Фантастика : Юмористическая фантастика : Кристалл памяти (сборник) : Юрий Брайдер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55

вы читаете книгу

Сборник составили рассказы молодых белорусских фантастов Ю. Брайдера, Н. Чадовича, Е. Дрозда, Б. Зеленского, Г. Ануфриева и других. Произведения молодых авторов освещают проблемы сохранения мира на планете, охраны природы, нравственно-этические. Разнообразна и жанровая направленность рассказов: научная фантастика, детектив, фантастическая сказка, политическая сатира.

СОДЕРЖАНИЕ:

Ю. Брайдер, Н. Чадович. Фальшивомонетчик

Е. Дрозд. Семь с половиной минут

Е. Дрозд. Б. Зеленский. Что дозволено человеку

Н. Орехов. Г. Шишко. Ферраритет

Н. Орехов. Г. Шишко. Эмоскафандр

B. Цветков. Второе лето

B. Цветков. Вечерний волк

Г. Ануфриев. У каждого — свой выбор

Н. Новаш. Кристалл памяти

А. Моисеев. Если бы

А. Потупа. Эффект лягушки

Б. Зеленский. Экспонаты руками не трогать!

Л. Зыгмонт. Вклад — время

А. Эйпур. Кооператив по ремонту игрушек

М. Деревянко. Великие дистрофики

М. Деревянко. Парадоксы времени

C. Солодовников. Странное приключение


Составитель В. Н. Шитик

Художник Ю. Т. Терещенко

Три закона робототехники. А). Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред. В). Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону. С). Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму Законам. А. Азимов.

Кристалл памяти (сборник)



Юрий Брайдер, Николай Чадович

Фальшивомонетчик

На службу Клещов привык являться загодя, хотя мотивы, побуждавшие его к этому, ничего общего с трудовым энтузиазмом не имели. За эти час — полтора он успевал собрать уйму информации по многим вопросам. Причем пользовался исключительно вполне безобидными наводящими вопросами. Более того — мнительный, как и все фартовые люди, Клещов вбил себе однажды в голову, что именно таким способом сможет когда-нибудь обмануть судьбу. Представлялось это ему примерно так: если в длинной череде дней выпадет вдруг тот один-единственный, отмеченный свыше, и у кого-либо из постовых милиционеров или же у своего брата-инкассатора из тех, кто все узнает раньше всех, непременно сорвется с языка удивленно-злорадное: «Слыхали про нашего Клеща? Кто бы мог подумать!» — а он в этот самый момент обязательно окажется где-нибудь неподалеку, как всегда тихий и незаметный, как всегда чуткий и зоркий. И все еще можно будет изменить тогда: хватит и времени, и сноровки, и хладнокровия. Опять капкан лязгнет впустую, опять облава пронесется мимо, опять неуловимой тенью проскользнет он под красными флажками.

Потолкавшись немного среди клиентов в операционном зале и заглянув во все служебные помещения банка, вход в которые не был ему заказан, Клещов, как обычно, закончил свой рейд у кассовой стойки, за которой, скрытая от посторонних глаз матовым стеклом, восседала его давняя знакомая Инна Адамовна Тумасян.

По годам ей полагалось быть женщиной хоть куда, однако длительное общение с огромными суммами чужих денег при почти полном отсутствии своих собственных не пошло Инне Адамовне на пользу. Она рано увяла, обабилась, была оставлена мужем и, судя по всему, успела утратить интерес к жизни вообще и к мужчинам в частности. Исключение делалось только для Клещова, человека по всем статьям положительного, малопьющего, да к тому же еще и члена бытовой комиссии месткома.

Приняв от Клещова хрупкую, слегка примороженную гвоздику (накануне приобретенную им на колхозном рынке, причем чистый доход от этой несложной финансовой операции составил без малого десять червонцев), Инна Адамовна тут же принялась обмахиваться ею на манер оперной Кармен. Недолгая их беседа, состоявшая главным образом из обмена слухами относительно намечавшейся вскоре эпидемии какого-то чрезвычайно опасного гриппа, уже заканчивалась, когда Клещов как бы невзначай поинтересовался:

— Ну, а на работе какие новости?

— Ах, не говорите! — Инна Адамовна трагически взмахнула гвоздикой. — Вчера вечером опять фальшивую купюру изъяли. Сторублевую. И до чего аккуратно сделана! Только на гербе не все надписи читаются, да в защитной сетке дефекты имеются. Прямо кошмар какой-то!

— Специалисты, — выдавил из себя Клещов, ощутив в левом подреберье острую короткую боль. — А глянуть можно?

— Уже сдали в милицию.

— Давно?

— Часа два прошло…


Машинально поглаживая правую сторону паха, где в потайном карманчике хранилось ровно десять сотенных бумажек — родных сестричек той, о которой рассказала Инна Адамовна, Клещов вышел на крыльцо.

«Влип, — подумал он, подставляя ветру разгоряченное лицо. — Неужели опять влип?»

Клещов не был трусом, муками совести никогда не страдал — бог миловал! — однако давным-давно привыкнув к ежедневным своим преступлениям, привык и к ежедневному страху (страх этот не был страхом глупого и беззащитного зайца, скорее он был сродни страху многоопытного, не однажды битого волка).

Что же делать? Что? Притихнуть, залечь на дно, замереть на время? А деньги? Новенькие, почти настоящие деньги, которые даже сквозь кальсоны нестерпимо жгут тело. Похрустывают под ладонью, просятся на волю. Сколько положено на них труда, сколько надежд с ними связано! Ведь два часа всего и прошло! Вряд ли громоздкая милицейская машина успела уже раскрутиться на все обороты. Пока не застучали телетайпы, пока не запищали рации, пока не побрели по злачным местам патрули и участковые, предупреждая всех встречных и поперечных, — надо действовать! Действовать! Действовать решительно и быстро!

Нахлобучив ушанку глубже на глаза, он бросился к автобусной остановке. Уже не разум вел его, а могучий слепой инстинкт. Так иногда зверь, счастливо избежавший засады и уже сбивший со следа гончих, вновь возвращается к логову, чтобы спасти свое потомство, своих беспомощных детенышей, самое дорогое, что только может быть у всех живущих на этом свете.

А вот для Клещова самым дорогим на свете были деньги!


Центральные ворота колхозного рынка украшали две бетонные, крашеные под бронзу фигуры одинаково огромного размера. Фигура в спецовке и сдвинутой на затылок кепке опиралась на сноп пшеницы, фигура в косынке и платье до щиколоток протягивала перед собой корзину, полную фруктов — и, скорее всего, никаких других колхозников поблизости не имелось. Промышлял тут, в основном, люд приезжий, лукавый и загребущий.

Решительно отвергнув услуги развязных коробейников, предлагавших ему целые кипы мутных черно-белых открыток, на которых чеканный профиль вождя соседствовал с пушистыми котиками и голыми похабными девками, Клещов прошел за ограду.

Овощные и мясомолочные ряды уже пустовали, но там, где торговали цветами, семечками и южными фруктами, народ еще толпился. Многочисленные свечки, горевшие в прозрачных ящиках с гвоздиками и тюльпанами, придавали рынку сходство с каким-то запущенным храмом или с кладбищем в день поминовения.

Вчерашнего грузина Клещов заприметил еще издали. Поминутно сморкаясь и чихая, тот топтался на прежнем месте, простуженным голосом рекламируя свой нежный товар.

«У-у, спекулянт проклятый, — выругался про себя Клещов. — Дернул же тебя нечистый разменять сотню! Наверное, в ресторане перед девочками решил шикнуть. А что, если милиция уже вычислила его? Не исключено. И вполне возможно, что стоит он здесь сейчас совсем не по своей торговой надобности, а по чьему-то строгому приказу, высматривая в рыночной сутолоке давешнего покупателя. Смотри, смотри, генацвале! Скорее ты свой Казбек отсюда увидишь, чем меня!»

Клещов резко повернул и устремился к фруктовому павильону. Пробормотав что-то насчет жены и родильного дома, он попросил плосколицего восточного человека с загадочным, а может, просто заспанным взором, взвесить полкило бессовестно дорогого винограда. Получив кулек, Клещов долго копался по карманам, звеня мелочью и шелестя рублевками, потом с печальным вздохом вытащил сотенную: «Прости друг, других нету!» Потомок Железного Хромца долго мял бумажку, рассматривал ее на свет и даже нюхал, однако в конце концов сполна выдал сдачу мокрыми десятками и пятерками.

Вторую купюру разменял для него в шашлычной какой-то явно безденежный алкаш. «Сбегай, приятель, за сигаретами. От товара не могу отойти. Пятерик можешь себе оставить…» Третья бесследно исчезла в людском водовороте вместе с миловидной блондинкой, о непростых жизненных обстоятельствах которой красноречиво свидетельствовал небрежно заштукатуренный синяк под глазом. Напрасно прождав красотку почти полчаса, Клещов, проклиная все на свете, а в особенности бесчестных баб, бросился на поиски очередного подставного «лоха», однако совершенно случайно столкнулся с плечистым мужчиной, чей мимолетный, но пристальный взгляд неприятно резанул его.

Поспешно скрывшись в толпе, Клещов сделал по рынку несколько замысловатых петель и заперся в кабинке туалета. Там он поспешно, не чувствуя вкуса, сожрал виноград — не пропадать же добру! — и утопил в унитазе все оставшиеся сторублевки, предварительно изорвав их в мелкие клочья.

Клещов уже миновал увековеченных в железобетоне тружеников села, когда к воротам, мигая синим маячком, подлетела милицейская автомашина. Из нее выскочили двое (слава богу, не оперативники — сержанты наружной службы в черных дубленых полушубках) и бегом бросились на территорию рынка. Навстречу им кто-то в штатском вел громко причитающую блондинку. Сержанты еще не добежали до них, а этот, в штатском (не тот ли самый с острым взглядом, жаль, не разобрать отсюда), махнул рукой куда-то вглубь — туда, мол, давайте, да побыстрее! Невнятно донеслись обрывки фраз: «В кроличьей шапке… среднего роста… в руках кулек с виноградом…»


Остаток дня прошел без осложнений.

Свою не особо престижную работу Клещов любил, и в этом не было ничего странного. Выверенный до мельчайших деталей, рутинный процесс инкассации давно утратил для него первоначальный смысл и превратился в некий магический обряд, великое таинство служения всемогущему идолу Денег, воплотившемуся на время в защитного цвета брезентовых мешках, туго набитых твердыми, восхитительно пахнущими пачками — голубоватыми, красненькими, фиолетовыми, изумрудными, коричневыми. Себя самого в эти минуты Клещов ощущал каким-то сверхъестественным, почти астральным созданием, посвященным во все тайны своего кумира и по такому случаю облаченному в ритуальные, недоступные простому смертному одеяния: фуражку с зеленым околышком, скороходовские ботиночки, синий диагоналевый костюм с вохровскими эмблемами в петлицах, широкий кожимитовый ремень с кобурой.

И даже тот прискорбный факт, что божество это, едва коснувшись его рук, уплывало вскоре в бетонные недра спецхранилища, вовсе не огорчал Клещова, потому что деньги не прощались с ним, они лишь шептали: «До свидания!» — обещая скорую встречу, обещая восторг, блаженство, вечную жизнь, шелест райских кущ, музыку ангельских крыльев, сладостные песни гурий.


Жил Клещов на окраине, в ветхом бревенчатом домишке, давно предназначенном под снос, как, впрочем, и все другие строения в районе. Однако по неизвестной причине снос этот постоянно откладывался, жилой фонд ветшал без ремонта, заборы заваливались, водозаборные колонки или бездействовали или безудержно фонтанировали, тротуары зимой тонули в сугробах, а летом в лопухах. В порядке были только местные женихи и невесты, считавшиеся наиболее перспективными партиями в городе.

Цепной кобелина Пират, уступавший легендарному Церберу только количеством голов, но отнюдь не размерами и свирепостью, глухо заворчал, почуяв хозяина. Главной его страстью было наполнение утробы, однако Клещов не очень-то поощрял это, не без основания полагая, что неудовлетворенные желания должны побуждать людей к инициативе и творчеству, а зверей — к бессоннице и злобе.

Не зажигая в доме свет, Клещов спустился в подвал, где у него было оборудовано нечто вроде слесарной мастерской. Внимательно проверив одному ему известные тайные знаки — тонюсенькие, как волосок, проволочки, протянутые от стены к стене, особым образом разложенные на полу мелкие предметы — Клещов убедился, что никто из посторонних не побывал здесь в его отсутствие, и только после этого сдвинул в сторону старинный, наполненный всяким хламом шкаф, за которым обнаружилась низкая металлическая дверца, запертая на навесной замок.

В потайной комнате было душно, пластами висел сизый табачный дым, пахло типографской краской, сивухой, прокисшей парашей и немытым человеческим телом. Почти все наличное пространство комнаты как по горизонтали, так и по вертикали занимала гудящая, лязгающая и позванивающая машина — некий гибрид печатного станка Гутенберга и современного промышленного робота. С большого барабана медленно сматывалась лента бумаги, уже снабженная водяными знаками, вращались, растирая краску, каучуковые валики, в чечеточном ритме хлопали разнообразные клише и штемпели, нумератор, управляемый датчиком случайных чисел, выставлял в положенном месте семизначный номер, гильотинный нож отрубал от ленты готовые купюры, которые, пройдя напоследок еще через один аппарат, придававший им потертый и засаленный вид, огромными бабочками выпархивали в картонный ящик из-под импортных консервов. Закрутив ноги Архимедовым винтом, в углу на табурете дремал Боря Каплун, главный конструктор, единственный строитель и вечный раб этой машины — золотые руки, светлая головушка, голубиная душа, горькая пьянь. Под тяжелым взглядом Клещова он проснулся и радостно осклабился:

— Кто к нам пришел! Шеф-у-у-ля! А я тебе, шефуля, миллион напечатал. Ты теперь богат, как Ротшильд. Надо бы спрыснуть это дело!

— Перебьешься, — буркнул Клещов, поймав в воздухе очередную купюру.

Да, все точно. Имеются дефекты в защитной сетке. А про надписи на гербе он и раньше знал. Как-никак сам клише резал. Полжизни, считай, на это дело ушло, и все впустую! Ну разве не обидно?

С неожиданной яростью он скомкал и отшвырнул прочь еще теплую сторублевку.


Единственным предметом, кроме физкультуры, конечно, по которому Клещов в школе, а потом и в училище полиграфистов имел твердую пятерку, было черчение.

Первую свою фальшивку он изготовил пятнадцати лет от роду на клочке синей тетрадной обложки при помощи линейки, школьного рейсфедера и туши. Это был билет в кинотеатр на популярный в то время двухсерийный фильм «Великолепная семерка». Билет получился — лучше настоящего. Правда, сидеть все три часа пришлось на ступеньках в проходе. В дальнейшем свою рисованную продукцию он предпочитал сбывать всяким ротозеям. При этом действовал весьма осмотрительно и был бит всего два раза. В училище Клещов занялся изготовлением медицинских справок, освобождавших от занятий — не задаром, конечно. Печати и штампы перекатывал со старых, использованных бланков свежесваренным крутым яйцом. Научился виртуозно копировать любые почерки. Сгорел по глупости. Понадеявшись, что никто не станет вчитываться в неразборчивые «медицинские» каракули, выставил в очередной справке следующий диагноз: «Вывих пищевода». Разбирательство было долгим и шумным, однако по молодости лет его пожалели — дали доучиться.

Впрочем, все это в конечном итоге можно было считать шуточками. Настоящая работа началась много позже, когда Клещовым уже овладела неудержимая и волнующая страсть к деньгам. Времена «трудные, но светлые» как раз сменились временами легкими, но темными. В памяти Клещова этот исторический момент почему-то ассоциировал с исчезновением в гастрономах колбасы, началом джинсовой эпопеи и первыми судорогами книжного бума. Многие его сверстники, и что самое обидное — даже знакомые, стали обзаводиться машинами, дачами, кооперативными берлогами, импортным барахлом. Не за зарплату, само собой. Всего этого хотелось и Клещову. Да еще как хотелось! Может быть, впервые в жизни он задумался всерьез и надолго. В типографии, где он в то время работал, воровать, кроме газетной бумаги, было нечего. Для карьеры фарцовщика требовались связи, знание языков и наличие некоего первоначального капитала. Заниматься выращиванием ранних овощей, цветов или пушных зверей он не собирался. Не лежала его душа и к «шабашкам» в сельской местности. Единственное, что он умел делать в совершенстве — чертить, рисовать, копировать. Вывод напрашивался сам собой. Первую фальшивую десятку он рисовал целый месяц, все вечера напролет. На разгрузке вагонов за тот же срок можно было заработать во много раз больше.

Однако Клещов верил в свою звезду и был терпелив. За зиму он основательно подпортил зрение, но набил руку. Трудностей со сбытом на первых порах не было, однако во время пятой или шестой попытки, уже подходя с покупками к кассе, он заметил, что каждый предъявленный червонец подвергается скрупулезному осмотру. Как на беду, других денег у Клещова с собой не имелось. Он попробовал повернуть назад — не удалось, напирала нахватавшаяся дефицитов толпа. Пришлось притвориться безденежным пьяницей. Из магазина его выдворили за шкирку, к счастью без мордобития. Наутро Клещов ощутил где-то в сердце тоненькое булавочное острие, которое впоследствии всегда сопровождало его, то почти исчезая на время, то разрастаясь до размеров кинжала.

Забросив трудоемкие и весьма ненадежные живописные опыты, Клещов засел за разработку технологии типографского метода, для чего по книгам изучил фотодело, целлюлозно-бумажное производство и материаловедение. Устроился работать гравером в мастерскую худфонда. Малыми партиями скупал по деревням самую тонкую овечью шерсть и подходящее по номеру льноволокно. (Впоследствии химики из МВД по пыльце растений и микрочастицам, обнаруженным в самодельной дензнаковской бумаге, довольно точно определили регион ее производства.) На все это ушел не один год и немало настоящих, всамделишных денег. Наконец, дело пошло, обещая головокружительный успех в самое ближайшее время. Однако сбыть удалось только двадцать купюр, да и то в основном подслеповатым базарным торговкам или подвыпившим буфетчицам. Неважные получились деньжонки, может быть, даже хуже тех, рисованных. Несколько раз Клещов спасался буквально чудом. Вдобавок вышли неприятности на работе — его поперли из мастерской, обвинив в краже литографского камня. Пришлось, бросив все, ретироваться в другой город. Из всех этих бедствий Клещов вынес следующее резюме: удачу может гарантировать только фальшивка, выполненная в точности как оригинал, или, в крайнем случае, еще лучше его. Как тот первый, незабвенной памяти билет в кино. А на это у него не доставало ни знаний, ни опыта, ни технической сноровки.

Резкая перемена к лучшему наметилась в его жизни только после встречи с Борей Каплуном, Однажды метельным декабрьским вечером тот остановил Клещова возле стеклянной забегаловки, известной в городе под названием «Мутный глаз», и предложил в обмен на стакан вина открыть тайну путешествий во времени. Сухой колючий снег больно хлестал по лицу, забивался за воротник, а Боря, одетый в штопаный лыжный костюм и дырявые кеды, ничего этого как будто не замечал. В таком виде он действительно был похож на пришельца из совсем других веков.

И Клещов сразу всем нутром почувствовал, что это именно тот человек, который ему нужен.

История Бориных злоключений вкратце выглядела примерно так. Был он изобретателем, как говорится, милостью божьей. Причем природа наделила его не только головой, но и руками, что случается, в общем-то, не очень часто. Современное состояние техники совершенно не устраивало Борю. Был он непримиримым врагом банальных истин и тривиальных конструктивных решений. Если для какого-нибудь устройства ему требовалось вдруг колесо или, скажем, болт, он всякий раз изобретал это колесо или болт заново, используя свежие, принципиально новые и, нередко, совершенно дикие на первый взгляд идеи.

Пользуясь всеми этими счастливыми обстоятельствами, Боря мог бы успешно подвизаться в любом БРиЗе или КБ, создавая что-нибудь пусть и нехитрое, но позарез нужное народному хозяйству. Однако его талант был совершенно иного свойства. Борины изобретения были или совершенно не нужны людям, или могли понадобиться им лет этак через двести. Среди его любимых детищ значилось: самозавязывающиеся шнурки, самовар, способный функционировать в безвоздушном пространстве, способ уничтожения тараканов при помощи энергии квазаров, комплект индивидуальных защитных средств для ценных пород рыбы, обитающих в реках промышленно развитых стран, перегонный куб для утилизации человеческой мочи, массовое использование которого не только бы обеспечило все аптеки, лаборатории и автопарки страны дистиллированной водой, но и полностью устранило бы дефицит минеральных удобрений в сельском хозяйстве, градуированный по двенадцатибальной шкале счетчик мыслей для служащих госучреждений. Шкалу эту, кстати говоря, совсем нелишне привести здесь:

1. Мысли эпохальные.

2. Мысли исторические.

3. Мысли конструктивные.

4. Мысли реалистические.

5. Мысли, заслуживающие внимания.

6. Мысли, не заслуживающие внимания.

7. Мысли физиологические (гастрономические, сексуальные и проч.).

8. Мысли глупые.

9. Сон.

10. Отсутствие всяких мыслей.

11. Мысли спорные.

12. Мысли вредные.

Одно из этих изобретений, а именно — хронактор (если точнее: «Устройство для извлечения из объективного будущего материальных тел с заранее заданными свойствами»), и стало причиной крушения Бориной жизни.

На явление хронактации он наткнулся совершенно случайно, изучая возможность управления полем тяготения Земли. Дальнейшей перспективой этой проблемы являлось овладение гравитационным потенциалом всей Вселенной, дабы передвижение между звездами можно было заменить передвижкой самих звезд. Однако новая идея настолько увлекла Борю, что Сириус, Вега и Конопус были до поры до времени оставлены на прежних местах.

Сам хронактор ничего общего с машиной времени, так полюбившийся писателям-фантастам, конечно же не имел. Согласно Бориной теории, основной характеристикой нашего мира является уровень энтропии, причем в момент его рождения показатель этот был минимальный, а в момент гибели должен приблизиться к максимуму. Таким образом, время есть ни что иное, как движение универсума (то есть всей нашей реальной Вселенной) от одного уровня энтропии к другому, более высокому. Точно так же реки, повинуясь силе гравитации, всегда текут с холмов в низины. Если в какой-то замкнутой системе — хронакторе — создать энтропию более высокую, чем она есть в настоящий момент, какой-то ограниченный поток времени обязательно повернет вспять (в нашем примере с рекой роль хронактора может играть обычный вакуумный насос, подающий воду из реки на расположенные выше ее уровня огороды). Понятно, что все материальные тела, захваченные обратным потоком времени, переместятся из будущего в настоящее. Вес этих предметов ограничивался силой притяжения Земли, поэтому они могли быть весьма невелики — книга, цветок, расческа. Тот же самый хронактор, будь он установлен на поверхности Солнца, смог бы перемещать даже многоэтажные здания. Впоследствии Боря, не любивший действовать на авось, дополнил свое изобретение блоком избирательности, дабы поворачивать не первое попавшееся время, а лишь то, в котором содержались нужные ему вещи.

Академический институт, проводивший экспертизу хронактора, твердо придерживался принципа, что все, относящееся к его профилю, но созданное вне его стен, изначально является вещью идеалистической, антинаучной, а, возможно, даже вредительской. Вследствие этого отрицательное заключение было предопределено заранее. Даже если бы из хронактора полезли вдруг восторженные потомки с цветами, лозунгами и Бориными портретами — сие нисколько не поколебало бы мнение комиссии. Боря глубоко заблуждался, полагая, что открыв что-нибудь необыкновенное, можно стать академиком. Все обстояло как раз наоборот. Прежде чем лезть в дебри чистой науки, необходимо было сначала нахватать званий и должностей.

Не чувствуя подвоха, Боря согласился на все предварительные условия, поставленные институтом. В чисто практических вопросах он был прост, как дитя. Целью поиска была выбрана информация — комиссия вполне резонно полагала, что ничего более ценного в будущем не имеется. Чего конкретно они ожидали: справочников, монографий, чертежей, микрофильмов — оставалось секретом. На исходе семидесятого часа непрерывной работы, когда попеременно сменявшие друг друга эксперты уже начали многозначительно переглядываться, покручивая пальцами возле виска, а лимит электроэнергии института был исчерпан на квартал вперед, в приемном устройстве хронактора обнаружился черный диск величиной примерно с однокопеечную монету. «Пуговица!» — категорически объявил самый башковитый из членов комиссии, хотя диск при всей своей прочности был необычайно тонок и имел посредине только одно отверстие. (Напомним, что дело происходило во времена, когда еще серийно выпускались арифмомеры, а самым портативным хранилищем информации являлись здоровенные, как колесо, многодорожечные магнитные бобины.)

По настоянию Бори диск все же был направлен на комплексное физико-химическое исследование, в ходе которого он бесследно исчез после того, как при температуре в восемьсот градусов был подвергнут давлению в десять тысяч атмосфер. Лишь много позднее Боря стал догадываться, что вместе с диском исчезла и вся мудрость двадцать пятого или тридцатого века, записанная каким-то еще не известным для нас способом.

Он решил бороться за свое изобретение до конца, хотя по натуре борцом вовсе не был. Вскоре Борино имя приобрело в научных кругах скандальную известность. Экспертизы, назначаемые одна за другой, благополучно проваливались. Молодежный журнал поместил фельетон, в котором характеризовал его как крохобора, маньяка и авантюриста.

Боря стал топить горе в вине, что раньше с ним никогда не случалось. Друзья от него отвернулись, зато появились прихлебатели. Ему советовали уехать за границу — дескать, там поймут, там помогут, там умеют ценить толковых людей. И, однажды, в минуту тяжелой меланхолии, Боря обратился в ОВИР с соответствующим заявлением.

В ОВИРе сидели люди современные, образованные и неглупые, для пользы дела до поры до времени притворявшиеся дураками и бюрократами. Они сразу догадались, чем чревата утечка на сторону таких мозгов, и тут же сочинили вежливый отказ, мотивируя его причастностью Бори к военным тайнам (действительно, некоторое время он служил кочегаром в строительных войсках и успел немало узнать там об устройстве совковой лопаты и водогрейного котла).

Боря запил еще горше. В редкие минуты просветления он на базе отвергнутого хронактора создавал аппарат, способный перемещать во времени не только неодушевленные предметы, но и людей, причем как в прямом, так и в обратном направлении. Непризнанный при жизни Боря рвался в будущее. Для того, чтобы обойти ограничение по массе, он разработал блок миниатюризации, уменьшавший человека — без всякого для него вреда — до размеров мыши. (Это важное народнохозяйственное и оборонное открытие осталось неизвестным для современников, хотя могло принести огромную практическую пользу. Даже трудно себе представить, какой экономический эффект дала бы, к примеру, пожизненная миниатюризация всех граждан, не занятых в производственной сфере.)

Одновременно Боря подал в ОВИР новое заявление, в котором открещивался от своих прежних планов и просил разрешения на выезд в светлое грядущее. Вывод срочно назначенной психиатрической экспертизы, полностью совпавший с мнением общественности, был однозначен. В лечебнице Боря очень скучал, всячески уклонялся от процедур, не раз объявлял голодовку и смущал других пациентов, твердо вставших на путь излечения.

Отпущенный в свой срок на волю, Боря, потерявший прописку и жилплощадь, скитался по пивным, ночевал в кочегарках, питался — а в основном закусывал — доброхотными подаяниями, все чаще болел и, несомненно, окочурился где-нибудь под забором, если бы судьба не свела его с Клещовым. Тот внимательно выслушал Борю, угостил, как и обещал, вином, привел к себе домой, а наутро засадил за техническое творчество. Убедившись через неделю, что Боря именно тот, за кого себя выдает, Клещов популярно объяснил гостю, что машина времени и противометеоритный зонтик для лунного туризма ему пока без надобности, зато позарез нужен простой, надежный и малогабаритный станок для печатания денежных знаков. Все Борины возражения морального плана он опровергал новой порцией выпивки.

Так непризнанный гений и неудавшийся академик стал соучастником обыкновенного фальшивомонетчика.


— Все, — сказал Клещов. — Глуши машину. Опять прокол.

— Засветился, шефуля? — счастливо улыбаясь щербатым ртом, спросил Боря.

— Не скалься, тебе тоже не отвертеться, если что.

— Я псих, справку имею. Что с меня взять?..

— Шкуру возьмут. Для чучела.

— На Камчатку, шефуля, надо ехать. Там товар сбывать. Какой же волк возле своей норы охотится.

«Резон в его словах, конечно, есть, — думал Клещов. — Только не так все это просто. Работу не бросишь. Работа для моего дела очень даже нужная. Все новости первым узнаешь. Да и на кого хозяйство оставить? На Борю? Он в первый же день миллион в пивную отнесет. Людей для разъездов нанять? Нет, я ученый».

Несколько раз Клещов уже брал компаньонов, но те, сбыв за приличные комиссионные две или три партии «товара», после получения следующей, как правило, исчезали. Все они, конечно, попались и вдобавок позорно раскололись, однако Клещова спасла его же собственная предусмотрительность. Во всех контактах он соблюдал строжайшую конспирацию, никто не знал ни его адреса, ни места работы, ни настоящей фамилии. Единственное, что выясняло следствие, были его приметы, но под них (рост средний, плечи прямые, нос прямой, губы средней полноты, речь правильная и т. д.) свободно подходил каждый третий уроженец европейской части страны.

И вновь, как в давно прошедшие, потускневшие в памяти годы своей скучной и скудной юности, Клещов оказался на распутье. Нельзя сказать, чтобы был он сейчас беден, скорее наоборот — любой рыночный барыга, любой подпольный коммерсант, любая девочка из валютного бара, да что там говорить, любой житель этого многолюдного, суетного городка мог позавидовать ему. Уже имевшихся капиталов с лихвой хватило бы ему до гробовой доски. Кажется — живи себе и радуйся! Ан нет! Вся заковырка состояла в том, что жизнь и радость заключалась для него вовсе не в возможности безоглядно сорить деньгами — деньги были жизнью и радостью сами по себе. Идея накопительства переросла в манию, в болезненную страсть. День, к исходу которого его казна не увеличивалась хотя бы на сотню — другую, считался прожитым впустую. В столовых Клещов питался исключительно жидкими диетическими супами и сделанными неизвестно из чего (но только не из мяса) котлетами. Потратиться на шашлык или отбивную было для него равносильно святотатству.

Таким образом, вопрос о сворачивании или даже о временном прекращении дела не стоял. Однако и лезть головой в петлю не хотелось. Уже следующая попытка сбыта фальшивок могла оказаться и последней. Каждая вышедшая из его подвала купюра была следом, ниточкой, держась за которую к Клещову могли пожаловать люди вовсе ему несимпатичные.

Где же искать выход? Корпеть над клише? Совершенствовать технологию? Сомнительно. Лучше, чем есть, уже вряд ли получится. Технический предел достигнут. Тут даже гениальный Боря вряд ли поможет. Переквалифицироваться? Поменять профиль работы? Тряхнуть сберкассу, хлопнуть на маршруте кого-нибудь из коллег-инкассаторов? Не годится. Не потянет он «мокруху», не тот характер. Да и что толку от тридцати — сорока тысяч? Замахнуться на банк? Заказать Боре робота, сокрушающего бетонные стены и прожигающего стальные двери? Бред. Глупость. Вот если бы наловчиться брать незаметно. Понемногу, но регулярно. Когда хватятся, будет поздно. Тут шапка-невидимка нужна. Впрочем, в спецхранилище и в такой шапке не проскользнешь. Сигнализация там всякая наляпана — и на тепло реагирует, и на движение, и на звук. Нет, тут нужно придумать что-то совсем новое. Чтобы, скажем, не ты за деньгами лазил, а деньги сами к тебе плыли. Что-то он про такое слышал. От Бори, кажется. Вроде хвалился он, что из будущего может любую штуковину по заказу извлечь. А вдруг не сочинял? Да, заманчиво… Это был бы идеальный вариант. Пропали, допустим, в двухтысячном году у кого-то деньги — а я здесь при чем? Пусть себе ищут. Я до этих годов когда еще доживу. Плюс — никакая реформа не страшна. Они там еще только соберутся печатать новые денежки (с дифракционной решеткой на рисунке, с молибденовыми нитями в бумаге или с другим каким фокусом), а у меня их уже целый мешок приготовлен!

— Эй! — позвал он Борю. — Помнишь, ты про аппарат рассказывал… ну тот, который время вспять поворачивает. Не врал?

— Не-е, — беззаботно ответил Боря. — Было такое дело, шефуля. Было, да сплыло.

— А если опять попробовать?

— Не осилю. Одна труха в голове осталась.

— А ты не спеши, подумай. Пораскинь мозгами. А все, что надо, я достану.

— Раскидывать особо нечем. Усохли мозги. Впрочем, могу тебе один адресок дать. Аппарат мой в том подвале валяется. Если, конечно, пионеры его еще в металлолом не сдали.


Где-то в самую глухую предутреннюю пору Клещова посетил нелепый, зловещий сон.

Будто бы в полутемной комнате без окон, с голыми стенами, сидят они за канцелярским столом — он, Боря Каплун и кто-то третий, чье лицо загораживает низко висящий жестяной абажур, и, держа в руках развернутые веером пачки денег, играют в какую-то странную игру наподобие подкидного дурака. Боря все время жульничает, хихикает, прячет деньги под крышкой стола, норовит подсунуть вместо них то конфетную обертку, то хлебную корку, то смятую пачку из-под сигарет. Это ужасно бесит Клещова, он нервничает, препирается с Борей, а человек с невидимым лицом тем временем молча побивает каждый его ход и сдвигает, сдвигает, сдвигает к себе выигранные деньги. Правила игры несложные — побеждает тот, кто предъявляет купюру с более высоким номером. Наконец в руках Клещова остается одна — единственная сотенная, чей номер — о счастье! — состоит из одних девяток. Торжествуя, он всей пятерней припечатывает бумажку к столу, но неизвестный все так же молча выкладывает рядом точно такую же сотню с точно таким же номером.

— А ты, шефуля, шулер! — визжит Боря. — Туфту подсунул! Фальшивочку! Не видишь разве, что надписи на гербе не читаются!

— Ив защитной сетке дефектики имеются, — голосом Инны Адамовны изрекает третий.

Рука его, широкая в запястье, неестественно длинная, каменно твердая, пересекает конус желтого света над столом и, как цыпленка, хватает Клещова за глотку. Боря ехидно хохочет, потирает руки, и его хохот переходит постепенно в надрывный собачий лай. Смертный мрак застилает глаза Клещова, сердце, сделав последний судорожный скачок, замирает, он задыхается… и просыпается на своей койке от сердечной боли, от Бориного повизгивающего хохота, от хриплого отчаянного бреха за стеной.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Клещов, все еще сотрясаемый кошмаром, прочухался окончательно, а прочухавшись, понял: сон это, целы целехоньки его денежки, не было ни страшного человека, ни казенной комнаты, на дворе ночь, а на соседней койке вовсе не хохочет, а заходится безобразным храпом Боря.

Вот только сердце… Ничего, придет время — новое купим. Молодое, надежное. Сейчас это просто.

Прижимая грудь рукой, он встал и посмотрел поверх занавесок на улицу. Пес не умолкал, рвался, хрипел, натягивал цепь. Кого чуял он: припозднившегося пьяницу, рыскающую неподалеку собачью свадьбу, ненавистного соседского кота или?.. Нет уж, те, если придут — придут совсем не так!

Клещов присел возле койки, выгреб из-под нее кучу всякой рухляди, на ощупь снял две половицы и вытащил из тайника небольшой плоский чемодан. Был он приятно тяжел, но Клещов все же не удержался, открыл крышку и при свете спички еще раз полюбовался его содержимым. Эту операцию он мог проделывать бессчетное количество раз. Простое созерцание аккуратненьких, тщательно обандероленных пачек доставляло ему почти эстетическое наслаждение.

Боря вдруг заворочался, перестал храпеть и внятно сказал:

— Да усни ты, наконец! Ни днем ни ночью покоя нет!

Несколько последующих суток Клещов провел почти без сна, в лихорадочном возбуждении, которое овладевало им всякий раз при начале большого многообещающего дела.

Хронактор оказался цел и невредим, пришлось только очистить его от паутины и мышиных гнезд.

Остаток зимы ушел на прокладку к дому силового кабеля и добывание всякой мелочевки, необходимой для доводки и модернизации аппарата, как то: японской волоконной оптики, шведских композиционных сплавов, турбонасосного агрегата от американской ракеты «Сатурн-5», бразильского натурального латекса, перуанской бальсы, отечественных двутавровых балок. Поскольку трезвому Боре мешали работать муки совести, а пьяному — алкогольные галлюцинации, на весь период монтажа, запуска и испытаний он был ограничен в спиртном и, благодаря заботам Клещова, постоянно пребывал в некоем среднем состоянии.

Программу для поиска сформулировал сам Клещов, ради такого случая записавшийся в читальный зал городской библиотеки. Была она, возможно, и не абсолютно точной, но зато по-римски краткой: «Всеобщий эквивалент обмена, выражающий стоимость всех других товаров!» К словесной формуле прилагались изображения различных образцов платежных средств, начиная от золотого империала и кончая зеленой тысячедолларовой купюрой. Конечно же не были обойдены вниманием родные рублики и чеки «Внешпосылторга».

Первые сеансы поиска не принесли успеха, но Боря всякий раз успокаивал Клещова, поясняя, что хронактор находится в состоянии самонастройки, и, как только указанное состояние закончится, деньги потекут Ниагарой.

Однако время продолжало неумолимо и равномерно двигаться от одного уровня энтропии к другому, а Клещов, возвратившись с работы, каждый вечер заставал одну и ту же картину: пустой лоток приемного устройства и вдребезги пьяного Борю, валявшегося на полу среди каких-то странных банок и флаконов. Едкая химическая вонь, исходившая от этих сосудов, вскоре забила все другие запахи подвала. За неполный месяц хронактор сожрал электричества на пятьсот рублей и не дал ни копейки дохода. Кроме того, создаваемое им поле сверх — энтропии ужасным образом действовало на все находившиеся в доме предметы. Металлы стремительно коррозировали, дерево превращалось в труху, ткани ветшали и рассыпались, стрелки часов крутились, как бешеные. Вылупившиеся ночью клопы, на рассвете уже сами давали потомство, а к вечеру издыхали от старости. На Борином лице появились морщины, а на голове плешь.

Клещов, в волосах которого стала неудержимо пробиваться первая седина, ходил мрачный, как царь Менелай после похищения Елены Прекрасной.


А между тем, хронактор функционировал вполне нормально. Просто Боря, равнодушный к «Всеобщему эквиваленту обмена», незаметно для Клещова заменил программу на «Спирт и спиртосодержащие жидкости».

Искомое поступало довольно регулярно, однако не всегда в удобном для употребления виде. Чаще всего это были лаки, клеи, денатураты, чистящие средства и другие продукты явно технического назначения. Боря мучился поносом, его неудержимо рвало, по телу пошли фиолетовые пятна. Жуткие смеси, пройдя через весь его пищеварительный тракт, выходили наружу почти в первоначальном виде, вызывая ожог анального отверстия. Однажды, после приема вовнутрь изрядной доли жидкости для выведения бородавок, ему привиделась белая крыса с пронзительными ярко-красными глазами, которая, держа наперевес гаечный ключ тринадцатого номера — этот ключ он долго и безуспешно разыскивал накануне — промаршировала на задних лапах из одного угла комнаты в другой.

Был, правда, случай, когда Боре достался благородный напиток — приземистая бутылка темного стекла с тщательно засургученной пробкой, снабженная, помимо того, висячей позолоченной биркой с многочисленными печатями. Слой пыли толщиной с палец покрывал бутылку. Такое вино не зазорно было подать и на королевский стол.

Боря быстренько откупорил бутылку и, ожидая блаженства, хватанул прямо из горлышка. Однако то, что частично проскочило в его желудок, а частично было со стоном извергнуто наружу, вкусом и запахом напоминало уксус самого паршивого качества. Таким образом Боря мог еще раз убедиться, что ничто не вечно в подлунном мире, даже вино. К счастью, подобные коллекционные экземпляры больше ему не попадались.

«Однако трудно у них с этим делом», — подумал Бор» я как-то раз, извлекая из хронактора одеколон «Венерианские зори». Вместе с флаконом из василькового неземного хрусталя в его руке оказался квадратик плотной бумаги, на которой очень красивым шрифтом было отпечатано десять строк на различных языках, включая иероглифы и арабские закорючки. Фраза на русском языке — как, очевидно, и все другие — гласила:

«Объясните, пожалуйста, для каких конкретно целей вам требуются спиртосодержащие жидкости. Заранее благодарю. Аллен Аньцзяо Линьков, инспектор-смотритель 116-й зоны времени».

Боря порадовался за потомков, так быстро вычисливших его, и на той же бумажке написал карандашом: «Чтоб забалдеть». Потом подумал немного и добавил: «Давайте побольше, не жалейте. Заранее благодарю. Борис Борисович Каплун, тунеядец».

Ответ последовал незамедлительно. Это была тоненькая книжка, скорее даже брошюрка, судя по всему факсимильное издание другой, выпущенной намного раньше. В книжке живо и убедительно описывались причины употребления спиртного, пояснялась химия алкогольного опьянения, приводились статистические данные о вреде пьянства по разным регионам планеты, а также подробно излагались все этапы борьбы человечества с зеленым змием, закончившейся полным его поражением. Если верить книжке, последние в мире предприятия, производившие спиртное (в Глазго, Бордо и Бобруйске), были превращены в мемориалы общепланетного значения. Фигура последнего алкоголика Василия Петровича Сучкова была помещена в музее восковых фигур мадам Тюссо (а также во всех его филиалах, включая Московский и Минский) между космонавтом Пилипенко, обнаружившим жизнь в метановых облаках Юпитера и баронетом Джоном Гулдом, добывшим последнего зайца-русака в Евразии. Для вящей убедительности там же экспонировался макет печени Василия Петровича в масштабе один к десяти и изъятый у него самогонный аппарат (нагревательным элементом в нем служил портативный ядерный реактор на быстрых нейтронах, а брожение осуществлялось при помощи специального штамма бактерий, созданных методом генной инженерии).

Едва только Боря закончил чтение, как страницы брошюры пожелтели, свернулись, как опавшие листья, и осыпались прахом, среди которого осталась лежать продолговатая пилюля желтого цвета.

Наверное — колеса, решил несколько ошарашенный Боря. Логика его была нехитра: коль спиртное у потомков отсутствует, значит балдеют они от чего-то другого. Ведь нельзя же без этого!

Наркотиков он никогда раньше не пробовал, однако от товарищей по несчастью в лечебнице слыхал про них много хорошего. Проглотив пилюлю, Боря прилег на койку, ожидая скорого эффекта. Однако ничего особенного не происходило. Чувствовал он себя прекрасно, даже чересчур, дрожь в пальцах прошла, в мыслях установился порядок.

Внезапно Борей овладело страшное подозрение. В его прояснившейся памяти четко всплыла фраза из брошюрки, на которую он вначале не обратил внимания:

«Успеху борьбы с пьянством способствовало широкое применение препарата «Абсистент» (синонимы: «Эталамин», «Тродаксан», «Дебизол»), вызывающего стойкое отвращение ко всем алкогольным напиткам».

Боря пулей выскочил на улицу (что, кстати, строжайше запрещалось ему) и с помощью двух пальцев опростал в серый подтаявший сугроб содержимое желудка. Однако было уже поздно — проклятый «Абсистент», по-видимому, действовал не менее быстро, чем яд кураре. Первая же Борина попытка причаститься экзотическим одеколоном окончилась плачевно… Организм его решительно и бурно отвергал спиртное.


На утро Клещова поразила странная метаморфоза, происшедшая с Борей. Он впервые за две недели побрился, за завтраком не курил, брезгливо отказался от предложенной чарки и окончательно сразил шефа тем, что попросил его купить зубную щетку и пасту.

За работу они засели поздним вечером, после окончания телевизионной программы — хронактор сильно понижал напряжение в электрической сети всего квартала, что могло вызвать весьма нежелательную реакцию соседей. В тайне от Клещова Боря уже успел восстановить прежнюю программу, и успех не заставил себя ждать: в приемное устройство прямо из пустоты посыпались монеты — и позеленевшие от времени, и новенькие, будто только что из-под пресса. Денежный дождь, продолжавшийся почти четверть часа, сделал Клещова обладателем обширнейшей, хоть и небрежно подобранной нумизматической коллекции. Тут были и истертые римские динарии, и арабские дирхемы с приклепанным ушком, и византийские милисарии, и древнерусские серебряные гривны, и юбилейные советские рубли, и загадочные восьмиугольники неизвестного номинала, отчеканенные, судя по легенде, на аверсе Кооперативной Республикой Антарктидой в 2102 году. Коллекция эта, видимо, принадлежавшая в будущем частному лицу или какому-нибудь небогатому провинциальному музею (ни одного золотого, только серебро, медь, алюминий, никель), сама по себе стоила немало, однако Клещов ожидал совсем другого.

Хронактор вновь зашарил в грядущих веках, но на этот раз его единственной добычей оказалась уже знакомая Боре картонка с текстом на десяти языках:

«Объясните, пожалуйста, для каких конкретно целей вам требуются денежные знаки. Заранее благодарю. Аллен Яньцзяо Линьков, инспектор-смотритель 116-й зоны времени».

Клещов, хоть университетов не кончал, был похитрее Бори. После некоторого раздумья он ответил так:

«Для финансирования справедливой освободительной борьбы».

Следующая посылка из будущего состояла уже из двух предметов — брошюрки и записки следующего содержания:

«По вполне достоверным данным на вашем отрезке времени и в вашем регионе никакая справедливая освободительная борьба не ведется. Прошу извинения. Радж Трофимович Янг. Референт по истории нового времени».

Пока Клещов вникал в смысл послания, Боря начал вслух читать брошюрку, голосом акцентируя внимание на некоторых фразах. Из текста следовало, что деньги, как таковые, давно исчезли из употребления. Каждому землянину в момент рождения общество предоставляло безвозмездный кредит, которого вполне хватает на пропитание, одежду, развлечения, общественный транспорт (в том числе межпланетный), приобретение и содержание жилья, медицинское обслуживание (включая троекратную замену всех жизненно важных органов) и т. д. Доступ к остальным благам (дача в поясе астероидов, садовый участок на дне океана, личная космическая яхта, возможность коллекционирования произведений искусства, туризм и отдых в иных эпохах) — зависел только от качества и количества труда данного индивида.

Далее следовало описание весьма редкой болезни, известной как синдром Шейлока, или «корыстолюбие». Наиболее эффективным методом лечения, наряду с психотерапией и самовнушением, являлся медикаментозный. В тяжелых, осложненных случаях рекомендовалось хирургическое вмешательство.

Едва Боря прочел этот абзац, как Клещов вырвал у него брошюру и отшвырнул ее прочь. Еще в полете она начала разваливаться лохмотьями, и пола достигла лишь пригоршня пепла, из которого с легким стуком выкатилась пилюля, той же формы, что и первая, но черного цвета.

С хронактором также происходили удивительные превращения — вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее он начал уменьшаться в размерах и, достигнув величины спичечного коробка, исчез совершенно. Боря хотел обидеться, но потом передумал, согласившись с логикой потомков. Точно также в наше время поступают взрослые люди, отбирая рогатки и самопалы у несовершеннолетних шалопаев.

А Клещова, похоже, вообще уже ничего не интересовало. Он сидел в полнейшей прострации, уронив руки на колени и вперив в пространство остановившийся взгляд. Его состояние в этот момент мог понять лишь тот, кому хоть однажды довелось пережить крушение мечты, кого безжалостно сшибала с ног злая судьба, кому случалось в одночасье утратить цель и смысл жизни.

Боря между тем подобрал с пола черную пилюлю (что ни говори, а к своему шефуле он успел привязаться и желал ему только добра, особенно сейчас, когда сам был в полном порядке), обтер ее о штаны и вместе с кружкой воды подал Клещову. В другие времена тот от Бори и горелой спички не принял бы, но сейчас, когда рассудок его помутился, а сердце ныло особенно сильно, без возражений проглотил пилюлю, решив, очевидно, что это какое-то успокаивающее средство.

Никакой заметной реакции, конечно же, не последовало. Клещов по-прежнему подавленно молчал, в лице не изменился и даже позы не переменил. Избавился ли он от своей хоть и не заразной, но весьма прилипчивой болезни, или по-прежнему находился в ее власти — сказать было трудно. Да разве и возможно отличить на глаз матерого корыстолюбца от, скажем, нормального жмота. Тут нужен был эксперимент, и план его уже вызрел в обострившемся до невозможности Борином уме.

Он тихонечко удалился в спальню и спустя некоторое время позвал оттуда Клещова. Тот, все еще пребывая в трансе, послушно последовал на голос сообщника. Сцена, представшая перед ним, была из числа тех, что способна повергнуть в трепет самые заскорузлые души. Кровать Клещова была сдвинута с места, а тайник под ней разорен. В эмалированном тазу бесшумно и жарко пылал огонь, в который Боря щедро подкидывал все новые и новые купюры. Ситуация обязывала Клещова как-то высказаться — похвалить Борю или, наоборот, возмутиться, однако молчание затягивалось, и лишь временами с губ его срывались жалобные мычащие звуки.

Боря принял это мычание за вопрос и жизнерадостно начал пояснять:

— Это я, шефуля, опыт такой провожу. Тест на жлобство. Выясняю, выработался ли у тебя иммунитет к корыстолюбию.

Лучше бы Боря так не говорил! А еще лучше — не разводил бы этот дурацкий костер. Перестарался он. Перегнул палку. Надо было для пробы сначала рубль сжечь, да и то, желательно, свой собственный. Синдром Шейлока болезнь не простая, это вам не банальный алкоголизм, который и сейчас-то, говорят, одной задушевной беседой, да годиком-другим трудотерапии вылечивают. Тем более что у Клещова вполне мог иметь место тот самый осложненный случай, при котором без хирургического вмешательства не обойтись.

Как взбесившийся лев, как тропический ураган, налетел Клещов на тщедушного Борю. Он даже не ударил его, нет — он просто сдул, смял, отшвырнул жертву прочь. Казалось, грозная и тупая стихия навалилась на случайно подвернувшегося человечка, раздавила его и унеслась по своим делам вдаль. Костер был погашен в одну секунду — драгоценное содержимое таза, вывернутое на пол, Клещов накрыл собственной грудью. После этого, обжигая пальцы, он начал торопливо сортировать купюры, выбирая те из них, на которых сохранился номер — он точно знал, что при этом условии банк обязан обменивать поврежденные дензнаки. Вот только как объяснить, откуда взялось столько обгоревших денег? Что придумать? Ох, беда!

— У-у, гад! — прорычал он через плечо. — Подожди, получишь ты у меня сейчас!

Однако Боря на эту угрозу никак не отреагировал. Он сидел, привалившись спиной к стенке, между кроватью и опрокинутой тумбочкой, откинув голову на правое плечо и выпучив желто-кровяные, закатившиеся глаза.

Некоторое время, сидя на корточках, Клещов наблюдал за ним, потом встал и встряхнул за плечи. Борина голова мотнулась в другую сторону, открыв залитую кровью щеку и глубокую ссадину между глазом и ухом.

«Все, — подумал Клещов. — Убил! Этого только не хватало. Ну и ночка!»

Он долго стоял так в тяжелом раздумье, между бездыханным телом и кучей дымящихся банкнот, потом устало вздохнул и глянул на часы.

До рассвета оставалось часа два-три. «Надо успеть», — подумал он.

Борино тело, состоявшее, в основном, из тонких птичьих костей, почти ничего не весило. Клещов легко взвалил его на плечо и, отпихнув ногой тревожно воющего пса, потащил за дом — туда, где усадьба выходила задами к крутому обрыву, под которым глухо шумела во тьме река, сильно разбавленная технологическими сбросами и потому в черте города никогда не замерзавшая.

«Глубина тут метров десять, — думал он. — Как говорится, концы в воду. Кто его тут, беспаспортного, искать будет?»

От реки пахло тиной и мазутом. Не доходя шагов десяти до обрыва, Клещов сбросил Борино тело на землю и стал торопливо его ощупывать.

«Так, в карманах спички, табачные крошки, какие-то бумажки, пробки. Все вон, чтоб никаких следов. Кеды, лыжный костюм — в этом я его и подобрал. Трусы мои, но в таких трусах полстраны ходит. Больше ничего нет».

Почему-то Клещов пожалел вдруг, что так и не справил Боре приличной одежды, успел только подарить несколько пар носков и кое-что из старого белья.

«Кажется, все! Не мешало бы еще камень на шею. Впрочем, сойдет и так. Тут на дне всякой проволоки больше, чем на линии Маннергейма. Бог даст, зацепится».

— Ну, прощай, — сказал он. — Не хотел я. Так получилось.

— О-о-о! — тонко и жалобно простонал Боря. — О-о-о! Голова-а-а!

Зубы Клещова клацнули. Он присел, ухватил Борю за щиколотки и, по-рачьи пятясь, поволок к краю обрыва…


Дико, истошно орали немногочисленные, а потому необыкновенно наглые петухи. Вот-вот на улицах должны были появиться первые прохожие.

«Дотащу до ближайшего телефона-автомата, вызову неотложку, его оставлю возле будки, а сам смоюсь», — решил Клещов.

Он до сих пор не мог понять, почему не исполнил задуманного, почему в самый последний момент, когда Борина голова уже свешивалась над пропастью, куда более темной, чем окружавшая их ночь, а по склону обрыва застучали, запрыгали, уносясь к воде, сбитые камешки, в его собственных руках не хватило силы на один-единственный, последний толчок…

То ли кишка тонка оказалась, то ли причиной был сам Боря, тихо и даже как-то спокойно промолвивший вдруг: «Не надо в воду… Боюсь… Лучше здесь добей…» — Кто сейчас разберет. Факт оставался фактом — вместо того чтобы пускать пузыри, Боря, вновь потерявший сознание, трясся сейчас на закорках у Клещова.

До ближайшего телефона было почти полкилометра темных, горбатых переулков. Даже с трехпудовым мешком за плечами преодолеть такое расстояние весьма непросто. А Боря, несмотря на всю свою внешнюю субтильность, весил куда больше.

Телефонная будка встретила их зиянием расколотых стекол. Дверь отсутствовала напрочь, точно так же, как и трубка, вместо которой торчал короткий, разлохмаченный обрывок шнура.

Следующий телефон-автомат находился в километре отсюда, напротив здания милиции.

«Брошу здесь, кто-нибудь подберет, — подумал Клещов. — Тыльной стороной ладони он попытался утереть пот, а вышло — размазал по лицу липкую и холодную чужую кровь. Нет, не брошу! Сдохнет! Не хочу брать грех на душу!»

Он свернул налево в провал тупика, протиснулся в узкую щель между забором и углом трансформаторной будки, протащил за собой тихо постанывающего Борю, на подгибающихся ногах, где шагом, а где рысью пересек пустырь, зимой служивший для окрестных мальчишек катком, а летом футбольным полем, преодолел низкий — по колено — заборчик, чуть-чуть не упал при этом, зацепившись штаниной за гвоздь, по скрипучим мосткам преодолел подготовленную для теплотрассы траншею, разминулся с заспанным гражданином (судя по одежде — железнодорожником), ничем не выразившим свое удивление от такой встречи, треща гравием, обогнул ярко освещенную стройплощадку, нырнул под монументальную кирпичную арку и оказался на задворках областной клинической больницы, возле мрачного здания с замазанными белой краской окнами — не то кухни, не то прачечной, не то прозекторской. Клещов точно помнил, что ночью в этом здании всегда горит свет, а возле двери имеется кнопка звонка.

Несколько облезлых бродячих кошек метнулись прочь от вмерзшей в лед лужи чего-то красновато-бурого, густого и комковатого. Возможно, это был всего лишь прокисший борщ, но на ум Клещову пришли другие, гораздо более мрачные ассоциации. Он кулем свалил Борю на садовую скамейку, поправил его голову, потом, поднявшись на крыльцо, несколько раз позвонил — долго, требовательно — и, услыхав, наконец, за дверью шаркающие шаги и недовольное ворчание, из последних сил бросился наутек.


Постепенно светало. Из мутного промозглого сумрака медленно, словно проявляясь на фотоснимке, проступали очертания деревьев, домов, заборов. Победительница-весна, оставив на время поле боя, полное грязи, мусора и черного льда, уползла куда-то зализывать раны. Ничего живого не было заметно вокруг — ни листика, ни травинки. Только ветер, свежий и томительный ветер ранней весны, ветер перемен, дул и дул над миром.

«Интересно, выдаст меня Борька или нет, — думал Клещов, окольным путем пробираясь к дому. — Наверняка выдаст. Может, все же зря я его не утопил? И мне было бы спокойнее и ему. Лежал бы себе под бережком, не мучился… Бр-р-р, ну и мысли! Мороз по коже. Черт с ним, пусть живет, хоть одна живая душа на свете будет мне чем-то обязана. Но вот из города придется сматываться. Значит так: деньги и новые документы в чемодан, ничего лишнего не брать, дом на замок и сразу на вокзал. Не забыть спустить пса. Основной тайник пока не трону, пусть подождет до лучших времен. Все, хватит корячиться. Завязываю. Сколько той жизни осталось. Коттедж куплю на юге у моря. Обязательно женюсь. Но торопиться не буду. Присмотрюсь сначала. Покажусь врачам. Это в первую очередь. И режим, режим… Господи, и чего я столько лет сам над собой издевался? С сегодняшнего дня начинаю новую жизнь. Забыть, забыть, забыть все, что было. Я не знаю, не помню, откуда взялись эти деньги. Достались в наследство. Нашел под забором. Получил премию. Я больше не Клещов. Моя фамилия с этой минуты… как там… тьфу, позабыл!»

Может быть, впервые в жизни он с надеждой думал о наступившем дне. До сих пор все хорошее: покой, роскошь, здоровье, благосклонность женщин — связывалось для него с будущей жизнью, которая обязательно настанет в свой срок (только срок этот, целиком и полностью зависевший от вожделенной суммы, все время отодвигался: сначала сто тысяч, потом — двести пятьдесят, в последнее время — миллион), придет и решит все проблемы, все образует в лучшем виде, расставит на свои места, благословит и утешит, вычеркнет из памяти все тяжкое, постыдное, грязное. Настоящее Клещов терпел, как нудную обузу, как привычное неизбежное зло. Крепко сжав зубы, он изо дня в день тянул, тянул, тянул свое постылое волчье житье, все больше свыкаясь с тем, с чем нормальному человеку свыкнуться невозможно — с вечным страхом, с постоянной опасностью, с неизбежностью худого конца.

«Ну и дурак же я был, — думал он. — Какая разница, миллион или полмиллиона? Всей жизни не хватит истратить! Лишнее раздам. В фонд мира. Или в детские дома. Себе же спокойнее будет. Потом Борю отыщу, когда все успокоится. Пусть со мной живет. Это же надо — из-за паршивых бумажек такого человека чуть не угробил! Сам ведь скоро загнусь! Хуже пса живу. На могиле у матери десять лет не был. Нет, к черту! Будь они прокляты, эти деньги!»

Какие-то бурные разрушительные процессы происходили в душе Клещова. От роившихся в голове горьких, путаных мыслей хотелось самому себе плюнуть в рожу. Лекарство из будущего действовало, хотя Клещов совсем не догадывался об этом. Про пилюлю он уже забыл, Бориных туманных слов об иммунитете не понял, а странный его поступок объяснял очередным психическим вывихом хронического алкоголика.

Он добрался до своей калитки, привычно пошарил рукой, отыскивая щеколду, однако калитка от первого же случайного толчка распахнулась сама собой. Все еще находясь во власти своих невеселых дум, Клещов машинально шагнул вперед, но тут же застыл, словно напоровшись на минное поле.

Город просыпался, рождая много новых звуков: гудели редкие еще машины, хлопали двери подъездов, где-то на проспекте звенел троллейбус — но все это было сравнительно далеко, здесь же предутреннюю тишину нарушали только стук капели, да монотонный шум реки.

«Запирал я, когда уходил, калитку, или нет, — попытался вспомнить Клещов. — Не помню, хоть убей, не помню!»

Дом и окружавшие его купы деревьев сливались в черную неразделимую громаду. Очень осторожно, замирая после каждого шага, Клещов приблизился к крыльцу. Дверь, как и полагалось, была заперта на замок, ключ от которого лежал у него в кармане. Явных следов чужого присутствия заметно не было, но это само по себе еще ничего не значило. Что-то неясное беспокоило Клещова, мрачным предчувствием сжимало душу, чего-то определенно не хватало здесь, а он никак не мог понять, — чего именно!

— Пират, — тихо позвал он. — Пират.

Тишина была ему ответом. Тишина куда более страшная, чем любой вопль.

«Вот значит как, — подумал Клещов, ощущая, что рот его вмиг пересох, а ладони вспотели. — Убрали пса! Чтоб не мешал. Чтоб шума не было. Чтоб все тихо, благородно… А может, самому сдаться, покаяться? Поймут — ведь люди же! Отсижу, что положено… Нет — никогда! Только не тюрьма! Не выдержу! Куда же деваться? Назад нельзя. Сзади уже наверняка все перекрыто. Вперед, только вперед. Еще посмотрим, кто кого!»

Каждый миг ожидая окрика или нападения, он прокрался мимо дома. Слева темнела стена сарая, справа — заросли бузины, скрывавшие общую для всей улицы помойку. Что-то треснуло совсем рядом, плюхнулось в талую воду, звонко рассыпалось. Сосулька! Клещов еле удержался, чтобы опрометью не рвануть через огород. Спокойно! Только спокойно! Пусть думают, что я уже попался.

В десяти шагах перед ним, прикрытый кучей прошлогодней картофельной ботвы, находился вход в старый полуразрушенный, давно не используемый по назначению канализационный коллектор, одно из ответвлений которого — не раз проверено — выходило на поверхность невдалеке от лодочной пристани, среди лабиринта ветхих сараюшек, гаражей, голубятен и курятников.

«Только бы пронесло, — думал он. — Только бы проскочить, не поломать ноги, нигде не зацепиться. И клянусь тогда, не знаю только кому — богу, если он есть, высшей справедливости, всем прокурорам сразу, своей собственной совести, еще крошечной, но уже болезненной, как свежевыскочивший прыщик — клянусь, что никогда больше не позарюсь на чужое, никого не обману, никого не обижу!»

Вдруг за голыми кустами кто-то шевельнулся, зашуршал бумагой, лязгнул металлом — не то пистолет взвел, не то нечаянно тряхнул наручниками. В глазах Клещова полыхнуло багровым, резануло грудь, зазвенело в ушах. Ничего не видя перед собой и почти ничего не слыша, он побежал. Побежал, как бегают только во сне, спасаясь от кошмара — натужно, изо всех сил и, в то же время, мучительно медленно — побежал мимо кустов, за которыми вновь что-то залязгало, мимо холмика полусгнившей ботвы, скрывавшей спасительный люк, мимо остатков плетня, когда-то отделявшего огород от обрыва.

Клещов не уловил мгновения, когда земля ушла из-под него и продолжал свой бессмысленный, отчаянный бег, перебирая в пустоте ногами, словно собираясь таким образом преодолеть всю сотню метров, отделявших его сейчас от противоположного берега…

…Цепной пес Пират, трое суток до этого не кормленный и сумевший в голодной ярости перегрызть деревянный брус, к которому крепилась его цепь, давно учуял хозяина, однако упорно молчал, продолжая судорожно глотать всякую вытаявшую из-под снега тухлятину. Услышав негромкий сдавленный крик, а несколько секунд спустя далекий всплеск, он, лязгая цепью, вылез из кустов и побрел к обрыву. Запах хозяина терялся здесь, смешиваясь со многими другими запахами, и уносился с ветром вниз по реке. Постояв еще немного, Пират зевнул, встряхнулся и затрусил обратно к помойке, туда, где ожидала его жратва — трудное счастье собачьей жизни.

Евгений Дрозд

Семь с половиной минут

I

Сюрпризы начались в проходной. В ней не оказалось никаких бабусь в форменных фуражках и кителях ВОХР и вообще никого не оказалось. Одна электроника и автоматически запирающаяся вертушка. Квакающий голос вокодера предложил Холмскому приложить удостоверение в раскрытом виде к экрану считывающего устройства. Через секунду тот же голос сообщил, что удостоверение в порядке, что его, младшего следователя А. И. Холмского, ждут и что ему, Холмскому, надлежит идти к административному корпусу, не сворачивая с красной дорожки номер один, а по выходе с завода оставить в проходной пропуск, дающий ему право на беспрепятственное передвижение по территории завода. Тут же в лоток выпал пластиковый прямоугольник. Пропуск.

Холмский сунул его в карман и, перешагнув порог проходной, вступил на территорию завода № 2 ПО «РОБОТОТЕХНИКА». От проходной по пустынному двору веером расходились дорожки, вымощенные плитами всех цветов радуги. Зеленая, например, вела к 32-этажной башне вычислительного центра, где сидели математики и куда сходились все информационные каналы, управляющие жизнью «самого безлюдного предприятия в нашем городе», как именовала завод городская пресса. Желтая шла к 24-этажной башне главного склада. Там людей, по слухам, вовсе не было — одни роботы.

Несколько дорожек тянулись к бетонным, крытым гофрированным алюминием параллелепипедам — подсобным складам и сборочным цехам.

Башня административного корпуса была самой маленькой — 18 этажей. К ней вела красная дорожка номер один, по которой и двинулся Холмский. Он шел неровным шагом, вертел головой по сторонам, стараясь как-то организовать свои впечатления. Он внимательно оглядывал испещренный разноцветными дорожками двор, сверкающие стеклом, черной керамикой и легированным дюралем башни, трехметровый забор, сотворенный из этого же легированного дюраля. Здесь не было ничего лишнего, ничего энтропийного, расхлябанного или захламленного. Строгая геометричность, математически выверенная гармония. И даже небо над заводом соответствовало — чистая синева, ни облачка. Завод занимал небольшую площадь; основным пространственным измерением здесь была вертикаль. За сверкающим забором старые пирамидальные тополя тоже тянулись ввысь, но до башен завода им было далеко.

«Все-таки слишком много стекла и металла, — подумал Холмский. — Глаза слепит».

Действительно, июньское солнце стояло уже достаточно высоко; отражаясь и преломляясь, вовсю сверкало в каждой складке гофрированного алюминия, на каждой панели и в каждом элементе стальных конструкций. Из-за этого блеска следователь не заметил приближающегося электрокара и угодил бы под него, если бы электрокар вовремя не притормозил. Послышался мягкий жужжащий сигнал, и Холмский, вздрогнув, отступил назад, давая дорогу Электрокар плавно тронулся, и Холмский еще раз вздрогнул, разглядев его водителя. Двухметровый робот, слегка повернув круглую вороненную голову, от которой отблескивало солнце, равнодушно скользнул по Холмскому всеми тремя объективами-фотоэлементами и через секунду уже снова смотрел прямо перед собой. На площадке электрокара тремя аккуратными рядами лежали двенадцать точно таких же круглых, вороненых, трехглазых голов. Следователь не отрываясь глядел электрокару вслед. Тележка доехала до ворот сборочного цеха, створки ворот бесшумно отошли в сторону, пропустили тележку и так же бесшумно встали на место. Холмский встрепенулся, сгоняя оцепенение, и ускоренным шагом двинулся к административному корпусу.

II

Кабинет начальника главного сборочного цеха находился на восьмом этаже. Добираясь до него, следователь ни в холле, ни в лифте, ни в коридоре не встретил ни единой живой души. Секретарь у начальника тоже был электронный.

Начальник цеха ожидал Холмского. После церемонии взаимного представления и ритуала рукопожатия он предложил следователю сесть, а сам наполнил две чашечки только-только поспевшим кофе из кабинетной экспресс-кофеварки. Вручив Холмскому его дозу, он уселся сам. Несколько секунд они в молчании размешивали дымящийся напиток ложечками.

Оба пили кофе без сахара.

— Итак, — сказал начальник, — я к вашим услугам. Цель вашего визита мне известна. Вы, конечно же, по поводу этого позавчерашнего… гм… инцидента в главном сборочном?

— Да, — ответил следователь, — вопрос стоит так — убийство или несчастный случай?

Начальник цеха внимательно посмотрел на Холмского.

— Даже так? Убийство! Существует, значит, и такая версия?

— К сожалению, да. Путаные показания Морозова, противоречащие показаниям других свидетелей, вынуждают нас не отвергать и такой возможности. Так что нам сейчас важны все, даже самые мелкие обстоятельства. Я жду от вас подробного рассказа.

— Что же, извольте. Но сразу предупреждаю — видел я очень немного.

— Вот и расскажите все, что видели. Секундочку, я включу диктофон…

Начальник цеха поставил на стол пустую чашку.

— Ну, хорошо. Позавчера, в 1537 с секундами из главного сборочного цеха поступил сигнал о замедлении реакции сборочного манипулятора РСМ 80Ц 36.11. Как вам должно быть известно, весь завод и все происходящее в нем управляется мультипроцессорной вычислительной системой. Система выдала диагноз — речь шла о мелкой неисправности — и для ее устранения в сборочный цех были посланы дежурные техники-наладчики — Михаил Лихачев и Вячеслав Агинский. В 1546 Лихачев приступил к осмотру манипулятора.

— Простите, — перебил начальника Холмский, — откуда такое точное время?

— Видите ли, у нас конвейер. Счет идет даже не на секунды, а на миллисекунды. Замедление реакции манипулятора, о котором шла речь, и составляло доли секунды, тем не менее система выдала сигнал тревоги. Накопление ошибки со временем привело бы к браку и к тому, что сбился бы с ритма весь конвейер. Система ведет учет всех сбоев оборудования и аварийных ситуаций. Все это заносится в системный журнал, на магнитную ленту. Если вам нужен будет хронометраж с точностью до миллисекунды, то вы сможете получить распечатку нужной страницы журнала.

— Но ведь так регистрируются только внутренние события системы — сбои, прерывания. Какое время потратили техники, чтобы перейти из административного корпуса в сборочный цех, системой не регистрируется. Не так ли?

— Верно. Хотя, например, момент, когда Агинский переключил конвейер на использование альтернативного манипулятора, а Лихачев отключил основное устройство, в журнале зарегистрирован.

— У вас все устройства дублируются?

— Конечно. В случае поломки конвейер не останавливается — операцию выполняет альтернативное устройство. Что же касается передвижения техников…

Начальник цеха указал на стоящий рядом с его письменным столом электронный блок с двумя экранами — дисплеем и телевизором. Между экранами светился зеленоватым цветом циферблат электронных часов.

— Во всех ключевых точках всех складов и цехов установлены передающие телекамеры. С их помощью мы визуально прослеживаем технологический процесс. Ну и, как видите, в телевизор встроены часы.

Такие телевизоры есть в каждой комнате, где сидят люди. Кроме того, электронные часы есть в каждом помещении. Как правило, они размещены над дверью. Все часы на заводе синхронизированы и показывают одно и то же время. Мы тут, знаете ли, все слегка помешаны на точном времени.

Итак, Лихачев появился у манипулятора и приступил к его осмотру в 1546. За полминуты до этого система восприняла сигнал о переключении устройств — выполнение операции перешло от основного манипулятора к запасному.

— Ну хорошо: переключение зарегистрировала система, но как вы узнали, что Лихачев в 1546 приступил к осмотру, если манипулятор был уже отключен?

— А я разве не сказал? Я наблюдал за ним по телевизору.

— Ясно. Агинский тоже показывался в кадре?

— Нет. Агинский находился у стойки управления. Это в самом начале цеха, рядом со входом. Тот участок перекрывается другой камерой.

Да… Так вот, Лихачев возился у манипулятора, а в 1548 в кадре появился Николай Морозов. Он тяжело дышал и на лице его было странное выражение. Он несколько секунд молча глядел на Лихачева каким-то безумным взглядом и наконец задал ему странный вопрос: «Ты еще жив?» или просто «Ты жив?!» — я не помню точной формулировки.

— Камеры передают не только изображение, но и звук?

— Да, конечно. Техник в любую минуту может обратиться к дежурному инженеру, чтобы затребовать помощь, консультацию или запчасти…

Так вот, Лихачев оторвался от своего занятия, удивленно посмотрел на Морозова и спросил: «Ты чего?» Тот пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и, пятясь, вышел из поля зрения камеры. Лихачев посмотрел ему вслед, покачал головой и вернулся к ремонту.

Меня заинтересовало странное поведение Морозова, и кроме того, его присутствие в цехе не было вызвано никакой необходимостью, а следовательно, было нарушением внутреннего распорядка…

— То есть, в цех его никто не посылал и не вызывал?

— Совершенно верно. Словом, чтобы расспросить Морозова, что он делает в цеху, я переключил свой телевизор на камеру, стоящую у входа. На экране появились Морозов и Агинский, но, к сожалению, у этой камеры барахлил звуковой канал и я не мог с ним связаться и не слышал, о чем они говорили. Я только увидел, что Морозов, указывая на дверь, что-то говорит Агинскому, тот смотрит на него недоверчиво, потом что-то отвечает и выбегает из цеха. Морозов поворачивается и, двигаясь в направлении Лихачева, выходит из поля зрения камеры.

Я снова переключил приемник на камеру, стоящую на участке Лихачева. Лихачев продолжал возиться с манипулятором, а Морозов в кадре еще не появился. Я ждал, когда он войдет в поле зрения, чтобы спросить наконец, что он тут делает. Когда Морозов появился на экране, я уже раскрыл рот, чтобы задать вопрос, но не успел. Экран вдруг осветился яркой вспышкой, а потом с минуту по экрану бежали полосы.

— Вы засекли время вспышки?

— Нет, но я посмотрел на часы, когда изображение восстановилось — они показывали 1554,30.

— А что вы увидели на экране?

— Увидел, что Лихачев с пробитой головой лежит в луже крови, а Морозов стоит, нагнувшись над ним, с разводным ключом в руке. На мой окрик он не реагировал. Ну, я поднял тревогу, вызвал милицию, «скорую помощь», а сам рванулся в цех. Лифт был занят, и вниз я бежал по лестнице. В холле столкнулся с начальником смены, выбегавшим из лифта — он тоже видел все по телевизору. Вместе с ним мы помчались в цех. Тут же подоспели несколько дежурных техников.

Когда мы прибежали к месту происшествия, Лихачев был уже мертв. Морозов никакого сопротивления не оказывал и попыток убежать не делал, только бормотал что-то невнятное. Понять его было невозможно. Он был бледен, и глаза его были расширенные и тоже какие-то белые. Ну вот, собственно, и все. Потом подоспела милиция, «скорая»… Остальное вы и сами знаете.

— А Агинский? Где он был во время тревоги?

— Агинский, когда мы выскочили из административного корпуса, находился во дворе. У меня не было времени вглядываться, но, кажется, когда мы пробегали мимо него, он смотрел на нас с испугом, а потом сам бросился за нами. В цех он вбежал сразу же после нас. Когда мы схватили Морозова, именно он вырвал у него из рук разводной ключ. Кстати, рана на голове Лихачева была нанесена этим ключом?

— Да, экспертиза это подтвердила. Начальник цеха нахмурился и покачал головой. Молчание нарушил следователь.

— Что вы можете сказать о взаимоотношениях всей этой троицы: Лихачев — Морозов — Агинский?

— Ну что… знаю, что все трое были друзьями, учились на одном курсе вечернего отделения университета и жили в одной комнате общежития. Самые тесные у них были взаимоотношения.

— Так они еще и студенты?

— Да. На нашем заводе 80 % личного состава — это ИТРы, люди с высшим образованием. Остальные же имеют среднее специальное образование, и большинство из них учится на вечернем или заочном.

— И на каком же факультете обучалась наша троица? На радиофизике или прикладной математике?

— Нет, как ни странно, на факультете философии. Впрочем, у нас многие почему-то идут в гуманитарные вузы и факультеты…

— Значит, никаких, по крайней мере явных, мотивов к убийству у Морозова не было?

— Да какие там мотивы! Откуда?! Да и вообще — разве так убивают? Средь бела дня, ни с того ни с сего, зная, что за тобой наблюдают телекамеры… А с другой стороны — я сам видел, своими глазами…

— Ну, то, что вы видели своими глазами, совершенно не обязательно должно интерпретироваться как убийство…

— А что же? Ведь улики… ключ в руке, странное поведение… Существует другое объяснение?

Он смотрел на следователя с надеждой.

— Ну, например, Морозов объясняет это…

— Да, да! — энергично закивал головой начальник цеха. — Морозов! Что сам-то Морозов говорит?

— Он говорит, что в цех залетела шаровая молния, взорвалась, и отброшенный взрывом ключ попал Лихачеву в голову и убил наповал. А как ключ у него в руке оказался — не помнит. Говорит, что все в тот момент помутилось, был, как в трансе… Начальник нахмурился.

— Молния? Я не видел никакой… Хотя — та вспышка на экране, а потом помехи…

Он оживился.

— Да, да! Это вполне возможно. Ведь в тот день — вы помните? — была сильнейшая гроза: она разразилась примерно через час после событий, но приближение ее чувствовалось уже тогда. Парило… Знаете, душно было. У меня в тот день давление поднялось… Так что это вполне разумное объяснение…

— Да, но к сожалению, эта версия не объясняет странного поведения самого Морозова. Зачем он прибежал в цех, что означает его фраза, адресованная Лихачеву: «Ты еще жив?!» или «Ты жив?!» И вдобавок к этому в показаниях Морозова есть один пункт, который совершенно уже ни во что не вписывается. Так что пока еще ничего не ясно.

Начальник сник.

— Да, верно, — пробурчал он. — В цехе Морозову делать было нечего. Получается, что он как будто бы заранее все знал. Если и не убил, то подстроил… Да… Странно.

— Ну хорошо, — сказал следователь, — вы говорите, что начальник смены наблюдал по телевизору все происшествие?

— Да-да.

— Я могу с ним встретиться?

— Да, он сидит этажом ниже. Комната 708. Первая цифра означает этаж…

— Ясно. И еще я хочу побеседовать с Агинским.

— А вот это, к сожалению, невозможно. Он поехал в родное село Лихачева — сопровождать тело покойного.

— Как же так?! Он ведь главный свидетель! Вас же предупреждали!

Смущенный начальник стал оправдываться.

— Понимаете, так уж вышло. Родители настояли, чтобы сына похоронили на родине. Хоронить надо поскорее — вон жара какая стоит. Ну и кто-то же должен от завода поехать. Кому же, как не ближайшему другу?.. Вот он и поехал… Будет дня через два-три. Пока там похороны, то да се… Холмский с досадой помотал головой.

— Скверно… Ну, ладно, скажите — в их смене был еще кто-нибудь?

— Да. Четвертым был наладчик Федор Ступов.

— Тоже друг и сокурсник?

— Нет, он нигде не учится и с троицей, насколько я знаю, находится чисто в деловых отношениях.

— Я могу его увидеть?

— Да, он сейчас дежурит. Их комната находится в нашем же корпусе, на первом этаже. Двери ее выходят в холл. Комната 101.

Холмский выключил диктофон, поблагодарил начальника цеха за беседу и, пообещав прислать копию протокола показаний для ознакомления и подписи, распрощался.

III

Начальник смены никакой новой информации Холмскому не сообщил. Он только подтвердил хронометраж событий, данный начальником цеха, и показал, что Агинский действительно находился во дворе, когда они с начальником цеха выбежали из корпуса. Начальник смены тоже наблюдал за действиями Лихачева по телевизору, но камеры, в отличие от начальника цеха, не переключал. Следовательно, видел меньше того. Холмский не стал здесь задерживаться и спустился в холл первого этажа.

IV

В 101 комнате было накурено. Четыре дежурных техника-наладчика сидели за длинным столом и забивали козла. Слышались подобающие моменту реплики. Когда Холмский вошел в помещение, все четверо застыли с костяшками в ладонях и вопросительно глядели на него.

— Я — следователь Холмский, — представился следователь, демонстрируя удостоверение, как бы предъявляя контролеру проездной билет. — Мне нужен наладчик Федор Ступов.

Невысокий, но крепкий и широкоплечий парень с треском припечатал костяшки к поверхности стола и поднялся навстречу Холмскому.

— Ну, я Ступов.

— Очень приятно. Здесь есть место, где можно побеседовать в спокойной обстановке?

— Айда в раздевалку. Там тоже стол и стулья есть. — И, повернувшись к партнерам, добавил: — Давайте без меня, ребята.

Они прошли в раздевалку и устроились за изрезанным и разрисованным столом. Следователь поставил на стол диктофон, включил его и приступил к опросу свидетеля.

— Я прошу вас подробно рассказать о всех событиях того дня.

Федор почесал затылок.

— Ну чего… Значит, в тот день мы дежурили тоже вчетвером. Сидели, козла забивали…

— Это вы каждый день так работаете?

— Так нам за то и платят, чтобы мы бездельничали, а машины бы вкалывали. А если наоборот: машины стоят, а мы пашем, — так это уже плохо.

— А… ясно. Так что вы целый день так и играете в домино?

— Нет, иногда в дурака режемся или тыщу расписываем. А вообще, я с теми тремя дежурить не люблю. Они поиграют немного, а потом или спорить начинают или книги свои читают. Надоедает им играть…

Ну вот, режемся мы в козла, а тут вызов — замедление реакции и тэ-дэ. По вызову пошли в цех Славка и Мишка… То есть, Агинский и Лихачев. Я стал костяшки собирать, а Колька… Морозов, значит, врубил телевизор и стал смотреть, как они там управляются.

— Это он по собственной инициативе или так положено?

— Что? А… да, так положено — если помощь понадобится или еще чего.

— А вы тоже смотрели на экран?

— Так я же сказал, что костяшки собирал. Вы же в комнате были, сами видели, как ящик стоит… На меня как раз задняя панель глядела.

— Ну а дальше?

— А дальше так: дело-то перед самой грозой было, жара, духота, а кондер не пашет.

— Кондер?

— Ну да, кондиционер. Ну мы, значит, и пораскрывали все окна и двери, чтобы сквозняк был. Сквозняком ее к нам и затянуло. Через окошко.

— Кого «ее»?

— Ну, молнию. Шаровую.

— Затянуло и что?

— Влетела она через окошко и пошла по комнате, медленно так, и прямо к телику… Я так и приторчал на месте. Ну, думаю, щас как трахнет! А она ничего — мимо телика медленно пролетела, немного повисела у хвоста кинескопа и дальше пошла, тоже медленно. А тут Колька… то есть Морозов, как заорет: «Мишка!» и бросился в дверь…

— Вы не заметили время, когда это произошло?

— Чего ж не заметить — над дверью часы висят. Как сейчас помню — 1517 на циферблате было. А Колька, главное, на молнию ноль внимания и в дверь, дурак, выбежал.

— А почему «дурак»?

— Так ведь она на него броситься могла!

— Молния?

— Ну да. Они же такие, эти шаровые.

— Ну, хорошо, а дальше?

— Колька убежал. Молния очень медленно по комнате прошлась и тоже в дверь вылетела. А я сижу и не шевелюсь — вдруг вернется? Думаю: надо бы телик вырубить. И тоже страшно… Ну, а потом слышу шум, крики. Зашевелился, в холл вышел, смотрю — начальники наши бегут, я за ними. Думал, пожар, потом гляжу — в сборочный чешут. Я тоже. Во дворе Славка Агинский — глаза выпялил: мы мимо, к цеху, он за нами. Еще ребята подоспели… Ну, в цехе…

— Достаточно, дальше я знаю. Как по вашему — чем был вызван этот возглас Морозова, когда он бросился к выходу?

— А я почем знаю? В телик он пялился. Я сначала подумал, что, может, Мишка там чего наколбасил, а сейчас и не знаю.

— А вы на экран так ни разу и не посмотрели?

— Нет. Сначала занят был, а после молнии я к телику и подойти боялся — опасно! У нас в селе лет десять назад телку во время грозы убило, а вот у соседей…

— Да-да. Гроза дело такое… А сколько времени прошло с момента, как Морозов выскочил из комнаты, до того, как вы сами выбежали во двор?

— Не засек. Минуты три-четыре, может, пять…

— Ясно. А что вы можете сказать о взаимоотношениях Морозова и Лихачева? Были ли между ними какие-нибудь ссоры?

— Ссоры? Да нет. Спорили они часто, даже ругались — все из-за этой своей философии. Так ведь из-за этого не убивают.

— Вы считаете, что у Морозова не было никаких поводов, чтобы убить Лихачева?

— А я знаю? В душу ему не залезешь. Вы у Агинского Славки порасспрашивайте, он с ним компанию водил.

Следователь понял, что из Ступова больше ничего существенного не выжмешь, и завершил разговор стереотипной фразой насчет копии протокола.

Когда он выходил из комнаты 101, за его спиной царило молчание и на затылке он ощущал давление взглядов четырех пар глаз.

V

Следователь вышел в холл, но покидать его не спешил, хотя на территории завода делать ему было уже нечего. В глубокой задумчивости стоял он посреди холла и пытался систематизировать и увязать полученную информацию.

Откровенно говоря, что-то ни черта не складывалось и не увязывалось у младшего следователя Александра Холмского, которого в детстве дразнили не иначе как Шурик Холмс, что, возможно, и предопределило его дальнейший жизненный путь и выбор профессии.

Вроде обстоятельства дела ясны настолько, что ясней и быть не может. Все на виду, все запротоколировано и захронометрировано. Все действия участников событий можно восстановить с точностью чуть ли не до секунды. Но от этого сами действия понятней не становятся.

Что побудило Морозова сорваться с места и броситься в цех? Сам он на допросе показал, что как раз в тот момент, когда залетевшая в комнату шаровая молния зашла за телевизор, на экране он увидел лежащего в крови Лихачева и кого-то, склонившегося над ним. Кто это был, он не узнал, так как толком не успел рассмотреть, но ясно, что кто-то знакомый, с завода. Увиденное на экране и заставило его побежать в цех.

Следователь попросил его напрячь память и вспомнить, кто склонился над телом Лихачева. Морозов заявил, что знает только, что кто-то хорошо знакомый, а кто — вспомнить не может.

На вопрос, как он может объяснить, что, глядя на экран телевизора в одно и то же время с начальником цеха и начальником смены, он видел совершенно не то, что видели они, Морозов лишь буркнул что-то невнятное и погрузился в молчание, из которого следователю не удалось его вывести.

Все это наводило на подозрения. Не получалось логичной, цельной картинки из показаний разных свидетелей. Никак не получалось…

— Гражданин следователь… — послышался вкрадчивый, тихий голос.

Холмский вздрогнул и обернулся.

Перед ним стоял один из давешних доминошных партнеров Федора Ступова. Это был человек совершенно неприметной наружности, какой-то немного скособоченный и как бы пришибленный. Говорил он тихо, почти шепотом, и в течение всего разговора ни разу не посмотрел следователю в глаза. Кажется, единственной его отличительной приметой была пара стальных коронок на передних зубах.

— …Я извиняюсь, гражданин следователь, — продолжал человек, — вот вы тут у Ступова про Морозова с Лихачевым выспрашивали, так Федька про них ничего и не знает. А вот мне кое-что известно…

— Хорошо, — сказал Холмский, — идемте, я запишу ваши показания. Как ваша фамилия?

Незнакомец в ужасе замахал руками.

— Нет-нет, гражданин следователь, я так… сугубо, так сказать, неофициально… Если уж Морозов Лихачева пришил, то Агинский, дружок его, если пронюхает, что я показания дал, ни перед чем не остановится.

— Вы считаете, что Лихачева убил Морозов?

— А кто же еще? Спекули они, гражданин следователь, фарцовщики. Одна банда.

— У вас есть основания так говорить?

— Конечно же есть, гражданин следователь! Вот сами посудите: сижу я в столовке, обедаю, а за соседним столиком Лихачев с Морозовым, и между собой так, вполголоса — бу-бу-бу, ля-ля-ля… Мне, конечно, до феньки, да ведь уши не глаза — в сторону отведешь, а все равно слышишь…

— Ну и что же вы услышали?

— Так я ж и рассказываю: Лихачев, значит, Морозову говорит: «Спекуляция, мол, опасно… Сесть можно. Следствие, то да се…» А тот ему в ответ: «Не боись, посылки в тюрягу слать буду…» В места заключения, значит… И долго так ругались, сначала вполголоса, а потом уже и на крик перешли, да все непонятно, все по-блатному. А потом видят — я рядом сижу, ну и смолкли. Я, конечно, вида не подал: мол, обедаю, шницель рубаю, ничего не вижу, ничего не слышу, о своем мечтаю. Ну, они на меня буркалами позыркали и успокоились. Вот и все мои на них подозрения, гражданин следователь. Чего не знаю, того не знаю, врать не буду, а это своими ушами слышал. Так что, спекули они, гражданин следователь, одна шайка. Фарцанули чего-нибудь, а капусту не поделили, ну и пришил один другого… Я пошел, гражданин следователь, всего хорошего.

И странная личность повернулась и быстро зашагала прочь.

— Постойте, — закричал вслед Холмский, — я должен это все официально оформить…

Но личность только замахала руками и нырнула в коридор.

— А черт с ним, — махнул рукой следователь, — лицо его я запомнил, если нужно будет — откопаю.

Он нахмурился.

«Но если все это правда, что он мне тут наплел, то, кажется, дело другой оттенок принимает… Если спекуляция, какие-нибудь махинации, и кому-то, скажем, нужно убрать Лихачева и подставить под удар Морозова… Врубиться, скажем, в канал связи и подать на телевизор совсем другое изображение… Да, надо все это обдумать. Скверно, что Агинского нет — самое время его опросить. Придется ждать…» Он решительно зашагал к выходу.

VI

Агинский приехал только через день и с самого утра объявился в кабинете следователя. Холмский к этому времени уже выработал стройную концепцию, включающую фальсификацию изображения на телеэкране и спекуляцию драгметаллами и дефицитными деталями. Он был настроен решительно.

— Скажите, — спросил он Агинского, — что вам известно о спекулятивных махинациях, в которых принимали участие Лихачев и Морозов?

Долгих две минуты Агинский глядел на следователя пустым взглядом. Его лицо не выражало совершенно ничего.

Под конец следователю стало как-то неловко и он, опустив глаза, засуетился, без нужды перекладывая на столе какие-то бумаги. Потом робко поднял взор, кашлянул.

— Так что вы можете сказать, по этому… э-э… поводу?

Вячеслав Агинский обрел наконец дар речи:

— К-какие махинации, какие спекуляции?! Холмский строго посмотрел на него и веско произнес:

— Имеется информация о соучастии пострадавшего Лихачева и подозреваемого Морозова в совместных спекулятивных акциях…

— Какая информация? — перебил Агинский. — Что за чушь? Простите, но это кто-то ввел вас в заблуждение. Никогда в жизни ничем таким они не занимались. Спекуляции! Это же надо придумать! Кто это вам сказал?

— Я не имею права называть имени свидетеля, — ответил следователь, подумав про себя: «Тем более, что я его и сам не знаю». — Но свидетель показал, что он случайно услышал разговор Морозова и Лихачева, в котором один настаивал на какой-то сделке, а второй говорил, что это опасно, можно попасть под следствие и так далее… Что вы на это скажете?

Агинский недоуменно пожал плечами:

— Ничего не понимаю. Чушь какая-то. Не может этого быть…

С минуту оба молчали. Агинский мучительно тер ладонью лоб. Потом он отнял руку и бросил на следователя быстрый взгляд.

— Скажите, — сказал он, — а этого свидетеля случайно зовут не Семеном Коштаком?

Следователь промолчал.

— Нет, я понимаю — имя назвать вы мне не имеете права. Меня интересует: есть у него во рту две стальные фиксы?

В лице следователя что-то невольно дрогнуло, и Агинскому этого было достаточно. Он откинулся на спинку стула и заржал.

— Не вижу ничего смешного, — пробурчал Холмский недовольно.

— Извините. Сейчас… Вы читали Честертона?

— Ну, читал…

— Помните, у него есть рассказ, где человек произносит одну и ту же фразу, а четыре свидетеля утверждают, что он каждый раз говорил другое?

— Помню.

— Все дело в том, что каждый вкладывал в эту фразу содержание, которое его самого занимало. Здесь такая же картина. Этот самый Семен Коштак в свое время отсидел три года за спекуляцию, вот он и воспринимает все под определенным углом. Какие фразы он слышал?

— Ну, что-то про спекуляцию, про следствие, про то, что в случае чего Морозов обещал Лихачеву в места заключения слать посылки…

— Все ясно. Скорее всего, дело было так: Морозов с Лихачевым обсуждали свою курсовую, которую они вдвоем пишут… Писали… А тема у них такая — «Сравнительный анализ логики Аристотеля и понятийного аппарата школы логического позитивизма». В споре они употребляли соответствующую терминологию. Ведь вы не будете отрицать, что слова: «следствие», «посылка», «заключение» — это термины не только юридические и почтовые, но также и логические? А слово «спекуляция» у Гегеля встречается чуть ли не на каждой странице, но к торговле джинсами отношения не имеет. Ну, а Коштак, который сам был и под следствием и в местах заключения, естественно, воспринял это со своей колокольни. А насчет того, чего он не понял, он решил, что ребята «работают по фене»… Вы согласны со мной?

Холмский смущенно крякнул. Все его блистательные гипотезы о заговоре крупной банды спекулянтов рухнули. Но он тут же взял себя в руки и принял солидный вид. Хоть и юн был младший следователь Шурик Холмский, а умел подать себя.

— Ну хорошо, — сказал он, — оставим это. Расскажите по порядку, что вы сами наблюдали в тот день.

— О том, что нас с Лихачевым направили в сборочный цех из-за сигнала о замедлении реакции манипулятора, вы уже знаете?

— Да. Рассказывайте, что было в цехе.

— В цехе я пошел к стойке управления и переключил манипуляторы, а Лихачев занялся аварийным устройством.

— Во сколько это было?

— Не помню, я не смотрел на часы. Но вы можете получить распечатку системного журнала на магнитной лен…

— Да-да, знаю, знаю. Продолжайте.

— Так вот, Лихачев возился у манипулятора, я находился у стойки. Вдруг в цех врывается Морозов и бежит прямо к Мишке… к Лихачеву. Что они там говорили, я не слышал, но назад он шел с каким-то ошарашенным видом — как у человека, который ничего не может понять. Он подошел ко мне, и я, естественно, спросил, что он тут забыл. Он ничего сначала не ответил, а потом сказал: «А к нам шаровая молния залетела…» Я никогда в натуре шаровой молнии не видел и стал расспрашивать, что и как. Но он думал явно не о том и, повернувшись, смотрел на Лихачева. Ну, я решил выбежать, поглядеть — может, она еще не исчезла. Я успел пройти полдороги от цеха к административному корпусу, когда, действительно, увидел молнию — светящийся шар, сантиметров 15 в диаметре. Она вылетела из дверей нашего корпуса и медленно летела по направлению к сборочному цеху. Я застыл на месте и глазел на нее. Она прошла над моей головой, влетела в раскрытый дверной проем сборочного цеха и исчезла из виду.

— Сколько это заняло времени?

— Не знаю. Может быть минуты две-три.

— А дальше?

— Дальше… Как только молния влетела в цех, меня охватил непонятный страх. Я чувствовал, что сейчас должно произойти что-то ужасное, но не мог двинуться с места. Стоял, как парализованный — ноги слабые, по лбу холодный пот течет. А через пару минут из нашего корпуса выбегает начальство, выбегают дежурные техники и мимо меня, к сборочному… Я опомнился — и за ними. Ну, а в цехе уже все кончено — Лихачев мертвый, а Морозов стоит над ним с разводным ключом в руке. Я этот ключ у него из рук и вырвал. Вот, собственно, и все.

— Благодарю вас.

Следователь потер ладонью лоб. Разговор с Агинским, на который он возлагал столько надежд, его разочаровал. Он узнал лишь несколько новых деталей — все они хорошо стыковались с показаниями других свидетелей, но совершенно не объясняли нелепого поведения и нелепых показаний самого Морозова.

Молчание прервал Агинский.

— Скажите, это правда, что Морозова в убийстве обвиняют?

— Ну, пока такого обвинения не выдвинуто, но некоторые странности его поведения и противоречивые показания делают возможным и такое допущение…

— Но это же нелепо! У него не было совершенно никаких причин. Поверьте — я их обоих знаю хорошо и сразу могу сказать: это абсолютно немыслимо!

И тут следователь, вконец зашедший в тупик, сделал то, чего делать ему не полагалось, — стал делиться сомнениями со свидетелем, как бы спрашивая его совета.

— Ну, а как же, — сказал он, — вы объясните его поведение? Зачем он побежал в цех? Что означает его фраза, сказанная Лихачеву: «Ты еще жив?» Вы, кстати, знаете, что он задал покойному такой вопрос?

— Н-нет. Впервые слышу.

— Так вот был такой вопрос. И как вы объясните, что показания всех свидетелей в общем согласуются, но находятся в резком противоречии с показаниями самого Морозова?

— Ив чем они расходятся?

— А в том, например, что начальники ваши, глядя на экраны своих телевизоров в 1547, видели Лихачева, копающегося у манипулятора. А Морозов показывает, что в это же самое время на экране своего телевизора, подключенного к тому же каналу, к той же камере, он видел Лихачева, лежащего в луже крови, и видел кого-то, склонившегося над ним. Кого — он не узнал, но тот работает на вашем же предприятии. Вы можете это объяснить?

— Нет… Но если Морозов действительно увидел что-то такое на экране, то это, по крайней мере, объясняет, почему он бросился в цех и почему произнес эту фразу…

— Но как он мог увидеть то, что еще не случилось? Не проще ли предположить наоборот: чтобы объяснить свое поведение, он выдумывает, что увидел на экране что-то странное? Ведь, кроме него самого, никто этой картинки не видел. Расхождение получается: Лихачев погиб в 1554,30, а Морозов (и только он один) видит это в 1547 — разница в семь с половиной минут — неувязочка… Если бы он наблюдал гибель Лихачева вместе с начальником цеха и начальником смены, то он не мог быть в это время в цехе. А раз он был в цехе, то не мог видеть эту сцену по телевизору. Не сходятся у него концы с концами, а зачем он врет — я понять не могу.

На этом разговор закончился. Агинский покинул кабинет следователя в полной растерянности.

VII

Нестерпимо яркая голубизна неба, если смотреть в зенит, переходила в темный фиолет. Далеко-далеко внизу сверкали белизной заснеженные пики и хребты, темнели бездонные ущелья. Ни одно облачко не нарушало пустоты этих беспредельных абстрактных просторов. Облака, как и горы, были далеко внизу. Впрочем, совершенно незаметно оказались они уже совсем рядом, и белизна их пушистых клубов слепила глаза не хуже кристалликов снега на вершинах безымянных гор.

Облака, медленно меняя очертания, наваливались брюхом на остроконечные скалы, продирались сквозь мрачные ущелья, непрерывно и согласованно раздавались вширь, попадая на свободное пространство. И это движение похоже было на работу отлаженного механизма и, кажется, сопровождалось низким однотонным гулом, заполняющим все пространство: «А-А-А-А-У-У-У-У-М-М-М-М». А выше, во втором эшелоне, гонимые мощным ветром, проносились длинные ряды облаков поменьше.

На небольшое базальтовое плато то падала сумрачная тень, то вновь заливал его чистый свет из бездонной синевы. Казалось, на пустынной площадке никого нет, но вот прошла тень, и стала видна сидящая в позе Лотоса фигура. За ней стояли еще трое.

Творец Йоги Шива-Разрушитель был недоволен, что его, ради участия в битве, оторвали от созерцания предвечного Ишвары, но лицо его оставалось непроницаемым, и его третий, боевой глаз, расположенный в междубровье, в агни-чакре, был до поры до времени прикрыт. За Шивой стояли бог смерти Яма со своим посохом «яма нанда», на который достаточно взглянуть, чтобы тут же на месте помереть, царь 33 миллионов младших богов Индра со своим алмазным копьем и красавец Кришна. Старший бог Вишну-Защитник в последнюю минуту отказался от участия в сражении, сославшись на занятость. Вместо себя он прислал свою аватару — воплощение — Кришну, снабдив его своим излюбленным оружием — огненными дисками.

Все четверо пребывали в абсолютной неподвижности. Ждали подхода других богов и, главное, Одина, который был назначен руководителем компании и должен был провести последний инструктаж. Вскоре на плато появились еще три фигуры: Зевс-Юпитер в сопровождении Марса и, чуть позже, представитель славян — Перун.

Громовержцы радостно приветствовали друг друга и Шиву, удостоили благосклонными кивками младших богов и завели беседу о последнем приеме у Саваофа, где присутствовали боги из других галактик. Шива с непроницаемой улыбкой внимал Юпитеру и Перуну, которые, перебивая друг друга и разражаясь громоподобным хохотом, рассказывали, как на приеме апсара Мохини сцепилась с Афродитой и что из этого вышло. Марс — бравый вояка, но совершенно не светская личность — угрюмо топтался чуть поодаль. В присутствии иностранцев он чувствовал себя скованно.

На площадке тем временем появились еще двое: представители Иудеи архангелы Гавриил и Михаил, приведшие свое несметное небесное воинство на соединение с легионами Индры. Их армии, как и полчища индусских младших богов, находились в надлежащем сопредельном мире, дабы до времени не мозолить глаза начальству.

Юный Кришна, которому не терпелось опробовать полученное от Вишну-Защитника оружие, решил устроить разминку. Он отодвинулся в дальний угол плато и стал запускать свои вращающиеся диски. Индра отбивал их алмазным копьем, Яма — своим посохом, а Михаил и Гавриил — огненными мечами. Марс потоптался на месте, бросил взгляд на Зевса-Юпитера, потом решительно выхватил меч из ножен и присоединился к молодежи.

Юпитер и Перун уже спорили о сравнительных достоинствах различных напитков. Перун, пряча улыбку в отвислые усы и с хитроватым смирением потупив взор, расписывал великолепные качества индусской сомы. Юпитер же, горячась, доказывал, что ничего не может быть лучше выдержанного нектара и марочной амброзии.

Внезапно черная тень пала на плато. Казалось, в небесах открылся темный, ведущий в неведомые бездны туннель. Из этой черной дыры тянуло ледяным холодом. Затем из нее вынырнул свирепого вида детина, одетый в звериные шкуры и с боевым молотом на плече. Это был представитель Скандинавии Top-Разрушитель. Варвар был страшно недоволен и заявил об этом прямо и громогласно: «Почему Асмодея отрывают от любимого занятия — Вечной Охоты на полях Валгаллы?» Но, услышав, что речь идет о сражении с Князем Тьмы, он понял, что его ждет развлечение не хуже, и, успокоившись, присоединился к разминке младших богов.

Уголки губ аристократа Шивы слегка дрогнули в незаметнейшей презрительной улыбке. Тору на это было плевать. Варвар был по натуре демократ и любил полиберальничать с молодежью.

Он, крякнув, перехватил поудобней обеими руками рукоять молота.

— Ну-ка, — сказал Тор Кришне, — наддай!

Кришна наддал так, что диски из его рук вылетали сплошной лентой. Сверкание огненных мечей и блеск алмазного копья превратились в пламенные завесы, вроде полярного сияния, а молот Тора, парируя диски Кришны, рассекал воздух с гудением и чуть ли не с ревом.

Перун и Зевс-Юпитер ожесточенно спорили о достоинствах и недостатках излюбленных видов оружия — молнии шаровой и молнии линейной. И, кажется, на этот раз они схватились всерьез. Юпитер, гневно нахмурив брови, с прямотой римлянина заявлял, что нет ничего лучше доброй старой линейной молнии, и тот, кто считает не так, совершенно не разбирается в оружии. Перун, уже не ухмыляясь, откинув голову чуть назад, щурил внимательные глаза и утверждал, что для поражения скрытых целей не придумано ничего лучше шаровой молнии. Никто не хотел уступать, и в ход уже шли взаимные оскорбления, Перун уже держал руку на древке своего радужного лука, глаза обоих богов метали молнии…

— Прекратите! — уже закричал Шива, но и за все время это были, кажется, его первые слова. — Прекратите, господа! Стыдитесь перед младшими богами! Ведь вы спорите об одном и том же.

Его не слушали. Холерик Зевс-Юпитер уже завелся и, согласно известной поговорке, всем своим видом показывал, насколько он не прав.

— Прекратите! — уже закричал Шива, но тщетно.

Сверкнули первые вспышки, и первые раскаты сотрясли небеса и горы. Незаметная перемена произошла на плато. Сгинули невесть куда младшие боги вместе с Тором и небо было уже не синим, а черным, ночным. Громовые удары сотрясали окрестные скалы, а вспышки молний выхватывали из мрака кипящие грозовые тучи и темные фигуры двух громовержцев. Впрочем, трудно было сказать наверняка: возможно, это были просто две скалы.

Молнии сверкали почти беспрерывно, освещая черные рваные тучи, сквозь которые местами проглядывало черное звездное небо. И вот эту мешанину светил и облаков прорезал тонкий луч, похожий на луч лазерного прожектора — Шива открыл свой третий, боевой глаз.

Еще раз послышался его гневный голос:

— Прекратите! Вы спорите об одном и том же!

VIII

Мощный удар грома заставил проснуться Вячеслава Агинского. Он открыл глаза и повернулся к окну. За окном бушевала гроза, полыхали молнии, гремели раскаты.

— Гроза, — подумал Агинский, — опять гроза, как тогда.

Он был один в комнате общежития и избегал смотреть на две пустые кровати с панцирными сетками, на которых не было ничего, кроме скатанных в рулоны матрасов.

Послышался совсем уже оглушительный раскат.

«Прямо над головой, — помыслил Агинский. — Перун ударил или Юпитер? Это же надо такому присниться! Целая космическая опера. Как там Шива кричал: «Вы спорите об одном и том же…»

С быстротой молнии пронзила его мозг некая мысль, заставившая резко сесть на постели.

— Ух ты! — сказал он вслух. — А ведь это ответ! Он вскочил с кровати и подбежал к окну.

— Ведь точно! Так оно и есть! Все сходится! Вячеслав распахнул окно, в комнату ворвались дождь и ветер. Он с наслаждением вдыхал упоительный воздух, огромным усилием воли подавляя в себе желание броситься к ближайшему автомату и звонить среди ночи следователю Холмскому.

Наконец он закрыл окно, плюхнулся в постель и заснул сном человека, сделавшего доброе дело.

IX

Утром, едва только Холмский занял свое рабочее место, пред ним предстал техник-наладчик Вячеслав Агинский.

— Я все знаю, — выпалил он, не здороваясь. — Могу вам рассказать, как все было.

Следователь невольно приподнял брови.

— Это только гипотезы или у вас есть и доказательства?

Вопрос заставил Агинского несколько приглушить тон, но уверенности не отнял.

— Нет, доказательств в обычном смысле у меня нет. Но вы послушайте и сами поймете, что иначе быть и не могло.

— Что ж… — следователь врубил диктофон.

— Последний раз мы с вами разговаривали три дня назад. И знаете, все три дня я голову ломал: что же у нас произошло? С одной стороны, я ни на секунду не мог поверить, что Колька… то есть Морозов, мог убить Лихачева, а с другой стороны… Обстоятельства действительно странные. А у вас, кстати, какие-нибудь новые факты есть?

Следователь покачал головой:

— Ничего нового. Стою на мертвой точке.

— А Морозов? Что-нибудь говорит?

— Все то же. А когда просишь объяснить все несуразицы — угрюмо замолкает, и ничего из него не выжмешь.

— Да… Так вот согласитесь, что самая простая версия, будто Лихачева действительно убила молния. То есть не прямо, а из-за того, что ключ этот после взрыва ему в голову попал.

— Да, это самое напрашивающееся объяснение, но…

— Вот именно, но! Все упирается в необъяснимое поведение Морозова. Давайте еще раз восстановим события. Значит так: мы вчетвером — Лихачев, Морозов, Ступов и я сидим в своей комнате и забиваем козла. Тут нас вызывают в цех. Я и Лихачев подымаемся, идем по вызову. Морозов и Ступов остаются. Морозов садится у телевизора, чтобы за нами наблюдать, Ступов собирает костяшки. В цехе я переключаю манипуляторы и остаюсь у стойки управления. В общем-то мне больше там делать нечего, но я остаюсь на всякий случай. Лихачев в 1546 приступает к осмотру манипулятора. По телевизору за ним наблюдают три человека: Морозов, нач. цеха и нач. смены. Примерно в это же время в нашу комнату влетает шаровая молния. Когда она проходит мимо ящика, чуть ли не касаясь задней части кинескопа, Морозов срывается с места и с криком «Мишка!» бросается из комнаты. Это было в 1547. По его словам, в это мгновение на экране он увидел убитого Лихачева и кого-то склонившегося над ним. Кого, он не узнал. Оба наших начальника ничего такого на своих экранах не наблюдают. Они видят, как в 1548 (т. е. через минуту) на экранах появляется Морозов и задает Лихачеву тот самый вопрос: «Ты жив?!» Лихачев, естественно, реагирует — удивляется. Морозов в замешательстве ретируется, подходит ко мне и рассказывает про шаровую молнию.

Я выбегаю во двор в надежде ее увидеть. Действительно — молния пролетает по двору и влетает в цех. Тут меня поражает непонятный страх, и я стою на месте не в силах двинуться. Молния залетает в цех, а в это время Колька, который никак не может понять, что же он видел на экране, снова возвращается к Лихачеву. Молния подлетает к ним, взрывается, отброшенный ключ попадает в голову Лихачеву. Лихачев убит наповал. Морозов наклоняется над ним, машинально подымает ключ. И тут его постигает шок: ведь это все он уже видел несколько минут тому назад. Естественно, что он не узнал того, кто склонился над телом: ведь это был он сам. Трудно узнать себя со спины.

— Но как, как он мог увидеть то, что еще должно было случиться? Да еще и увидеть самого себя?

— Сейчас объясню. Я уже говорил, что все три дня ломал себе голову над этим, а нынешней ночью была гроза и мне такой странный сон приснился… Проснулся, вспомнил сон, и тут-же меня и озарило. Работает все-таки подсознание, работает…

Дело в том, что в своих рассуждениях мы не учитывали молнию. Она для нас была просто случайным побочным фактором, а на самом деле в ней то все и дело.

— Как же не учитывали? Ведь по версии Морозова, Лихачев именно из-за нее погиб,

— Не только это. Во всех странностях дела повинна тоже она. Вы знакомы с понятием многомерных пространств?

Следователь слегка оторопел.

— А что, это имеет отношение к делу?

— Самое непосредственное.

— Ну, в общем, знаком. Почитываю на досуге «Знание — сила».

— А я занимался этим более серьезно. У меня курсовая посвящена философским проблемам пространства-времени.

Теперь еще вопрос: какой геометрической формой можно характеризовать обычную линейную молнию?

— Ну, что-то вытянутое, ветвящееся, извивающееся. Жгут такой искривленный…

— Можно ее назвать длинным, извивающимся цилиндром?

— Пожалуй, можно.

— Если такой цилиндр пересечь плоскостью — какую форму будет иметь срез?

— Форму круга.

— Верно. А теперь по аналогии. Если представить, что цилиндр этот проходит сквозь четырехмерное пространство и пересекается пространством трехмерным — какую форму будет иметь срез?

— Форму объемного трехмерного шара.

— Отлично. А теперь представьте себе, что шаровая молния — это просто пространственный срез обычной линейной молнии, которая вытянута в четвертом измерении.

Следователь бросил быстрый взгляд на Агинского.

— Я, кажется, улавливаю вашу мысль. Но ведь мы живем в трехмерном мире. Четвертого измерения не существует.

— А время? В теории относительности именно оно рассматривается как четвертое измерение. Представьте, что шаровая молния — это всего лишь фрагмент, пространственное сечение обычной линейной молнии. Но только такой молнии, которая на своем пути соединяет не две точки пространства, а две точки во времени.

— Вы серьезно хотите сказать…

— Вот именно. Момент первый — молния висит у телевизора и Морозов видит убитого Лихачева и себя рядом. Момент второй — молния взрывается в цехе, когда там, рядом с ней, находятся и Лихачев и Морозов. Молния замкнула накоротко эти два момента времени и что-то такое сделала с телевизором (именно с тем, у которого она висела), что на экране появилась картинка из ближайшего будущего, того, которое должно было наступить через несколько минут, точнее — через семь с половиной минут. Я понимаю, что это звучит фантастикой, но это единственное объяснение.

— Так, значит, шаровая молния, как айсберг — мы видим только часть ее. Видим только срез линейного разряда, бьющего из одной точки времени в другую.

— Именно.

— Но тогда она должна стоять неподвижно на месте, а не двигаться.

— Ну почему же? Этот временной разряд извивается в своем четырехмерном пространстве-времени, как и обычная линейная молния, которая никогда не идет прямо. И в каждое мгновение пространственный срез этого разряда находится чуть в другом месте. А для нас это выглядит так, будто мы видим движущийся огненный шар.

— Да… — сказал следователь и погрузился в какую-то оцепенелую задумчивость. Наконец он поднял голову.

— Ну ладно. Может быть, все так и есть. Считайте, что вы меня убедили. Все хорошо. Но скажите мне такую вещь — кто этому поверит?

В кабинете воцарилось молчание.

Евгений Дрозд, Борис Зеленский

Что дозволено человеку…

Три закона робототехники.

А). Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

В). Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

С). Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму Законам.

А. Азимов.

Тихим январским утром по одной из окраинных улиц Саутрока шел человек. Одет он был хорошо, богато, и было непонятно, что ему нужно среди трущоб и притонов в такое время. Передвигался пешком, а не на каком-нибудь «плимуте» с безинерционной подвеской, радаром для вождения в тумане и прочими новшествами, как и подобало бы путешествовать джентльмену подобного рода. Впрочем в глазах прохожего тоже читалось: «И какой это черт меня сюда занес?»

Он остановился у дверей сомнительного заведения с призывной вывеской «Загляни, приятель!». Несколько секунд недоуменно крутил головой. Потом пожал плечами: дескать, была не была, и подался внутрь. Жеста его никто не увидел — улица была пуста. Пусто было и внутри заведения. Даже бармен отсутствовал. Только за стойкой, на крайнем сиденье притулилась куча бурого тряпья, увенчанная фетровой шляпой с оборванными полями. Со спины и не разберешь — то ли пугало, то ли живой человек.

«Гм», — подумал джентльмен, осматриваясь. Отсутствие света не могло скрыть убогость обстановки. Вошедший нерешительно потоптался у входа и совсем уж было вознамерился повернуть назад, но тут встрепенулся проснувшийся субъект в фетровой шляпе.

— Джеффри! — заорал он, да так, что джентльмен вздрогнул.

— Джеффри! — кричал бродяга, срываясь со своего места и подбегая к джентльмену. — Джеффри! Черти б тебя забрали, у нас гость! Натуральный клиент, я тебе говорю!

Наш герой не успел и глазом моргнуть, а его уже подхватили под руку, доставили к стойке; бродяга вытирал грязным клетчатым платком сиденье, устраивал на нем джентльмена, кланялся, шаркал ножкой, продолжал кричать бармена.

Из темного проема возник бритоголовый заспанный хозяин заведения. Он был не в духе. Впрочем, вежлив, ввиду несомненной платежеспособности клиента.

— Бренди, сударь?

— Конечно же, бренди, болван! — воскликнул бродяга, негодуя по поводу столь очевидной барменовой тупости. — Лучшего бренди! Самого лучшего!

Бармен угрюмо сверкнул на него глазом, но промолчал и повернулся к полкам.

— Деревенщина, — хихикнул бродяга, заглядывая гостю в глаза.

Тот сидел на краю сиденья, тщась уберечь шубу от соприкосновения с гардеробом люмпена. Пока бармен шарил по полкам, разыскивая среди ординарного пойла самое лучшее бренди, бродяга все так же суетился, просил, командовал, советовал, и джентльмен волей-неволей успел его рассмотреть: у субъекта были маленькие бегающие глазки, сизые щеки, бордовый нос в синих прожилках и минимум трехдневная щетина.

«Черт знает что», — подумал джентльмен, но встать и уйти почему-то не смог. Тут перед ним возник стаканчик и, делать нечего, пришлось выпить. Люмпен умиленно глядел ему в рот и даже слегка подкрякнул, прослеживая процесс. Гость почувствовал себя уж совсем неловко и поэтому послал вдогонку вторую порцию. Бродяга и ее проводил взглядом. Испытывая все ту же неловкость, джентльмен произнес наконец:

— А вы, э-э, друг мой, что же? Уж не знаю, как вас…

— Лизард, сударь! Вениамин Иеремия Лизард, если позволите!

— Так что же, Вениамин, вы сами-то?

— Простите, сударь, не при капиталах мы нынче…

— Какие пустяки, право… Бармен!

— Благодарствую, сударь! — Лизард дрожащими пальцами принял стаканчик, со знанием дела всосал его содержимое, крякнул и утерся рукавом. Глаза его заблестели. Лицо просветлело. Щетина и та оживилась.

— Извините, сударь, а вас как величать прикажете?

— Эверард Люциан Ноумен.

— Я, господин Ноумен, что сказать хочу? Я то сказать хочу, что разное в жизни бывает… Вот, изволите видеть, был, к примеру сказать, со мной, хотя бы такой случай…

И оторопевшему Эверарду Л. Ноумену была поведана история, в сюжетных переплетениях которой не разобрался бы даже знаменитый адвокат Перри Мэйсон, не говоря уже о старой гвардии типа Ш. Холмса и Н. Пинкертона. Каждый возникающий персонаж тянул за собой хвост подробностей, среди которых исчезал смысл рассказанного. Какое отношение все эти люди имели к Лизарду, оставалось неясным, но дзэн-буддист из Венесуэлы, попавшийся на торговле детьми роботов из стран третьего мира, был отпущен генеральным прокурором на поруки, так как смог уличить последнего в пристрастии к водке-«невесомке», которую прокурор в условиях сухого закона добывал у знакомых астронавтов межнациональной компании «Все со звезд». В ушах Э. Л. Ноумена начинало уже позванивать, смысл слов не доходил до сознания, он машинально осушил третий стаканчик, четвертый. После пятого Эверард Люциан размяк и приказал звать себя не иначе, как Эври. После шестого захотелось ему сделать для Лизарда что-нибудь приятное, чему-нибудь


Содержание:
 0  вы читаете: Кристалл памяти (сборник) : Юрий Брайдер  1  Юрий Брайдер, Николай Чадович Фальшивомонетчик : Юрий Брайдер
 2  Евгений Дрозд Семь с половиной минут : Юрий Брайдер  3  II : Юрий Брайдер
 4  IV : Юрий Брайдер  5  V : Юрий Брайдер
 6  VI : Юрий Брайдер  7  VII : Юрий Брайдер
 8  IX : Юрий Брайдер  9  I : Юрий Брайдер
 10  II : Юрий Брайдер  11  IV : Юрий Брайдер
 12  V : Юрий Брайдер  13  VI : Юрий Брайдер
 14  VII : Юрий Брайдер  15  IX : Юрий Брайдер
 16  Евгений Дрозд, Борис Зеленский Что дозволено человеку… : Юрий Брайдер  17  Николай Орехов, Георгий Шишко Ферраритет : Юрий Брайдер
 18  Николай Орехов, Георгий Шишко Эмоскафандр : Юрий Брайдер  19  Владимир Цветков Второе лето : Юрий Брайдер
 20  Владимир Цветков Вечерний волк : Юрий Брайдер  21  Геннадий Ануфриев У каждого — свой выбор : Юрий Брайдер
 22  Николай Новаш Кристалл памяти : Юрий Брайдер  23  IV : Юрий Брайдер
 24  I : Юрий Брайдер  25  IV : Юрий Брайдер
 26  Анатолий Моисеев Если бы… : Юрий Брайдер  27  Александр Потупа Эффект лягушки : Юрий Брайдер
 28  ПРЕДЫСТОРИЯ : Юрий Брайдер  29  Глава I. НАЧАЛО ИСТОРИИ : Юрий Брайдер
 30  Глава II. ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ : Юрий Брайдер  31  Глава III. ИНТЕРЛЮДИЯ : Юрий Брайдер
 32  Глава IV. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ : Юрий Брайдер  33  Глава V. НАЧАЛО КОНЦА : Юрий Брайдер
 34  Глава VI. КОНЕЦ ИСТОРИИ : Юрий Брайдер  35  ПРЕДЫСТОРИЯ : Юрий Брайдер
 36  Глава I. НАЧАЛО ИСТОРИИ : Юрий Брайдер  37  Глава II. ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ : Юрий Брайдер
 38  Глава III. ИНТЕРЛЮДИЯ : Юрий Брайдер  39  Глава IV. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ : Юрий Брайдер
 40  Глава V. НАЧАЛО КОНЦА : Юрий Брайдер  41  Глава VI. КОНЕЦ ИСТОРИИ : Юрий Брайдер
 42  Лариса Зыгмонт Вклад-время : Юрий Брайдер  43  Александр Эйпур Кооператив по ремонту игрушек : Юрий Брайдер
 44  Михаил Деревянко Великие дистрофики : Юрий Брайдер  45  СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА : Юрий Брайдер
 46  АВТОРА! : Юрий Брайдер  47  НА ГРАНИ ПРОВАЛА : Юрий Брайдер
 48  ОЗАРЕНИЕ : Юрий Брайдер  49  ДОРОЖНЫЕ ЗНАКИ : Юрий Брайдер
 50  СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА : Юрий Брайдер  51  АВТОРА! : Юрий Брайдер
 52  НА ГРАНИ ПРОВАЛА : Юрий Брайдер  53  ОЗАРЕНИЕ : Юрий Брайдер
 54  Михаил Деревянко Парадоксы времени : Юрий Брайдер  55  Станислав Солодовников Странное приключение : Юрий Брайдер
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap