Фантастика : Юмористическая фантастика : Эпилог : Мария Быкова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35

вы читаете книгу




Эпилог


Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.
Гум-ил-Лев, солнце лыкоморской словесности
1

Так закончился первый свадебный день. Но был еще второй, и третий, и четвертый — принц не жалел денег, лыковка в фонтанах все не кончалась, и дружба братских народов крепла на глазах. Академия вдобавок прекрасно помнила, что еще немного — и начнется учебный год, а там уж будет не до праздников. Словом, гуляли про запас.

Про молодоженов, естественно, уже на второй день все и думать забыли. Они не возражали. Однако когда в последний вечер Саид вдруг потребовал слова, почти все гости ухитрились вспомнить, кто он такой и почему говорит с таким забавным акцентом.

— Мы приготовили гостям небольшой сюрприз, — старательно выговаривал принц, а Полин тихонечко поправляла его, когда он путался в грамматических категориях. — Для каждого из вас приготовлен подарок. Он зачарован так, чтобы узнавать…

— Узнать, милый…

— …чтобы узнать только своего владельца. Найденное сокровище обрадуется вам так же, как вы обрадуетесь ему. Но если оно узрит в вас чужака…

— Загрызет на месте… — шепотом закончил Хельги Ульгрем.

Я недовольно покосилась на вампира: из-за его слов я не расслышала, что хотел сказать Саид.

Молодой супруг сделал поистине царский жест.

— Ищите! — повелел он.

И все кинулись искать.

Поиски длились до самого утра. Самые везучие нашли свои подарки на этажах Академии; невезучим пришлось обшарить и чердаки, и подвалы, и подсобки, и прилегающую территорию, которая в ведомостях значилась как «лесопарк». То и дело раздавались яростные вопли: «узрев чужака», подарок ругался во весь голос, жалуясь на бандитов, пиратов, грабителей и прочих преступных элементов, падких до чужого добра.

Хуже всех пришлось Хельги. Он искал свой подарок до шести утра. Всю ночь его печальная фигура появлялась то там, то здесь, и каждый новый подарок, к которому он с надеждой протягивал руки, считал своим долгом возмутиться громче и визгливее, чем предыдущий.

— Убери свои грязные ручонки, Хельги Ульгрем! — слышался очередной пронзительный вопль. — Я не твой подарок! Я подарок несравненной Ликки де Моран — и не говори, что не знаешь такой!

Ликки (Анна, Катрина, Валентин де Максвилль — имя и фамилия, понятное дело, всякий раз были разными) — немедленно кидалась туда, откуда слышался этот крик. А печальный Хельги с тяжелым вздохом шел дальше.

Было шесть часов утра, когда я, поднимаясь по боковой лестнице, услышала следующий диалог:

— Дорогой подарок! Ты… ты… вы…

— Да твой я, твой! — рявкнул подарок и тут же смолк. Зашуршала оберточная бумага, послышался счастливый вздох.

— Ты просто чудо! Мы созданы друг для друга… — прерывающимся голосом поведал миру вампир.

Но до самого Нового года близнецы аунд Лиррен, едва завидев вампира, слаженно заводили:

— Убери свои грязные ручонки, Хельги Ульгрем! Я не твой подарок… эй, Хельги, ты куда?

Вампир был готов растерзать эту парочку, но эльфов было двое, а он — всего один. Вдобавок они лучше знали боевую магию. Поэтому Хельги предпочитал спасаться бегством.


Время шло. Все возвращалось в свою колею. С первого числа мы вышли на учебу; я долго не знала, как вести себя с Рихтером, и отмалчивалась на практикумах. Я обиделась на него — действительно, сильно обиделась. Но целый месяц я жила в комнате одна, и по вечерам у меня не было другого занятия, кроме как думать. Мысли лезли самые разные, большей частью — довольно грустные, но однажды я приказала себе собраться и подумать логически.

Ничто не остается неизменным. Где та девушка, которая поступала в Академию, создавала мгымбра, взламывала рихтеровскую лабораторию? Все меняется, и все меняются; что толку пытаться повернуть время вспять?

Нас было трое. Поначалу, когда я вспоминала о том сумасшедшем путешествии от Межинграда до Даркуцкого кряжа, в горле вставал комок. Нас было трое, мрыс дерр гаст!.. И мы были одно. Такое больше никогда не повторится.

Но прошлое прошло, и нужно учиться жить дальше. Наши дороги на какое-то время пересеклись, а потом вновь разбежались в разные стороны. Боги мои, боги! Что общего может быть между волкодлаком, магистром и студенткой? Если вдуматься, то магистра и студентку разделяет даже больше, нежели, например, студентку и волкодлака…

У каждого из нас — свой путь, своя жизнь, свой выбор. Так что Эгмонт, наверное, был прав, хотя и жесток. Нечего цепляться за прошлое; нечего лезть друг другу в душу.

Я, знаете ли, тоже не поощряю фамильярности.

И у меня теперь был Жоффруа Ле Флок.

Да! Я такая же девушка, как и все; у меня есть личная жизнь, мне дарят цветы, водят в театр и кормят мороженым. Мы целуемся в укромных уголках, говорим друг другу глупости, ссоримся и мирился… Что там еще нужно делать?

Если уж говорить о личной жизни, у Сигурда тоже все налаживается. У него есть мистрис Рэгмэн. А у магистра Рихтера нет ничего, кроме преподавательского гонора и боевого верблюда. И поделом!..

В середине осени к воротам Академии подкинули маленького белого верблюжонка. На шее у него висел кожаный футляр для писем. Верблюжонка, разумеется, отдали Рихтеру. Письмо вручили ему же, однако через неделю вся Академия знала, что на подходе еще тридцать два верблюжонка, которые, по достижении сообразного возраста, тоже будут переданы законному владельцу. Гном-завхоз расширял верблюжатню. А Рихтер каждый день ездил выгуливать своих питомцев. Для него установили стационарный телепорт, и вскоре зрелище «магистр Рихтер верхом на боевом верблюде уезжает по делам» сделалось привычным, как игры фэйри в фонтане.

Прошел месяц — из свадебного путешествия вернулась Полин. Она загорела, в совершенстве освоила восточный макияж и в разговоре то и дело сбивалась на кафский. Она тоже изменилась — неуловимо, но отчетливо. Взять хотя бы макияж: то, что смотрелось слишком вычурно на лице у Полин де Трийе, выглядело удивительно гармонично у принцессы Кафской. При этом на все про все у Полин по-прежнему уходило не более семи минут.

Теперь алхимичка увлекалась Востоком и учила сразу два языка. По вечерам она хватала пергамент, подсаживалась ко мне и начинала рисовать самые разные иероглифы, на ходу объясняя их значение. Все эти черточки, палочки и крючки моментально вылетали у меня из головы, но Полин не сдавалась и упорно объясняла, что вот это «весна», это «человек», а это «маленькая глупая Яльга, которая не понимает своего счастья».

Самым сложным оказалось отучить ее говорить о себе во множественном числе. Поначалу я не могла понять, о чем это она: «Мы думаем, что…» — или: «Мы полагаем, будто…» Через неделю мы кое-как расправились с этим. В качестве компромисса пришлось согласиться на формулировку «наш муж». С этим бороться было бесполезно.

Наш муж навещал Полин каждые выходные, если его не задерживали дела государственной важности. В этом случае принцесса отбывала в Каф к супругу, пользуясь все тем же рихтеровским телепортом.


Неделя за неделей пролетали с невероятной скоростью. По будням — учеба, по субботам — подработка, по воскресеньям — Жоффруа Ле Флок. Телепат считал своим долгом грамотно организовывать мой досуг, и за несколько месяцев мы последовательно изучили весь оперный, балетный и драматический репертуар столичных театров. Когда театры наконец-то закончились, Жоффруа переключился на музеи, литературные гостиные и выставки современного искусства.

Потом кончились и музеи. Начались семейные торжества.

У Жоффруа обнаружились весьма обширные родственные связи. Каждые выходные кто-то из Ле Флоков рождался, умирал, женился или отмечал юбилей. Я познакомилась с матерью Жоффруа, его отцом, тремя старшими и одним младшим братом, а также многочисленными кузенами, кузинами, двоюродными племянниками и троюродными тетками. Вскоре я могла уверенно нарисовать все их родословное древо и понемногу начинала подозревать, что Жоффруа совсем не против добавить к этому древу новую веточку. Впрочем, пока он об этом не заговаривал.

И то хорошо.

Я долго собиралась написать Сигурду, но мыслей было так много, что они просто не помещались на пергамент. Несколько черновиков отправились в мусорную корзину, еще парочку я сгоряча спалила малым боевым пульсаром (Полин долго проветривала комнату, а ворчала потом еще дольше). Дело кончилось тем, что Сигурд сам мне написал. Он был краток.

«Здравствуй, Яльга, — незамысловато начинал волкодлак. — Чего не пишешь? Хотя, может, тебе и писать некогда. Эгмонт вон все грозился тебе показать, где раки зимуют. У нас все хорошо. Капуста в этом году уродилась — загляденье, а не капуста! Мать уже все кадушки засолила. И половинками, и четвертушками, и с мочеными яблоками, и со свеклой, и просто так. Так что приезжай к нам, Яльга, покуда еще хоть что-то осталось. А то ведь съедим, так и не попробуешь. Ждем вас с Эгмонтом на выходных. Сигурд».

Я дважды перечитала этот гимн волкодлачьим соленьям и сглотнула слюну. Рот аж свело, так хотелось попробовать капусту половинками, четвертушками, с мочеными яблоками, со свеклой и — мрыс с вами со всеми! — хотя бы просто так. Ради этого я согласна была даже вытерпеть Рихтера. К тому же после того разговора на свадьбе Полин прошло уже достаточно времени, и мы успели привыкнуть к заново очерченным границам.

Но все оказалось гораздо проще. В четверг Рихтер выдал нам задание в три раза больше обычного, а в пятницу на стенде с расписанием появился небольшой листок, сообщавший, что на ближайшую неделю пары магистра Э. Рихтера у адептов отменены, но непременно будут восстановлены, когда преподаватель вернется из командировки. Освободившееся время адептам надлежит использовать для самообразования.

«Чтоб тебя там виверна сожрала!» — без особенной надежды подумала я.

У Сигурда было… хорошо. Хвала богам, уж он-то не был моим преподавателем, и мы долго-долго вспоминали прошлогодние приключения, заедая их половинками, четвертушками и мочеными яблоками. Оборотень напрасно меня стращал: капуста и впрямь уродилась на славу и в случае голода Арра могла дотянуть до весны на одних капустных запасах.

Очень удачно, что Эгмонт отбыл в командировку. Арра была не тем местом, где можно сохранять официальные отношения. А общение в неформальной обстановке тяготило бы нас обоих.

На следующие выходные я ловко откосила от встречи с Ле Флоками, объяснив это необходимостью заняться самоподготовкой. «Рихтер вернется — мне мало не покажется! — честно сказала я Жоффруа. — Ты ведь меня понимаешь, правда? Я очень хочу, но…»

Жоффруа понял, хотя выглядел он весьма разочарованным. А я благополучно не стала уточнять, чего именно очень хочу.

Через неделю у Полин состоялось новоселье в ее кафском дворце. Разумеется, мне, как ее лучшей подруге, необходимо было там присутствовать. «Протокол, Жоффруа! — еще честнее сказала я. — Ну ты ведь понимаешь, правда?» Ле Флоку совсем не обязательно знать, что новоселье являлось чисто формальным и по справедливости должно было называться «праздник по случаю ремонта левого флигеля южного крыла».

К следующим выходным из командировки, верхом на боевом верблюде, вернулся Рихтер, и мне на самом деле стало не до Ле Флоков.

Так прошел месяц. Семестр понемногу заканчивался, я готовилась к сессии, а по Академии ползли слухи о том, что на Новый год адептов ожидает нечто необыкновенное. Но до Нового года еще нужно было дожить. Я дописывала курсовую работу, спала на ходу и едва не ночевала в библиотеке.

В то воскресное утро я проснулась очень рано и долго лежала, задумчиво глядя в потолок. Этот день был моим! Я работала всю неделю как проклятая и вот теперь наконец смогу отдохнуть. Через заиндевевшее окно ярко светило солнце; я видела краешек неба, по-зимнему бледного, но очень ясного. Вот сейчас я разбужу Полин, позавтракаю с ней и завалюсь обратно еще на пару часиков. Потом проснусь, почитаю книжку, может быть, схожу прогуляюсь…

И тут меня осенило. Какое там «завалюсь», какое там «прогуляюсь»! Сегодня же именины тетушки Софи, на которые мы с Жоффруа непременно должны пойти!

С тихим стоном я уткнулась лицом в подушку. И ведь нельзя отвертеться — я и так прогуляла три семейные встречи…

В комнате было холодно — несмотря на все усилия Полин, из щелей нещадно дуло. Я завернулась в одеяло, прислонилась к стене и мрачно посмотрела на тумбочку. Там стоял небольшой букет глициний — в этом сезоне глицинии были самыми модными и дорогими цветами. Правда, я все равно предпочитала розы…

Я увидела себя как будто со стороны — и поняла каким-то холодным, действительно отстраненным знанием, что моя жизнь уже давно не принадлежит мне. По какому праву Жоффруа Ле Флок решает, что мне делать, с кем встречаться, что любить? Я сама позволила ему это. Я ошиблась. Что ж, значит, мне эту ошибку и исправлять.

Приятный выходной летел в тартарары, но это не имело никакого значения. Решившись, нужно идти до конца. Я оделась, тщательно причесалась и написала Жоффруа короткое письмо. Я думала, что буду размышлять над каждой строчкой, но слова сами собой ложились на пергамент. Конечно, есть вещи, которые правильнее говорить лично, а не в письме. Но для этого нужно было найти Жоффруа, а выяснять отношения в доме престарелой именинницы — все-таки не лучшая идея.

Особенно если учесть, что Жоффруа — ее любимый племянник, а темпераментом боги не обидели ни меня, ни его, ни тетушку Софи.

Уже через час мы с Ле Флоком сидели в вестибюле, и я перебирала бусинки собственного браслета, выслушивая, как я несправедлива, как сильно маг меня любит и как глупо поддаваться минутному капризу. Каприз добил меня окончательно, да и бусинки кончились.

Я встала, прервав араньенца на середине фразы:

— Извини, мне правда пора идти. Я благодарна тебе… действительно, очень благодарна. Но этого мало, Жоффруа! Нам обоим этого мало…

— Мало, — согласился араньенец. — Но, быть может, ты все-таки скажешь, в чем дело? Я чем-то обидел тебя? Я был невнимателен? Неучтив? Яльга! Да скажи наконец, что я сделал не так! Нам же было хорошо с тобой!

Он был бледнее обычного и очень четко выговаривал каждую фразу. Не нужно было прибегать к телепатии, чтобы понять, что он обижен, рассержен и ровным счетом ничего не понимает. Он же все делал по правилам: ухаживал, дарил цветы, водил в приличные места, даже с семьей познакомил! И вот девушка, которая еще вчера была со всем согласна, вдруг ни с того ни с сего объясняет, что он, магистр Ле Флок, — ее приятное, но прошлое!

Мне было жаль его. Но лучше пусть я буду жалеть его, чем свою загубленную жизнь.

— Ты прав, Жоффруа. Нам действительно было хорошо. А я хочу жить дальше.

Я сняла с пальца кольцо, которое Ле Флок подарил мне месяц назад. Такое кольцо означает, что вскоре тебе сделают предложение. Месяц назад мне это понравилось. Сейчас у меня уже не было права носить его.

Араньенец отшатнулся от меня, словно я его ударила.

— Зачем ты так? Я могу понять и принять твой отказ, но для чего ты меня еще и унижаешь? Неужели ты считаешь меня таким… таким…

— Извини, — быстро сказала я. — Тогда я оставлю его на память, хорошо? Я… честно, я не хотела тебя обидеть.


Последние дни старого года выдались очень тягостными. Мне, кажется, никогда еще не было так одиноко. Я не жалела о разрыве с Жоффруа, но раньше мне хотя бы было с кем поговорить. Полин — это хорошо, и очень хорошо, но, когда два человека живут в одной комнате, время от времени им нужно отдыхать друг от друга. Иначе дело кончится зверским убийством.

Новогодний бал почти не отличался от прошлогоднего. Наученная горьким опытом, я заранее позаботилась о платье, прическе и украшениях. Правда, на уроки танцев времени уже не хватило. Но женщина без недостатков — это не женщина, а гомункулус. Решив не изображать из себя гомункулуса, я танцевала как умела. На отдавленные ноги, во всяком случае, никто особенно громко не жаловался.

В два часа ночи мы высыпали на улицу зажигать фейерверки. Под моими туфлями скрипел снег; все небо было усыпано мелкими звездами, и мороз стоял такой, что смерзались ресницы. Впрочем, обогревающего заклинания хватило, чтобы досмотреть фейерверк до конца.

Вернувшись в зал, я первым делом кинулась к стойке, где наливали глинтвейн. Заклинание — это прекрасно, но горячее вино со специями, да еще в новогоднюю ночь, — это почти святое. Рядом со мной стоял Генри Ривендейл; мы чокнулись кружками с горячим глинтвейном, пожелали друг другу счастливого Нового года, а потом, допив вино, отправились танцевать.

Все было хорошо, и ничто не предвещало беды. В пятом часу утра, когда у меня протерлась подметка, вампир вызвался проводить меня до комнаты. Мы прошли по темным коридорам, смеясь и болтая о всякой чепухе, но, немного не доходя до нашей двери, Генри остановился.

С самым серьезным видом он вынул из внутреннего кармана небольшой футляр темно-зеленого бархата. Внутри у меня все похолодело, но я решила, что надо бороться с начинающейся паранойей.

— Вот, — красноречиво сказал вампир. — С Новым годом, Яльга. Надеюсь, тебе понравится.

Предчувствуя нехорошее, я медленно открыла футляр.

Да. Интуиция не подвела. Внутри, на специальной подушечке, лежал эльфийский серебряный гарнитур — серьги и кольцо, украшенные зеленовато-золотыми камнями. Хризолиты, кажется. И топазы…

А как все хорошо начиналось…

Я теряла хорошего, надежного друга — возможно, лучшего из моих друзей, не считая Сигурда. Но Сигурд — это почти что я. А Генри — это совсем другое дело!

— Нравится? — с надеждой спросил вампир.

— Нравится, — обреченно сказала я. — Но знаешь что, Генри…

— Не надо, — перебил меня Ривендейл. Он все прекрасно понял. — Не говори сейчас ничего. Это просто подарок на Новый год — и ничего более. Я все понимаю, и я подожду. Я буду ждать долго, Яльга, — столько, сколько потребуется. Только не говори мне сразу «нет». Договорились?

Я отрывисто кивнула. Ничего другого мне не оставалось.


На этом, хвала богам, мои любовные приключения исчерпались. Каникулы прошли, наступил второй семестр. Теперь я работала еще и по воскресеньям, выторговав у гнома-корчмаря двойную оплату. Денежки шли, знания накапливались, а зима тем временем сменилась весной. А там уже недалеко и до лета.

2

Лето выдалось какое-то бестолковое: не то жаркое, не то мокрое, а главное — донельзя суетливое. Дождь шел чуть ли не каждую ночь, и я привыкла, что наутро весь Межинград превращается в одну большую лужу. К полудню лужи обычно высыхали: жара стояла такая, что даже мухи куда-то попрятались. Но ближе к вечеру небо вновь затягивало тучами, и над городом будто поворачивали невидимый кран.

В это время я как раз проходила производственную практику в небольшой северной деревеньке и дважды в неделю телепортировала в столицу, чтобы отчитаться перед непосредственным руководством. Руководство намекало, что не прочь видеть меня немного реже, но я откровенно маялась от скуки. В эту деревеньку каждый год засылали адептов-практикантов, и вся местная нежить успела понять, что связываться с нами еще хуже, чем со взрослыми магами. Кто там был опасен — так это мухи: здоровенные оводы размером с полпальца, которым было глубоко начхать на все мои заклинания.

К концу практики я вспомнила, что должна вести дневник, и, почесываясь, перелистала методичку по боевой магии. Так. Упыри, болотники, порча, залом…

Всю ночь, при свече, я писала дневник. Перед моим внутренним взглядом проплывали картины великих битв, иллюстрации к учебнику, отрывки из хрестоматий и прошлогодние воспоминания. К утру дневник был готов. Я перечитала его, почистила кляксы и поняла, что одна эпическая поэма «Битва с упырем в болотах у деревни Большие Телушки» достойна высшего балла и благодарственной надписи в диплом.

С другой стороны, было немного боязно. Врать я умела, но врать так нагло мне раньше не доводилось.

К моему огромному облегчению, смешанному с некоторым разочарованием, руководитель практики даже не открывал дневника. Он задумчиво посмотрел на мои искусанные руки и посоветовал хорошую мазь от зуда.

— А что с зачетом? — рискнула я.

— Зачет зачтен, — меланхолично ответил преподаватель. — Кстати, не хотите ознакомиться с материалами предыдущих практикантов?

Я неуверенно пожала плечами, и он вынул из тумбочки две огромные растрепанные папки.

— Читайте, — все с той же задумчивостью посоветовал он и ушел пить чай.

Я открыла чей-то дневник и с первой же страницы погрузилась в мир суровых воинов, жутких тварей и кровавых сражений. «Упырь пер на меня, размахивая задушенным петухом, — смачно излагал какой-то бывший второкурсник. — Но я вспомнил практикум номер двадцать шесть от седьмого стужайла прошлого года и применил заклинание двух зеркал…»

Если верить папкам, деревня Большие Телушки была самым опасным местом в обитаемых землях.


В начале грозника я вернулась в Академию — там меня уже ждало письмо, запечатанное фамильным перстнем Леснивецких. Я вскрыла конверт из чистого любопытства: расставались мы со вновь обретенными родственниками на довольно радостной ноте, не испытывая ни малейшей печали от предстоящей разлуки, и я совершенно не представляла, для чего братья могут мне написать.

Сказать, что я была удивлена, — значит ничего не сказать. В письме, написанном несколько коряво, зато чистосердечно, братья выказывали обиду на то, что за целый год я ни разу не приехала под отчий кров. «Отчий кров» добил меня окончательно. «Людям в глаза стыдно смотреть, — писал Михал. — Что ж мы за гады такие, коли нас даже единокровная сестра видеть не хочет? Ежели чем провинились, ты уж прости нас, потому как не дело это, коли в семье разлад!»

Я долго думала, как мне поступить. Помощь пришла от Генри Ривендейла. Как выяснилось, земли Леснивецких и земли Ривендейлов располагались не то чтобы сильно близко, но и недалеко. В итоге сначала мы с Генри заехали в маеток Леснивецких, где состоялось повторное единение семьи, а потом отправились к родителям вампира, где меня встретили тоже очень хорошо. Единственное, что немного напрягало, — это то, как внимательно рассматривала меня матушка Генри, многоуважаемая герцогиня Ривендейл. После я, как и обещала, вернулась к братьям и провела целую неделю — правда, не столько под отчим кровом, сколько на лоне природы. Получилось нечто вроде дополнительной практики, но никто не возражал: народ только радовался появлению такой замечательной панночки, которая, ежели что, и корову подлечит, и упыря в могилу загонит. Кстати, упырь был дохленький, не успевший толком набраться сил, но после его усмирения братья зауважали меня еще больше прежнего.

На счастье, пан Богуслав Раднеевский был отправлен князем-воеводой с посольством. Я не выясняла, куда именно, — главное, что далеко и надолго. Третьего объяснения в любви за год я могла и не пережить.

Обратно я вернулась в начале зарева — одна, без Ривендейла, который обещал приехать в Академию приблизительно в двадцатых числах. В принципе я была рада немного побыть одна — кроме того, за время тесного общения с вампиром выяснилось, что у него имеется одна, но очень странная привычка: замолкать на полуслове и смотреть на меня внимательным проникновенным взглядом. Вероятно, у Ривендейлов это было фамильное.

Словом, лето удалось.

Академия встретила меня запахом краски, олифы и прочих строительных жидкостей. По коридорам сновали бригады гномов-маляров, таскавших ведра, кисти, складные лестницы и матерчатые мешки, в которые можно было запихнуть боевого слона. Пару раз на меня опрокинули ведерко с краской, и только чудом я успевала слевитировать ее обратно. Полин еще не вернулась; честно говоря, во всей Академии обреталось от силы два или три адепта.

Зато преподаватели присутствовали в полном составе — и каждый, наткнувшись на меня в коридоре, считал своим святым долгом выдать студентке какое-нибудь Особо Важное Поручение. Единственным исключением была Эльвира Ламмерлэйк. Как-то раз я встретила ее недалеко от теплицы; алхимичка медленно шла по направлению к подземельям, удерживая в воздухе силой мысли разом семь горшков. В каждом имелся цветок, который необходимо было подбодрить и успокоить.

— Магистр Ламмерлэйк, вам помочь? — благородно предложила я. Все равно делать мне было нечего.

В коридоре было темно, и Эльвира, занятая семью цветками одновременно, не сразу сообразила, кто именно предлагает ей помощь. Магичка радостно встрепенулась, но цветы, которым не надо было никого подбодрять и поддерживать, мигом просекли, кто стоит перед ними. Как по команде, они свернулись в шары и втянули листья, так что снаружи было видно только плотное переплетение стеблей.

— Что это с вами тако… — Эльвира подняла глаза, увидела меня и невольно сделала защитный жест. — Нет-нет, студентка Ясица, благодарю вас, не надо!

Ближайший ко мне цветок сотрясался от мелкой дрожи. Я растерянно шагнула к стене, и магичка прошла мимо. До меня донесся слитный облегченный вздох; посмотрев ей вслед, я увидела, что вокруг горшков сияет радужная пленка защитного купола.

«Однако», — не без уважения к себе подумала я.

— А если вы хотите помочь, студентка Ясица, — донеслось из-за поворота, — лучше идите в библиотеку! Магистр Зирак разыскивает вас с самого утра.

Совет был неплох, и я отправилась куда сказали.

Там и верно для меня нашлось немало работы. Я помогла снять книги с полок, разбавила краску олифой, сбегала за кисточкой, подкрасила подоконник, вбила в стену гвоздь, съездив себе молотком по пальцам, нашла, куда исчезла кисточка за те две минуты, которые потребовались на воссоединение гвоздя со стеной, и с удивлением узнала, что вбивать его надо было совершенно в другое место. Гноменок Ригли, вытянувшийся за лето, бодро покрывал новые полки лаком; время подходило уже к восьми часам, и Зирак, вбив гвоздь куда надо, отпустил меня восвояси.

Насвистывая под нос старую эльфийскую песенку, начинавшуюся со слов «Нас вечер встречает прохладой…», я бодро выскочила из библиотеки — и буквально столкнулась с Рихтером. Вот это было… нехорошо.

В последнее время преподаватели встречались мне кто часто, кто редко, но, так или иначе, за день я пересекалась почти что со всеми. Даже с бестиологом, который прилагал все усилия, чтобы по максимуму избегать этих встреч. Единственным, с кем мне ни разу не удалось пересечься, был Эгмонт. Иногда я видела, как он торопливо сворачивает за угол, иногда слышала в отдалении его голос. С одной стороны, было немного обидно, что декану нет никакого дела до того, как его студентка провела такую интересную практику… вдобавок мы же все-таки друзья — ну или были друзьями! Несмотря ни на что, мне отчаянно не хватало тех времен, когда нас было трое и мы были одно. Но что прошло, того уже не воротишь. Нынешний Эгмонт разительно отличался от того, каким он был когда-то. Каждая встреча только добавляла сложности в мою и без того не слишком легкую жизнь. Теперь он окончательно потерял представление о том, что способна сделать студентка второго курса, а что находится выше сил человеческих. Ну — или не совсем человеческих, но все равно выше.

Поэтому, выскочив из библиотеки и столкнувшись с деканом нос к носу, я не испытала никакой радости. Зато Рихтер, как ни странно, обрадовался.

— Студентка Ясица, вы очень кстати, — заявил он, глядя куда-то мимо меня. — Директор только что сообщил мне, что сегодня вечером в столицу с официальным визитом прибывает Аррани Валери.

Год назад я бы радостно завопила: «Эгмонт! Что, правда Лерикас приезжает?!» Сейчас я стояла, хмуро смотрела в окно и ожидала дальнейших инструкций.

Рихтер подергал себя за ухо — появилась у него такая привычка.

— Собственно, она прибудет уже через полчаса. Я сейчас буду немного занят, так что встречать ее придется вам. Короче, вы ее встретите и проводите…

Тут он запнулся и яростно дернул ни в чем не повинное ухо. Ухо медленно наливалось красным. Я с интересом наблюдала за процессом и гадала, что случится раньше: ухо оторвется или Эгмонт сообразит, что запасного у него все-таки нет. Он же не василиск из глазной серии.

Но тут до меня дошло, о чем речь, и я едва не подпрыгнула на месте. Где я встречать буду Лерикас — в резиденции царя-батюшки? Меня ж туда не пустят! Эгмонт что, совсем свихнулся?

Все это, правда в чуть более мягкой форме, я выложила Рихтеру.

Тот уставился на меня непонимающими глазами. Было заметно, что маг борется с желанием постучать себе по лбу (в скобочках — мне, в скобочках — нужное подчеркнуть).

— Что с вами, адептка? — устало спросил он и повторил, подчеркивая каждое слово: — Аррани Лерикас — приезжает! В Академию, к нам, а не к царю-батюшке. Она же конунг! С каким еще визитом она может приехать, кроме как с официальным?

— Понятно, — быстро сказала я, чтобы он не сомневался в моих мыслительных способностях. — Лерикас, приезжает, уже через полчаса. Где встретить и куда проводить?

— Встретить на границе зоны телепортации, а проводить в… — Эгмонт вновь запнулся, но я уже сообразила и закончила за него:

— В вашу лабораторию. Я права?

— Да. Да. Конечно. В лабораторию… — Рихтер кивнул, потом улыбнулся, потом добавил: — Ладно, я пошел, дел еще много… — И исчез за поворотом.

Я недоуменно посмотрела ему вслед. Магистр, вы знаете, есть такие травки — валерьянка, например…

Значит, Лерикас приезжает. Это… это здорово, честное слово! Я улыбнулась, чувствуя, что настроение рывком полезло вверх. Может быть, и Сигурд приедет? Хотя… это вряд ли. У него наверняка хватает своих дел. Вполне возможно, что он уже женился; дом, семья, дети — что может быть выше этого для правильного волкодлака?

У Сигурда семья, у Эгмонта нервы… Я подергала себя за ухо, потом спохватилась — вот гад, еще и студентку дурной привычкой заразил! — и отправилась искать братьев аунд Лиррен. Не торчать же одной на границе телепортационной зоны!

Лерикас приезжает. Интересно, почему я сразу решила, что теперь все будет хорошо?


В девять часов вечера мы втроем стояли на границе зоны, свободной для колдовства, и зоны, свободной от колдовства. Стояли и ждали, когда перед нами наконец вспыхнут зеленым светом границы телепорта. Время шло, однако Аррани не появлялась. Близнецы тихонько жаловались на жизнь, я демонстративно любовалась окрестностями.

Собственно, здесь было чем любоваться. В последние дни по вечерам небо затягивало облаками, и, пробиваясь сквозь них, заходящее солнце окрашивало все вокруг удивительно мягким розовым светом. Между заново выложенными в том году камнями — увы, слонов наша мостовая не пережила — пробивалась пока еще робкая трава. Стояла тишина, на улицах не было ни одного человека, и именно этим объяснялись непрекращающиеся жалобы близнецов.

Дело в том, что эльфы всем сердцем жаждали оказаться там же, где находилась сейчас добрая половина населения Межинграда, — в открывшейся десять минут назад корчме «Под хмельком», где в честь открытия каждую пятнадцатую кружку обещали наливать бесплатно. А тому, кто приведет с собой друга, полагалась и бесплатная закуска к этой самой пятнадцатой кружке. Хотя лично я сомневалась, что кому-либо к указанному моменту понадобится закуска. Близнецы не замедлили бы туда отправиться — но нельзя же было упустить шанс своими глазами увидеть владычицу Конунгата!

Эти два несовместимых желания просто разрывали братьев напополам, и надежда оставалась лишь на то, что Валери поторопится, Эллинг и Яллинг получат свои впечатления, а после успеют добежать до корчмы и предъявить права на бесплатные кружки и закуску.

Но Лерикас запаздывала, что было на нее непохоже.

Неожиданно послышался чуть слышный звук шагов. Из-за поворота выскользнула огромная серая тень. Завидев нас, она перешла на шаг, и близнецы завороженно уставились на громадного волка. Лерикас взяла с собой Фенрира?.. Он шел, опустив морду к самой земле; одно ухо заинтересованно торчало вверх, другое обвисало тряпочкой. За прошедший год он еще вырос и, как ни странно это звучит, повзрослел.

С неба мягко струился ровный красноватый свет; где-то я уже видела все это… В следующий момент до меня дошло, и до близнецов, кажется, тоже. Мы переглянулись и, давясь хохотом, заговорили, перебивая друг друга:

— Конец света!.. Предсказание вельвы!..

— Никому не скажем! Ой, мама!..

— Ой, не могу…

Наверное, мы догадались бы и раньше, если бы и в этот раз смотрели на город сверху. Теперь же ракурс был иным, и нам потребовалось время, чтобы совместить в сознании две картинки. Впрочем, к нашей чести, — не так уж много времени.

Мы еще не перестали хохотать, хлопая друг друга по плечам, когда рядом раздался слегка удивленный хриплый голос:

— Конунг, а чего это они?

Казалось, говоривший произносит слова с некоторым трудом, словно проталкивая их через непослушную глотку. Наверное, так оно и было, потому что на моей памяти Фенрир Волк говорил впервые. Он стоял в двух шагах, забыв опустить поднятую было переднюю лапу, и смотрел на нас, скажем так, несколько обескураженно. Близнецы разом замолчали: похоже, они не ожидали, что Фенрир заговорит. Я немного смутилась — объяснять нашу реакцию пришлось бы довольно долго, — но тут прямо из воздуха, без зеленого света или хлопка, появилась Аррани Лерикас. Через плечо у нее была переброшена дорожная сумка.

— Это же эльфы, Фенрир, — объяснила она, перебросив назад чуть растрепавшуюся косу. — Они всегда себя так ведут.

— Да? — подозрительно уточнил Волк.

— Ну, кроме Эрика, разумеется, — но он же полуэльф… О, Яльга, здравствуй! Добрый вечер, господа маги…

— Здравствуйте, — чуть ошарашенно согласился Эллинг.

Яллинг же, которому определенно пошло на пользу давнее проклятие Эгмонта, сорвал с головы несуществующую шляпу и изобразил с ее помощью элегантный поклон.

— Госпожа конунг, разрешите представиться: Яллинг аунд Лиррен, а это — мой брат Эллинг. Вы, быть может, помните нашего брата, юного Тиллета…

— Его забудешь! — хмыкнула Лерикас.

— Конунг! — вмешалась я. Возможно, это было не очень вежливо, но у меня имелся жизненно важный вопрос. — А Сигурд… он с тобой не приехал?

Оборотница чуть улыбнулась.

— Он приедет чуть позже, — мягко сказала она. — У него небольшие неприятности, но думаю, что он сумеет с ними разобраться. И вскоре уже будет здесь.


Разумеется, Лерикас приехала налегке: кроме сумки, с ней не было никакой поклажи. Это немало огорчило близнецов аунд Лиррен, ибо, имейся у Валери хотя бы один чемодан, его можно было бы донести и под этим предлогом проводить ее до комнаты. На пальце у конунга поблескивало обручальное кольцо, но, во-первых, братья не видели Рэнтара вживую, а во-вторых, вряд ли их планы простирались так далеко. Просто золотой дракон — он и есть золотой дракон. К нему тянет всех, и эта тяга пересиливает даже обаяние бесплатной пятнадцатой кружки.

Распоряжения декана надо выполнять, но где же сказано, что их надо выполнять дословно? Да и что взять с Эгмонта, в последнее время отнюдь не отличавшегося адекватностью? Я поймала завхоза, узнала, что он прекрасно осведомлен о прибытии конунга Арры, выяснила, которую из гостевых комнат ей отвели, и проводила Лерикас туда. По пути мы встретились по меньшей мере с пятью строительными бригадами, а Волк то и дело чихал, проходя мимо очередной свежевыкрашенной стены.

— Вот, — бодро сказала я, широким жестом указывая на дверь. — Здесь ты будешь жить. Можешь, конечно, жить здесь или здесь, — я по очереди ткнула пальцем в двери справа и слева, — но разницы никакой. А в остальных идет ремонт.

— Понятно, — кивнула Лерикас. — Ремонт — это святое. Но что-то мне не верится, что студенты ложатся спать в девять вечера.

— Ну, чаще бывает, что в девять утра… Запомнила, как сюда идти? В двери есть элементаль, если будут вопросы — она все объяснит.

Флуктуация, явно стесняясь, тихонько сидела в косяке.

— Где ты будешь жить, я показала, а теперь пошли к Рихтеру в лабораторию. А то декан — он такой, он ждать не любит. Тебе хорошо, ты золотой дракон, а мне у него еще три года учиться…

Лерикас внимательно посмотрела на меня и немножко сквозь — так, будто она видела то, что происходит у меня внутри.

— Да, — немного не в тему сказала она. — Кажется, я вовремя приехала.

Возразить было сложно: во-первых, она была права, а во-вторых, так или иначе, но золотому дракону не скажешь: «Что-то не вовремя ты приперся, дружок!» Так что я улыбнулась, развернулась на каблуках и пошла вперед, указывая гостям дорогу.

Надо сказать, что лаборатория Рихтера не стала для студентов меньшей тайной. Я отлично знала, что первокурсникам Эгмонт прочитал классическое внушение на тему того, что не стоит даже пытаться ее взломать. Пару раз за минувший год я слышала за спиной уважительный шепоток: «Видишь, вон рыжая пошла? Это та самая, ага, та самая, которая Рихтерову лабораторию взломала!» Легендой быть приятно, но речь не о том.

Скорее всего, не будь ремонта, судьбоносная встреча с конунгом Арры произошла бы в деканате. Но ремонт был и диктовал свои условия. В деканате красили стены и меняли пол, и, даже если удастся выгнать оттуда гномов-ремонтников, все едино это никак не то помещение, в котором надлежит принимать конунга.

Я распахнула незапертую дверь и первая зашла внутрь. Да… места маловато. Стол был отодвинут к окну, на нем вперемешку стояли приборы, накрытые какой-то тканью, и книги, сложенные в не слишком-то аккуратные стопки. Книги лежали и на полу; по углам валялись свитки, а в единственном кресле, отодвинутом к стене, красовалась целая охапка карт, свернутых в тугие и не очень рулоны. Оглядевшись, я решительно выгребла эти рулоны и запихнула их под шкаф. Оттуда не запищало. Странно. Для завершения колорита не хватало только мышей.

— Садись, ты у нас гостья… — Я внимательно присмотрелась к подоконнику, смахнула с него ладонью обрезки пергамента и решила, что сяду здесь. А Рихтер пускай устраивается где хочет. Хоть на шкаф залезает.

— Да-да, госпожа конунг, чувствуйте себя как дома! — Элементаль, высунувшись из косяка, в прямом смысле сияла от радости. — Располагайтесь поудобнее, мы всегда рады вас видеть!

«Подхалимка», — хмуро подумала я. Когда это, спрашивается, она еще могла видеть конунга до того, как та приехала в Академию? А с другой стороны, чего это я? Не всякой элементали выпадает такое счастье — чтобы к твоей двери прикоснулся золотой дракон. Даже я понимаю, что Лерикас в драконьем обличье не просто змея с крылышками, а уж флуктуации…

На мгновение мне представилось, как Лерикас целенаправленно идет по Академии, по порядку открывая каждую дверь, и я кашлянула в кулак, стараясь скрыть улыбку.

Конунг, усмехнувшись, погладила элементаль — так люди гладят кошек, — и флуктуация, заурчав, опять подсунулась под ее ладонь. Во все стороны брызгами летели искры; одна из них упала на переднюю лапу Фенрира Волка, и он тихонько рыкнул. Элементаль, осознав всю недопустимость своего поведения, ойкнула и моментально скрылась в косяке.

— Я правильно поняла, они живут у вас в каждой двери? — Лерикас посмотрела на свою ладонь, потом — на косяк. Кажется, элементаль ей понравилась. — Что-то вроде замены замку с кнопочками?

— Почти в каждой. Но есть и исключения. — Я благоразумно не стала спрашивать, зачем на замке нужны кнопочки. Что, разве он без них не работает?

Конунг все никак не могла оторваться от двери. Она тихонько побарабанила когтями по косяку, и мне почему-то представилось, как она, не прилагая ни малейших усилий, засовывает руку по локоть в пятое измерение и вытаскивает оттуда за хвост какую-нибудь хищную флуктуацию. Саламандру, например. А саламандра, поджав лапки, честно пытается изобразить, что она тут совсем ни при чем и вообще так… мимо пробегала.

Видя такую заинтересованность, Фенрир тоже обнюхал косяк. То ли случайно, то ли намеренно он ткнулся носом в ладонь Валери. Конунг рассеянно потрепала свисающее ухо и, щелкнув когтем напоследок, зашла в кабинет. Фенрир просочился следом, и внутри разом стало тесно. Несколько мгновений он топтался на одном месте, прикидывая, как ему можно улечься между стопками учебной литературы. Я изящно взмахнула рукой и самая высокая стопка величаво отплыла к дальней стене. Волк лег на освободившееся место и уложил голову на лапы.

— Ремонт? — понимающе спросила Лерикас. Я кивнула. — Яльга, а они… элементали как-то размножаются?

Я задумалась. Эта сторона вопроса меня почему-то никогда не интересовала: возможно, мне просто не приходилось испытывать нехватки в элементалях. Обычно их было даже чуть больше, нежели требовалось для спокойной жизни.

— Ну… этого мы еще не проходили. Я думаю, Эгмо… то есть магистр Рихтер! — должен знать наверняка. Эту же он откуда-то взял!

Лерикас задумчиво провела пальцем по нижней губе.

— Как ты думаешь, — нейтрально спросила она, — Академия согласится выделить мне одну? Или двоих, чтобы им не скучно было?

— Да ты и с одной не соскучишься, — хмыкнула я, а от порога добавили:

— А Академия скажет конунгу большое спасибо. И поинтересуется, не хотят ли подданные оного завести себе такое же экзотическое животное.

— Какое еще животное?! — возмущенно возникла элементаль, но, покосившись на Рихтера, тут же залезла обратно. Впрочем, из косяка еще долго доносилось неразборчивое бормотание, что-то вроде: «Живо-отное, тоже скажут…»

— Ну не растение же, — философски пожал плечами Эгмонт. — Здравствуйте, Лерикас.

Он закрыл за собой дверь и, аккуратно перешагнув через Волка в самом его невысоком месте, подошел к окну. Я быстро слезла с подоконника; среди книжных завалов мелькнула табуретка, и я, пока ее еще кто-нибудь не заметил, поспешила заявить на нее свои права. Рихтер открыл окно; ветер качнул створку, маг заложил ее стопкой книг, той самой, которую я слевитировала к стене, и развернулся к нам.

На несколько мгновений воцарилась неловкая тишина, которую Хельги, случись он рядом, охарактеризовал бы метким выражением «Стражник родился». Я слышала, как за окном воркуют голуби, как Фенрир Волк тихонько скребет когтями по полу и как Эгмонт пытается сообразить, чего бы сказать, призывая на помощь весь графский опыт. Неожиданно в сумке у Лерикас что-то завозилось, и скрипучий голосок недовольно произнес:

— Ну да, конечно, элементаль мы погла-адили… чужую, между прочим! Волка погла-адили… ну ладно, он свой! С этими… магами, — последнее слово голосок угрожающе подчеркнул, — поздоровались, хотя они-то с которого боку свои?! А про Скупидонуса никто и не вспо-омнил! Коне-эчно, дождешься тут, чтобы погладили или здоровья пожелали!

В этот момент Фенрир вдруг одним скользящим движением поднялся на ноги и метнулся вперед. Он сделал это так быстро, что я не успела ничего разглядеть: по комнате будто промелькнула смазанная серая тень. Рихтер машинально вскинул руку, но тут же, вспомнив, сжал пальцы, заглушая вызванное было заклинание. Скупидонус смолк, а Валери, нахмурившись, как будто к чему-то принюхивалась.

— Что случилось? — быстро спросила я, переводя взгляд с Волка на Эгмонта, а с него — на владычицу оборотней. Та пожала плечами:

— Не знаю… Фенрир?..

Волк, по-охотничьи сгорбившись, обнюхивал какое-то место на полу. На первый взгляд, ничего особенного там не было, но, присмотревшись, я увидела на досках две неглубокие вмятины — здесь стояло что-то тяжелое, и убрали его сравнительно недавно. Что-то мелькнуло у меня на краю памяти, но тут Фенрир прижал уши к голове и очень тихо зарычал. Возможно, волки не рычат, но я не могла подобрать другого слова. Не знаю, как там Лерикас, но я мгновенно поняла, что у меня есть не то шерсть, не то подшерсток, — как бы то ни было, оно встало дыбом. Это был голос охотника, почуявшего дичь. Судя по всему, очень опасную дичь… но если она опасна для него, то что же говорить о нас?

Эгмонт напряженно смотрел на это место, и я чувствовала, что он в любой момент готов ударить. На всякий случай и я начала разминать пальцы; но тут Лерикас встала и, быстро подойдя к Фенриру, положила ладонь ему на голову, между ушами.

— Успокойся, мальчик, — негромко произнесла она. — Его здесь уже нет. Его вообще больше нет. Он здесь был, и его уничтожили. Это всего лишь запах, след, отголосок… и он никому больше не сможет повредить.

В ее голосе не было ничего особенного, но в тот миг я отчетливо поняла, за что Валери даль Торрант называется конунгом. Мир стал прежним; тень, которая на него легла, исчезла под лучами солнца. Исчезла, чтобы больше никогда не появиться.

Рычание мало-помалу стихало, но Волк еще долго не мог успокоиться. Через какое-то время он позволил увести себя; Лерикас вернулась в свое кресло, а Фенрир лег вокруг, живо напомнив нам тот день, когда мы впервые увидели конунга Арры на центральной площади города. Правда, любимое кресло Эгмонта было немного меньше каменного трона, и это позволило Фенриру положить голову Лерикас на колени. Что же сумело так его напугать?

Кстати сказать, перемещаясь по лаборатории, ни конунг, ни Фенрир не уронили ни единой книги.

Тут сумка опять заворочалась и завздыхала. Не вставая, Валери подняла ее с пола и сообщила нам, возясь с хитроумной гномийской застежкой:

— В самом деле, нехорошо получается. Скупидонус же приготовил вам подарок…

Фраза была совершенно невинной, но Эгмонт почему-то вновь напрягся. Впрочем, как раз это меня и не удивляло. Я плохо действую на преподавателей. К примеру, ума не приложу, как это еще жив бедняга-бестиолог. Хотя ему еще два года нам лекции читать…

А вот директор после кафских слонов стал относиться ко мне немножко теплее. Вероятно, оттого, что из-за меня не пришлось заново мостить все прилегающие к Академии улицы.

Пока не пришлось.

— Ну, забирайте. — Конунг встряхнула сумку, переводя взгляд с меня на Рихтера.

Но Эгмонт по-прежнему стоял, намертво вцепившись в подоконник, и я поспешила воспользоваться моментом. Прикоснуться к легендарной Сумке Скупидонуса… ха, да близнецы за это дали бы себя обстричь если не налысо, то очень и очень коротко, а Генри Ривендейл согласился бы всю жизнь ходить кудрявым!.. Упускать такую возможность я не собиралась и потому быстренько сунула руку внутрь.

«Внутри» оказалось куда глубже, чем я предполагала; рука ушла туда по локоть, но почти сразу мне в ладонь толкнулось что-то толстое и прямоугольное. Почти одновременно я ощутила прикосновение маленькой мохнатой лапки, которая мгновенно ощупала всю мою руку целиком и каждый палец в отдельности. Чувствовался недюжинный профессионализм, и я оторопела.

— Скупидонус, — сладким голосом сказала Лерикас, — она колец не носит. Пока. И я не поняла, кто кому тут подарки дарит?

— А я что? Я ничего! — заторопилась сумка. — Я так, любуюсь! Красивые пальцы, музыкальные… А вообще, чего это она колец не носит, а, конунг? Самое время!

Я оторопела повторно, Рихтер еще крепче вцепился в несчастный подоконник. Лерикас быстро глянула на него и прикусила губу.

— Я тебе потом объясню, — мягко пообещала она. — А раз уж ты кольцами интересуешься, так я слышала, что здешний клан ювелиров готов заключить выгодную сделку…

Последние слова она договаривала уже в пустоту, вслед исчезающей сумке. Когда Скупидонус построил для своего обиталища телепорт, не заметил никто, включая, кажется, и золотого дракона. Вот что значит чувство долга, не без уважения подумала я. Всегда на работе!

Я посмотрела на то, что осталось у меня в руке. Это была книга — и впрямь довольно упитанная, но все равно не способная составить конкуренции среднему труду по боевой магии или алхимии (правда, магистр Зирак?). Сверху на обложке тонкой эльфийской вязью были выведены имена двух авторов. Ну да эльфы на то и эльфы — поодиночке не ходят, книги и то вдвоем пишут. Ниже более крупным шрифтом золотыми буквами было выведено название. Я прищурилась и разобрала среди цветочков и завитков: «Фортуна избирает златокудрых». Ничего не понимаю…

Между авторами и названием располагалась картинка. Я уставилась на нее, пытаясь хоть как-то прояснить ситуацию.

На картинке были изображены трое: девица и двое лиц предположительно мужской национальности. Если рассуждать логически, девица и была той самой Фортуной; вопреки названию, она никого не избирала, а, дико вытаращив глаза, пялилась в какой-то фолиант. Не знаю, что она там увидела, — но вряд ли заявленных златокудрых. Волосы у девицы были художественно растрепаны, брови подведены черным карандашом, а губы умело подрисованы дорогой эльфийской помадой. Шею украшала золотая цепочка сложного плетения с какой-то висюлькой. На висюльке было что-то изображено, но что именно — я не разглядела.

Со всех сторон девицу окружали стопки растрепанных пергаментов, а сбоку, под левой рукой, стояла мисочка с воткнутой туда ложкой. Мисочка определенно напоминала мне алхимические тигли, но какой же дурак будет совать ложку в зелье? И каким должно быть зелье, чтобы ложка стояла дыбом?

Чуть подальше от девицы располагался встрепанный молодой человек в зеленом кафтанчике. Руки его были вскинуты в защитном жесте, глаза — уже знакомо выпучены, и складывалось впечатление, что юноша отбивается из последних сил, не надеясь уже доказать героине, что он не златокудрый. С рук его во все стороны летели искры.

Еще дальше в полумраке едва виднелась чья-то, не побоюсь этого слова, харя. Была она черна, нос зловеще изгибался крючком, а глаза и клыки сверкали весьма кровожадно. Немного подумав, я решила, что девица, наверное, студентка, а существо на заднем плане — не кто иной, как Сессий, злой дух экзаменов. А глаза у девицы выпучены от усердия. Хотя, может, она гражданина в зеленом все пытается превратить в златокудрого — а получается только то, что нарисовано!

Тогда она может таращиться и от испуга.

— Ты книжечку-то переверни, — посоветовала мне Лерикас.

Все еще ничего не понимая, я послушно перевернула — и окончательно выпала в осадок.

На переднем плане художественно распласталась уже совсем другая девица — светловолосая, коротко и неровно обстриженная. Одета она была в обтягивающие штаны неизвестного мне покроя и кружевную прозрачную кофточку, которую я назвала бы весьма провокационной, если бы девице было чем провоцировать. Увы, судьба ее обделила: бедняжка была плоской как доска. В руке у нее горел сгусток пламени, создавать который умеют только выпускники, да и то, если верить Рихтеру, не все. От сгустка тянулся длинный огненный шлейф, каковой, причудливо изгибаясь, находил свой конец в глазу у какой-то длинной сплющенной твари. Сплющенная тварь — вероятно, ей пришлось протискиваться через очень узкую щель — вылезала на поверхность из непонятной лужи, разевая клыкастую пасть. К зубам я присмотрелась не без профессионального интереса; клянусь «Справочником», тут не надо быть дипломированным магом, чтобы понять: несчастное животное страдает от желудочного недуга, ведь с таким набором клыков технически невозможно закрыть пасть. Вероятно, это было единственной причиной, почему девица до сих пор оставалась в живых.

В некотором отдалении виднелся коренастый мужчина, наполовину лыкоморец, наполовину эльф: в рубахе до колен, подпоясанной ремешком, но с длинными светлыми волосами. Вскинув руки и растопырив пальцы, он задумчиво взирал на животное — не то замерял пропорции, не то с безопасного расстояния показывал степень своей крутизны. Первый вариант мне нравился больше. А что, историческое полотно… и название можно придумать хорошее, например «Дева и Змей».

Тут я вспомнила, что уже читала книгу с таким названием. Книга была хорошая; ладно, пускай этот… лыкоэльф придумывает другое название. И чтобы без плагиата!..

Помотав головой, я раскрыла книгу и прочитала первую строчку: «Прекрасная златокудрая Иальга хищной упругой походкой приближалась к дверям резиденции магов. „Не-эт, — на ходу думала она. — От меня еще живым никто не уходил!“». Совсем ничего не понимая, я прочла эту строчку вслух — и вот тут-то мне стало нехорошо.

А вот Лерикас, похоже, было совсем неплохо. Покосившись на Эгмонта, она провела в воздухе рукой, и перед нами повисла цветная картинка с задней обложки, увеличенная в несколько раз.

— Это, Яльга, ты. — Конунг ткнула пальцем в растрепанную девицу. — И то скажи спасибо, что тебя не в кольчужном бикини нарисовали. А это — магистр Эгмонт Рихтер, боевой маг и…

— Реконструктор, очевидно. — К чести Эгмонта, он отреагировал довольно сдержанно. — А чешуйчатое — это, надо думать, гельминт?

— Нет, — Лерикас приятно улыбнулась, — василиск. — Отобрав у меня книжку, она быстро зашелестела страницами и, отыскав нужное место, с выражением процитировала: — Горный василиск! Надо же, какие странные у нас в Конунгате горы! — Я покосилась на ровную лесистую долину, посреди которой одиноко торчал валун. — Верно говорят, все у оборотней не так, как у людей. Горы — и те по пояс!

— Зато берилл красивый, — вступилась я за книгу.

— Где берилл? — заинтересовался Рихтер.

Я молча ткнула пальцем в камень, украшавший обложку фолианта — того самого, который заставил меня… то есть Иальгу! — так вытаращить глаза.

Я продемонстрировала обложку, но мы сидели едва ли не в разных углах комнаты, а берилл был слишком мелким.

— Лучше дай посмотреть.

Эгмонт протянул руку ладонью вверх, и я отпустила книгу, прошептав короткое заклинание. Я немного не рассчитала траекторию, но маг легко поймал книгу, сделав шаг вбок. Несколько секунд он внимательно рассматривал обложку. Лерикас с ехидным видом ждала продолжения.

— Это не камень, — припечатал Рихтер после краткого осмотра. — Это глаз. Надо думать, тот самый, запасной.

Я фыркнула, вспомнив коробку, полную ярких книжек.

— Ага… а это вы, студентка Ясица. Зело разноплановая особа. Так… а этот, в зеленом, тогда кто? На мгымбра не похож…

— Это Марцелл Руфин Назон, — ответила я, постаравшись придать лицу самое уважительное выражение.

Эгмонт только хмыкнул.

— А сзади, — закончила я, — одно из двух: либо Генри Ривендейл, либо сам Сессий. Причем Сессий мне нравится больше. Как вариант.

— Да, — согласился Рихтер. — На адепта Ривендейла это как-то не тянет.

Он открыл книгу посредине и с выражением зачитал вслух:

— «Прекрасная златокудрая Иальга величавой поступью вступила в бальную залу. Музыка тотчас же смолкла, так велика была сила ея красоты. Сам Игемондус Ужасный пал жертвой чар Иальги. Не теряя ни мгновения, подскочил он к юной деве и увлек ее в вихре танца…»

Мы с Лерикас переглянулись. Оборотница уважительно приподняла бровь.

— Думаю, близнецы аунд Лиррен, как авторы сего произведения, согласятся признать это черненькое… хм… Сессием. Потому что вряд ли они задолжали Ривендейлу так много, чтобы расплатиться с ним столь изысканно.

Эгмонт произнес эту фразу, не отрываясь от чтения.

— Это те двое, что встретились нам у границы? — Лерикас с невозмутимым видом почесывала у Фенрира за ухом.

Я кивнула, испытывая непреодолимое желание прямо сейчас поговорить с близнецами по душам.

— Весьма перспективные молодые люди, — прокомментировала конунг.

— Более чем, — согласился их декан. — Смотри-ка… где это оно тут было… Ага! «Роковой сумеречный красавец Сигизмунд, запрокинув голову, неотрывно смотрел на полную луну. Какой зов будила она в его мрачной, смятенной душе? „Интере-эсно, — затаив дыхание, робко подумала Иальга, — каков он, таинственный поцелуй волкодлака?“ Но ей не суждено было познать его этой ночью…»

Да, подумала я. Хорошо, что в комнате нет рокового красавца Сигизмунда. Близнецы, конечно, быстро бегают и неплохо маскируются, но от Сигурда, как от Иальги, никто еще живым не уходил.

Тут подул ветер, принесший запах свежей олифы, и Фенрир в очередной раз чихнул.

— Не вовремя я приехала, — озабоченно сказала Валери.

Я открыла было рот, удивленная такой непоследовательностью, но конунг быстро взглянула на меня, и я прикусила язык. Рихтер, по-прежнему уткнувшийся в книгу, ничего не заметил.

— Э-э… ремонт, — подумав, осторожно сказала я.

— А погода такая хорошая, — мечтательно продолжила Лерикас. — Последний летний месяц, всего лишь четыре недели… Хорошо бы сейчас выехать за город, а то от краски аж голова кружится…

Я изрядно сомневалась, что у золотого дракона может кружиться голова — от краски или от чего бы то ни было другого. Но оборотни тоже хищники, и конунг только что вышла на охоту, а мне меньше всего хотелось вставать поперек ее гона.

Воцарилась тишина, которую нарушил Эгмонт.

— В принципе, — очень независимым тоном сказал он, — у меня вчера начался отпуск. Может, нам всем съездить в Рихтер? Дождаться Сигурда и уехать, как в старые добрые времена?

Фенрир вновь чихнул, определенно воздействуя нам на совесть.

— Яльга, ты как? — Лерикас обратила ко мне совершенно невинное лицо.

— Ну… — Я запнулась. Рихтер отложил книгу на подоконник и тоже смотрел на меня. — Ну… в самом деле, почему бы нет? У вас там этот, как его, донжон…

— Мы же вроде как перешли на «ты»? Еще прошлым летом…

— Но учебный год…

Магистр пожал плечами:

— Так он же еще не наступил!

Да уж. Рихтер был сама нелогичность. Я вспомнила, как он рявкнул на меня прошлым летом, но отчего-то решила промолчать. В самом деле, Лерикас творила чудеса. Здесь не хватало только Сигурда, чтобы все стало совсем как надо. Странное дело — мы полчаса провели с Эгмонтом в одной комнате, а я не чувствую и капли того напряжения, которое раньше появлялось уже через пару минут!

— Отлично, тогда договорились! — Лерикас хлопнула в ладоши и поднялась на ноги. Фенрир, вовремя убравший голову, тоже встал с пола. — Сигурд, я думаю, будет завтра или послезавтра… — Она зевнула, прикрывая рот обеими ладонями. — Так спать хочется! — извиняющимся тоном объяснила оборотница. — Спокойной ночи.

Она выскользнула за дверь, прежде чем кто-либо из нас двоих успел ее остановить. Фенрир, разумеется, последовал за своим вожаком.

«Интересно, а он-то где спать будет?» — мелькнула совершенно нелепая мысль. Но тут же явился и ответ: не иначе как на коврике у двери.

— Встречу близнецов — убью! — кровожадно пообещала я, нарушив воцарившееся молчание.

— Ну зачем же так… — Рихтер положил книгу на стол и, подумав, сел на подоконник. — Если уж убивать всех, к этому причастных, то начать придется со Скупидонуса. А на него даже у нас троих вместе сил не хватит. А по-другому нечестно выйдет.

Я немного подумала. Звучало убедительно.

— А с чего вы… ты взял, что этот опус сочиняли именно они?

Эгмонт пожал плечами:

— Будем рассуждать логически. Во-первых, книга явно написана человеком, хорошо знающим Академию, тебя… ну и меня, кажется, тоже. Все ключевые события того года описаны достаточно достоверно: и мгымбр, и история с лягушками, и ваше перемещение в Треугольник… По стилю, кстати, четко видно, где записано на основе собственных впечатлений, а где — по твоим рассказам. Ну и, наконец, сами близнецы по тексту появляются достаточно редко, а уж если появляются, то невероятно лучезарные и пресветлые…

— Ага, — хмуро поддакнула я. — Остановись, виденье, ты прекрасно!

— Вот-вот, видишь, ты все сама поняла. Ну и потом, не припомню я за братьями аунд Лиррен такой любви к альма-матер. До начала учебы еще целый месяц, а они уже три дня здесь ошиваются. Спрашивается, зачем?

Это был весомый аргумент. Единственное, что могло подвигнуть братьев на такой подвиг, — это переэкзаменовка, но я твердо знала, что на четвертый курс близнецы перешли без каких бы то ни было хвостов. Просто потому, что иначе перейти было невозможно: переэкзаменовки разрешались только до третьего курса включительно. Дальше — либо с первого раза, либо никак. Так что Эллинг с Яллингом попросту ждали, когда издательство «Эльфо-книга» выпустит в свет их первую печатную работу.

— Но нельзя же это оставить просто так!

— Нельзя, — согласился Эгмонт. — Я и не оставлю. Вот прямо сейчас пойду и возьму у них автограф.

— И что, ты думаешь, они тебе напишут? «Игемондусу Ужасному от любящих учеников»?

— Ну почему же. — «Игемондус» хищно улыбнулся. — Можно иначе: от жертв, например. В скобочках — будущих, в скобочках — нужное подчеркнуть. Как там, кстати, «Справочник» поживает?

— Это был не «Справочник»! — очень натурально возразила я.

Эгмонт покивал.

— А можно еще вот так, — предложил он, к счастью не останавливаясь на такой скользкой теме. — «Авторам от Игемондуса Ужасного и прекрасной Иальги. На долгую память, в скобочках — вечную».

— «В скобочках — нужное подчеркнуть», — хором закончили мы.

Вообще-то близнецов стоило пожалеть. Неизвестно, насколько близки они были к вожделенной пятнадцатой кружке, но хмель выветрится из них уже на второй минуте беседы с… хм… жертвой авторского произвола. Рихтер всегда жил по правилу «никогда не откладывай на завтра, кого можешь съесть сегодня».

— Ладно, меня в автографе они могут не упоминать. — Я встала с табуретки и попыталась вспомнить, где она стояла раньше. — Я тоже спать пойду… Кстати, потом дашь мне этот труд почитать?

— Разумеется. — Рихтер спрыгнул с подоконника, сдернул с головы воображаемую шляпу, сделал глубокий поклон, подметая воображаемыми перьями пол, и патетически вопросил: — Разве найдется в этом мире смертный, который в чем-либо сумеет отказать прекрасной златокудрой Иальге…

— Игемондус, — буркнула я.

— …чья красота, подобно стреле, пронзает сердца навылет? — Рихтер не выдержал и расхохотался.

Я сосредоточенно придумывала, что сказать в ответ. Но в голову ничего не приходило, и потому я просто ткнула пальцем в висевшее изображение:

— Надеюсь, ночью мне это не приснится. Иначе вы с Лерикас имеете все шансы не дождаться меня за завтраком.

Эгмонт щелкнул пальцами; изображение исчезло. Я пододвинула ногой табуретку к стене и вышла из лаборатории. Уже закрывая дверь, я завидела, что магистр усаживается в любимое кресло и раскрывает книгу на первой странице.

Эльфы могли еще долго пировать: Рихтер явно собирался прочесть все до конца.

3

Когда наутро я заглянула в столовую, то сперва решила, что ошиблась дверью. Пахло сытно, но вкусно. У котлов суетились целых три поварихи. Выстояв очередь, я взяла миску гречневой каши с мясом, щедро политой подливой, стакан молока и большую, еще горячую плюшку, посыпанную сахаром. Возможно, Полин сочла бы мои действия кощунством — летом надо питаться легкой, растительной пищей, по преимуществу соками и минеральной водой! — но в нашей столовой редко удавалось достать нормальной еды. На моей памяти это вообще был первый раз.

Я доедала кашу, когда в столовую вошла Лерикас — как ни странно, одна, без Фенрира. Я помахала ей рукой, и конунг, махнув в ответ, пристроилась в хвост гномской очереди, успевшей немного сократиться. В лицо ее не узнали, и, кажется, конунг была этому только рада.

Еще минуты через три явился Рихтер. Вот его не узнать было куда сложнее; гномы расступились, уважительно косясь кто на Эгмонта, кто на табличку «Преподаватели обслуживаются вне очереди». Я отнесла миску к грязной посуде и вплотную занялась булочкой.

— А где Фенрир? — поинтересовалась я, когда мы все собрались за столом.

Конунг пожала плечами.

— Охотится, наверное…

Я слегка напряглась.

— На кого охотится?

— На фэйри. Больше тут все равно не на кого… не на вас же! Вы все так пропахли магией, что даже надкусить не хочется.

— Это он тебе сказал?

— Нет. Личные наблюдения. — Лерикас с невинным видом уткнулась в кружку чая.

— О, какие эльфы…

Рихтер, чуть прищурившись, смотрел на очередь. В конце ее переминались с ноги на ногу две прекрасно знакомые мне личности. Вид у обоих был усталый и малость помятый; очевидно, вчера братья добрались-таки до заветной халявной кружки.

Почувствовав на себе знакомый взгляд, Эллинг вздрогнул и обернулся. Я нежно улыбнулась, постукивая по столу отросшими ногтями. Эллинг толкнул Яллинга локтем в бок. С полминуты братья непонимающе созерцали нас с Эгмонтом, а потом я сделала жест, будто расписываясь в воздухе гусиным пером. Близнецы позеленели еще больше и, бочком-бочком выбравшись из очереди, поспешили покинуть столовую. Гномы сочувственно смотрели им вслед.

— Так, — сказал Эгмонт, проводив их взглядом. — Мы с Лерикас отправляемся в графство. Твоя задача — дождаться Сигурда, а он будет не сегодня-завтра, и телепортироваться к нам.

— А телепорт я сама строить буду? — обрадовалась я.

Рихтер вздрогнул.

— Ну уж нет! — решительно возразил он. — Мне одного раза хватило. Василиски — животные редкие… — Маг достал из воздуха кусок пергамента и протянул его мне. — Здесь матрица телепорта, тебе останется только активировать ее.

— Ты мой наставник, — обиженно напомнила я. — Ты должен поощрять во мне стремление к самостоятельной работе.

— А ты и будешь действовать самостоятельно. Сигурд тебе вряд ли чем-нибудь поможет.


Сигурд появился в Академии в четыре часа пополудни. К этому времени я успела уже перенести два стула из кабинета общей магии (четвертый этаж) в кабинет некромантии (подвалы), сбегать проверить, как там смотровая площадка Башни Изысканий, и попытаться покормить директорского ворона по кличке Кар-Рокэ. Последний — ворон, а не директор — едва не прокусил мне палец, и я была, мягко скажем, далека от любви к братьям нашим меньшим.

Однако и Сигурд не был преисполнен благодати. Когда я увидела его, то едва удержалась от желания присвистнуть: под левым глазом у оборотня наливался лиловым внушительный синяк.

— Это где ты так ухитрился?

— Поскользнулся, — сквозь зубы ответил волкодлак.

— И об кого, если не секрет?

— На ровном месте! И все из-за вас, из-за женщин! Правильно говорят: все зло от баб…

Я оторопела. Услышать такое от Хельги — куда ни шло, но от Сигурда… нет, от любого волкодлака!..

— Эй, что все-таки случилось? Может, я помочь могу?

Сигурд меньше всего был настроен изливать кому бы то ни было душу, но рассказать все-таки пришлось. Мало-помалу картина сделалась ясной.

Дело было так. Вчера вечером, едва только мать успела подоить коров, в дом родителей Сигурда заявился соседский Эйнар. («Ну ты помнишь, стражник, мы его еще встретили, когда входили в Арру!») Пришел, стало быть, и заявляет так нахально, что он желает взять в жены Хильду!

— Сигурд, а ты-то тут при чем? — удивилась я. — Хильда же тебе сестра, а не дочь!

Волкодлак чуть помялся.

— Отец был в отъезде, — признался он. — Так что я был старший мужчина в доме!

— Ну, и как старший мужчина в доме ты…

— А что я? Я сделал все как должно! — Сигурд машинально потрогал синяк. — Врезал ему, как следует, чтобы впредь думал, чего говорит! Хильду ему в жены, разбежался! Она ж еще ребенок совсем, я ее вот на этих руках носил. — Сигурд предъявил ладони, и я отшатнулась, испугавшись, что в следующий момент оборотень покажет, как именно он ее носил. — Пеленки стирал! А он — в жены!..

— Так это что, он тебе засветил? — Представить себе, как Сигурд учит Эйнара уму-разуму, я вполне могла. А вот вообразить, что оборотень бьет морду почти что шурину… Нет, на это не хватило бы ничьей, даже самой наглой, фантазии.

Судя по всему, волкодлак понимал это не хуже меня.

— Понимаешь, — смутившись, начал объяснять он, — врезал я этому… от души, сгреб за шкирку да и выкинул во двор, чтобы шел себе подобру-поздорову! А тут откуда ни возьмись эта вылетает… невеста! И ка-ак хрясь сковородкой! Чуть глаз не выбила… «Я его, — кричит, — люблю больше жизни! И замуж за него пойду! И ничего ты мне, брат, не сделаешь! А что лет немного — так конунг вон не шибко-то и старше была, и что с того?» Я ей в ответ: «Вот станешь конунгом, так и выходи на здоровье!» Любит она его, понимаешь!.. А тут как раз мать от соседей вернулась…

— Боевая у тебя сестренка, — осторожно признала я.

— Еще какая, — расплылся в улыбке оборотень. — Вся в меня! Маленькая еще, но боевая!

— Какая ж она маленькая? Ей уже шестнадцатый год…

Волкодлак мигом вызверился по новой:

— И ты туда же! Сама вон не замужем, как я погляжу!.. А ты-то всяко постарше будешь!

— Не за кого, вот и не замужем. — Про Генри Ривендейла, Жоффруа Ле Флока и пана Богуслава Раднеевского я решила не вспоминать. — Ты же меня замуж не берешь? Вот, и я о том же! А Нарроугард уже женат. Разве что за Эгмонта выйти…

— Ну а он чем тебе плох?

Я не к месту вспомнила Игемондуса Ужасного.

— Чтоб за Эгмонта выйти, сначала Академию закончить надо. А потом еще раз, но уже по специальности «алхимия», чтобы зелья успокаивающие варить. И эти, как их… декокты.

Волкодлак недоверчиво хмыкнул, но все-таки немного успокоился.

— Тут, стало быть, мать вернулась, — продолжил он рассказ. — Посмотрела на все и сказала: «Спасибо тебе, старший сын, что честь семьи настолько крепко блюдешь, но мой дом покамест еще не сирота, и есть в нем хозяйка. Ступай и переоденься, чтоб не говорили люди, что тебе рубаху порванную некому зашить! А ты, Хильда, брату умыться подай да сковородку спервоначалу на место положь! Эйнар, а ты иди, отца с матерью приведи, потому как серьезное дело решать будем!» Ну и вылетел он, как будто пятки ему поджаривали. Так вот оно все и вышло…

— А дальше чего решили?

— Привел он, стало быть, родителей своих. Сидим мы в горнице за столом: я с одного конца синяком отсвечиваю, Эйнар с другого. Хильда ближе к печке жмется и на сковородку поглядывает. Я сижу молчу, потому что старшие говорят. «Жениться, — говорят, — Эйнар, надумал? Хорошее это дело! А куда, — спрашивают, — жену молодую приведешь? Ты дом срубил? Дерево посадил?»

Я чуть было сдуру не ляпнула: «Сына вырастил?» — но вовремя сдержалась.

— «А коли нет, так чего ж ты седины наши позоришь? Теперь ты, Хильда. Вестимо, для девушки главное дело — замуж выйти, мужа любить-почитать, детей ему нарожать, чтобы порядок был в дому. Так что тут мы тебя понимаем и поддерживаем». Я сижу, зубами скриплю, но молчу, потому как слова мне покамест никто не давал. «А есть ли у тебя, Хильда, — спрашивают, — приданое?» Сестренка аж засветилась вся: еще бы, она ж у нас рукодельница, каких поискать! Подскочила к сундуку, крышку откинула и давай показывать…

Я мрачно подумала, что мне показывать было бы нечего. Разве только конспекты по боевой магии и то, как замечательно я умею плести «кошачью колыбельку», но это, скорее всего, пошло бы не в зачет.

Может, тоже начать потихоньку собирать? Там, глядишь, и жених появится…

Впрочем, на худой конец остается Генри Ривендейл. Он-то меня точно возьмет, даже с конспектами.

Голос Сигурда вернул меня к реальности.

— Показывает она, стало быть, радуется, а они ей и говорят: «Славная ты девушка, Хильда, не зря тебя наш сын выбрал… — Он, понимаешь, выбрал!.. — …И приданое у тебя для девушки твоих лет подходящее. Все бы ничего, кабы ты замуж не собралась. Потому как ежели замуж, то этого мало будет. Известное дело, за голый стол гостей не усадишь, скатерть надобна». У нас, Яльга, гостей на свадьбу не зовут — кто хочет молодым счастья пожелать, тот сам приходит. И садятся все за один стол, и скатерть на нем одна. И должно хватить, даже если придет вся Арра. Вот эта скатерть и есть главное в приданом. «А где, — спрашивают, — твоя свадебная скатерть, Хильда? А коли нету, так садись и шей! Вот как сошьешь, а он тем временем дом построит, вот так вас и поженим! Чтоб все было по справедливости. Правда, Сигурд?» На том и порешили. Дали этим… молодым да ранним… три года сроку, чтоб Эйнар дом построил, окна-двери прорубил, крышу сладил, да во дворе все, что полагается, возвел, дерево посадил…

— А дерево зачем? — все-таки не выдержала я.

— Как зачем? — не понял вопроса Сигурд. — Дерево посадит, и видно будет: если хороший человек, так будет оно расти и зеленеть, а если так себе, то зачахнет. Правда, я ни разу еще не видел, чтоб не росло. Но все одно полагается — значит, должен сделать, и точка. А Хильда за это время скатерть сделать должна. Ну не одна, конечно, потому как одной этого не осилить, подружки там, родня, соседки, но Хильда больше всех. Она ведь невеста, не кто-нибудь! А если и через три года они поймут, что правильным было их решение, тогда сыграем свадьбу. Хорошо решили, правда?

Я согласно покивала головой и оценивающе посмотрела на волкодлака. Синяк сиял… то есть вопиял.

— Слушай, Сигурд, давай я тебе синяк эликсиром смажу? А то как-то перед Лерикас неудобно выйдет!

Я благоразумно не стала упоминать, что Валери заранее знала о проблемах в семействе Сигурда. Впрочем, она конунг, ей положено.

Имя Лерикас подействовало безотказно. Сигурд без возражений дал себя исцелить, хотя после совместных странствий он приучился с большой осторожностью принимать медицинскую помощь из моих рук. Но это, во-первых, было год назад — чему-то я все-таки научилась! А во-вторых, эликсир готовила не я, а Полин. А у Полин был диплом за первое место на олимпиаде по лечебным чарам.

Надо сказать, что Рихтер честно шпынял меня весь год, утверждая, что порядочный боевой маг должен уметь оказать необходимую помощь как себе, так и товарищам по несчастью. Но ближе к летней сессии в нем все же проснулась совесть — а может, он вспомнил, что и сам гораздо лучше делает дырки, нежели их латает.

После пары-тройки бутербродов с холодным мясом и доброй кружки взвара, принесенных заботливой элементалью, Сигурд был готов путешествовать дальше. Я захватила дорожную сумку, рихтеровскую схему, и мы отправились строить телепорт подальше от ворот Академии.

Мы вышли через внутренний двор. Ремонт и там оставил свои следы: подачу воды в фонтан перекрыли, а куда девали тамошних фэйри, знал один директор Буковец. На мраморном бортике сидела, склонившись над гитарой, эльфийка Гудрун; дергая то одну, то другую струну, она честно пыталась настроить свой инструмент. Гитара не собиралась сдаваться просто так и, похоже, успела попортить Гудрун немало крови. Когда мы проходили мимо, эльфийка безразлично скользнула глазами по мне и окинула Сигурда оценивающим взглядом.

— Гудрун, это Сигурд. Сигурд, это Гудрун, — не сбавляя шага, я непреклонно увлекла волкодлака наружу.

Телепорт по матрице, созданной Эгмонтом, сработал как часы, и буквально через пару минут мы с Сигурдом стояли под раскидистым дубом. Неподалеку виднелся замок — надо полагать, фамильное гнездо графов фон Рихтеров.

— Ну что, пошли? — бодро спросила я, засовывая пергамент в карман.

Сигурд не двинулся с места.

— Яльга, кто это был… была… то есть, я хотел сказать, кто эта девушка?

— Какая девушка? — Я огляделась вокруг. Кроме меня, в обозримом пространстве девушек не наблюдалось. — Какая еще девушка, Сигурд?

— Ну… та, с гитарой, в Академии? — Оборотень смотрел на меня так, будто от меня зависело все счастье его грядущей жизни.

— Сигри, во-первых, она эльфийка. Во-вторых, перешла на пятый курс факультета боевой магии. И в-третьих, я точно знаю, что свадебной скатерти у нее нет!

— Это хорошо, — обрадовался волкодлак. — Значит, ее пока еще никто не просватал!

Я не нашлась что ответить, и мы молча побрели к замку.

— А скатерть… что скатерть? — вдруг сказал Сигурд, когда мы уже ступили на мост. — У мамы попрошу — она свою даст. Тоже мне проблема!

Он помолчал и зачем-то добавил:

— Вон у Ардис тоже скатерти нет, и что с того?

4

Замок графов фон Рихтеров, конечно, входил во все существующие списки культурного наследия — насколько я знала Эгмонта, он наверняка решил обезопасить свою собственность еще и таким образом. На воротах был прибит крошечный металлический щит, покрытый синей эмалью, — знак страхового общества «Гномья секира», связываться с которым не пожелал бы и сам король Эккехард. Словом, было видно, что владелец замка — человек прогрессивный, не отстающий от веяний эпохи.

Но стоило пройти первую линию укреплений и взглянуть на старый донжон, как становилось понятно: этот замок не по зубам ни времени, ни королям, сколько бы их сюда ни явилось, ни даже безалаберности предыдущих владельцев. Пять башен образовывали вершины неправильного многоугольника; его сторонами были высокие стены, сложенные из серого камня. Кладка выглядела старой, но в щели между камнями нельзя было просунуть лезвие ножа. Некоторые из камней казались гораздо темнее остальных, и я немедленно заподозрила, что это легендарный драконий камень. Но как Рихтеры могли его заполучить?!

Вспомнив, что мы не в музее, я совершенно открыто поковыряла пальцем стену башни. Стена держалась крепко. Я задрала голову и увидела узкие бойницы, карниз и голубя, поворачивавшегося ко мне хвостом. Я решила не искушать судьбу и быстренько шмыгнула за Сигурдом.

Уже стоя в дверях, я обернулась. День был пасмурный, серое небо хмурилось, раздумывая, не поделиться ли дождем. Вход в донжон располагался на уровне второго этажа, и со своего места я видела весь внутренний двор с его хозяйственными постройками, флюгеры на шпилях дальних башен и внутреннюю галерею, тянущуюся вдоль стены. Да. Здесь было на что посмотреть и где полазить. Я удовлетворенно кивнула и поспешила за волкодлаком.

Мы очутились в огромной зале с нереально высоким потолком. Я запрокинула голову и чуть не упала — движение получилось слишком резким. Но меня вовремя поддержали за локоть. Это был не Сигурд, а местный житель — не то дворецкий, не то экскурсовод.

— Фройляйн, — убедительно сказал он на чистейшем лыкоморском, — если вы желаете насладиться красотой потолочной резьбы, не следует откидывать голову назад. При этом пережимаются сосуды, питающие голову, и вы можете упасть без чувств. Надлежит медленно, с достоинством отклонить стан кзади, повернув лицо кверху, и этого окажется вполне достаточно.

И он продемонстрировал, как именно надлежит отклонять стан «кзади». Конец красного капюшона, завязанный узлом, почти коснулся пола.

— Благодарю вас, — ответила я, поняв, что Эгмонт в свободное от основной работы время проводит для персонала занятия по боевой магии. Именно таким движением он учил нас отклоняться от летящего в лицо пульсара. — Мы впервые в гостях у господина графа.

Потенциальный экскурсовод обреченно вздохнул.

— Где вы желаете разместиться? — осведомился он. — Обычно гости предпочитают специально отведенные для них покои наверху. Оттуда открывается прекрасный вид на галерею и окрестности.

Я прикинула высоту этого зала, вспомнила, что это всего лишь второй этаж, и несколько оторопела. Впервые я слышала, чтобы гостей селили под самой крышей. Наверное, чтобы раньше времени не сбежали.

Наш благодетель тем временем продолжал:

— Однако если по здравом размышлении вы сочтете, что более привычны к цивилизованным условиям, то за ту же сумму мы можем предложить вам номера в гостинице неподалеку от замка. Там вам предложат полный пансион. В стоимость проживания включены завтрак и обед, ужин можно заказать за отдельную плату. Вы желаете осмотреть спальный этаж прямо сейчас?

Я переглянулась с Сигурдом и поняла, что ничего не знаю о людях. Нет, конечно, аллеманцы — очень экономный и предприимчивый народ, но чтобы Эгмонт требовал с нас денег за ночлег и селил рядом с голубями, в неотапливаемых помещениях?!

— Меня зовут Ядвига Леснивецкая, — сделала я последнюю попытку поселиться на халяву. — Или Яльга Ясица. Впрочем, возможны варианты: студентка Ясица, адептка Ясица…

«…эта рыжая поганка, которая в очередной раз испортила настроение своему декану», — мысленно закончила я. Но на лице аллеманца и без этого отразилась нешуточная работа мысли.

— Очень приятно, — наконец выдавил он. — Вайс, к услугам фройляйн.

— Фройляйн поселится в зеленой комнате, — прервал его размышления знакомый голос. — А мой друг Сигурд, я думаю, предпочтет комнату рядом с моей. Я сам ознакомлю их с достопримечательностями, Йохан. Вы можете быть свободны.

Следующие полчаса мы обживались на новом месте. В моем случае это выглядело так: сбросив плащ на скамью, я отправилась бродить по залу, замирая перед каждым необычным предметом и остро жалея об оставленном в Академии мнемо-амулете.

В замке Леснивецких все было устроено иначе, а уж про пряничный домик баронов Хенгернов и упоминать нечего. Этот донжон и впрямь был очень старым. Я и подумать не могла, что люди до сих пор так живут.

Под высоким резным потолком танцевали пылинки; там гуляло бы и эхо, но оно, наверное, просто заблудилось среди бесчисленных занавесей, холстов и шпалер. Занавеси, холсты и шпалеры висели здесь не просто так — они разделяли единое помещение на отдельные комнаты. Можно было отвернуть краешек гобелена и заглянуть, например, в библиотеку или рабочий кабинет (при условии, что хозяина нет поблизости, а то однажды я уже заглянула в лабораторию). Стены — настоящие каменные стены — были обтянуты коврами, прорезанными вокруг оконных и дверных проемов.

Я прошла к окну, встала коленями на скамью и посмотрела вниз. Падать отсюда было бы высоко и жестко. Внизу простирались поля, луга и прочие угодья. Сверху все это выглядело как лоскутное одеяло. Я присмотрелась и различила у кромки леса длинный домик под красной черепицей. Из трубы, несмотря на летнее время, валил дым. Ага. Стало быть, это и есть та замечательная гостиница с полным пансионом и отдельно оплачиваемым ужином…

Кстати об ужине — он же обед.

Я повернулась спиной к окну и опять оглядела зал. Так. Стол вижу, камин вижу… роскошный, кстати, камин — вытяжной колпак украшает огромный щит, поддерживаемый двумя бронзовыми львами… Взгляд зацепился за деревянный буфет с выставленной напоказ посудой. Если тут есть посуда, значит, гостей хотя бы изредка, но кормят.


К вечеру погода испортилась. Похолодало, с востока неотвратимо наползала туча, и в воздухе пахло дождем. Я честно собиралась полюбоваться закатом из окна старинной башни, но закат выдался не ахти — бледный, печальный и как будто напуганный предстоящей грозой. Скоро мне надоело смотреть на робкое золотистое сияние, вдобавок наполовину скрытое фиолетовой тучей, и Эгмонт закрыл ставни.

В зале разом сделалось еще уютнее. В трех серебряных подсвечниках горели настоящие восковые свечи, обработанные каким-то хитрым алхимическим составом. Они почти не оплывали, не коптили, давали в четыре раза больше света, зато и стоили еще дороже, чем обычные. Рихтер обозвал их «энергосберегающими». Впрочем, после близкого знакомства с королем Эккехардом наш владетельный граф мог позволить себе еще и не такую прихоть.

Совместными усилиями стол перетащили поближе к камину. Так было теплее, уютнее и романтичнее. Дрова потрескивали («А они, часом, не энергосберегающие?» — невинно поинтересовалась Лерикас), отблески огня прыгали на бронзовых фигурах щитодержателей. Эгмонт уже прочел одну краткую лекцию о геральдике и теперь примеривался ко второй.

Я вдруг поймала себя на том, что вслушиваюсь в мерный шум дождя за окном. Когда же он начался? А кто его знает… Дальняя стена зала терялась в полутьме, портреты многочисленных Рихтеров загадочно смотрели на нас из рам, и все было таким хорошим, теплым и родным, что я едва не заснула прямо здесь, в кресле с подставочкой для ног.

Неожиданно послышался шум крыльев и громкий стук. С меня разом слетел весь сон. Гарпия! Это что, новости из Академии?

Эгмонт щелкнул пальцами, и ставни распахнулись. На мгновение в окне повис странный темный силуэт, раздался клекот, и на подоконник тяжело опустилась крупная гарпия. Дождь снаружи шел стеной. На подоконник немедленно натекла изрядная лужа. Закапало и на пол.

— Примите почту, — хрипло произнесла гарпия. Ее форменную шапочку с зеленой кокардой смело можно было выжимать. Но оба пакета, и большой, и маленький, выглядели абсолютно сухими.

Мы посмотрели на Эгмонта. Эгмонт посмотрел на гарпию. Гарпия посмотрела на кастрюльку с глинтвейном.

— Окажите нам честь, дэспинис…[16] — Маг огляделся, пытаясь сообразить, что можно предложить гарпии в качестве сиденья. Лерикас хлопнула в ладоши, и вопрос решился сам собой. Возле стола появился прекрасный, просто-таки образцово-показательный насест.

— Благодарю, — коротко сказала гарпия. Она покосилась на Лерикас, но ничего не добавила.

Сигурд налил даме глинтвейну, а Эгмонт принялся распаковывать почту. Как и полагается, он начал с той посылки, которая была больше.

Это оказалась картина — точнее, мнемо-образ, перенесенный на полотно.

Баронесса фон Хенгерн сидела на изящной скамеечке возле розовых кустов. Подле супруги стоял барон. В обеих руках он держал по младенцу, которые походили друг на друга как две капли воды. Хотя, с другой стороны, до определенного возраста все дети одинаковые. Младенцы таращились на зрителя, как им это и полагается, то есть бессмысленно, но уже сейчас в них чудилось что-то неуловимо рихтеровское.

Вид у барона был счастливый донельзя.

Все остальное семейство, похоже, в мнемо-амулет не вошло.

— Мрыс эт веллер келленгарм! — сказал Эгмонт с совершенно непередаваемым выражением лица.

Я отобрала у него второй пакет, справедливо решив, что там должно быть письмо. Так оно и оказалось. Рихтер отдал полотно Лерикас, та показала Сигурду и гарпии, а мне пришлось довольствоваться видом того, как Эгмонт читает письмо из материнского дома.

— Мрыс эт веллер, — повторил он, дочитав до конца. — Сигри, плесни мне немного…

Я ничего не сказала, просто вовремя подсунула кружку.

— Друзья! — Эгмонт откашлялся и поднял кружку. — Я только что узнал удивительную новость. Госпожа баронесса фон Хенгерн подарила своему мужу двоих сыновей. Их назвали… — для верности маг сверился с листком. — Их назвали Зигфрид и Зигмунд. Сигри, насколько я понимаю, одного назвали в твою честь.

— Виват! — воскликнула я. За лето я изрядно пополнила словарный запас подгиньского.

Мы выпили за Зигфрида, Зигмунда и их достойную матушку, и Лерикас задумчиво сказала:

— Очень удобные имена, между прочим… Крикнешь: «Эй, Зигги!» — кто-нибудь да прибежит…

Гарпия переступила лапами на насесте и приняла от Сигурда новую кружку.

— Это их первые птенцы? — добродушно спросила она, отхлебнув глинтвейну.

— Нет, — мрачно сообщил Эгмонт. — Первый птенец — это я.

Гарпия смерила его взглядом сверху вниз и снизу вверх.

— Достойное гнездо, — проронила она и занялась глинтвейном вплотную.

5

Назавтра выяснилось, что у благородных графов есть не только права, но и обязанности. Раз в месяц Эгмонт должен был вершить над своими подданными справедливый суд, и уже с утра во дворе замка собралось человек этак двадцать взыскующих правосудия. В основном это были крестьяне, как я поняла — арендаторы.

Мы торопливо позавтракали, и Эгмонт решительно выставил нас с Лерикас из зала. Сигурд остался: ему было интересно посмотреть, как выглядит юстиция в исполнении сеньориального суда. Я бы тоже не отказалась, но пресловутый суд, состоявший из Эгмонта, его сенешаля и еще двоих дворян, хором заявил, что это не женское дело. Лерикас хмыкнула и пожала плечами. Я тоже не стала спорить.

— Ничего в этом интересного, — убежденно сказала оборотница, когда мы вышли на лестницу. — Иногда скучно, иногда сложно… Пошли лучше наверх, я тебе То-Самое-Окно покажу.

— Давай! — обрадованно кивнула я. То-Самое-Окно из баллады Риэнталя Хвостика Эгмонт обещал показать нам еще вчера, но его постоянно что-то отвлекало.

Узкая винтовая лестница была сделана так, чтобы предоставить как можно больше преимуществ защитникам замка. Для тех, кто поднимался по ней, столб оказывался по правую руку — не слишком-то удобно для размахивания мечом.

Зал на втором этаже был разделен на три комнаты. В самой большой находилась библиотека; увидев количество книг, я со сдавленным стоном кинулась к полкам, но предусмотрительный Эгмонт уже поставил вокруг них защитное заклинание. Наверное, Лерикас смогла бы взломать его мизинцем, но предлагать аррскому конунгу подобные вещи было как-то совестно. Да и вообще странно осуществлять взлом библиотеки на втором этаже, когда на первом вершится правосудие.

— …и четыре коровы… — донесся снизу монотонный голос секретаря.

Я печально посмотрела на книжные полки и прошла следом за Лерикас в другую комнату.

Там располагалась гардеробная. Вдоль стен стояли большие сундуки, покрытые резьбой. Из любопытства я приоткрыла один и присвистнула — внутри лежала груда металла, которую при некотором воображении можно было принять за доспехи. Я немедленно проверила два других, но в одном лежали ткани, купленные про запас в соседнем городе, а в другом — постельное белье.

Оружия здесь не было. Всю свою коллекцию Эгмонт держал в доме на острове.

Последняя комнатка была спальней. В углу стояла огромная кровать — из-за полога, накрывающего ее с трех сторон, и резной деревянной спинки она сама казалась комнатой в комнате. Сейчас полог был поднят и подвязан толстым золоченым шнуром.

— Ты здесь спишь? — зачем-то спросила я.

— Ага, — кивнула Лерикас. — Я вообще-то хотела расположиться этажом выше. Там воздух свежий и к небу ближе. Но Эгмонт был очень против.

— Верхний этаж предназначен для туристов, — вспомнила я слова экскурсовода.

— А-а. Ну поднимемся — увидишь. А вот это, собственно, и есть То-Самое-Окно.

То-Самое-Окно, на мой взгляд, ничем не отличалось от остальных. Узкое и длинное, застекленное (и я даже знаю, за чей счет!), изнутри оно закрывалось ставнями. Под ним стояла деревянная скамья с обитым узорчатой тканью сиденьем. Я представила сцену объяснения и решила, что если скамья тоже сохранилась с тех легендарных времен, то это ей, а не окну, нужно было посвящать баллады. По собственному опыту и по наблюдениям за Полин я знала, что влюбленные вечно захватывают самые удобные лавочки.

Отдав должное Тому-Самому-Окну, мы поднялись на третий этаж. Да. Вот чего-чего, а свежего воздуха здесь было предостаточно — в окнах не было даже слюды, даже пузыря. Ветер свободно гулял меж старых кресел, скамей и прочего барахла, которое давно нужно выбросить, да рука не поднялась.

— А туристов-то они куда складывают? — вырвалось у меня.

— Во-он туда. — Лерикас безошибочно указала на узкую щель между полуразвалившимся буфетом и бывшей кроватью. — Стелют на пол шкуру, дают плащ и пару подушек. Незабываемые впечатления гарантированы…

— Раньше весь этот этаж занимали воины, — говорила оборотница, пока мы поднимались на смотровую площадку. Она даже не запыхалась, хотя лестница оказалась очень крутой. — Но теперь в замках стараются разделять личное и… хм… сеньориальное. Крепости превращаются в усадьбы… хотя, конечно, этот процесс займет еще немало времени…

Мы вышли наверх, и холодный ветер отбросил мою косу назад. Я зажмурилась от неожиданности. День сегодня выдался ясный, но холодный, и здесь, на самом верху, отчетливо недоставало если не плаща, так хотя бы куртки.

К полудню распогодится…

Лерикас подошла к самому краю и встала между зубцами.

— Ты боишься высоты, Яльга?

— Нет, — подумав, сказала я. Отсюда все казалось очень маленьким, но больше всего меня поразило, как раздвинулся горизонт. Я видела заливные луга за лесом, а вдалеке серебрилась на солнце гладь озера.

— Ты ничего не чувствуешь? — с намеком спросила оборотница.

Я насторожилась.

— Холодно, вот и все…

— Да? — Лерикас прищурилась.

Я посмотрела на дорогу, ведущую к замку. По ней как раз скакал какой-то путник — сверху был виден его серый плащ и то, что лошадь была вороная.

— Смотри, еще кто-то правосудия захотел…

Лерикас присмотрелась, придерживая развевающиеся волосы.

— Это не к правосудию, это ко мне! — Она обернулась, вдруг подмигнула и спрыгнула с башни.

Я чуть не прыгнула следом. Но в лицо мне ударила волна горячего воздуха — золотой дракон Арры облетел вокруг донжона и, расправив крылья, резко спикировал вниз.

Огромная тень накрыла дорогу. Всадник спокойно поднял голову, остановил лошадь и спрыгнул на землю. В следующее мгновение он уже обнимал свою жену.


— Рэнт, это Эгмонт, мой друг. Эгмонт, это Рэнт, мой муж. Ну что, можно считать, что вы знакомы?

— Э-э… — сказал Эгмонт, машинально пожимая протянутую волкодлаком руку. — Очень приятно. Я много о вас слышал.

— Я тоже, — серьезно ответил аррский принц-консорт. — Эрик часто на вас ссылается. Чаще он упоминает только два слова…

— Подождите, — медленно произнес Эгмонт, — я попытаюсь угадать какие.

Он посмотрел куда-то вбок и вверх и предположил:

— «Книги»? Э-э… «старые книги»? «Много книг»? Хотя нет, для Веллена много книг быть не может…

Мужчины дружно расхохотались.

— Располагайтесь, как сочтете необходимым. В этом замке нечасто видели волкодлаков.

— Замок — это хорошо, — вставила Лерикас. Минуту назад она о чем-то оживленно шепталась с Сигурдом. — Но вряд ли стоило проделывать такой путь из Межинграда, чтобы сидеть в четырех стенах! Лето уже на исходе. Как насчет легкой прогулки? Говорят, Эгмонт, у вас просто замечательная рыбалка…

— Точно, — весомо произнес Сигурд. — А знаете, конунг, какую превосходную уху варит наш Эгмонт?

Мы с Рихтером переглянулись. Значит, не только мне показалось, что оборотни выступают против нас единым фронтом. Складывалось впечатление, что Рэнтара позвали еще и для того, чтобы у них оказался численный перевес.

Но, с другой стороны, чего опасного может быть в рыбалке? Разве что комары нас сожрут — так спасибо руководителю практики, у меня еще полбанки мази осталось! Я представила, как мы пятеро будем сидеть на берегу реки и уплетать уху по-эгмонтовски. И где еще, мрыс дерр гаст, у меня будет возможность поговорить с Рэнтаром Нарроугардом в теплой, почти домашней обстановке?!

Опять же будет о чем рассказать Полин…

— В самом деле, Эгмонт, — как будто со стороны услышала я свой голос. — Я весь год вспоминала твою уху… — Вспоминала незлым тихим ласковым словом, но это к делу не относится. — Да и вообще — сколько их осталось, теплых летних дней? Всего ничего!

Теперь нас стало четверо против одного. Хотя нет, пятеро — на нашей стороне было чувство долга хозяина, принимающего гостей. И Рихтер капитулировал.

Тем же вечером мы отправились на рыбалку. Как и ожидалось, у Эгмонта («Запасливый ты наш», — долго ворчал Сигурд) нашлось все необходимое. Спустившись с холма, на котором стоял замок, мы пересекли небольшой лесок и вышли к реке. Я немедленно вспомнила рассказ магистра Зирака: именно здесь утопили предыдущего графа, сводного брата Эгмонта. Но мага, похоже, это не слишком-то огорчало.

Лерикас, как полагается конунгу, немедленно начала руководить. Сигурд, как полагается подданному, безропотно выполнял указания. Он установил палатку, подготовил кострище и собрал целую груду хвороста, а потом был милостиво отпущен искупаться. Эгмонт с Рэнтаром тем временем поделили реку на участки и принялись выяснять, чей способ рыбалки лучше. Маг предпочитал удочку, а волкодлак, следуя традициям, по-простому ловил рыбу руками.

Я сидела на пригорке и наблюдала за процессом, подбадривая то одну, то другую сторону. Стороны не слишком-то нуждались в подбадривании, зато они нуждались в зрителях. Мне все равно было нечем заняться: Рэнтар объявил, что рыбалка есть чисто мужское дело, а женщина должна украшать собой компанию. Я не стала сражаться за права женщин, потому что никому в здравом уме не хочется чистить рыбу и мыть посуду.

Солнце спряталось за лес, и от земли потянуло холодом. Но в реке еще отражалось розовое закатное сияние, и все: замок на фоне темнеющего неба, плеск воды, азартные возгласы рыбаков — вдруг показалось каким-то сказочным, прекрасным и печальным одновременно. Отсюда до обычной жизни было еще дальше, чем от Арры до Межинграда.

— Вы там что, всю рыбу выловить решили? — не выдержала Лерикас. — Нечего экологию нарушать! И вообще, Эгмонт, в это время в замке ужин дают!

— За отдельную плату! — тоненьким противным голоском подтвердила я.

— Туристы — главная статья нашего дохода!

— Оно и видно… Ай! — Рядом со мной встряхнулось что-то большое, лохматое и мокрое насквозь. — Сигри!..

Только присутствие декана с одной стороны и конунга с другой удержало меня от иных выражений.

…В состязании традиций и прогресса последний потерпел полное фиаско. Вся крупная рыба в этой реке плавала исключительно вокруг Рэнтара. Судя по его улову, выстроилась целая очередь рыб, желавших посмотреть на настоящего волкодлака. А Эгмонт со своими удочками надоел им хуже горькой редьки.

Маг отыгрался на ухе. Оценив размеры котла, я поначалу немного испугалась — если сложить компактно, то туда и меня можно было запихнуть. Но мы съели все, и Сигурд, как дежурный по кухне, печально потащил котел к реке. Рэнтар отправился с ним из мужской солидарности, а Лерикас — чтобы проконтролировать процесс помывки котла.

Мы с Эгмонтом остались вдвоем. Я сидела, привалившись к старой березе, а маг стоял возле костра и шевелил угли.

От реки подул холодный ветер. Я поежилась, и тогда Эгмонт молча снял куртку и набросил ее мне на плечи.

— Так лучше? — спросил он.

— Ага. Спасибо…

Куртка была знакомая — из черной кожи, с серебряными талисманами на рукавах. От нее даже пахло знакомо. Я закуталась в нее поплотнее, на мгновение зажмурилась и поняла: да. Так в самом деле гораздо лучше.

— А ты как? — для очистки совести уточнила я.

— Нормально, — отмахнулся Эгмонт.

Переговариваться через костер было неудобно. Рихтер сел рядом, и мы стали молча смотреть на костер.

Языки огня то поднимались ввысь, то опадали, выбрасывая в темноту целые пригоршни золотых искр. Вокруг костра плясали серые мотыльки, и оттого граница огня и мрака казалась зыбкой и странной. Но на душе у меня было удивительно спокойно. Я не чувствовала ни раздвоенности, ни надлома, ни противоречия — все казалось цельным, в мире властвовала гармония. Мне давно уже не было так… хорошо.

— Эгмонт, — очень тихо позвала я, и маг обернулся, — скажи — почему всегда не может быть так? Почему мы делаем не то, что хотим, а то, чего хотят от нас? Зачем мы отгораживаемся от тех, кто… — Я запнулась и несколько мгновений подыскивала нужное слово. — От самих себя? Кому от этого лучше? Ведь жизнь у нас всего лишь одна, и кто может сказать, сколько времени нам осталось?

Я сказала и пожалела об этом. Наверное, я все испортила. Сейчас Эгмонт снова превратится в магистра Рихтера и напомнит, где он, а где я. Но он молчал; мы смотрели друг на друга, и пауза становилась все длиннее, длиннее, длиннее… Я вдруг поняла, что не выдержу второго раза, и, сунув Эгмонту куртку, едва ли не побежала к реке.

Трое волкодлаков азартно спорили — снаружи или изнутри правильнее начинать мыть котел.

6

С утра зарядил дождь. Оборотням он не страшен, и конунг увела свою маленькую стаю поохотиться в здешних угодьях. А я дезертировала наверх и стояла у Того-Самого-Окна, наблюдая, как капли сползают по стеклу, оставляя за собой длинные мокрые дорожки.

На душе было странно. Я пыталась разобраться в том, что чувствую, но почти сразу потерпела сокрушительное поражение. Ничего такого раньше со мной не случалось. Жоффруа Ле Флок… да при чем тут Жоффруа Ле Флок!

Я нашла недостающую часть себя — и тут же ее потеряла. И что теперь делать, и как дальше жить? Ни в одном романе Полин не встречалось подобных вопросов…

Я машинально поковыряла пальцем раму Того-Самого-Окна и вспомнила, как Лерикас спрыгнула с башни. Жалко, что ни один маг не может повторить подобного. Я вдруг поняла, о чем тогда она говорила, — голубое или серое, небо одинаково прекрасно. Если было бы можно расправить крылья и…

Но чего нет, того нет. Ладно. На худой конец можно спросить Лерикас, что она думает по поводу полетов на драконе…

Ну в виде исключения!.. С научной целью!..

Я вновь посмотрела в окно. Утро было довольно сумрачным, вдобавок шел дождь, и стекло смутно отражало очертания комнаты. За моей спиной кто-то стоял. И я даже знала кто.

— Эгмонт? — не оборачиваясь, окликнула я.

— Ядвига… — начал Эгмонт и сбился. Это было совсем на него не похоже. — Яльга… — поправился он и опять замолчал.

Я покосилась на него через плечо и зачем-то сказала:

— Дождь…

— Дождь, — быстро согласился маг. — Здесь вообще часто бывают дожди.

Больше говорить было не о чем. Мы стояли и смотрели в окно, а за серой стеной дождя почти ничего не было видно.

— Ты, кажется, что-то хотел сказать… — развернувшись, напомнила я.

Эгмонт набрал побольше воздуха, словно хотел выпрыгнуть в это самое окно, но, вопреки ожиданиям, не произнес ни слова. Он шагнул вперед и крепко обнял меня. Я уткнулась носом в какой-то колючий амулет.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, но мне отчего-то стало удивительно легко. Да пропади они пропадом, все слова на свете! Сколько можно спорить, доказывать и убеждать!

Где-то там, вдалеке, шел дождь, трое волкодлаков гоняли зайцев, а четверо несчастных туристов мокли на чердаке. Но до всего этого мне не было ровным счетом никакого дела.

7

Я проснулась в середине ночи и приподнялась на локтях, сразу же почувствовав что-то необычное. В ногах у меня горел волшебный светильник, накрытый стеклянным колпаком, за окном шел дождь, в комнате тикали часы и шуршали мыши. Но что-то заставило меня проснуться.

В лесу заухала сова. Полог приподнялся, и знакомый голос ворчливо произнес:

— Второй раз я прихожу к тебе, девочка, и второй раз нахожу тебя в его доме. Да скажи же ему наконец, чтобы перестал цеплять на дверь эту рябиновую дрянь!

Я не глядя сдвинула подушки и села. Удивляться уже не получалось.

— Можно? — галантно осведомился мой ночной гость.

— Разве есть варианты? — засмеялась я. — Если я скажу «нельзя», ты развернешься и уйдешь?

Лис чуть наклонил голову, но это нельзя было принять за согласие.

— А ты изменилась, — одобрительно произнес он, запрыгивая на постель. Я пододвинулась, чтобы освободить ему место. Впрочем, на этой кровати можно было свободно улечься поперек. — Поняла, что ты интересна мне не меньше, чем я тебе!

Вот он ничуть не изменился: та же острая морда с белой полоской, те же темные, затягивающие глаза. Я потянулась к столику за кубком с водой (стаканов в замке не водилось, но я намеревалась это исправить), однако тут же отдернула руку. От воды ощутимо тянуло болотом, а на поверхности расцвела миниатюрная желтая кувшинка.

— Как ты сюда пришел? Здесь ведь не твои земли!

— Все земли принадлежат мне, ровно так, как я принадлежу им. — Пушистый рыжий хвост шевельнулся и замер. — Мы свободны, сестренка. Хотя, быть может, лучше сказать: мы вернулись к себе.

— Это значит, — медленно начала я, — что Треугольника больше нет?

— Как это нет?! — оскорбился Лис. — Даже мы должны где-то отдыхать! Кроме того, вас, магов, постоянно нужно держать под контролем. А так вам всегда есть над чем поломать голову…

«Где-то я это уже слышала…» — подумала я. А вслух сказала:

— Твоя лаборатория охраняется гораздо лучше…

— У меня и опыта больше, — снисходительно заметил Лис.

Мы помолчали. Я с любопытством потрогала кувшинку пальцем. Она была настоящая — влажная и холодная.

— Мы ушли, и мы вернулись, — опять заговорил Лис. — Раны заросли, мир снова стал цельным. Мне кажется порой, что мы вернулись в ту древнюю весну. Ха! Да я как будто начинаю ностальгировать!

— Это радостная весть. — Я изо всех сил пыталась ощутить, что за изменения произошли в мире. Но все вроде как осталось прежним. — Как же это произошло?

— Ты спрашиваешь меня об этом? Ты? — Лис лукаво прищурился. — Мрыс дерр гаст, как любите говорить вы, люди, — это я явился к тебе, чтобы узнать, как вам это удалось!

Да. Мир действительно изменился — чтобы Древние Силы задавали вопросы смертным?! Прежде все было как раз наоборот, и я на мгновение ощутила себя этакой девой озера перед смущенным рыцарем. «Меч, говоришь? Граф, говоришь? Остров, говоришь?»

— Но-но! — возмутился Лис. — Палку-то не перегибай! Какой еще граф?

— Это я так, о своем, о девичьем. Ты не отвлекайся.

Лис резко дернул ухом.

— Я хочу увидеть мир, как видишь его ты, — прямо сказал он. — За это я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

— Сперва расскажи, — потребовала я, чувствуя, что нахожусь в своем праве. — Что мы такое? Что за Тьма шла за нами? Куда она делась? Что случилось в то утро в замке Леснивецких? И…

— Тише, тише, — проворчал он. — У этого… графа… ты тоже так частишь? Тогда понятно, для чего он от тебя рябиной отгораживается…

— Отвечай же! — сказала я и быстро добавила: — И вовсе он не от меня отгораживается. Просто рябина красивая!

— Ага. Питательная. — Лис метко сплюнул на пол обгрызенную веточку и облизнулся тонким темным языком. — Откуда мне начать? С сотворения мира или раньше?

— Начни с причины.

— А ты действительно изменилась… — повторил он. — Итак, причина. Много лет назад, во времена Нахождения Тверди… а Твердь, я думаю, искали очень долго, ибо Предвечный Океан поистине велик!..

Я терпеливо ждала. Причиной пока и не пахло.

— Пропустим этот кусок. — Лис одарил меня недовольным взглядом. — В конце концов, в следующий раз тоже о чем-то придется рассказывать. Ладно, полукровка! Ты должна знать, что вскоре после появления Младших в мире началась первая война. Серый Конунгат, значительно более могущественный, нежели сейчас, терпел недолго. Оборотни атаковали людей чарами, а те ничем не смогли защитить себя. Есть законы, нарушать которые не дано никому. Мир треснул, и через трещины к нам потянулась Пустота.

— Тьма?

— Ты видишь ее черной, а я — никакой. Но суть от этого не меняется. Она пуста, и единственное ее желание — наполниться. Но этой способности у нее нет, и потому все, до чего она дотягивается, проваливается в нее навечно. Это… — он запнулся, — это страшно, девочка. Мы все тогда испугались. Казалось, что проще избавиться от треснувшего мира, чем пытаться залатать дыры. Но нам, как ты знаешь, не дали этого сделать.

— Вы ушли, — негромко сказала я. Волшебный огонек метался под колпаком, и наши тени прыгали по пологу. — Но что случилось потом?

— Главная щель находилась в горах Конунгата. Именно поэтому он распался; именно в этом заключалось его проклятие. Ты никогда не думала, почему оборотни всегда держались так обособленно? Им не было дано покидать пределы своих городов, потому что иначе Пустота проникла бы дальше и со временем пожрала бы весь мир.

— Но Конунгат же она не сожрала?

— Седрик даль Арра добровольно отдал жизнь за свой народ. Этим он заставил ее отступить на время. А там уже подоспели драконы. С тех пор они всегда живут в этих горах. Конунгат в самом деле стоял над бездной, но у оборотней были конунги, и это помогло им продержаться до прихода Ариаланн.

— Лерикас? — неуверенно сказала я.

— Да. Это подробности. Так или иначе, самая большая дыра была закрыта. Но Пустота никогда не отступает. Осталось множество мелких трещин — слишком незначительных, чтобы она могла пролезть туда по своей воле. Но она ждет, вечно ждет с той стороны, и как только один из вас поддается слабости, щель становится шире.

— Хендрик, да?..

— Не только. Он был одним из многих, кто расшатывал кирпичи, просто именно его удар оказался решающим. Знаешь, за что была проклята Белая Дама? А почему твой граф так не любит Эрика Веллена? Причина одна, и теперь она тебе известна. Как это у вас говорят? «Ошибки молодости»… То, что призвал Хендрик, то, что нашел Сигурд, то, что напало на тебя тогда, — все это одной природы.

— Но почему оно не напало раньше, когда я не могла защититься?

— Тебя защищает твоя кровь. Но в тот час, наверное, в тебе было слишком много человеческого.

Я вспомнила пакет с зелеными штанами, кивнула и закашлялась.

— Кгхм-кхм… Да что ж такое! Кхм-м!

В горле пересохло, но пить воду из кубка я не стала бы ни за какие коврижки.

Лис сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил:

— Мы ушли, но от этого стало только хуже. Мы и эта земля — одно, я это уже говорил. Мир медленно умирал, но у него еще осталась одна неиспользованная возможность. У него были вы трое.

— Что мы такое? — выпалила я, забыв про пересохшее горло.

Лис рассмеялся.

— Посмотри на свой живот, полукровка. Как читаются эти знаки?

«Тебе виднее!» — хотела ответить я, но вдруг поняла, что странные, прихотливо изогнутые линии на самом деле складываются в руны. И руны эти всегда были мне известны.

— «ДР…» — неуверенно начала я.

— А теперь руки!

На обеих моих ладонях высветились серебристые знаки.

— «ДРАК…» О боги!

Я все поняла, но для чистоты эксперимента взглянула в единственное зеркало, которое у меня было, — в глаза Лиса. В черном зрачке отразилась маленькая встрепанная Яльга с недостающей руной на щеке.

— Вы — дракон, — спокойно подтвердил Лис, и руны начали таять. — Слово прочитано, и более они не нужны.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку кровати. Какой кошмар. Нет, правда! Мне представилась наша дальнейшая тройственная жизнь. Вот мы, например, прыгаем с башни и летим в Межинград: я отвечаю за левое крыло, Сигурд — за правое, а Эгмонт злобно плюется огнем, ему не привыкать.

Лис довольно похихикал.

— Да не бойся ты, — покровительственно сказал он. — Лерикас привыкла, и ты привыкнешь. Все будет совсем не так. Дракон — это не только ящерица с крыльями. Не ломай голову, девочка, когда придет время, ты все поймешь.

— Ага, — слабо сказала я. — Можно я пойду с донжона спрыгну?

— Еще успеешь. Или, может, тебе уже неинтересно?

— Интересно. Давай дальше.

— А чего дальше? Дальше все просто. Чтобы стать драконом, нужно пройти две инициации. Первая случилась в ночь летнего солнцестояния на холме у Межинграда. Мы почувствовали это… все это почувствовали, и Пустота тоже. Она всячески пыталась дотянуться до вас, но получилось только в отрогах Драконьего Хребта. Вторая инициация — это маленькая смерть. Дракон должен исправить ту неправильность, которая вызвала его к жизни. Вы сделали и это. Вы загнали Пустоту обратно… а вот дальше началось непонятное.

— Ну? — нетерпеливо сказала я, когда он сделал очередную тщательно рассчитанную паузу.

— Ваше появление — залог нашего возвращения. Вы очистили раны, нам должно было их заживить. Но ран не было! Ни единой трещинки, ни единой царапинки! Земли у Сольца, кафские соляные пустоши, трясины в Хэльвсдаре, Рембьерский лес… всего и не перечислить. Мы проверили каждую пядь. Там, где были сочащиеся гноем язвы, не осталось даже рубцов. Теперь мой черед спрашивать, дракон, — что вы такое и как вы это сделали?

— Ты выполнил свою часть уговора, — медленно сказала я. — Ты хотел увидеть — смотри.

Я не успела заметить, как он это сделал, — но ткань мироздания вдруг сделалась прозрачной, и мы увидели наш мир со стороны. Это было похоже на огромный планетарий. По причудливым орбитам мчались звезды, планеты, спутники, астероиды… Все было единым и живым. Все пронизывали тонкие, почти невидимые связи.

Вот летит парочка планет. Если присмотреться, то станет понятно — это близнецы аунд Лиррен. Сейчас, кажется, спят и видят во сне очередную пакость. Рядом с ними — связь чуть слабее, но она все равно есть! — их родители, их младший брат, их друзья… О, а это кто? Генри? Ага, точно… вот герцог Ривендейл, вот госпожа герцогиня, а вот и…

Вот и я сама.

Мы оказались тройной звездой, и, хотя от каждого тянулись свои собственные нити, то, что связывало нас троих, было крепче всего во вселенной.

Я моргнула, и все вернулось на свои места.

— Значит, вот так… — прошептал Лис. Он выглядел ошеломленным. — Значит, это и держит мир… Так просто… Кто бы мог подумать…

— Новая игрушка? — не выдержала я.

Он поднял на меня глаза.

— При чем здесь это? Я видел нас. Я никогда не думал, что…

И он исчез. Я подождала несколько минут — а вдруг надумает вернуться? — но Древние Силы, похоже, удалились обдумывать увиденное. На кровати остались только обгрызенные веточки. Стряхнув их на пол, я подтянула поближе подушку и мгновенно заснула.

8

Я проснулась с твердым решением сегодня же спрыгнуть с башни. Вот прямо сейчас — пойду позавтракаю и спрыгну. Не получится с первого раза — получится со второго. Донжон высокий, слевитировать я всегда успею.

Не мне одной этой ночью снились странные сны. И Эгмонт, и Сигурд были какие-то взъерошенные и невыспавшиеся. Мы косились друг на друга, и я никак не могла понять, что в них не так. Чешуя не отросла, когтей тоже не видать…

Тут я присмотрелась к Эгмонту и присвистнула.

— Да-а, магистр, теперь меня точно алхимички загрызут…

— То есть? — насторожился мой без пяти минут нареченный.

— Видишь ли, — с наслаждением произнесла я, — я открою тебе одну страшную тайну. Раньше ты был просто роковой брюнет. Теперь ты роковой брюнет с синими глазами. Весь алхимический факультет упадет к твоим ногам!..

— Кто бы говорил, — отмахнулся «роковой брюнет». — Не боись, прорвемся.

Синеглазый Сигурд тем временем спокойно поедал колбасу.


Содержание:
 0  Путь к золотому дракону : Мария Быкова  1  Глава первая, : Мария Быкова
 2  Глава вторая, : Мария Быкова  3  Глава третья, : Мария Быкова
 4  Глава четвертая, : Мария Быкова  5  Глава пятая, : Мария Быкова
 6  Глава шестая, : Мария Быкова  7  Глава седьмая, : Мария Быкова
 8  Глава восьмая, : Мария Быкова  9  Глава первая, : Мария Быкова
 10  Глава вторая, : Мария Быкова  11  Глава третья, : Мария Быкова
 12  Глава четвертая, : Мария Быкова  13  Глава пятая, : Мария Быкова
 14  Глава шестая, : Мария Быкова  15  Глава седьмая, : Мария Быкова
 16  Глава восьмая, : Мария Быкова  17  Глава девятая, : Мария Быкова
 18  Глава первая, : Мария Быкова  19  Глава вторая, : Мария Быкова
 20  Глава третья, : Мария Быкова  21  Глава четвертая, : Мария Быкова
 22  Глава пятая, : Мария Быкова  23  Глава шестая, : Мария Быкова
 24  Глава седьмая, : Мария Быкова  25  Глава восьмая, : Мария Быкова
 26  Глава девятая, : Мария Быкова  27  Глава первая, : Мария Быкова
 28  Глава вторая, : Мария Быкова  29  Эпилог : Мария Быкова
 30  Глава дополнительная, : Мария Быкова  31  Глава первая, : Мария Быкова
 32  Глава вторая, : Мария Быкова  33  вы читаете: Эпилог : Мария Быкова
 34  Глава дополнительная, : Мария Быкова  35  Использовалась литература : Путь к золотому дракону



 




sitemap