

– Мокнуть под дождем?

– Мерзнуть под снегом?

– Коченеть под ветром?

– Спать под елками?

– Гоняться за зайцами?

– Лазить по деревьям за белками?

– Драться на кулачках с медведями?

Арестанты оживились, и издевательские предположения посыпались как из ведра.

– Нет… То есть, да… Я понимаю, это трудно… Опасно… Но ведь это нужно для того, чтобы накормить людей вашего же города!..

– Люди нашего города – это мы!

– Приходи через три часа накормить нас!

– Или отпусти и не выдумывай ерунду!

– Но ведь от вас сейчас зависят жизни стариков, женщин, детей – ваших же земляков!..

– Нет, это от них сейчас зависят наши жизни!

– Если они будут плохо нас кормить, мы заболеем и зачахнем!

– Ха-ха-ха!!!

– Я понимаю, вам нужно время, чтобы подумать… – растеряно предположил Иван, всё еще отказываясь верить в неудачу.

– Ну, ты правильно понимаешь! – снова развеселились арестанты.

– Так, значит, вы согласны?.. – радостно встрепенулся он.

– Нашел дураков!

– Сам иди в свой лес!

– Там таким как ты только и место!

– Мы позовем тебя, когда надумаем!

– Лет через пять!

– Проваливай!

Бывшие стражники похватали жестяные миски и ударили в них ложками как в литавры.

Красный от обиды и стыда, Иванушка повернулся и, сопровождаемый грохочущим скандированием: «О-бед!.. О-бед!.. О-бед!..», нехотя потащился вверх по лестнице.

Серафима, безмолвно, с непроницаемой физиономией простоявшая в тени у самой двери весь разговор, недобро прищурилась, покряхтела, почесала подбородок и, дойдя почти до середины лестницы, внезапно хлопнула себя по лбу размашистым театральным жестом, сказала «ё-моё!» и повернула назад.

– Ты куда? – встревожено оглянулся Иванушка на торопливо удаляющиеся вниз шаги.

– Я носовой платок там обронила… – донеслось из темноты. – Сейчас приду…

– Но у тебя никогда не было… – начал было озадачено припоминать Иван, но супруги уже и след простыл. Невесело пожав плечами, царевич вздохнул и поплелся дальше.

Неужели Серафима была права, и им действительно безразлична судьба родного города?.. Но как такое может быть?!


Отложившие было миски и ложки и вальяжно развалившиеся на соломе под похвалы бывшего градоначальника арестанты при звуке легких шагов приподнялись на локтях и с любопытством уставились на дверь в конце коридора.

Ждать долго не пришлось: невидимый ключ повернулся в замочной скважине, дверь, которая в прошлой жизни, наверняка, была крепостными воротами, грузно скрипнув массивными петлями, отворилась, и в коридор вошел парнишка, кажется, тот самый, молча стоявший в тени, пока самозваный правитель агитировал их идти в охотники.

Также молча, не проронив ни слова и ни звука, парень деловой походкой подошел к толстому факелу, горевшему ярким ровным светом в кольце у их камеры, вынул его, развернулся и пошел обратно, словно во всем подземелье он был единственной живой душой. Первым дар речи обрел бывший младший стражник Зайча.

– Э-эй, ты куда?! Куда?! Факел верни, нахал!!!

Парнишка остановился на полпути к двери и с неподдельным удивлением оглянулся:

– А вам разве не сказали?

– Что нам не сказали, дурак? – проревел Зайчин сосед по матрасу.

– Во-первых, что ты сам дурак, – невозмутимо сообщил парень, – А во-вторых, что раз вы отказались пойти в охотники, другой пользы от вас людям нет, а в городе напряженная обстановка с горючими материалами, то факелы вам оставлять больше не будут.

– Э-э-эй, парень, не дури!

– Да это не парень, это та самая лукоморская самозванка! – осенило Вранежа, притаившегося в арьергарде и выжидающего развития событий.

– Какая разница?!

– Есть-то мы как тогда будем в темноте?

– А пить?

– А вам разве не сказали? – еще больше изумилась лукоморская самозванка.

– Что опять нам не сказали?

– Что раз вы отказались пойти в охотники, другой пользы от вас людям нет, а в городе напряженная обстановка с продуктами… Ну, дальше вы все сами поняли, да? – рассеяно улыбнулась Серафима, и с выражением полной отрешенности от внешнего мира на лице повернулась и сделала несколько коротких шагов по направлению к двери. Раз. Два. Три. Че…

– Эй, постой!!!.. – взревели заключенные в голос. – Постой, па… ваше высочество!!!

– Она самозванка!!!

– Молчи, старый пень!

– Эй, мы так не договаривались!!!

– Нам ничего подобного никто не говорил!!!

– Так нечестно!!!

– Если дело на то пошло, то мы согласны, ваше высочество, слышишь?

– Согласны!!!..

– Вернись!!!

– Пожалуйста!!!

– Высочество!..

– Мы передумали!!!

Серафима как бы нерешительно остановилась почти у самой двери, словно размышляя о чем-то, голоса в полутьме за спиной утроили усилия, и она решила, что контингент созрел.

– Ну, если вы согласны… – изобразив яркими красками, чтобы и издалека было невооруженным глазом видно, сомнение, она потопталась на месте, махнула свободной от факела рукой и повернула обратно.

– Согласны!!! – с громогласным энтузиазмом приветствовали ее решение будущие охотники.

– И не измените свое решение…

– Нет!!!

– И не сбежите, когда окажетесь на воле…

– Нет!!!

– И не обратите свое оружие на жителей Постола…

– Нет!!!

– Тогда… тогда…

Если быть откровенным, последние два «нет» по части искренности недобирали очень и очень много. Царевна это почувствовала и снова замедлила шаг.

Выпустить этих головорезов, чтобы при первой же возможности они набросились на нее, Ивана или инвалидную команду его правительства или присоединились к разбойникам? Ну, уж нет. В списке проблем этого несчастного царства и без того не было ни единой свободной строчки, и начинать новый лист или, что скорее, новый том, только из-за того, что доверчивость и вера в лучшую сторону человеческой натуры ее дражайшего супруга оказалась заразной?.. А чего еще она от них ожидала? Хм. А вот чего ожидали они от нее… Или, точнее, не ожидали.

Она едва заметно усмехнулась, выудила из кармана не горящий сейчас светильник-восьмерку и быстро пробежалась в уме по инструкциям Находки.

– Ну, что ж, – неторопливыми мягкими шагами приблизилась она к решетке. – Не передумаете, говорите?

«Нет!» выстрелили залпом в ответ, не задумавшись ни на мгновение, арестанты.

– Я вашим словам верю, – не скрывая гримасу, прямо противоречащую наивному заявлению, проговорила она. – Но чтобы вы и сами в них поверили, всё, что вам надо сделать – это принести свою клятву на волшебном амулете, который видит вас и все ваши помыслы и желания насквозь, – и под аккомпанемент звенящей предчувствиями тишины царевна продемонстрировала почтенной публике бледную невзрачную цифру на шнурке.

В представлении бывших сливок городских силовиков, фигурно вырезанная жестянка до волшебного амулета – помесь переносного рентгена и детектора лжи – явно не дотягивала.

– Это?.. – разочаровано нахмурились арестанты.

– Да, это он, таинственный и жуткий талисман, вместилище магии дикой и древней, как само мироздание, – загадочно подвывая через слово, ответствовала Сенька, и мурашки поползли по коже ее впечатленной аудитории. – Узрите его форму – сходящиеся петли бесконечности, ибо однажды дав над ним обет, вы будете верны ему до самого конца вашей жизни. Только смерть освободит вас от вашего зарока, запомните это. Трепещите и благоговейте, ибо равного этому талисману нет и не было в мире, и узреть и прикоснуться к нему дано не каждому, но избранному.

Речь свою царевна заканчивала в абсолютной, замершей и окаменевшей в страхе перед неизведанным, тишине.

Чтобы вернуть будущих кормильцев Постола в состояние коммуникабельности, она сделала паузу, откашлялась, протянула руку с восьмеркой к решетке и деловито проговорила:

– Решившийся принести клятву должен сжать талисман в кулаке и от всего сердца произнести свое обещание. Если оно искреннее, и частичка вашей души вложена в него, то амулет загорится. Если нет… Кто первый?

К ее удивлению, пыхтя, отдуваясь и расталкивая сокамерников разжалованный градоначальник вылез вперед.

– Господин Вранеж? – вскинула брови домиком Серафима. – Ну, что ж, попробуйте, почему бы и нет. Смотрите все, как обет, принесенный от всей души, зажжет опасный талисман!

Арестанты отступили, образовав идеально ровный полукруг вокруг припавшего к решетке начальника, вытянули шеи и затаили дыхание.

Беззвучно шевеля толстыми губами, по которым, тем не менее, весьма четко читалось «фокусы, дешевка, самозванцы», бывший городской голова почти выхватил из рук царевны светильник. Он сжал его в своей мясистой лапе, процедил сквозь зубы нечто вроде «Обещаю, буду верным, клянусь» и разжал ладонь, самоуверенно ухмыляясь и ожидая увидеть если не вспышку света, то хотя бы обещанный огонек… Стражники ахнули и отшатнулись. Света не было.

– Следующий, – скомандовала Сенька.

– Н-нет! Это ошибка! Я попробую еще раз! – вырвалось у грозного слуги Костея, и, не дожидаясь разрешения царевны, он судорожно сжал, едва не сплющивая, бедную восьмерку и выкрикнул новую версию своей клятвы, на этот раз замысловатую, обильно сдобренную обращениями и посулами всем заинтересованным богам, царям, героям, оккультным силам и персонально присутствующему высочеству (шесть раз)… Но с таким же результатом.

– Кстати, кажется, я забыла упомянуть, что этот талисман сделан единственной и любимой ученицей самой могучей и древней убыр из народа октябричей. И обмануть его не под силу никому из смертных, – многозначительно кивая головой при каждом слове и прищурив лукавые очи, царевна обвела изучающим взглядом притихшую толпу.

Искушенная в истории и географии родной страны публика с ужасом выдохнула и уже не просто отшатнулась, а в ужасе шарахнулась, будто в руках у Вранежа манипуляциями самой могучей и древней убыр из народа октябричей вдруг оказался не маленький кусочек жести, а огромная ядовитая змея.

– …И у кого он в руках загорится, тому уж возврата нет, – словно не замечая произведенного впечатления, звучным зловещим полушепотом продолжила она. – Ибо каждый ребенок в царстве Костей знает, что происходит с тем, кто нарушит клятву, данную на амулете убыр…

Неизвестно, действительно ли это знал каждый ребенок многострадального царства (уж она-то не знала точно), но эффект ее тихие грозные слова вызвали неожиданный: Вранеж с перекошенным лицом и сдавленным криком швырнул бедный, ни в чем не повинный светильник через решетку и отскочил в гущу своих соратников с проворством блохи на допинге.

Гуща при его появлении расступилась, словно дрессированное море перед настойчивым пророком, и всем своим видом поспешила показать, что раньше она с этим человеком не встречалась, не знакомилась, и впредь не желает.

– Следующий, – ровным голосом произнесла Серафима и застыла в ожидании.

Почти минуту следующих упорно не находилось, и царевна уже начала думать, что с театральными эффектами, намеками и недомолвками она переборщила, как вперед выступил здоровяк без передних зубов, которого, вопреки очевидному, все почему-то именовали Зайча.

Он зажмурился, на ощупь нашел на полу амулет, стиснул его в кулаке и быстро прокричал: «Клянусь слушаться только их высочеств Ивана, Серафиму и самозваное правительство!!!»

И в дрожащих, боязливо разжимавшихся миллиметр за миллиметром пальцах под благоговейный выдох толпы вспыхнуло маленькое солнышко.

Дальше процесс пошел медленно, но верно, и спустя час в зарешеченной камере оставался один Вранеж. Благодаря ловким маневрам Сеньки он благополучно запорол еще две попытки выбраться на волю, и теперь с бессильной злостью взирал на старательно пересчитывающую рекрутов царевну, на погасший амулет и на своих пособников-ренегатов.

– На построение – шагом марш! – весело скомандовала Серафима, и будущие охотники, как один, рьяно ударили подкованными каблуками в пол и затопали-зашагали вслед за ней к лестнице, ведущей к новой жизни. В кольце рядом с камерой багрово догорал факел.

Через пару часов, конечно, сторож придет его заменить и покормить жидкой баландой единственного оставшегося заключенного, но утешение для недавнего хозяина города и несостоявшегося владельца замка с виноградником на теплом морском берегу и батальона танцовщиц это представляло слабое.


* * *

День клонился к вечеру.

Серафима окинула критическим взором результаты первого дня охоты и осталась довольна. Три молодых оленя и восемь больше не страдающих от ожирения кабанов для восьмитысячного города, конечно, капля в море, но ведь где-то километрах в двадцати от них, на другой стороне Сорочьей горы, старался второй охототряд под руководством Лайчука. А через день-другой Сойкан обещал навестить в лесной глуши охотничью избушку брата, и тогда уже три отряда будут добывать мясо для голодающего города…

Двенадцать добровольцев – бывших городских стражников, а теперь учеников царского охотника, методом проб и ошибок под его авторитетным и шумным руководством снимали шкуры и разделывали туши. Процесс, спотыкаясь и пробуксовывая, всё же двигался к завершению.

Двое заканчивали сооружать волокуши, на которых шестеро назначенных курьеров потащат мясо в город сразу, как только потрошение и раздевание добычи будут закончены. Остальные останутся, и утром с первым светом снова выйдут на охоту. Царевна и Кондрат переглянулись.

Восемь кабанов и три лесных бычка, конечно, хорошо, но день выдался солнечный, до заката оставалось еще пара часов, и если уйти совсем недалеко, просто посмотреть, что там, в нехоженой еще стороне, то если повезет…

Сойкан, незаметно оказавшийся рядом, перехватил оценивающие взгляды, устремленные в лес, и как бы невзначай изрек в пространство, задумчиво растягивая слова:

– Знаю я к северу одно место недалеко от проклятой деревни – там дубов, что крапивы в твоем огороде. Кабаны там частенько бывают – жируют…

– Дотемна успеем обернуться? – с сомнением склонил голову Кондрат.

– Должны, – важно кивнул бывший браконьер, явно наслаждаясь новой для него ролью официального охотника короны, персоны значительной и облеченной властью. – А ежели и подзадержимся, то не заплутаем. Я здешние места как свой огород знаю.

– Веди, – загорелись азартом глаза Серафимы.

Сойкан неторопливо отдал последние распоряжения благоговейно внимающим каждому его слову ученикам, которые еще несколько дней назад схватили бы его и упрятали за решетку, попадись он им на глаза в недобрый час, повесил на плечо колчан, свистнул Рыка и зашагал в дышащий сыростью и холодом лес бесшумным пружинистым шагом.


Не прошло и получаса, как Рык заволновался, ткнулся носом в бурую листву и довольно заурчал. Костей остановился рядом с псом, наклонился, сделал шаг вправо, два шага влево, три вперед, потом вернулся и снова повернулся вправо… Или он пытался изобразить странную смесь вальса и ча-ча-ча, или…

– След? – осторожно выглянула царевна у него из-за плеча.

– Угу, – кивнул костей, не отрывая глаз от упругого, покрытого влажной коричневой листвой танцпола.

– Медведь?

– Угу.

– С медведем нам не по пути, – покачал головой Кондрат.

– Маленький… – себе под нос, словно продолжая прерванный разговор, стал говорить охотник. – Года нет… Один… Стрелой завалить можно, если знаешь, куда и как…

– Да много ли с полугодовалого медведя возьмешь? – с упрямым сомнением нахмурился Кондрат.

– Это ты зря, – улыбнулась царевна. – Полугодовалый медведь – это не только малахай, но и пятьдесят-шестьдесят килограммов ценных мясопродуктов.

– Может, лучше кабанов поищем? – не уступал гвардеец. – Хороший кабан потянет кило на сто пятьдесят. И кожаную куртку.

– Поздно уже кабанов искать, – охотник поглядел на быстро темнеющее низкое небо, упершееся, казалось, в верхние ветки деревьев и только поэтому не падающее на пологий склон Сорочьей горы. – А этот след свежий, разве что не теплый. И получаса не прошло, поди, как твой малахай, царевна, тут прошел. Рык, след!

Барбос уткнулся мокрым носом в невидимый отпечаток прошедшего тут зверя, фыркнул, чихнул и устремился резко в бок.

– Айда за медведем!.. – не дожидаясь согласия друга, Серафима наложила стрелу на лук и с пылом доброй гончей устремилась по едва заметному в сумерках следу вслед за лайкой.

Одинокий мишук, казалось, не знал, что значит ходить по прямой: отпечатки его лап то петляли по кустам, то выписывали кренделя вокруг деревьев, то виляли от пня к сухостоине и обратно…

Какую-нибудь девицу, имеющую высшее образование по домоводству и ученую степень по рукоделию, его блуждания наверняка натолкнули бы на идею нового узора для кружева или вышивки, и она покорила бы им сердце прекрасного принца или практичного оптовика.

Сеньку же, искренне считающую, что домоводство – это наука о домовых, что рукоделие – это всё, что делается руками, включая колку дров и мытье полов, и которую принцы не интересовали в принципе, потому что одно чудо в короне у нее уже имелось и никого другого ей не надо было, бестолковое петляние глупого медвежишки только раздражало.

– Ну вот чего бродит, чего бродит… А то не понимает, что ночь на дворе, холодина, и людям под крышу пора и жрать охота…

– Давайте вернемся, – быстро предложил Кондрат. – Ну его…

Но не успели царевна и костейский охотник всерьез задуматься над его идеей, как след оборвался, упершись в дуб.

Рык поднялся на задние лапы, упершись передними в ствол дерева, и звонко залаял. На темных бороздах коры выступали косые светлые полосы. Все трое, не сговариваясь, задрали головы и присвистнули.

– Ёлки-моталки… – тоскливо выразила общее мнение Серафима, разглядывая равнодушно зияющее чернотой дупло метрах в пяти от земли с бессильным раздражением уставшего человека, неизвестно зачем наматывавшего круги в полутьме по бурелому и буеракам последний час, и которого ожидает дорога домой по той же самой полосе препятствий. – У-у-у, малахай криволапый…

Дуб был основательный, толстый, надменно-неприступный, как и полагалось приличному дубу в любом уважающем себя дремучем лесу. Первые сучья начинались немногим пониже дупла. Последние терялись на фоне сонно темнеющего неба и, не исключено, уходили в стратосферу и дальше.

– Хитрюга… – то ли осуждающе, то ли одобрительно покачал головой Сойкан, подобрал с земли корягу и постучал по стволу. Звук был глухой, плотной здоровой древесины, простоявшей под солнцем лет сто, и собирающейся продолжать в том же духе еще лет двести как минимум.

Он подпрыгнул и ударил по коре суком в паре метров от земли – с тем же результатом.

– И там не трухлявый…

– А если еще постучать, может, выскочит? – озарило царевну, которая все еще не могла простить безвестному косолапому безрезультатную прогулку и замаячившее бесславное возвращение в лагерь.

– Может и выскочит, – задумчиво согласился Сойкан, бережно повесил колчан на ближайший куст, ухватился покрепче обеими руками за корягу и начал со всей дури лупить ею по дереву – только брызнули во все стороны сухие сучки и ошметки коры. Пес на каждый удар хозяина отвечал россыпью заливистого лая.

Хоть бессовестный медвежка и остался равнодушен к тактическим изысканиям охотников, но кое-кого в чаще на Сорочьей горе они все-таки заинтересовали. И он захотел узнать о них получше, и желательно из первых рук.

За спиной у увлечено наблюдавших за бесстрастным провалом дупла лес вдруг затрещал, захрустел, вспоров полумрак и тишину предсмертными вскриками ломающихся веток…

Рык на полугаве подавился собственным лаем и сделал почти успешную попытку вскарабкаться на дерево.

– Что это? – тише, чем хотела, произнесла царевна, повернулась на звук и, благоразумно не дожидаясь ответа ни от компаньонов, ни из кустов, натянула тетиву.

Белый как бумага костей не успел и рта открыть, как заросли малинника метрах в семи от них отпрянули в стороны, и на нарушителей лесного спокойствия неодобрительно глянула морда исполинского кабана, вообразить которого не могла и самая изощренная фантазия самого хвастливого охотника во всем Белом Свете.

Маленькие, налитые кровью свинячьи глазки оказались почти напротив огромных серых Серафиминых, ощерившаяся тремя парами желтых изогнутых клыков пасть издала не то злобный хрип, не то свирепый рев, щетина на горбатом загривке встала дыбом… Стрела ударилась в лоб монстру и отскочила, как соломинка от забора.

– Мама!.. – пискнул Сойкан.

Слева мелькнул и пропал белый хвост колесом – это Рык внезапно вспомнил, что у него в будке остались недоделанные дела, требующие его неотложного внимания.


Подумать только, еще три минуты назад они искренне считали, что пять метров от земли – это высоко…

Сенька оглянулась по сторонам, оценивая ситуацию: прямо под ней чернело дупло с упорно не подающим признаки жизни медведем. Слева и на полметра ниже толстый кривой сук оседлал ошеломленный не столько внезапным явлением монстра, сколько собственным проворством Кондрат. Еще левее и ниже на метр на таком же суку, но чуть потоньше, висел и скреб ногами по коре, пытаясь найти опору, Сойкан.

А на усыпанной желудями земле грузно топталось и утробно хрюкало лесное, покрытое жесткой, как проволока коричневой щетиной, чудище.

Похоже, оно не просто издавало жуткие звуки, призванные устрашить и деморализовать предполагаемого противника, как мог бы подумать наивный наблюдатель, а само с собой обсуждало курс дальнейших действий. Потому что когда раскатистое рокотание громового хрюка замолкло, кабан вразвалочку подошел вплотную к дереву и заскреб копытами по коре, поднимаясь на задние ноги прямо под филейной частью охотника. И двигало им нечто большее, нежели простое любопытство.

Панически дергающиеся ноги костея внезапно ощутили под собой нежданную, но такую нужную опору.

– С-спасибо… – облегченно выдохнул он перед тем, как воспользоваться ею и взгромоздиться на спасительный сук, выгнул шею и кинул полный благодарности взгляд на неожиданного помощника. И встретился глазами с налитыми кровью и предвкушением свиными очами.

Сойкан взвыл, в мгновение ока оттолкнулся от пятачка размером с поднос и белкой взлетел на ветку Кондрата.

– Я тебя держу! – бодро возвестил гвардеец, сжимая одной рукой свою опору, а другой удерживая охотника от дальнейших попыток побить олимпийские рекорды по скоростному запрыгиванию на ветки. – Тут он нас не достанет! Спокойно!

– С-спасибо… – пришел в себя и нервно сглотнул охотник.

Он с ненавистью глянул вниз на разочаровано тыкающееся рылом в кору чудовище, повернулся, устраиваясь поудобнее на хлипком насесте, и вдруг услышал под собой тихий нерешительный треск.

– Что это?.. – застыл в позе взлетающего пингвина Сойкан.

– Где? – закрутил головой Кондрат.

– Здесь… – дрожащим шепотом прояснил ситуацию костей и осторожно шевельнулся.

Треск слегка осмелел, и теперь его услышал и Кондрат, и Серафима и, наверное, даже кабан.

Он радостно всхрапнул, опустился на все четыре ноги и принялся рыть землю под корнями дуба с азартом угольного комбайна. На что у простого кабана ушло бы две недели, у лесного чудовища грозило получиться за двадцать минут. Дерево качнулось, ветка затрещала, уже не стыдясь и не скрываясь…

– Он сейчас дерево уронит! – ахнул Сойкан.

– Сначала мы на него уронимся, – мрачно предрек Кондрат, выглядывая в быстро сгущающихся сумерках самозабвенно храпящее и разбрасывающее землю чудище.

– Перебирайтесь на мою ветку! – скомандовала царевна. – Быстро!

– А она нас выдержит? – с сомнением оглядывая их новое кабаноубежище, с виду ничем не крепче старого, задал риторический вопрос Кондрат.

– Заодно и проверим, – резонно предложила царевна.

Сук под мужчинами затрещал уже совсем весело, явно предвкушая отделение от своего постылого дерева, свободный полет и самостоятельную жизнь…

Горе-медвежатников не надо было долго уговаривать. Первым на кривую короткую голую ветку, не украшенную ничем, кроме Сеньки, перебрался гвардеец, за ним был затащен охотник.

– С-спасибо… – только и успел проговорить он, как дуб дрогнул, и без того напружиненная ветка согнулась под тяжестью третьего постояльца, звонко хрупнула, переломилась в нескольких сантиметрах от ствола и повисла на толстом языке коры.

Серафима охнула и съехала в Кондрата, тот ахнул и налетел на Сойкана, а костейскому охотнику уже не оставалось ничего другого, как с душераздирающим воплем устремиться по гладкой коре туда, куда направляла его предательская ветвь.

Через секунду вся честная компания в составе Сойкана, Кондрата и ее высочества друг за другом оказалась в дупле. На чем-то мягком. Или на ком-то.

– У меня ноги не помещаются, утрамбуйтесь!..

– Да мы стараемся…

– Лезь вперед, Кондрат!..

– Тут занято!..

– Подвинь его!..

– Кыш отсюда, кыш, кыш!..

– Чего ты толкаешься?!..

– Это не я…

– Ай!..

– Где он?..

– Мне на голову наступил!..

– Из-звини… Это твоя голова?

– Нет, медвежья!

– А где тогда он?

– У меня на спине топчется, гад!..

– Я думал, это медведь…

– А это – не медведь!..

– Да ты не толкайся, чего ты толкаешься!

– Р-р-р-р…

– Ай!..

– Уйди, кому говорят!.. Кыш!..

Такой бесцеремонности и вторжения в его личное пространство топтыгин стерпеть уже не мог, но было поздно. Экспериментальным путем люди выяснили, что облюбованное мишуком убежище может вместить только троих, и кто тут был четвертый лишний ошалевшему от такого нахальства медведю было сообщено немедленно и без обиняков.

Обнаружив к своему изумлению, что его передние лапы цепляются за чью-то шкуру на самой вершине кучи-малы, а задние болтаются снаружи, а под ними кто-то злобно хрипит и сотрясает дуб, мишка запаниковал и сделал отчаянную попытку втиснуться обратно…

Шкура, принадлежавшая когда-то в незапамятные времена престарелому зайцу, а теперь защищавшая собой спину Сойкана от капризов погоды, внезапно подалась под острыми медвежьими когтями, и косолапый, не успев ничего понять, бурым мохнатым камнем полетел вниз. На что-то мягкое. Или на кого-то.

Если бы злосчастный медвежка знал, что переворачиваться в воздухе, чтобы упасть на лапы могут только кошки, он бы не стал и пытаться. Но в лесной школе он в отличниках не числился, и поэтому налету извернулся, как мог и, падая, вцепился всеми когтями и зубами в первый попавшийся предмет. Оказавшийся ухом гигантского кабана.

Свинья – она и трехметровая свинья, как заметил потом философски Сойкан, немного успокоившись.

И если на громадного хряка внезапно с неба рушится нечто, разящее медведем, и ни слова не говоря, принимается драть его почем зря, то реакция того будет вполне предсказуемой.

Кабан заверещал как недорезанный поросенок и кинулся со всех копыт прочь, напролом, сквозь кусты и подлесок, исступленно мотая башкой в попытке избавиться от нежданной напасти на его свиную голову.

– Где медведь?..

– Где кабан?..

– Где я?..

Любители медвежатины медленно и недоверчиво приходили в себя, насторожено прислушиваясь к звукам окружающего мира, но все, что доносилось до их слуха в тесном душном дупле – пыхтение и кряхтение втиснутых в однокомнатную берлогу товарищей по несчастью.

Серафима, с усилием отделив себя от клубка тел, протиснулась к дуплу и высунула голову наружу. Ничего. Так она остальным и сообщила.

– Что – ничего? – брюзгливо просипел голос Сойкана откуда-то из-под ног, с самого трухлявого дна.

– Ничего не видно и ничего не слышно, – терпеливо пояснила царевна. – Потому что во-первых, ночь, во-вторых, пошел снег, а в-третьих, никого нет. Ни куртки, ни малахая.

Сразу, как только все трое оказались вновь на твердой земле, царевна положила в ладонь охотнику кольцо-кошку:

– На, держи.

– Что это? – недоуменно стал ощупывать незнакомый предмет тот.

– Надень, – посоветовала она. – Сможешь видеть в темноте. И довести нас до своей избушки. Твой бобик наверняка уже там, кости грызет, печенкой закусывает.

– Предатель, – сурово, но без особого убеждения вынес ему приговор хозяин.

– А нас мужики, наверное, потеряли уже, – вздохнул в темноте невидимый гвардеец.

– Наверное, уже похлебку сварили… – сглотнула слюнки Серафима.

– И печку протопили… – грустно поежился Кондрат.

– Ничего, сейчас в два мига дома будем! – бодро потер озябшие ладони Сойкан.

– В два мига – это через сколько? – педантично уточнила царевна.

– Да… не больше часа так-то… Но если тут срезать чуток, самый бурелом обойти, то и за полчаса доберемся, ваше высочество! Хватайтесь за меня!


* * *

Поздно вечером, когда стратегия на завтрашний день была выработана, запасы зерна в городе национализированы, подсчитаны и распределены по дням с точностью до пригоршни, когда богатая добыча вернувшегося отряда Лайчука и четверых посланников отряда Сойкана разделена по справедливости, а маршруты продовольственных отрядов намечены на картах, Иванушка заволновался.

Точнее сказать, заволновался еще больше. Потому что просто волноваться он начал сразу, как только охотники Сойкана сообщили, что их гуру старый браконьер, гвардеец Кондрат и царевна Серафима ушли на пару часов в лес, но когда курьеры покидали заимку, то от них всё еще не было ни слуху, ни духу. Но только когда со всеми делами было покончено, люди, которым нужно было мясо, хлеб, дрова, справедливость, внимание или совет разошлись, оставив его почти одного в пустой управе, он получил возможность начать волноваться в полную силу, не отвлекаясь на управление городом.

Погода на улице проливалась неистовым дождем, клочковатые комки густых фиолетовых туч забили небо, отняв у людей последнюю полагающуюся пару часов дневного серого ноябрьского света… Вернулась ли Сенька? Успели ли они дотемна? Не попали ли под снег или дождь? Не заплутали ли? Не напало ли на них то самое чудище лесное, не то огромный медведь, не то еще более громадный кабан, про которое каждый день говорилось пострадавшими горожанами столько недобрых слов? Не наткнулись ли они на разбойников, донимавших бедных постольцев уже который месяц?

Конечно, если подойти к проблеме рационально и логично, то волноваться было вовсе и не о чем. Потому что скорее дождь бы хлынул с земли обратно в небо, чем его дражайшая супруга заблудилась бы в лесу, пала жертвой разбойников, или позволила какому-нибудь неотесанному медведю или недальновидному кабану одержать над собой верх. И единственной возможной причиной задержки их маленького отряда могло стать такое изобилие добычи, что унести ее так просто не представлялось возможным, но…

Но наступала ночь, лил дождь, а сердце сжималось от тревоги в маленький тяжелый холодный камушек. И он не находил себе места.

Макар уже не раз уговаривал его ехать отдыхать во дворец, но царевич махнул рукой и сказал, что раз завтра все равно спозаранку возвращаться сюда, так отчего же не переночевать ночь здесь, отыскав уголок помягче и потеплей.

Гвардеец, обдумав идею, нашел ее вполне резонной и вызвался разыскать такое местечко, а Иван тем временем вспомнил еще об одном важном деле.

– Ты иди, поищи пока, пожалуйста, а я еще должен посмотреть, как устроились дети, – попросил он Макара.

Осторожно ступая по гулкому каменному полу коридора, Иванушка направился в левое крыло городской управы, отведенное сегодня утром для проживания маленьких бездомных граждан Постола.

Вообще-то, он не намеревался предпринять ничего более рискованного и авантюрного, нежели поинтересоваться у матушки Гуси как прошел день, сколько набралось воспитанников и не надо ли чего сверх того, что им надо было до этого, но чего все равно пока нет…

В полутемной натопленной комнате воспитателей было душно и тихо. Сияли на полках два Находкиных светящихся шара, догорали и покрывались белым налетом пепла дрова в позабытом камине, корыто, котел, чаны и ведра неприметно ждали завтрашних чумазых дикарей в темном углу у двери, а на скамье у стены, сложив головы друг другу на плечи, спали утомленной кучкой матушка Гуся и пятеро ее помощниц. Спали так крепко, что не услышали ни медленных шагов по коридору, ни легкого скрипа открываемой двери, ни нерешительного покашливания Ивана.

Увидев, что все вокруг погружены в глубокий сон, он хотел было на цыпочках удалиться, пока ненароком не разбудил кого-нибудь, но взгляд его случайно упал на дальний конец прихожей.

Дверь в противоположном конце комнаты была призывно полуоткрыта, и Иванушка вдруг подумал, что если он просто подойдет и заглянет, поглядит одним глазком, как там спят постольские найденыши, и сколько их, то не будет большой беды ни им, ни воспитательному процессу…

Он снял с ближайшей полки светящуюся восьмерку, быстро пересек небольшую приемную и заглянул в темноту.

Там оказалось помещение побольше, заставленное сдвинутыми попарно полированными столами на витых позолоченных ножках и невысокими табуретками с округлыми мягкими сиденьями. На широком массивном столе у стены, рядом с белеющим заготовленными на завтра дровами камином, под картиной, изображающей сердитого бородатого всадника с копьем и факелом, во мраке мутно поблескивали закопченными боками перевернутые котлы, окруженные составленными стопками деревянными тарелками. Столовая. В дальнем конце которой чернел прямоугольник еще одной двери.

Иван с минуту поколебался, пожал плечами и двинулся дальше, на волшебный головокружительный запах свежеструганного дерева новых кроватей, проникавший даже сквозь закрытую дверь спальни.

Тихо улыбаясь неизвестно чему, он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

В спальне, в сиянии еще одного Находкиного шара, в проходе между светящимися желтизной новых досок кроватями, кого-то били.

Наказуемый стоял тощей спиной к полукругу своих катов. Один из них с силой стукнул жертву кулаком в спину, тот обернулся и ткнул пальцем в кого-то наугад, но не в того, кто его только что ударил.

– Мимо! Мимо! – засмеялись они и весело отвесили каждый по смачному щелбану неудачнику.

Тот громко вздохнул, пробормотал что-то на потеху остальным, развел руками и снова отвернулся в ожидании нового тычка.

То, что все они были одеты в единственную модель готового платья, которую удалось отыскать на скорую руку, и без того неприятное зрелище только усугубляло. Рубахи и штаны умрунов мало кого наводили на радостные мысли.

– И за что это вы его колотите? – грозно вопросил Иванушка и переступил порог спальни, не дожидаясь развития событий. – Как вам не стыдно!

Девять одинаково неумело, но любовно постриженных голов моментально повернулись в его направлении, и восемнадцать пар глаз с настороженным любопытством уставились на него.

– Ты – новый помощник матушки Гуси? – с невозмутимым достоинством спросил самый высокий мальчик, только что подставлявший свою спину ударам.

– Да, – непреклонным тоном сообщил царевич, подумал, что это не совсем так, и поспешно добавил: – Почти. В некотором роде. Но маленьких костеев такие тонкости не интересовали.

– Мы не бьем его, дяденька! – подошла к нему девочка с тонкой красной полоской ткани, призванной изображать ленточку, вокруг головы. – Что вы!

– Никто его не бьет!.. Зачем нам его бить?.. Он сам всех побить может!.. Мы же понарошку!.. Это игра такая!.. Ее все знают!.. – загалдели все в голос, устремились к смутившемуся Иванушке, как булавки к магниту и стали наперебой объяснять нехитрые правила.

– Он, Кысь, как будто булочник…

– У него как будто вор каравай украл …

– Вор его ударит…

– А он должен угадать, кто…

– Если на честного показал, то ему все по щелбану дают и снова стукают…

– А если угадал, то на его место становится вор…

– И он уже как будто булочник…

– Это же такая игра, дяденька!

– Хороша игра! – не уступал Иванушка, хоть уже и без того благородного гнева, с которым пару минут назад влетел в спальню. – Бить человека! Что вы, других игр не знаете? Ребята переглянулись, пожали плечами.

– Так ведь тут бегать – не разбежишься…

– Простыню на мяч жалко переводить…

– Никто свою отдавать не хочет почему-то…

– И подушку тоже…

– А остальные они все неинтересные…

– Только для маленьких…

– А ты бы, дяденька, научил нас другим играм-то, – хитро прищурился на него большеголовый лопоухий мальчуган с щербатой улыбкой. Играм?.. Играм?!..

Но Иван, проведший свое детство в четырех стенах библиотеки, ничуть не ограничивающих его бескрайний воображаемый мир приключений и подвигов, не знал никаких игр, кроме шахмат, а они без доски и фигур явно не имели шанса тут прижиться!

Если не знаешь, что ответить, отвечай уклончиво, учила его в свое время Серафима.

– Ишь, устроили тут тарарам! Безобразие! Дети ночью спать должны! – с преувеличенной суровостью, стараясь ничем не выдать охватившей его легкой паники, строго погрозил лопоухому пальцем царевич. – А ну-ка марш все в постели! Немедленно!

– А я не хочу спать, – заявил высокий, тот, кого назвали Кысем.

– Мы не хотим спать! – тут же поддержала его ребятня помельче.

– А вы пробовали? – резонно поинтересовался Иванушка, довольный, что вопрос с играми удалось так удачно замять.

– Н-ну… – замялись найденыши, тоже не лишенные чувства истины.

– Тогда договоримся, – присел на край незастеленной кровати царевич и оглядел ребятишек. – Вы ложитесь в постели, а я вам что-нибудь расскажу, чтобы вы уснули.

– Такое скучное? – разочаровано захлопала глазами девочка с ленточкой.

– Нет, такое интересное, – стараясь не показать внезапной неуверенности, сообщил Иван.

– От интересного не засыпают, – убежденно заявил лопоухий малец.

– Вот мы и проверим, – натянуто улыбнулся Иванушка, сраженный железной логикой лопоухого наповал.

– А что ты расскажешь? – заинтересовался Кысь.

– Увидите. То есть, услышите, – пообещал лукоморец.

Через две минуты все воспитанники городской управы лежали по своим кроватям, тихо, словно мышата в норке.

– Ну, рассказывай, – требовательно, будто барышник на базаре, выполнивший свою часть сделки, проговорил Кысь, прижимая край выцветшего лоскутного одеяла, наверняка принесенного из дома кем-нибудь из воспитателей, к подбородку.

Иванушка откашлялся в кулак, набрал полную грудь воздуха, вызвал перед внутренним взором знакомый пятнадцатикилограммовый том объемом в несколько тысяч страниц, начиненный приключениями, свершениями, походами, странствованиями и битвами, как ядро – гремучей смесью, и начал с первой страницы, как стихотворение стал читать:

– В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, что прозывается людьми добрыми Лукоморьем, жил-был царь Егор. И был у него единственный сын – витязь доблестный, богатырь сильномогучий, воин непобедимый, царевич-королевич Елисей…

Он почти потерял голос и дошел до двести тридцать третьей страницы, пока, отчаянно борясь со сном и проигрывая ему в неравной борьбе, не засопел последний и самый стойкий его слушатель – долговязый Кысь.

Не веря свои глазам, Иван, не переставая автоматически, хоть и беззвучно, шевелить пересохшими губами, тихонько приподнялся с жесткой кровати, заглянул при свете Находкиной восьмерки в бледные, безмятежные лица спящих постолят и вдруг почувствовал, как все дневные заботы, треволнения и усталость обрушились на него будто полоумная Прыгун-гора на королевича Елисея в Закопайском царстве.

«Наверное, Макар уже нашел какой-нибудь широкий стол, застелил его портьерами и улегся спать», – медленно заползла в затуманенную коварным сном голову мысль.

Неуклюже ступая на цыпочках, вздрагивая и замирая всякий раз, когда набойки звонко клацали по каменному полу, царевич поспешил к выходу из детского крыла. Волшебные видения просторных уютных столов и мягких от пыли десятилетий портьер соблазнительно плавали перед его затуманенным сном внутренним оком, заслоняя темную серокаменную реальность впавшей в ночное оцепенение управы. Одинаково безликие коридоры проплывали мимо него как бы сами по себе, а ноги все несли и несли его к заветному ночлегу… Вот, наконец-то, и лестница. Была. Должна была быть. Тут. Раньше.

Не желая признавать очевидное, он подошел к холодной, непроницаемой, как лицо шулера стене, бугрящейся булыжником, вплотную и ткнул ее несколько раз растопыренной ладонью. Нет, никакой ошибки. Это действительно стена, а лестницы и впрямь нет. Первая мысль, естественная: украли!.. Мысль вторая, возмущенная: замуровали!.. Мысль третья, робкая и нерешительная: неужели заблудился?..

Ругая себя растяпой и сонной тетерей, Иванушка на прощание, ни на что не надеясь, ткнул все же кулаком в несколько камней понахальнее, самоуверенно вылезших из неровной кладки вперед и ухмыляющихся теперь ему в лицо кривыми трещинами, и тут стена внезапно ожила.

В недрах ее что-то сухо заскрежетало ржавым, заскрипело тяжелым, загромыхало каменным, и непроходимая еще минуту назад стена медленно отъехала влево, бормоча то ли извинения, то ли ругательства на своем булыжном языке.

В лицо ему пахнуло спертым сухим воздухом с привкусом консервированных столетий, и перед вмиг позабывшим про сон и дрему взором лукоморца открылась пропавшая лестница.

Только вела она теперь почему-то не вверх, а вниз, и была покрыта таким ровным, толстым и пушистым слоем пыли, что его можно было бы с легкостью использовать вместо матраса. И если найти пару портьер-одеял…

Иванушка сурово тряхнул головой, отгоняя провокационные видения, поднял над головой светящийся шар, и решительно двинулся вперед. То есть, вниз. И оказался в раю.

Слева, прислоненные к стене и укрытые то ли полупрозрачной тканью, то ли паутиной, стояло несколько десятков картин. А справа и насколько хватало глаз, уходя в глубины подземелья, скрывали стены и подпирали сводчатый потолок бесконечные стеллажи, прогибающиеся под тяжестью книг.

Царевич восторженно ахнул и, поднимая за собой пыльные бури локального масштаба, кинулся к полкам и начал смахивать с корешков напластования десятилетий и забвения вперемежку с пылью и тенетами. «Приключения лукоморских витязей»!.. «Укрощение хищников и развитие свирепости у травоядных»… «Грибоводство и выращивание плесени для начинающих»… «Полет дракона над гнездом кукушки»!.. «Как завоевывать друзей. Пособие начинающего военачальника»… «Сто знаменитых битв, которые не изменили карту мира»!.. «Занимательное шмелеводство»… «Пение на три голоса под рожок и трещотки»… «Фестивали, конкурсы, концерты»… «Человек в железной майке»!.. «Мокро… мокра… нет, макро… э-ко-но-ми-ка»?..

Иванушка осторожно, словно зверюшку неизвестной породы и кусачести, вынул толстый фолиант с его насиженного места и раскрыл на первой странице.

«Со-дер-жа-ни-е», – словно не веря своим глазам, по слогам прочел он. – «Методы определения валового… национального… продукта… Фазы… экономического цикла… Прогнозы… экономической активности… и антициклонное… антициклевочное… антициклическое… регулирование…»

Он почувствовал, что мозги его от этих загадочных слов раскаляются и сплавляются в один большой неаппетитный серый комок, которому не поможет даже валовое антициклическое регулирование, и хотел уже было захлопнуть книгу и вернуть ее доживать свой век на старое место, как вдруг взгляд его упал на строчку внизу. «Деньги и их функция в экономике». Так это ведь то, что надо! Наконец-то он узнает, откуда берутся деньги!

Иван опустился на пол, положил рядом с собой восьмерку, торопливо раскрыл на коленях том, быстро долистал до нужной страницы, и углубился в чтение.


* * *

Сухой снег плавно перешел в мокрый дождь, потом обратно, потом еще раз, потом еще…

– Кондрат?.. – повернулась и позвала тихим шепотом Серафима солдата.

– Да?..

– Как ты думаешь, сколько мы уже идем?

– М-м-м…

– Где полчаса – там и сорок минут, ваше высочество! – бодро сообщил из головы их маленькой колонны проводник. – Не думайте – не заплутаем! Я здесь каждый кустик знаю!

– И это радует, – подытожила Серафима таким тоном, как будто ей только что сообщили о смерти любимой кобылы. Снег перестал, потом, отдохнув немного, передумал и начался опять.

– С-сойкан?.. – холодно окликнула костея окончательно промокшая и замерзшая царевна.

– Э-э-э?..

– П-почему мы уже… в т-третий раз… п-поворачиваем… н-назад? Объяснение «где с-сорок минут – там и д-два ч-часа»… не п-принимается…

– Кхм…

– И, по-моему… п-последние минут… д-двадцать… мы идем к-круто… в г-гору… вместо т-того, ч-чтобы… с-спускаться… – подал осипший простуженный голос из-за ее спины Кондрат.

Охотник неожиданно остановился, и следовавшие за ним налетели сначала друг на друга, а потом на него.

– Т-так мы… это… об-бходили… ну…

– Это? – строго уточнила Серафима.

– Д-да… д-деревню… п-проклятую… з-значится… Похоже, проводник продрог не меньше провожаемых. Или дело было в чем-то другом?

– Но раньше ты г-говорил, что эта п-проклятая д-деревня…

– Д-да… она в д-другой стороне б-была… м-маленько… но мы же решили с-срезать… и с-снег п-пеленой… и мы взяли с-слишком много к с-северу… а там т-такие дебри… м-медведь ногу с-сломит… и т-тогда мы западнее з-забрали… а там эта д-деревня… ее обойти надо б-было… и… э-э-э… но мы в-выберемся, вы не д-д-д-думайте!..

– П-понятно говоришь.

– А, по-моему, надо з-забыть про С-сойканову избушку… и начать искать, где п-переждать… н-ночь… – непроизвольно выбивая зубами лезгинку и чудом не лишая себя при этом языка, решительно проговорил Кондрат. – На к-костер я не рассчитываю… Но, м-может…

– Смотрите! – воскликнул вдруг охотник, забыв дрожать, и вытянул шею в попытке выглянуть из-за плеча солдата. – Там что-то темнеет! На склоне! Я сейчас погляжу!

– Э-э-эй!..

Но не успели они остановить его или хотя бы уточнить, что конкретно там, на склоне, темнело, как Сойкан пропал во тьме.

Хоть проводника не было всего минут десять, но для промерзших охотников время тянулось по своим, нелинейным законам, когда каждая минута распухала до размеров часа. И они уже начинали беспокоиться, уж не старый ли их знакомец кабан темнел там, на склоне, и стоит ли идти искать костея, или оставить место его внезапного, но вечного упокоения в нетронутом виде и позаботиться о выживших, когда из пелены мелкого, но настойчивого дождя выскочил он сам.

– Там пещера! Сухая! – восторженно доложил он, схватил за рукав Кондрата, тот торопливо нащупал руку царевны, и они бросились к месту чудесного спасения от страданий ноябрьской погоды.

Слово «сухая» открывало список достоинств одинокой пещеры и тут же его и закрывало. По ее непроглядному мраку, пахнущему запустением с обертонами зверя, привольно гулял пронизывающий ветер, неровный ее потолок грозил сюрпризом каждому желающему выпрямиться во весь рост, а запаса сухих веток для разведения костра или хотя бы для подкладывания под промокшие и холодные спины никто сделать за все ее существование так и не удосужился.

Поэтому охотники, с разочарованием забыв про волшебное горячее, брызжущее искрами и теплом слово «костер», устроились на полу у стены, подальше от входа, сгрудились кучкой, прикрылись с головой всеми имеющимися тулупчиками и армяками, набрякшими и противными на ощупь, и стали ждать, что случится быстрее: согреются они или окончательно замерзнут.

– Далеко пещера уходит, Сойкан? – поддавшись дурным мыслям, спросила костея Серафима. – Что-то не верится мне, что такая квартира в такую погоду пустует.

– Не знаю, – пожал невидимыми в ночи плечами он. – Я метров десять вглубь прошел – никого, тихо, и за вами сразу побежал. Если бы там кто был, так он бы уже, поди, вылез бы.

– Может, он ждет, пока мы заснем, – оптимистично предположил Кондрат. – Или согреемся. В такую погоду холодное-то в глотку не полезет.

– Тогда он может прождать, пока мы не вернемся на заимку, – кисло сообщила царевна. – Лично я себя чувствую как селедка в бочке, только соли не хватает.

– И каравая… – мечтательно вздохнул Сойкан и сглотнул голодную слюну.

– Я, пожалуй, тоже не усну, – то ли со вздохом, то ли с попыткой ускорено обогреть их подтулупное пространство признался солдат.

– Сойкан, а, Сойкан? – позвала через пару минут их проводника царевна.

– Аюшки, ваше высочество? – дохнул он ей в ухо справа.

– А что это за проклятая деревня такая? Может, нам туда было лучше идти? В такую погоду мы тут сами как проклятые, а там, наверное, все-таки крыша, и тепло, и поесть бы дали?..

– Чур меня, чур! Что ты такое говоришь, ваше высочество! – испуганно охнул костей. – Ты само не знаешь, чего предлагаешь! Да лучше тут от холода замерзнуть, чем там оказаться! Это раньше, давно, там деревня была. Небольшая, но охотники да пчеловоды жили – не тужили, говорят. А однажды она в ночь вся вспыхнула, как куча сухих опилок, и сгорела дотла, только головешки и остались. Ни человек, ни скотина не уцелели. Ни стар, ни мал. И с тех пор, люди бают, там привидения завелись, духи тех, погибших, стало быть… Так и стонут, так и воют, сердешные… Ажно мороз по коже продирает, как мочалкой из шиповника. И, самое главное, кто из других деревень туда ни ходил – никто не возвращался.

– Может, их звери поели? Или в болоте утонули? – усомнился в правдивости истории Кондрат.

– Где ты видел на горе болото, служивый? – ворчливо фыркнул Сойкан. – А звери… Так не с пустыми же руками мужики ходили, да и не первый день в охотниках, поопытнее меня были, сказывают… Ан всё одно никто не ворочался… Звери…

– Тьма-то вокруг какая, а? – выглянул наружу из-под тяжелого от воды тулупа в ожидании непонятно чего гвардеец. – Пока мы тут с вами сидим, вокруг нас весь мир мог бы обрушиться или разбежаться… И мы бы ничего не увидели. Костей задумался над этой сентенцией и покачал головой, не соглашаясь:

– Не-а, увидеть – не увидели, но услышали бы все равно… Мир – он, говорят, большой, раз в сто больше нашего царства, если не в сто с половиною… Тут ночью кружку на пол со стола смахнешь, так весь дом перебудишь, а ты говоришь – целый мир… От тоего грохоту у тебя бы потом год уши болели. Придумал, тоже… обрушился… Вот разбежаться еще мог бы. Если на цыпочках. И в валенках. Я вот помню, случай один был с дядькой моим пасечником, покойником ноне…

Нахохотавшись и даже позабыв мерзнуть, Сенька повернулась к невидимому во тьме охотнику.

– А еще что-нибудь веселое ты знаешь? Расскажи, хоть все вместе посмеемся, глядишь – согреемся…

– Веселое? – задумчиво хмыкнул костей и улыбнулся. – Эт завсегда можно… Вот, слушайте. Еще такой случай был. Пошли мы как-то раз с братом Бурандуком белку бить. А, надо сказать, его Красавчик моего Рыка на дух отчего-то не переносил…


Рассвет настал неохотно, кое-как, когда его уже почти отчаялись дождаться. Впрочем, Серафима его не винила – на его бы месте в такую холодину и мокреть и она бы двадцать раз еще подумала, прежде чем выбираться из теплого уютного ночного убежища и возвращаться на не такой уж и белый продрогший и озябший Свет.

Подождав, пока разбежавшийся на ночь мир вокруг них скинет валенки и вернется на свое место, и очертания входа в пещеру и леса за полупрозрачной вуалью мелкой мороси не станут видны и без волшебного кольца, царевна дала команду подниматься, разбирать одежки и отправляться домой. На прощание она окинула любопытным взглядом приютившую их пещеру.

Похоже, тут и вправду раньше жил какой-то зверь, может, даже с родственниками, и им повезло, что до их прибытия они выписались и убыли с этой квартиры в неизвестном направлении. Она поняла, что именно хрустело у них под ногами, когда они вошли: пол был усеян осколками крупных и мелких костей и сухих, ломких веток – остатков гнезда любителя местной фауны.

– Белка… куница… заяц… олененок… – раздвигала она носком сапога кучу останков на полу.

– Бобер… тетерев… барсук… – продолжил меню бывших хозяев Сойкан.

– Медведь… – меланхолично добавил Кондрат.

– Где?! – враз повернулись к нему компаньоны, не забыв сначала кинуть опасливые взгляды на вход в пещеру и в ее глубину.

– Вот, – солдат выпрямился и показал что-то, только что поднятое с пола. – По крайней мере, если бывают медведи с тремя рогами…

В пальцах его тускло поблескивала на коротком – в четыре звена – обрывке цепи нечто, напоминающее по форме верхнюю часть туловища медведя, вставшего на задние лапы.

– Золотой… – протерла рукавом ржавчину на пятисантиметровой рельефной фигурке царевна.

– А на голове у него не рога, а колпак шутовской… – прищурившись на нежданную находку, пришел к выводу Сойкан. – И сам он лыбится, как дурак на самовар…

Там, где должны были по всем законам медвежьей анатомии быть передние лапы, половина живота и задние ноги, на которых предположительно золотой зверь должен был стоять в тот момент, когда его запечатлел ювелир, металл заканчивался кривой зазубренной волной: вторая половинка фигурки была оторвана, словно бумажная. И тут Серафима вспомнила, что золото не ржавеет.

– Кровь… – сообщила она, ни на кого не глядя. – Это кровь. Тот, кто жил в этой пещере, однажды решил, что бобрятины и зайчатины ему не хватает…

– Или в недобрый час к нему заглянул охотник, – тихо предположил Кондрат.

Костей с боязненным уважением покачал головой и на всякий случай еще раз покосился на вход:

– Это какие ж когтищи должны быть, чтоб вот так, пополам такую блямбу одним махом разодрать…

– И не только блямбу, наверняка, – мрачно уточнила Сенька, машинально сунула обрывок медальона в карман и чересчур поспешно добавила: – Ладно, ребята, погостили – пора и честь знать. Задержавшийся гость – как в горле кость… Кхм… Короче, пойдем.

Ребят долго уговаривать не пришлось. Подхватив немудрящие пожитки, охотники торопливо двинулись в направлении леса.

Они уже почти подошли к дубовой роще, где накануне так бесславно закончился их поход за кабанами, и Серафима как бы невзначай стала вытягивать шею – не пасется ли там их давешний приятель – как вдруг в кустах справа кто-то застонал, тонко и жалобно.

– Тс-с-с! – замер Сойкан с луком в руках.

– Кто это?.. – подозрительно прищурилась Серафима, пытаясь рассмотреть, кто скрывается за ощетинившимися широкими зелеными иголками кустами.

Кондрат же, ни слова не говоря, нырнул в обитаемые зеленые насаждения с такой непоколебимой уверенностью, словно у него там было назначено свидание.

– Эй, ты куда!.. – только и успел выкрикнуть охотник, как ветки зашевелились, и над ними показалась взлохмаченная голова гвардейца.

– Там еще один медведь… – сообщил он таким тоном, словно нашел пропавшего котенка или попугайчика.

– Беги!.. – во все горло посоветовала царевна, но Кондрат ее не дослушал.

– …В смысле, по-моему, тот самый, вчерашний… который нас от кабана спас. Малахай. И, мне кажется, у него сломана лапа, – озабоченно договорил он.

Серафима и Сойкан моментом оказались рядом с ним и с полугодовалым, мокрым, как водяная крыса и замерзшим медвежонком.

Из зарослей бурой шерсти на них вопросительно-доверчиво глянули два черных влажных блестящих глаза.

– Видите? – осторожно дотронулся до широкой когтистой передней лапы мишука гвардеец. – На когтях кровь, а на нем ран нет. И на остальных лапах так же. Это он кабана вчера так подрал, видать.

– Эт хорошо, что вчерашний… – довольно вытягивая из-за голенища сапога курносый острый нож, проговорил костей. – Вот какой полезный мишка оказался… Вчера от кабана спас, сегодня от голода спасет…

– Нет. Запястье охотника мягко, но прочно обхватила сил


Содержание:
 0  вы читаете: Срочно требуется царь : Светлана Багдерина    



 




sitemap