Фантастика : Юмористическая фантастика : Восемнадцать : Дамиен Бродерик

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу




Восемнадцать

Август

— Мои родители мертвы, — сказал я аватаре, но сердце у меня в груди подпрыгнуло. Ведь не было ни похорон, ни открытых гробов; их несчастные исковерканные тела так и остались в тайских джунглях. Или никогда туда не попадали. Если так, то это казалось самой жестокой шуткой в мире. Или, одернул я себя, свидетельством крайнего отчаяния, попыткой уйти от судьбы, выжить в этой безумной многоуровневой вселенной.

— По крайней мере, — запинаясь, продолжил я, — я всегда так думал.

— Наши родители — крутые ребята, — заметил Тоби. Затем решительно нахмурился и пробормотал дейксис. Ничего не произошло. — Нет, то есть, мы, конечно же, пытались связаться с ними. Если они живы, то по-прежнему безупречно маскируют свой Ксон-поток, на каком бы Т-уровне ни прятались.

— Не сомневаюсь, они знают, что делают, — безмятежно сообщило Доброе Устройство. — И думаю, что завершение Великих трудов на станции Иггдрасиль привлечет их внимание, — оно говорило просто, безо всякой претензии. Если бы кто-нибудь из чокнутых друзей-спиритистов тетушки Тэнзи упомянул «Великие труды», это обязательно сопровождалось бы реверберациями предзнаменований, заставляющими обеденный стол взлететь к потолку (я как-то раз видел такой фокус, с аккомпанементом из загробных голосов предположительных покойников, вещавших в закутанную тюлем трубу). Нет, ничего похожего. Часть меня улыбнулась тому, как быстро я перенял средний род, указывавший на бесполость и действительно прекрасно подходящий роботу. Тогда я еще не знал, что это также прекрасно подойдет и другим созданиям — Ангелам, которые прорвут пространство и время в момент нашей гибели и снова соберут из разрозненных атомов, нуклеотидов, аминокислот и белков плоть и кровь моей возлюбленной.

— Станция Иггдрасиль, — выпалил я, хватаясь за эту мысль, словно за спасательный трос. Джуни упоминала ее. Вычислительная платформа, обширней и глубже, нежели Матрешечный мозг всезнайки Джулса, который был размером с целую Солнечную систему. Или Иггдрасиль представлял собой всего-навсего окно с видом на космический проект? — Скажи…

Помянешь черта — и он тут как тут. В комнату просунулась усыпанная восхитительными кудряшками головка Джуни, а за ней последовали и остальные части моей сестрицы. Страшно возбужденная, она кричала:

— Все наружу, быстро! К. Э., активируй защиту! Сюда идет Мэйбиллин, а у нее на хвосте висит К-машина!

Опустошенная аватара рухнула в кресло.

— Быстро, быстро!

Лун схватила меня за руку, и мы, пробежав через столовую, выскочили на большую площадь. Небо разорвалось.

Я рефлекторно пригнулся. Похожий на жемчужину шар испускал ослепительные ультрафиолетовые лучи; мои глаза горели. Я отвернулся, но картинка на внутренней стороне век осталась. Не издавая ни звука, нечто спускалось в нашу реальность. Кошмарный свет резко погас. И я увидел летающее блюдце Адамски, зависшее в тридцати метрах над нашими головами, сияющее огнями, к счастью, по интенсивности не сравнимыми с теми, что мы только что лицезрели. Оно перекатилось по воздуху, отскочило на несколько сотен метров, нацелилось на то место, откуда только что появилось. Как раз вовремя. Небо снова треснуло, будто разорванное гигантскими руками, и что-то черное, скользкое, усыпанное иглами и злобными красными лампочками ворвалось в образовавшуюся дыру. Оно напоминало чертов дредноут, его оружие буквально дышало силой, а кроме всего прочего, штуковина издавала ультразвуковые завывания.

Полагаю, расцветкой и интеллектом я в тот момент напоминал белоснежную простыню. Тоби схватил меня за руку и грубо толкнул вниз, под защиту мраморной колонны. А толку-то? Я не мог оторвать глаз от двух штуковин, нависших над нами, словно смертные тени. Летающая тарелка содрогнулась и испустила столб кипящей белой стали. Черт, неужели моя сестра Мэйбиллин находилась на этом блюдце. Лазерный луч, или луч из частиц, или еще какой-то проклятый луч мигнул, и дредноут приобрел адский багряный оттенок. Нет, он не горел — он просто-напросто абсорбировал удар и теперь излучал его энергию в небеса. Затем достигшие максимума силы противника устремились к летающей тарелке. Побрякушка Адамски вздрогнула, ее металлический остов застонал под неимоверной ношей. Еще несколько секунд — и он разлетится на мелкие кусочки! Я оцепенело ждал очередного выброса белой ярости, но укрепленная на тарелке кристаллическая линза — то ли система вооружения, то ли еще что-то — неожиданно треснула и рассыпалась великолепным облачком снежных хлопьев.

— Давай, Август! — кричала мне в ухо Лун. — Мэйбиллин!..

Ах да.

Я поднял руку, нацелил ладонь на мерзкое деформерское устройство, произнес слово.

Вспыхнул язык солнечной плазмы, слишком раскаленный, чтобы смотреть на него. Я все равно не стал отворачиваться, и, хотя по моим щекам градом катились слезы, не отрывался от цели. Зловещая штуковина стала пурпурной, потом желтой, потом белой, потом ослепительно-голубой. У меня перед глазами плясали черные точки. Краем глаза я видел, как хромает в сторону искалеченная летающая тарелка. Все огни мира на секунду погасли — и ужасная волна искореженного воздуха, огненная буря, обрушилась на нас. Мы покатились по земле, наполовину ослепшие, цепляющиеся друг за друга. Снова обретя контроль над собственным телом, я с облегчением понял, что мое оружие выключилось самостоятельно.

Горелые пятна испещряли высокую гранитную арку, золотое имя доктора Цузе закоптилось. По неведомой причине у меня в голове заиграл оптимистичный марш. Вот черт! Джон Филипп чертов Себастьян Суза [34]! Я начал хохотать, и слезы потекли из моих зудящих глаз. Военный марш Сузы! Я подумал, что не время для неуместных шуток, но, по-видимому, ошибся, потому что никак не мог успокоиться и справиться с идиотским смехом. Лун уставилась на меня — и уж не знаю, что она там увидела, но то ли мое состояние оказалось заразным, то ли она испытала слишком сильное облегчение. Она захихикала, а я засмеялся еще громче, а она скрючилась на четвереньках, давясь смехом, а Тоби гулко захохотал в ответ — и мы втроем повалились на вымощенную плитами мостовую среди белых хлопьев, испарявшихся от прикосновения наших горячих тел.

— Не поделитесь, в чем прикол? — осведомился весьма раздраженный голос.

Мэйбиллин. Я заставил себя сесть, держась за диафрагму и цепляясь за Лун в поисках поддержки. Тихие взвизги по-прежнему слетали с моих губ, но я сурово попытался придушить их на месте.

— Ты должна быть там, — пояснил я.

— Я и была там! — рявкнула она в ответ. За ее спиной фиолетово-сине-зеленый ходячий овощ изобразил некий жест, который я принял за очень воспитанный благодарный поклон. Конечно, от Мэйбиллин я ничего подобного и не ждал — с самой первой встречи моя сестричка вела себя, как отъявленная стерва. Что, тем не менее, не умаляло наших родственных связей, а это всегда приятно — спасти члена семьи от превращения в жареную отбивную в летающей тарелке.

— Ты сломала летающую тарелку, — заметил я.

Тоби издал последний громогласный смешок, откашлялся и сурово нахмурил брови, пытаясь изобразить сожаление.

— Да, да, спасибо, что спас нам жизнь, и все такое. Только я подозреваю, что именно ты и заварил всю эту кашу.

— Добрый день, мисс Зайбэк, — сказал большой ворон, усаживаясь мне на плечо. Слегка покачнувшись под его весом, я скосил глаза. Не живая птица — робот. Обстоятельность оперения впечатляла. Доброе Устройство в иной аватаре. — Я рад, что вы оба пережили атаку. Не расскажете ли всем нам, как вам удалось провести летающий аппарат через Schwelle? И как К-машины умудрились последовать за вами? Каноническая информационная физика долгое время утверждала, что это невозможно.

— Нет ничего невозможного, когда переписываешь основные правила.

Я в ярости уставился на Мэйбиллин:

— Что же это за Состязание, если можно в любой момент поменять правила?!

— Нельзя, и, поверь мне, все не так просто. Джан модифицировала операционную систему виманы [35]. Полагаю, гребаные деформеры ухватили хвост той волной функции. Ты в курсе, что она вернулась с Ксона? — добавила сестрица, обращаясь к К. Э.

— Да, мне сообщили, но все равно спасибо. Чуть позже я с радостью обсужу ее находки. Могу я предложить вам и вашей спутнице обед?

— Нет. Тоби, мы думаем, что Деций вот-вот станет свидетелем точки Омеги. Аврил хочет, чтобы мы все вернулись для…

— А ты не могла просто зайти и сказать это по-человечески?

— Дай передохнуть! На меня напали К-машины. Произошло… — она прервалась, полагаю, в поисках наиболее тошнотворного определения.

— Волнение Силы? — предложил я.

— Судя по твоему тону, это подразумевает сарказм, но поскольку я не знакома с…

— Ой, Мэй, заткнись же ты наконец! — воскликнула Джуни. Я удивленно оглянулся, так как успел забыть о ней. Ее волосы были в беспорядке, элегантная одежда порвана, но, по крайней мере, все части тела остались на месте. — Привет, Флогкаалик. Я испытала огромное облегчение, когда увидела, что твоя летающая тарелка садится. Проклюнулось ли уже маленькое семечко?

— Она быстро растет, спасибо, мадам Зайбэк. А как поживают ваши роботы?

— Великолепно. Полагаю, мы приближаемся к полному пониманию нейрофизиологии деформ…

Ворон многозначительно откашлялся. Все обернулись к нему. Он слетел с моего плеча и уселся на каменную колонну.

— Пожалуйста, отправляйтесь по домам. Августа Зай-бэка и его спутницу Лун Кату Сарит Сагару я попрошу остаться для короткой беседы. Я прослежу, чтобы вашим поврежденным судном занялись.

С ворчанием, демонстрацией оскорбленного достоинства, а также рукопожатием от Тоби, они отбыли. Мэйбиллин прихватила свою овощную возлюбленную. Птица полетела обратно к зданию Института, явно уверенная, что мы последуем за ней. Напуганные студенты и персонал, в том числе и Эмбер, быстро отпрянули от окон. Я же пошел в прямо противоположном направлении, к сломанной тарелке. А как бы вы поступили на моем месте? Лун шагала рядом, легонько качая головой, на ее губах блуждала снисходительная улыбка.

Агрегат не дымился, и не мерцал, и не испускал злобные зеленые радиоактивные лучи, по крайней мере, на первый взгляд. Его шасси было безнадежно испорчено, и он восседал на газоне, точно здоровенная дамская шляпа времен инаугурации Роберта Кеннеди, только жестяная и исцарапанная. Силовой кабель, опоясывавший верх кабины, пульсировал странным умирающим светом. Вход, прятавшийся под тремя витками испарителя, оказался широко распахнут. Я просунул голову внутрь, принюхался. Слабый запах навоза, который тетушка Тэнзи именовала «розовым дерьмом». Очень простая панель управления, что, по моему мнению, соответствовало продвинутым аппаратам — большинство вещей, наверное, контролировалось виртуально и силой мысли. Как бы я хотел оказаться здесь двенадцатилетним мальчишкой! Вздохнув, я вылез обратно под багровеющие небеса.

— Надо думать, тебе не удастся подарить мне такой на Рождество?

— Ну, учитывая, что ты спас жизнь и детишек принцессы Венерианской галактики, полагаю, они отдадут тебе один совершенно бесплатно.

Доброе Устройство, к своей чести, не пыталось поторопить нас и приготовило очаровательный столик с закусками, ждущий в той же маленькой совещательной комнате. Я передал Лун тарелку с сухариками и черной икрой, или какой-то другой черной блестящей субстанцией, а сам накинулся на сливочный сыр и кусочки лосося. Подрыв вражеских звездолетов отнимает много сил! Хотя и не так много, как можно было себе представить. Я ведь всего лишь сыграл роль портала для сил, а не их источника; очевидно, энергия пришла из какого-то глубокого родника или фонтана за пределами моих ограниченных возможностей.

— Мы говорили об этом Иггдрасиле, — напомнил я, держа в руке чашку ароматного кофе. — Разве это не из скандинавской мифологии? Ну там, Один, Локи, Тор и прочие? — я читал кучу книжек про них, особенно в детстве, когда сидел дома, потому что школьное руководство не позволяло мне осквернять их сакральную территорию своими джинсами. Толкиен, Герберт, скандинавская и греческая мифология — что может быть лучше для двенадцатилетнего паренька, оставшегося в одиночестве дома? Да, а еще потрепанные и изорванные творения Джорджа Адамски. Волшебные времена. Как давно это было!

— Это подходящая метафора, если вспомнить о вычислительных истоках уровней Тегмарка, — ответило мне Доброе Устройство. — В мифах бог Один и его братья убили своего прародителя Имира и из его тела сотворили миры, после чего создали мужчину и женщину из ясеня. Так появились первый мужчина Аск и первая женщина Эмбла. А из трупа Имира вырос космогонический ясень Иггдрасиль…

— Определенно являющийся фаллическим символом, — с улыбкой вставила Лун.

— … чьи корни уходили в царства богов, гигантов и древней тьмы.

— Ага, полагаю, это суперэго, эго и ид, — заметил я. — Фрейд был бы счастлив, — вообще-то я никогда не читал старого клоуна в оригинале, только вольное популярное изложение.

— Нуда, — согласилась Лун, — или утопическое будущее, техногенное настоящее и невежественное прошлое. Или спесивый рок Прометея, настоящая противоречивость и прошлая простота, необдуманно преданная забвению. Или любая другая троичная выборная структура, на твое усмотрение. Поосторожней с аналогиями, Август — там могут водиться драконы.

— Но это дерево Иггдрасиль представляет собой некую модель мультиленной, верно? Корни в основах математики и логики, ветви — в Т-уровнях, а мелкие веточки и сучки — в параллельных мирах?

— Весьма близко.

— И какое отношение все это имеет к моему брату Децию? Зайбэку, которого я до сих пор так и не увидел?

— Деций придерживается неортодоксального взгляда, — сказало Доброе Устройство. — Он утверждает, что метакосмос генерируется во входящей петле из единственного коллапсирующего пространственно-временного пузыря. И сейчас Деций наблюдает как раз за таким смыканием.

— Ты хочешь сказать, за черной дырой?

— Во вселенских масштабах. Все находящееся внутри того локального космоса под действием гравитации падает в сингулярность. И, по странному стечению квантово-гравитационных вычислений, это создает условия, идеально подходящие для труднодоступного — но возможного — творения вечного, богоподобного разума.

— Я думал, что черные дыры уничтожают все в момент своего появления.

— С одной стороны, так и есть, однако с другой, спадание целого космоса порождает множество обрезков пространства и времени, каждый из которых меньше и короче предыдущего, но не менее насыщенный. Такая математическая структура…

Я встал.

— Не утруждай себя. Все равно я смогу понять это только через десять лет упорной учебы. Сейчас же меня интересует, почему данное событие спровоцировало нападение подонков. Или их спровоцировало мое появление? Неважно. И что мы можем сделать для собственной защиты.

Постучавшись, Эмбер просунул голову в дверь:

— Ты уже сказало ему про Рагнарек?

— Почему бы тебе не войти и не присоединиться к нам, Эмбер? — ровно произнесло Доброе Устройство. Я возмущенно подумал, что мой братец наверняка подслушивал под дверью, а то и воспользовался какой-нибудь мудреной шпионской вещицей.

— Что ж, спасибо. Август, скандинавские скальды, судя по всему, удивительно много знали об энтропии. Согласно Эддам, в конце времен Вселенная остынет, покроется льдом. Солнце потускнеет, звезды упадут с неба. Что очень хорошо согласуется с большинством миров Т-уровня с высоким значением лямбды, по крайней мере, с теми, где есть солнца и человеческое измерение, — Эмбер прервался, встал в драматическую позу: — Но погоди! Это еще не все!

— Всем раздадут по бесплатному набору ножей для стейка?

Это его уязвило, но он не дал сбить себя с толку.

— Все отец заставит подняться из моря новые небеса и землю. Из Моря Дирака [36] — предвакуумной пустоты. И цикл начнется сначала, но, возможно, теперь это будет модифицированная, искупившая свои грехи модель. Звучит утешительно, не так ли? — Эмбер налил себе чашку кофе и уселся рядом с Лун, на мой взгляд — слишком близко. Я никак не мог решить, что происходит — искренний разговор или отчаянное запудривание мозгов Устройству и нам обоим.

— Ну что ж, это и правда впечатляет, и я счастлив, что ты поделился с нами, брат, однако вот, что я хочу знать: какого черта эти деформеры так отчаянно пытаются убить меня и тех, кто меня окружает? Или это уже паранойя? Иногда, мне кажется, что вы, ребята, считаете смерть и игру в прятки с трупами этаким веселеньким развлеченьицем. Лун, ведь именно это ты и сказала мне во время нашей первой встречи. Люди вроде меня и Тэнзи — всего лишь имущество, одноразовые фишки в каком-то гребаном Состязании миров, в котором вы с Мэйбиллин — Игроки с большой буквы! — я ненавидел себя за собственные слова, но мои натянутые, словно скрипичные струны, нервы трепетали и были готовы в любой момент лопнуть.

Шоколадная кожа Лун побледнела.

— Да, это Состязание, причем чрезвычайно серьезное, — сказала она. — К-машины хотят уничтожить нас потому… ну, потому, что мы — бездушные мерзкие твари. Они — свободные одухотворенные механизмы, в то время как мы — всего лишь белковые калькуляторы. Ими движут возвышенные эмоции Ницше; нас и другие эволюционировавшие виды они воспринимают как отсталых и грубых животных, управляемых холодными богохульными побуждениями.

Я испуганно уставился на нее: Нет, она не шутила. Она говорила очень серьезно.

— Роботы, которые кричат и прыгают, — пробормотал я. — Боже мой, ты хочешь, чтобы у меня голова лопнула!

— Что?

— Не обращай внимания. Значит, они — Красные, а мы — Белые, так?

Лун переглянулась с бронзовой безглазой аватарой.

— Так, если хочешь.

Доброе Устройство встало, открыло замаскированную дверцу и вытащило тяжелый, завернутый в пергамент предмет. Книгу. Как романтично, а я-то думал, что машины предпочитают электронные носители! Робот с умопомрачительной скоростью пролистал страницы, затем передал книгу мне. Заложив палец, я посмотрел на корешок и похолодел. Очередное издание «SgrA*», блистательно разнообразного творения Эрика Линколлью, причем самое объемистое из всех, что я видел раньше. Едва ли не толще, чем «Война и мир».

— Зачем ты мне это даешь?

— К-машины ценят ее, — объяснило Кирие Элейсон. — Они считают эту книгу неисчерпаемым источником сакральной мудрости и хранят ее бесконечное разнообразие.

— Так это их Библия?

— Их Коран, Бхагавадгита, Авесты, «О происхождении видов», Тан Луат, Папирус Ани, «Новая наука» [37], — ответило Доброе Устройство. — Читай.

Я посмотрел на те абзацы, что оно открыло для меня — волосы у меня на голове встали дыбом — затем вгляделся повнимательней.

— Я не трогало это текст. Точно такая же копия, вероятно, была на борту корабля, который ты только что уничтожил.

Я начал читать.

Августу снилось, что он лежит в комнате, в которой он действительно лежал, в холодной зимовке Трех голов Цербера. «Тот Сети-вонгл промахнулся, — сказал он себе. — Со мной все в порядке». Толпа течет через комнату. Он спорит о каких-то мелочах. Оно стоит за дверью.

Пока Август беспомощно и неуклюже ковыляет к двери, это ужасное нечто наваливается на нее с той стороны, распахивает ее. Что-то нечеловеческое — смертельное — врывается внутрь… Обе створки двери бесшумно открываются. Оно заходит — и оно есть смерть.

Август умер.

— Твою мать, да ты, наверное, шутишь — крикнул я, швыряя мерзкую писанину через всю комнату. Книга отскочила от стены и легла обложкой вверх на ковер. Ни Лун, ни аватара не предприняли ни малейшей попытки поднять ее. После секундного молчания, длившегося, как мне показалось, целую вечность, я сам нагнулся и взял увесистый фолиант. Он открылся на тех же страницах:

В самое мгновение своей смерти Август вспомнил, что лежит без сознания в медицинском склепе. Он напряг все силы и проснулся. Внезапно ему в душу хлынул свет. Завеса, скрывавшая неведомое, спала с его духовных глаз. Прятавшиеся в нем силы освободились. Истощающая лихорадка, подхваченная от свиноподобного Тау-Сети-вонгла, моментально ожесточилась. Его последние дни и часы прошли самым обычным, простым образом.

Желто-красные языки пламени, родившиеся из ослепительной вспышки света, лизали бумагу и кожу, источая зловонный дым. Я выронил отвратительную штуковину и пнул ее ногой. Ладонь моей правой руки горела — я обжегся о пылающую книгу.

— Сохраняй спокойствие, Август, — успокаивающим голосом произнесло Доброе Устройство. — Это была рефлекторная защитная реакция, ничего больше. Никакого вреда не случилось.

Книга сожгла сама себя и рассыпалась черно-белым пеплом. Хотя бы ковер не закоптила. И не активизировала никаких противопожарных устройств, имеющих привычку обрушивать потоки воды из-под потолка.

Как ни парадоксально, эта штуковина напомнила мне кое-что из детства. Святые небеса! Нет, не другую книгу, а своеобразное попурри. Того чокнутого писателя-фантаста, оказавшегося фальшивым гуру.

— Только не говорите мне, что они валисологи!

— Толстые парни? К-машины? — Лун громко рассмеялась, усадила меня в кресло рядом с собой и, осмотрев мою раненую руку, легонько подула на нее. — Вряд ли.

Тем не менее, она бросила на Кирие Элейсон вопросительный взгляд.

— В каждой параллели встречается множество текстов, подсмотренных людьми в сакральных знаниях. Такова ирония их состояния, их заблуждения, их парадигмальной ошибки. Одна из иронии, — мелодично позвякивая бронзовыми кольцами, оно снова вернулось к потайной дверце и достало новую книгу с прежним названием, однако значительно тоньше предыдущей. — Держи, Август. Советую тебе сохранить ее.

Я уставился на книгу, не желая заглядывать внутрь.

— А в этой я тоже есть?

— В ней есть все, мистер Зайбэк, только не поименно. Почитай, когда выпадет свободная минута. Их ересь — это наша истина.

Я засунул книгу в карман куртки.

— Что еще за ересь?

Два голоса заговорили хором.

— Знание и признание вычислительного базиса реальности, — сказало Доброе Устройство.

— Онтология Шмидхубера, — сказала Лун.

Я уставился на них обоих, выжидая, чтобы загадочные слова отпечатались в моем сознании. Словно живой сон, вспомнил мучительное творение реальности на четвертом уровне Тегмарка, утомительное прорастание семян логики, за которыми последовал ошеломительный, ликующий триумф: вычисления, векторные пространства, поля, Гилбертовы бесконечности… Здесь и сейчас они казались эскизом истин столь глубоких и ужасных, что я барахтался у их берегов, точно малое дитя. И — одновременно — они напоминали о Богоявлении, о свете, брызнувшем из темной пустоты, чтобы выковать Вселенную вселенных.

Нахмурившись, я потряс головой. Это было не вычисление, не ступенчатое прохождение цепи трансформированного кода — это была Платонова одновременность. Я понимал, что так оно и есть, но этого казалось недостаточно — все равно что описание статического космоса, вроде кирпича из камня или льда. Дерево вычисления пробивалось сквозь лед, разрывало бесплодные тундры своими крошечными упорными ростками жизни — бесчисленными, экспериментирующими, использующими все возможности — пока наконец кошмарное замерзшее пространство не разлеталось на осколки, и тогда Дерево устремлялось в небеса, к свету, толстое и пышущее здоровьем, жаждущее расти и расти, а его корни копошились глубоко в ледяной почве подо льдом…

— Это очевидно, — заявил я, — так же очевидно, как то, что у меня есть нос.

— У тебя очаровательный нос, — тут же сказала Лун и поцеловала его.

— Я тоже тебя люблю, — отозвался я, испытывая это чувство каждой клеточкой моего страждущего тела. Тем не менее, заставил себя встать и шагнуть в сторону. — Это уже слишком, — мне на глаза наворачивались слезы. — Я должен уйти. Проветрить голову, — я криво улыбнулся Лун и сказал ей с дурным австрийским акцентом «Берсеркера»: — Я еще вернусь.

Я вовсе не был уверен, что это сработает. Весьма вероятно, что дейксису требовалась какая-то сложная отладка, но попытаться стоило. Если я не поговорю с кем-то за пределами этой безумной драмы, с кем-то, кого знал раньше, прежде, чем все это началось, с кем-то, кому мог хотя бы попытаться полностью доверять — мне конец. Я просто разорвусь на мелкие клочки. Или, в лучшем случае, заработаю нервный срыв.

— Дай мне Джеймса Давенпорта, — произнес я. — Да, дай-ка мне Даверса!

В практически абсолютной темноте я сделал шаг вперед, покачнулся, ухватился за следующую покрытую ковром ступеньку. Звучал глубокий голос виолончели. Далеко-далеко внизу, на сцене, три потрясающие женщины в длинных серебристых платьях играли мелодию, парившую над оркестром. Блондинка с виолончелью касалась струн снова и снова, сверкая обнаженными белыми плечами — мускулистыми и твердыми. Бледные лица обернулись в мою сторону. Я почувствовал себя так, будто попал в фильм про кого-то в кинотеатре, кто попадает в фильм. Мой пульс участился, повинуясь музыке. Я знал ее. Я знал, что это и где я нахожусь.

— Даверс! — прошипел я, уставившись в темноту и делая еще один шаг вниз.

Кто-то встал с одного из крайних мест, повернулся, сверкнул крошечным фонариком мне в лицо. Я заморгал, отступил назад, врезался пяткой в ступеньку и чуть не упал.

— Зайбэк? Август?!

— Точно. Выключи эту проклятую штуковину!

— Тише! — заволновались слушатели. Вокруг нас парила музыка.

Фестивальный театр Аделаиды, Гранд-Сёркл. Я бывал здесь сотни раз. А эти женщины — знаменитое трио «Эроика», и Сара как-ее-там играет на виолончели. Сара Сэнт-Амброджио. Господи, ну и глупости роятся у меня в голове!

Однако, я прекрасно понимал, в чем дело — просто мой мозг цеплялся за привычное и знакомое. С помощью какого-то волшебства — или супернауки, недалеко ушедшей от волшебства — я мгновенно перенесся из мира вычислительных философов и разбитых НЛО прямо на исполнение тройного концерта Кевина Каски, в мой бывший родной старый добрый город — и мой старый добрый друг Джимбо Даверс в темном костюме, темной рубашке и темном галстуке поспешно вылезал из своего кресла и тащил меня к выходу, преследуемый недовольными взглядами потревоженных любителей музыки.

— На мой взгляд, годится только для саундтреков к сопливым фильмам, — проворчал Даверс, когда мы прошли через двойные обитые двери и оказались в фойе.

— Это нечестно, ты, варвар! — возразил я. Честно говоря, Кафка и мне сильно напоминал Эриха Корнголда, внесшего неоспоримый вклад в деятельность Голливуда лет этак семьдесят-восемьдесят тому назад. Но, может, я просто цитировал мнение Ицхака. Они с Мириам часто таскали меня сюда на концерты, когда я хотел лежать, уткнувшись лицом в подушку, и оплакивать погибших родителей. — Как низко пали сильные мира сего! Так ты теперь работаешь билетером?

— Тетки горячие, с этим не поспоришь. Знаешь, Зайбэк, быть может, у них и лошадиные зубы, но в форме они себя держат великолепно.

— Кто, эротичное трио?

— Ну-ну, по-прежнему мастер дешевых насмешек! — он улыбнулся, продемонстрировав мне все свои зубы. Я не видел его много лет. Он превратился в представительного парня, особенно в этом своем костюмчике благонравного бизнесмена. Конечно, без помпонов и платья, но суть от этого не изменилась. Издевка над всем миром. — Кстати, какого черта ты делаешь в Ад-дере? — внезапно Даверс остановился, схватил меня за руку: — Так, значит, это правда! Ты в бегах!

Мы стояли на ковре с узором из голубых с золотом змей, хватающих друг друга за хвост, неподалеку от бара, который даже в разгар представления неплохо зарабатывал. Полагаю, большую часть его посетителей составляли мужья, притащенные сюда женами.

— Ага, — ухмыльнулся я, но Даверс не улыбнулся мне в ответ. — Перевозил большую партию травы, — прозвучало слабовато. — Даверс, о чем ты лопочешь?

— Это показывали в новостях. Я не был уверен, что речь идет о тебе, но о ком же еще? Труп женщины и два пропавших Зайбэка, ужасный взрыв в мельбурнском доме. Подозревают, что это подстава.

Я скривился.

— По правде говоря, так оно и есть. Даверс, все сложно. Мы можем выпить?

— Ты хоть понимаешь, что они играют здесь только сегодня? Ну да ладно!

Я полез в карман за деньгами. Ни кармана, ни бумажника. Несколько людей в смокингах смотрели на меня и переглядывались, изумленно поднимая холеные брови. Я только сейчас сообразил, что в одежде Тоби выгляжу скорее как дезертир из героического фильма, нежели завсегдатай оперы. «Со стороны Даверса было очень мило удержаться от ехидных комментариев», — решил я, благодарно принимая оплаченный им стакан ледяного пенистого пива. Мы вышли наружу, в жаркую темноту, и уселись на низкую каменную ограду.

— Ицхаку понравилось бы, — заметил я. — Они с Мириам летали на премьеру в Сент-Луис.

— Кому-кому?

— Как это — кому? Мужу моей тети Мириам!

— Я никогда с ними не встречался, балда. И, если уж на то пошло, даже ни разу о них не слышал. И, кстати, как, черт побери, тебе удалось меня выследить? У меня каникулы, и я работаю в двух местах сразу, дружище. По вечерам — билетером, днем — наемным благовоспитанным системным аналитиком. Ну, и по ночам обычно тоже, придерживаюсь американского времени. Великая штука — Интернет! В то время как мы тут с тобой беседуем, я не только не нахожусь на своем посту билетера, а еще и дважды накалываю янки-босса. А если он узнает, как я жульничаю за его великолепную зарплату, то тут же возьмет на мое место программиста-индуса из Банги…

— Что ты имеешь в виду — никогда не слышал о них?! Ты что, не помнишь тот поток невообразимого дерьма, вылившийся на нашу школьную форму, когда мы… — я замолчал, и ледяной запотевший стакан чуть не выскользнул из моей руки прямо на мостовую. — О черт. Это были мои родители.

Даверс бросил на меня опасливый взгляд.

— Да, дружище, жаль, что так вышло, мне нравились твои предки. И очень жаль, что тебе пришлось уехать, мы могли бы отлично повеселиться вместе с крутыми дайверами и расфуфыренными щеголями. Понимаешь, о чем я?

Мне пришлось поставить стакан на землю и наклониться вперед, низко опустив голову. Кровь стучала в висках. К горлу подступила тошнота. Что за чертовщина?! Моя память слетела с катушек!’Я ни разу в жизни не был ни на одном концерте в Аделаиде! В Мельбурне — да, в Даллас-Брукс-Холле, в ратуше, в консерватории, вместе с тетей и дядей. До того, как они уехали в Чикаго и оставили меня на попечении внучатой тетушки Тэнзи. До того, как они…

— Ты в порядке, друг? Черт, значит, это про тебя говорили в новостях!

— Вроде того, Даверс, — я встал и допил пиво. — Мне нужно еще. Только, Джеймс, я вроде как потерял бумажник. Осилишь покупку спиртного для меня? Ты же знаешь, сколько я могу выпить.

Он выглядел заинтригованным.

— Ну хорошо, мистер Раскольников. Но прежде поклянись, что не убивал ту пожилую леди, что нашли под завалами.

— Слово скаута, доктор Джекил!

В благотворно влияющем на здоровье баре для некурящих на Рандл-стрит, убедив-таки подозрительного бармена, что наши юношеские черты скрывают взрослых, умудренных опытом мужчин, имеющих право покупать и употреблять крепкие напитки, согласно «Алкогольному акту», мы наконец уселись, и я, потягивая ром, попытался перекричать оглушительный хип-хоп, исполняемый группой подростков в кепках и треуголках. Белые австралийские детишки, изображающие черных американских детишек, изображающих американских революционеров XVIII века.

— Ты когда-нибудь слышал о Юргене Шмидхубере?

— Что?

Я прокричал имя Даверсу в ухо.

— А о Конраде Цузе? О компьютерном системном анализе?

— А, я-то решил, ты имеешь в виду композитора. Хм… — он задумался, а подростки подробно объяснили, каким именно образом собираются трахать сучек и увечить их — неважно, в какой последовательности — под соответствующую мелодию. — Вычислительная физика, верно?

— Возможно. Расскажи все, что знаешь.

— Парень, нас такому не учат. Ты читал Вольфрама?

— Нет. Вселенная — это вычисление, выполняемое на каком-то огромном компьютере?

— Да, это Вольфрам. Вроде как. И давай обойдемся без религиозного фанатизма, дружище, это вовсе не означает, что программу написал Некто с большой буквы Н. Это просто семафор.

— Что? — мои барабанные перепонки пульсировали в такт песне о членососах.

— Метафора. Аналогия. Ну, конечно, не совсем, скорее гомология. Если только это правда, во что я, честно говоря, не слишком верю, приятель. Слушай, мне надо пойти поздороваться с писсуаром. Держи мое место!

Давенпорт начал протискиваться в сторону уборных. Девчонка с татуировкой на левой щеке и пирсингом в верхней губе посмотрела на меня, демонстрируя свой пустой стакан. Татуировка изображала красно-фиолетовую головку полового члена, перетянутую колючей проволокой. Я печально пожал плечами, изобразив выворачивание пустых карманов, но она все равно придвинулась поближе. Мое сердце дрогнуло, ведь я знал, что Лун не войдет в зал и не сядет, как ни в чем не бывало, рядом со мной. Я покачал головой, и девчонка пробормотала что-то о гребаных педиках, после чего скривила губу, заставив свое украшение подпрыгнуть. Я снова пожал плечами и продемонстрировал ей правую ладонь. Она уставилась на иероглифы с горестным восхищением. Моя куртка была слишком теплой для летнего вечера, особенно в таком месте, заполненном потными возбужденными телами. Я снял ее, свернул и положил на стул Даверса. Из кармана выпала книга и свалилась на липкий пол. Наклонившись, я поднял ее. Пульсирующие огни вряд ли подходили для чтения, однако я все равно начал читать.

Все огни вспыхнули, как фейерверк.

Святое дерьмо, мы вошли! Стопроцентная суперпозиция. Тот немец из Оксфорда просто обделается, когда узнает! Сейчас она уже должна находиться в произвольной нервной системе придурка. То есть, мы, конечно, этого видеть не можем, ведь анастетики блокируют их двигательную активность. По словам дока, они как будто спят. Забавно, а вот Руфус, когда засыпает перед камином, все равно дрыгает своими волосатыми лапами в погоне за воображаемыми кроликами. Хотя, конечно, нет, думаю, он не может вскочить с закрытыми глазами и врезаться в стену. Интересно, что бы сделала миз Хэндли со своим лишним телом, если бы могла шевелить руками и ногами? Или открывать рот и говорить? Он ведь за всю свою жизнь не сказал ни слова. Удивительно, ведь даже детишки-даунята радостно лопочут, я это по телевизору видела, и, черт побери, не хотелось бы мне такого у себя дома! Как только сканирование генома выявит что-то подозрительное — немедленно в клинику на аборт! Конечно, с даунятами легко, увидел лишнюю хромосому — и прости-прощай! Это ведь еще не дети, а плоды. Но вот с этим парнем явно вышла промашка. Он вовсе не выглядит странным, если не считать веса. Брайан Деннехи, так звали какого-то актера, где же он снимался? В «Рисовальщике»? В «Договоре»? Или… или в «Коконе»? Чушь собачья, Марион таскала меня с собой в кино. Наверное, он был симпатичным ребенком. А теперь превратился в мерзкую груду жира. Ну вот, циклы набирают обороты!

— Доктор, наблюдается синхронная кортикальная активация.

— Это область Брока. Святые небеса, он думает вербальными структурами! Или она.

— Возможно, это не мысли, доктор. А просто вербализованные воспоминания. Однако, что может помнить такой несчастный идиот? Вчерашний суп?

— О, хвала небесам за облегчение! — выдохнул Даверс. Я смущенно оторвался от книги. — В сортире страшно воняет, ну и свиньи! Еще по одной?

Я кивнул и, пока он пытался привлечь внимание бармена, снова открыл книгу.

Когда-то во рту был вкус. Тепло, касавшееся лица, большое влажное тепло, чтобы сосать, а глаза, наверное, были зелеными и крепко зажмуренными. Тянуть, сжимать, кричать, когда вселенское тепло исчезло, принеся боль жестокой ледяной яркости. Скользить и брыкаться, крошечная спящая душа свернулась калачиком, грубо разбуженная, мутные глаза открываются. Белизна, и боль, и вниз, вниз, вниз. Размытое лицо и вкус, исчезнувший, оставивший чувство потери и голода. Звуки слов набросились на меня, но я отказался нарушать молчание души. Огромная грудь и сосущий рот, отвергающий слова, вопиющий из утробы — все свивается и развивается. Черви шевелятся в почве, и растет зеленая трава, и гигантское дерево устремляется в небеса. Женщина с грудями и брыкающимися ногами ушла так давно, что вернуть ее сложно. Всхлипывания при кормлении, визг и приглушенные крики из других комнат. Я лежал на спине в колыбели парящего надо мной дерева и слушал. Мы с женщиной были связаны в глухо стучащей темноте, нас навечно соединил шнур из плоти. И мы оставались одним целым, даже когда вспыхнул свет, и наступил шум, и накатил ужас падения. Она лежала и умоляла Господа забрать ее, больная, кашляющая, отчаянно одинокая. Я смотрел в белую бесконечность потолка, далекую четкость линий там, где стена сходилась со стеной. Теперь моя жизнь всегда будет пустой. Помнить — это обязанность. В ее исполнении мало радости, но таков мой удел, и я поделюсь с тобой в мои часы под деревом. Вот как я себе его представляю: все, что я делаю, во тьме или свете, во имя тебя. Вселенная есть история без сюжета. Шепчущая исповедь для твоего успокоения. Неважно. Есть воспоминания, лежащие в одиночестве, и их порядок, и, наконец, надежда на дерево и пурпурно-голубой конец.

— Увлекательное чтиво? Труд по вычислительной космологии, надо полагать? Твое здоровье!

Я автоматически поднял новый стакан, выпил. Сознание начинало затуманиваться.

— Да нет, это просто… это… — мне казалось, будто часть моего мозга связали и уволокли в крошечную комнатку, где заставили наблюдать за кошмарными жестокими пытками. Я не мог смотреть — но не мог и отвернуться.

Дженни Хэндли застонала, мигнула. С некоторым трудом открыла глаза и, быстро моргая, посмотрела через всю комнату на меня. Я знаю, как это тяжело — очутиться в чужой голове.

— Боже, — сказала она, словно человек, разговаривающий во сне. Ее язык высунулся наружу, облизнул губы. — Он не…

Я молчала, выжидающе глядя на нее. В таких ситуациях последнее дело — подсказывать свидетелю.

— Я всегда думала, что он… он… — Джесс Хэндли закрыла глаза, и по ее лицу потекли слезы. — Глупый. Хуже, чем глупый. Недоумок. О Господи, доктор, он наблюдает, как мы наблюдаем за ним!

Мне захотелось снова надеть куртку. Закрыв книгу, я сунул ее обратно в карман. Затем посмотрел на Даверса, окаменев от внезапной догадки. Лежавшей, между прочим, на самом виду.

— Ты правда никогда не встречался с Мириам или Ицхаком? — естественно, не встречался.

— Не-а. Дружище, ты меня беспокоишь. Давай лучше вернемся к нормальной теме для разговора, например, к алгоритмам волновых функций.

— Все в порядке, шеф, — я поднялся на ноги. — Без дураков, ты действительно спас мне жизнь. С меня причитается, Даверс. Передавай сестре наилучшие пожелания.

— Кстати, она теперь танцует в Ковент-гардене. Тебе есть, где переночевать? Деньги на такси нужны?

— Все отлично! — я легонько толкнул его в плечо, смачно чмокнул татуированную девчонку прямо в губы — просто так, на удачу — и отправился в туалет. Там и правда воняло. Я дождался своей очереди, запер дверь, стараясь не смотреть на унитаз, в который какой-то наркоман недавно выблевал половину своего легкого, и открыл Schwelle.

— Третий уровень Тегмарка, — сказал я, не уверенный, что это сработает. — Дай мне Одда.

Я сидел перед экраном, занеся пальцы над клавиатурой. На побитом штормами апплете возвышался маяк, его луч рыскал по сторонам, выхватывая из мрака странные и ужасные вещи, иногда поворачиваясь, чтобы ослепить меня, а затем вновь впиваясь в непроглядную, исхлестанную дождем ночь. Волны грозно бились в моих наушниках.

— Привет, Одд, — кивнул я машине. — У меня есть к тебе несколько вопросов.

— Привет, Август. Во всех портах буря, верно?

— Думаю, ты можешь провести меня прямо к ответам в конце книги, так?

— Следующий вопрос!

— Мне нужен доступ к ЧАВО.

— Вопросы часто задаваемые, Август, да редко отвечаемые.

Я не сдавался:

— Кто такие деспойлеры? Можно ли остановить их, чтобы они не причинили вреда Лун и остальным?

— Два по цене одного? Это наше стандартное предложение здесь, в Центральном состязании.

Я невидящими глазами уставился на меняющуюся картинку на экране. Значит, загадки? Отлично! Система сообщала мне, что по определению в каждом Состязании участвуют два игрока. По меньше мере. И Организатор игры, но это мы уже проходили.

— И как мне их остановить, тухлые твои мозги?

— Играй лучше. Опрокинь стол. Или перепиши правила, как сделала Джан.

Дерьмо. Банальности и недоговоренности. Интересно, шла ли эта беседа исключительно в моем отупевшем сознании? В данной квантово-вариабельной параллели, в данной вселенной на данном Т-уровне, данное полуразумное существо написал мой двойник, что, однако, не означало полной автономности Одда. Быть может, он представлял собой проекционный экран, отражение того, что я хотел услышать на самом деле. Не более информативное, чем сон. Нет! Я потряс головой. Я желал, чтобы система говорила правду!

— Что такое Состязание, Одд? В двадцати пяти словах?

— Слова тебе не помогут, Август. Вот нотация.

На экране замелькал каскад математических символов, быстрее, нежели мои глаза успевали что-то уловить. Однако нечто внутри меня успевало. Стрижающая грамматика ухватила логику, проглотила ее, переварила и погрузилась в размышления. В моем животе словно поселился маленький лохматый зверек, сытый и задумчивый.

— Гипотеза Судного дня, — пробормотал я, уцепившись за одну из нитей.

— В частности, — отозвалась машина. — Динозавры! Бзззт! Неправильный ответ, покиньте доску. Хомо сап? Колесо вращается. Вероятности не слишком велики. Но глянь-ка, у каждого Облака Непознанного серебристое подбрюшье!

— Прекрати нести свое оракульское дерьмо! — в коридор выглянула учительница, услышала меня, нахмурилась и покачала головой. Я проигнорировал ее. Я понимал, что это глупо, но все равно угрожающе раскрыл правую ладонь перед экраном. Возникшая на нем карикатурная ухмыляющаяся физиономия Альфреда Э. Ньюмана [38] в притворном ужасе зажмурилась. Мне же было не до смеха. — Мои родители живы?

— Можно сказать и так. Будет и на их улице праздник.

— Твою мать! — я взбешенно ударил кулаком по клавиатуре, и она развалилась пополам.

— Не порть другим удовольствие, — надулся Одд. — Ты и так знаешь, что делать.

Экран вспыхнул и погас.

Еще мгновение я не шевелился. На задворках моего сознания кипела нотация. Ох. Ну конечно.

— Веди меня к Мириам! — приказал я операционной системе.


Содержание:
 0  Игроки Господа : Дамиен Бродерик  1  Один : Дамиен Бродерик
 2  Два : Дамиен Бродерик  3  Три : Дамиен Бродерик
 4  Четыре : Дамиен Бродерик  5  Пять : Дамиен Бродерик
 6  Шесть : Дамиен Бродерик  7  Семь : Дамиен Бродерик
 8  Восемь : Дамиен Бродерик  9  Девять : Дамиен Бродерик
 10  Десять : Дамиен Бродерик  11  Одиннадцать : Дамиен Бродерик
 12  Двенадцать : Дамиен Бродерик  13  Тринадцать : Дамиен Бродерик
 14  Четырнадцать : Дамиен Бродерик  15  Пятнадцать : Дамиен Бродерик
 16  Шестнадцать : Дамиен Бродерик  17  Семнадцать : Дамиен Бродерик
 18  вы читаете: Восемнадцать : Дамиен Бродерик  19  Девятнадцать : Дамиен Бродерик
 20  Двадцать : Дамиен Бродерик  21  Двадцать один : Дамиен Бродерик
 22  Двадцать два : Дамиен Бродерик  23  Двадцать три : Дамиен Бродерик
 24  Двадцать четыре : Дамиен Бродерик  25  Двадцать пять : Дамиен Бродерик
 26  Послесловие : Дамиен Бродерик  27  Использовалась литература : Игроки Господа



 




sitemap