Фантастика : Юмористическая фантастика : Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА : Андрей Чернецов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу




Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

С утра пораньше, посовещавшись, они решили разделить обязанности следующим образом.

Орландина продолжит прогулки по Тартессу (программа-минимум — найти подходящее место постоянного жительства), а Орланда пойдет в ювелирные ряды и прояснит что-нибудь насчет камней.

Для начала выбрали один, бесцветный, довольно неказистый на вид.

Честно говоря, амазонка опасалась отпускать сестру одну, но согласилась с ее доводами, что скромная девица будет вызывать меньше подозрений. А при виде Орландины у любого возникнут мысли: где зарыт труп того бедолаги, чьим камень был раньше.

Из лавок в ювелирном ряду она выбрала не самую богатую, хотя и не самую захудалую.

Надпись на вывеске гласила, что ее держит Герион, ученик самого Пифагора Афинского. Кто такой Пифагор Афинский, послушница не знала, но подумала, что чем-то он знаменит, иначе бы не имело смысла упоминать о нем на вывеске.

Перед тем как войти, на всякий случай огляделась по сторонам. Вроде бы подозрительного не заметила. На секунду почуяла робость, но преодолела себя и, толкнув дверь, решительно вошла.

— Вот, — протянула руку к человеку за столиком. — Не могли бы вы взглянуть?

Нуте-с, нуте-с, что у нас там? — Глаза старичка-ювелира зажглись алчным блеском.

Дрожащими от плохо скрываемого возбуждения руками он буквально выхватил из пальцев Орланды бесцветный прозрачный кристалл. И тут же впился в него орлиным взглядом.

— Хм, хм, — забормотал себе под нос. — Любопытно.

В его руках появилась огромная лупа, с помощью которой он продолжил свои исследования.

— Весьма любопытно.

Герион оторвался от своего занятия и странно посмотрел на послушницу. Будто бы она сама была драгоценным камнем, который нужно было оценить.

— Это ваш камень?

— Разумеется, мой. — Орланда изо всех сил старалась не выдать смущения: врать она особо не привыкла.

— Ну да, ну да. Конечно.

И вновь вернулся к кристаллу. Налив воды в гладкий цилиндрический стакан из неокрашенного стекла, старик бросил в него камень и, подойдя к окну, подставил сосуд под солнечные лучи.

— Ах, ах, ах! — закудахтал. — Ах, ах, ах!

Девушке уже начала надоедать вся эта канитель. Напрасно, ох, напрасно она решилась на эту авантюру. Однако ее уже давно подмывало узнать, что за сокровища приплыли им с сестрой в руки.

Ювелир вытащил камень из стакана и провел им по оконному стеклу. Там осталась глубокая царапина.

— Хотите продать? — осведомился старикашка, кладя кристалл на стол и усаживаясь на свой «насест».

— Хотите купить? — ответила вопросом на вопрос Орланда.

Хозяин печально затряс головой и кисло улыбнулся.

— Боюсь, красавица, у меня денег не хватит, чтобы заплатить вам за эту прелесть. Думаю… — он сделал паузу, — что ни у одного из моих коллег в этом городе не найдется средств на покупку вашего… (он ведь ваш?) камня.

— Неужели он так дорого стоит? — изумилась послушница.

Старик не производил впечатления такого уж бедняка.

— Немыслимо, — вздохнул ее собеседник. — Никогда не видел ничего подобного. Невероятная чистота. Такие камни сейчас большая редкость.

Взял в руки камень и начал любовно поглаживать его.

— И все-таки сколько он может стоить? — настойчиво поинтересовалась Орланда.

— Думаю, половину того, что у меня есть.

«Ого! А ведь это не самый большой камешек среди нашей добычи».

— А может, возьмете за полцены?

Отрицательно покачал головой.

— Нет, девочка. Стар я, чтобы играть в эти игры. Считайте, что мы с вами не виделись. Но соваться к кому-нибудь другому не советую. Не подумайте, что хочу запугать, просто все, кто занимается тем же промыслом, что и я, уже оповещены о возможном появлении на рынке таких вот красавцев. — Старик ласково прикоснулся к камню. — Обещана крупная награда тому, кто первым даст о них знать, куда надо.

— Спасибо вам, мастер.

— Не за что, красавица. Сожалею, что не могу быть полезным. — Он проводил девушку до самых дверей и, склонившись к ее уху, прошептал на прощанье: — Берегись, дочка. Такие камни обычно приносят своим владельцам крупные неприятности…


На обратном пути Орланда решила сделать то, что давно бы полагалось совершить. А именно — посетить храм божий, поставить свечку и возблагодарить святых и Господа за спасение.

Увы, ее ждало жестокое разочарование.

Ей указали дорогу к нескольким христианским храмам, но когда она подошла к первому, то выяснила, что это капище еретиков куявского обряда, поклоняющихся крылатому псу — святому Симарглу.

Второй храм принадлежал вообще какой-то невообразимой секте. С виду он выглядел как обычный, и монашка зашла туда и даже подумала: а не пожертвовать ли камень на богоугодные дела, сестре же сказать, что потеряла? Но тут увидела, что на центральной фреске, на куполе, запечатлен не кто иной, как владыка преисподней Осирис, чудесным образом преобразившийся во Христа, вершащего Страшный суд. Тут же обретался собакоголовый Анубис.

На вопрос, что это такое, прихожане ей спокойно ответили, что сие — святой угодник божий, Анубис Мемфисский, который до появления христиан опекал праведных мертвецов. Ежели красавице любопытно, то вот папирус с кратким житием Анубиса-угодника. Совершенно бесплатно. И образок, освященный патриархом Александрийским и епископом Тартесским. Имеется при храме и весьма обширная библиотека, где можно отыскать очень редкие рукописи. А также школа для неофитов.

Не сдержавшись, она обозвала их еретиками, достойными геенны огненной, и дело чуть не закончилось потасовкой — одна старушенция пыталась съездить Орланде метлой.

Еще одна церковь именовала Христа царем богов и без лишних слов объявляла, что все боги существуют, но правят ими Саваоф и дети его, Сын и Святой Дух.

После этого Орланда оставила поиски и направилась домой.

Вернувшись в гостиницу, она долго не могла успокоиться.

Душевное расстройство, как всегда, вызвало жуткий голод. Прихватив Ваала, девушка спустилась в трактир и, сделав заказ, предалась грустным размышлениям.

Ну ладно, сестра ее — язычники просто не знают истины. Но эти, извратившие учение!

Хотя чего еще ждать от этих людей, происходящих от атлантов, некогда тут правивших.

Из священной истории она знала, что этой утонувшей за грехи землей правили жрецы, которых всякие дикари, поставлявшие им воинов, золото, рабынь и рабов, почитали не меньше богов.

Они умели складывать из камней великие пирамиды, стоящие вечно, и выплавлять металлы. Они приносили в жертву сотни и тысячи человек, желая «умилостивить» Темных Божеств, от которых дошло только имя — Чернокрылые. И, конечно, чтили всяких ящеров, крокодилов, демонов и прочую языческую прелесть.

Неудивительно, что Господь утопил их, расправившись с ними, как с нечестивым Содомом.

И вот она в этом городе, населенном их потомками, и даже не то что исповедаться, а и помолиться по-человечески не может.

Орланда невольно позавидовала сестре — той все нипочем.

Ну что ж, зато она будет в царствии небесном. Ее вера истинная. Ибо что, как не воля Создателя, причиной того, что ее братья по вере попали в этот мир, не знавший распятья Сына Божьего. Ибо чем, как не вмешательством Всевышнего, может быть удивительная история того, как появилась на Гебе истинная религия.

…Случилось это в эпоху Второй Великой смуты, когда в Империи было целых три августа — в Александрии, Лютеции и Афинах.

И вот в эти смутные дни в главный порт острова Кандия, славного своими виноградниками, медными рудниками, породой сильных и трудолюбивых ослов, а также самым большим в империи рабским рынком, вошла флотилия кораблей странного вида — пузатых и неуклюжих, с большими красными крестами на несуразных квадратных парусах.

Спустившиеся на берег люди в незнакомых доспехах сперва спросили у обеспокоенных жителей на скверной латыни и еще более дрянном койне: не Иерусалим ли это?

Затем, ни с того ни с сего, начали ломать статуи святых богов и громить храмы, колошматя чем ни попадя подворачивающихся под руку жрецов.

Местная стража, больше привыкшая ловить беглых рабов и усмирять пьяных матросов, разбежалась при виде закованных в сталь воинов, благоразумно не пытаясь им мешать.

Одним словом, уже через пару дней остров был в руках пришельцев неизвестно откуда.

После того как были доломаны все статуи или, как выражались гости, «идолы», они ограбили все храмы и купцов, правда, как писали очевидцы, особо не зверствуя, поскольку сами были весьма потрясены тем, что сообщили им пленные.

Потом, наполнив водой главный бассейн в местных термах, загнали туда по очереди всех жителей, каких смогли поймать, раздали им крестики и приказали молиться только богу пришельцев — Иисусу, будто бы распятому в Великой Иудее при каком-то Тиберии, и отцу его Иегове.

Нескольких шибко умных историков, вздумавших усомниться в истинности подобных утверждений и пожелавших устроить прения на религиозно-историческую тему, пришибли на месте, но опять-таки крови особо не проливали. Даже жрецы разгромленных храмов, которые священники «крестоносцев» (так именовались чужаки) присвоили и посвятили своему Христу, отделались все тем же крещением и покаянием.

Плохо пришлось разве что жрецам Ваала — в его кандийском святилище иногда еще приносили в жертву младенцев. Тайком, конечно. Закон, запрещающий человеческие жертвоприношения, был принят еще при божественном августе Октавиане.

Рыцари растопили большую храмовую печь, куда жрецы-мучители кидали несчастных детей, а потом быстренько переправили туда всех служителей злобного бога, после чего развалили храм до основания.

Попутно они освободили всех рабов (ну почти всех — хорошенькие девушки были забраны их жрецами в послушницы открывшихся тут же монастырей). Больше того, почти всех их посадили на трофейные корабли и отпустили с тем, чтобы те всем рассказали о новой вере и проповедовали ее.

Естественно, большая часть рабов, едва ступив на твердую землю, разбежалась, куда глаза глядят, а кое-кто даже занялся пиратством и разбоем. Но нашлись и те, кто преисполнился благодарности освободителям и всерьез начал вербовать новых сторонников этого странного вероучения.

Разумеется, известие об этом с разной скоростью, но достигло всех трех императорских дворов, однако там только отмахнулись — было не до того.

Вскоре крестоносцы сами напомнили о себе.

Их послы явились в Афины к августу Афраниусу. Будущему Птолемею Двадцать Шестому. Афраниусу Великому, Отцу и Спасителю Отечества.

Сперва они потребовали от него принять их веру, обещая помощь своего непонятного бога во всех начинаниях государя.

«Сим победиши!» — утверждали, размахивая перед носом августа золотым крестом.

Император, как говорили злые языки, и в своих-то богов верил не шибко, однако предложил устроить диспут с лучшими философами и мудрецами, какие были в Афинах. Даже специально пригласил из Иерусалимского храма нескольких фарисеев и саддукеев в качестве третейских судей.

Диспут закончился дракой и скандалом, и, по словам хронистов, Афраниус покатывался со смеху, глядя с трона, как дюжие рыцари и монахи лупцуют почем зря почтенных старцев.

Затем (дело уж совсем неслыханное!) послы потребовали у императора, чтобы тот предал их разнообразным мучительным казням, как-то: скармливанию львам, зажариванию и варению живьем, сдиранию кожи и тому подобному.

Ничего этого август делать не стал, ибо был человеком добрым (даже пленников при нем казнили не всех подряд, а лишь каждого третьего, самое большее, второго); он просто на всякий случай посадил послов в тюрьму, а на остров послал нового наместника с двумя когортами солдат.

Проконсул Таблиний Раттус высадился на остров, навстречу ему выехали закованные в сталь всадники и…

Подробностей боя не сохранилось, но факт есть факт — в Афины вернулось лишь двадцать человек, чтобы сообщить о полном разгроме.

Весьма рассердившись, Афраниус снарядил едва ли не четверть своего флота и два из пяти имевшихся у него легионов. Предстояла решающая схватка за александрийский престол, и он не собирался терпеть у себя в тылу непонятного врага.

Кораблям не суждено было пристать к кандийскому берегу. Уже в виду острова их встретили крестоносные галеры, которых было раз в пять меньше.

В Афины вернулась дюжина кораблей с панической вестью — чужаки владеют ужасной магией, заставляющей гореть даже воду.

Так в Империи впервые познакомились с «диким огнем».

Другой бы на месте Афраниуса струсил или, наоборот, вновь повторил бы попытку сокрушить пришельцев грубой силой. (И тогда, скорее всего, Отцом и Спасителем Отечества стали бы Гейзерих Галльский или Ачаба Иберийский.)

Но повелитель Афин не зря считался одним из умнейших монархов всех времен и народов.

Велев освободить из подземелья послов, предложил им такую сделку: он отдает в вечное и безраздельное владение крестоносцев Кандию и разрешает свободно проповедовать их веру, а они за это признают себя его вассалами и союзниками.

Уже через год его войско, усиленное непобедимыми рыцарями, раздавило при Тевтобурге армию Гейзериха. А еще через несколько месяцев хитроумный Ачаба капитулировал взамен полного прощения и титула нобиля.

С тех пор прошло почти четыре сотни лет.

От пришельцев в Империи переняли очень многое — от стремян и «дикого огня» до алхимии и двухлемешного плуга.

Кандия давно переименована в Святой остров, его столица Новый Иерусалим (соперник Иерусалима Старого) — один из богатейших городов, а приверженцы христианства есть во всех городах и провинциях империи и за ее пределами…


— Почтенная чем-то огорчена? — вкрадчиво прозвучало у нее над ухом.

Перед ее столиком стоял невысокий и упитанный рыжебородый мужчина средних лет, чем-то неуловимо к себе располагавший.

— Позвольте представиться, Пульхерий Крикс, скромный артист, антрепренер. Начальствую над труппой из двух дюжин рапсодов и комедиантов, видимо, по ошибке Мельпомены допущенных на праздник искусств, скоро тут воспоследующий.

— Агриппина, — ляпнула она имя, которым назвалась на «Дельфине». — Совершаю паломничество.

— Отрадно встретить сейчас благочестивого человека, — похвалил Пульхерий. — Вы позволите вас угостить?

Орланде показалось неловко отказываться. Новый знакомый выглядел вполне солидным и в чем-то забавным господином.

Если бы она только знала, что этот тип соблазнил не одну патрицианку и что в данный момент его труппе требовалась молоденькая симпатичная артистка, а ему самому — свежая грелка в постель. Уже не одна девица прошла такой путь, для некоторых закончившийся в дешевых притонах, где цена женщины не поднимается выше трех ассов.

Принесли дорогое блюдо — целого тунца в пряностях, с гарниром из капусты, целиком сваренной с оным тунцом.

Кусик в предвкушении веселого пира радостно заурчал, уселся в своей излюбленной позе Будды и принялся внимательно следить за священнодействиями Крикса.

— Капуста в учении вендийских мудрецов, — разглагольствовал Пульхерий, поливая рыбу и овощи соусами из маленьких глиняных бутылочек, — есть образ мироздания. Кочан подобен вселенной. Листья — многим мирам, слагающим ее. А кочерыжка — Великому Нечто, Абсолюту, что лежит в середине ее. Так давайте же, достойная, приобщимся к сокровенной сути вселенной.

И, отрезав ломоть вареного кочана, положил на тарелку перед Орландой.

Не был забыт и Ваал. Ему достались плавники и хвостик рыбины, а также пара капустных листиков. Пушистик попробовал было что-то вякнуть, недовольный скудостью угощения, но тут же присмирел, получив от Крикса болезненный Щелчок по носу.

Хорошо хоть, что послушница, поглощенная едой, не заметила этого недружелюбного жеста в отношении своего питомца.

Девушка съела и капусту, и фруктовый десерт, запив это великолепным кофе, и вежливо поблагодарила Пульхерия, который во время трапезы прочел ей малопонятные стихи, по его словам, принадлежащие ниппонскому поэту Тояме Токанаве, про нефритовый жезл, яшмовые врата, раковину цвета утренней зари.

Посмеиваясь про себя, Пульхерий откланялся, прикинув, что девица эта будет в его постели самое большее через пару дней.

Скромницы частенько только и ждут, чтобы кто-то избавил их от необходимости быть такими. Ха, благочестивая девица! Через полгода будет, как миленькая, плясать кордакс в одних бусах и петь песенки, от которых иной матрос покраснеет…

Орланда не успела встать, как на место, где до этого сидел Пульхерий, плюхнулась ее сестра.

— Уже завела знакомство? — ехидно осведомилась амазонка. — И что же он тебе такое пел?

— Он мне не пел, — удивилась послушница. —Он мало поет, у него труппа рапсодов.

— Ясно, у него труппа рапсодов и рапсодих, — резюмировала Орландина. — Так про что он тебе мозги пудрил?

— Про капусту, — пожала плечами Орланда.

— Про капусту? Он что, козел, что ли?

— Да нет… — солдатские манеры сестры смущали Орланду, — в философском смысле.

— Ах, в фаллософском, — понимающе кивнула сестра.

— И еще он что-то говорил насчет нефритового стебля и ворот пещеры цвета утренней зари… Не знаешь, о чем это он?

Орландина несколько секунд стояла, наморщив лоб и обдумывая, что доморощенный поэт имел в виду. Догадавшись, зло фыркнула.

— Жаль, что меня не было тогда. А как еще раз увидишь его, передай, что если он не оставит тебя в покое, то твоя сестра вырвет его нефритовый стебель с корнем и засунет ему же в пещеру. Только не ту, о которой он тебе говорил, а в ту, которая с противоположной стороны! Да так глубоко, что потом два грузчика не смогут вытащить. Запомнила? Так и передай!


Следующий день Орландина решила посвятить ознакомлению с городом, а Орланда — провести в гостинице и послушать, что говорят люди.

Может, чего-то узнает.

Впрочем, главное они уже знали и так.

В Тартессе намечался большой праздник — Посейдоновы состязания, куда съедутся актеры и певцы едва ли не со всей Империи. Конкурс этот проводился раз в пять лет, и на него допускали только певцов, прославившихся в своих землях. Участникам полагались бесплатная кормежка, а призами для победителей были золотые и серебряные венки, плюс немалое число звонкой монеты. И, конечно, слава.

Состязания должны были начаться через неделю, а пока на улицах и площадях Тартесса приезжие артисты (не из самых именитых) показывали свое искусство толпе.

Орландина остановилась у сооруженной на рыночной площади сцены, куда сейчас вышли шесть пестро одетых личностей, среди которых амазонка с некоторым недоумением различила светловолосую девушку с лютней.

Терзая кифары, дубася в барабаны и завывая, они запели что-то на аллеманском языке. Половину слов она не разобрала, но насколько смогла понять, песня была про шута, который влюбился в королеву. И, сходя с ума от неразделенной любви, решил пошутить напоследок — забраться на самую высокую скалу и с разбегу сигануть вниз. Представив, на что стал похож бедняга, воительница пожала плечами: вряд ли те, кто потом отскабливал шута от камней, сочли его выходку остроумной.

Шестерку сменил длинноволосый и длинноусый парень, вроде откуда-то из Куявии, а может, из Саклавии, в расшитой рубахе до колен. Печальным скрипучим голосом затянул заунывную мелодию. Познаний в языке Орландине хватило, чтобы понять, что певец грустит о том, что любовь отвернула от него свой светлый лик и, соответственно, повернулась к нему задом.

Разочарованная девушка зашла в таверну перекусить, но едва села за столик, как…

— Цо то есть, паненка при оружии?! — с сильным акцентом изрек кто-то прямо ей в ухо.

К ней подсел немолодой седоусый мужик в длинном кафтане, с кривым мечом на поясе.

— Слыхал я про вашу Империю всякие вещи, но чтоб такое…

— Да, при оружии, как видишь, и, кстати, умею с ним обращаться, — сухо бросила Орландина.

— Ну, не обижайся, — широко улыбнулся мужик. — Я ж, наоборот, хвалю. Пан Будря, — представился он, — Лех.

— Пан? — переспросила амазонка.

Вроде бы так звали какого-то древнего бога, который уже лет пятьсот как помер (как установили мудрецы).

— Да, красотка, я пан! — гордо изрек усач. — Не сомневайся!

Орландина пожала плечами. Может, он считает себя потомком этого ахайского божка? Ну да, в конце концов, ему виднее, кто его предки.

— Белинда, амазонка из Сераписа, — представилась в свою очередь именем, под которым она записалась в «Хозяине морей». — А лехи — это кто? — поинтересовалась из простой вежливости.

Что-то про них она слышала, но вот точно припомнить не могла.

— Лехи — это мы! — с не меньшей гордостью сообщил собеседник, всколыхнув тугое пузо. — Мой маеток Большое Дупло, под Ракшавой! Большое Дупло — это название такое, — пояснил он, видя, как недоуменно взлетели вверх брови собеседницы.

— А, в Артании, — сообразила Орландина. — Так бы и говорил, уважаемый, что артаниец.

— Кто артаниец, я? — обиженно переспросил потомок козлоногого бога. — Сказано тебе, паненка, лех я! Если хочешь знать, наш народ древнее этих восточных варваров раза в два! А куявцев — так вообще в три! Нет, пожалуй, цо и в четыре!

Он прихлебнул из кружки.

— Ну и пиво у вас — гадость невозможная!

— Так это ж вино!

— Разве? — поморщился иноземец. — Но я же просил пива… Эй!! — бабахнул он кулаком по столу. — Холоп, живо сюда!

Но официант не появился, и пригорюнившийся Будря вновь завел беседу с Орландиной.

— Если хочешь знать, то мы бы могли легко прогнать этих артанийцев до самого Данапра, и даже дальше. Но просто нам неохота! Опять же, ведь тогда нам потребуется свой собственный круль. А с какой стати я, ясный и вельможный пан Будря из Большого Дупла, буду подчиняться какому-нибудь Мудре из Козлиных Кучек только потому, цо его выкрикнут крулем?! Сама подумай, прекрасная паненка?

— Верно говоришь, — поддакнула девушка. — Чем Мудря лучше Будри?

— Вот, ты меня понимаешь, — похвалил ее лех. — Нас считают дураками, способными только мед да пиво хлестать, драться и хвастаться. — Остатки вина были опрокинуты в широкую глотку пана. — Но таков наш нрав, на том стоим, и стоять будем на своем! — с гордостью изрек он.

«Ясно, на своем стоять всегда проще. Если на чужое ненароком стать, можно ведь и огрести по первое число!»

— Между прочим, — тон ее собеседника стал серьезным, — вот тут эти чертовы морские людишки веселятся и состязания устраивают, кто кого переорет! — Пренебрежительный взмах ладонью в сторону отдыхающих певцов, тискающих молоденькую служанку. — А ведь в Тартессе ихнем неспокойно. Думаю, у них тут заварушка намечается…

— Это в честь чего? — недоумевающе спросила Орландина. — Вроде все тихо…

— Да, — хохотнул лех, — тараканы у них в голове размером с курицу. Мувят, цо круль здешний, ну, царь, не… как бы это поделикатней при даме выразиться… Не сын своего отца, короче. И вообще… Стратег местный, как его, Алфей, цо ли, уже вербует людей для подавления бунта. На всякий случай. Так что не зевай. Если, конечно, не зря меч носишь, — дружески хлопнул он воительницу по плечу. — Не продешеви. Я вот на меньше, чем центуриона, не соглашусь.

Пан Будря швырнул официанту дисму и, не дожидаясь сдачи, вышел.

«Ну вот, только поговорить хотела», — лениво подумала Орландина. Но тут произошло нечто, заставившее ее забыть и владельца Большого Дупла, да и все остальное: кто-то громко и четко произнес ее имя.

Девушка оглянулась, машинально ища глазами знакомое лицо. Но она никого не узнавала.

— Итак, песня про Орландину и про то, как вредно гулять по ночам.

У девушки только что челюсть не отвисла. Слова эти произнес молодой, не многим старше ее, симпатичный темноволосый парень в малиновом берете и кожаной жилетке, задумчиво настраивавший резную китару.

Видать, тоже соискатель успеха на Посейдоновых состязаниях.

Пока амазонка напряженно думала, не подойти ли к нему и, взяв за ворот, не спросить что-то вроде: «Эй ты, кто тебе позволил трепать мое имя по кабакам?!». — Юноша запел, взяв сразу четыре аккорда.

И она, хоть про нее и говорили, что, дескать, ей в детстве слон на ухо наступил, невольно заслушалась.

Голос у парня был хоть куда, да и стихи, на вкус прознатчицы, тоже вполне ничего:


Я ночью вышел на прогулку,
Брел в темноте по переулку,
Вдруг вижу — дева в закоулке,
Стоит в слезах.
— Кто, — говорю, — тебя обидел? —
Потом я лик ее увидел. —
Где, мне скажи, тебя я видел?
Забыл тебя!
Да, — вспомнил я, — ты Орландина!
Ответствуй мне, ты — Орландина?
Признайся же, о ангел дивный!
Узнал тебя!
Да, — отвечает мне невинно. —
Да, угадал мое ты имя,
Знай, юноша, что Орландиной
Зовут меня…
Где, говоришь, меня ты видел?
Ведь это ты меня обидел!
Но все ж, обиду я отринув,
Буду твоя.
— Как же хочу тебя обнять я!
Поцеловать тебя под платьем,
Скорей приди в мои объятья, —
Сказал ей я.
Но изменила вдруг обличье.
Покрылся шерстью рот девичий,
Стал красным глаз, а голос птичьим
И волчьим лик.
Меня чудовище схватило,
Когтями кожу мне пронзило
И сладострастно испустило
Зловещий крик:
— Ты видишь, я не Орландина!
Нет, я совсем не Орландина!
Знай, я вообще не Орландина,
А Люцифер!
Вот, наконец, в моих ты лапах!
Сейчас сожму свои объятья,
И ты услышишь серный запах
И гул огня!
Так завопил, вонзая медный
Свой острый рог мне в сердце бедное,
Владыка преисподней древний,
Сам Сатана…

Певец закончил печальным всхлипом.

В шапку полетели монеты, все больше медные. Было их не слишком много, хоть и не мало. Попадалось и серебро — три или четыре дисмы.

— Песня забавная, что и говорить, — хлопнул каменной ладонью по столу какой-то матрос. — Чувак круто попал. А теперь нашу, моряцкую давай.

— Точно, давай нашу! — послышались зычные возгласы.

— «Осьминожьего царя»!

— «Сокола»!

— Нет, «Над седой равниной моря…» Точно, давай «Равнину»!

Юный бард, изо всех сил стараясь скрыть выражение подлинной муки на лице, несколько секунд постоял, замерев, а потом ударил всеми десятью пальцами по струнам и залихватски запел:


Над седой равниной моря ветер тучи собирает,

Между тучами и морем гордо реют два пирата,

Буревестников пугая, гордо реют два пирата,

Над седой равниной моря гордо реют два пирата —

А чего бы им не реять, коль их вздернули на рею?..


Он спел знакомую Орландине «Равнину», затем «Осьминожьего царя», «Патрицианку и боцмана». И еще старую и казавшуюся ей нарочито пафосной «Если завтра война» (почему-то матушка плевалась, когда при ней ее пели).

Медяки падали все скуднее. Она тоже бросила исполнителю дисму.

Но вот наконец, раскланявшись и поблагодарив всех, юноша покинул харчевню.

И только когда за ним захлопнулась дверь, Орландина только что не хлопнула себя по лбу. Вот дура! В самом деле, две извилины, и обе от шлема! Как она могла не понять — тому, кто сочинял песню про Орландину, должно быть известно, у какого народа в ходу могут быть такие имена!

И, без счету высыпав на стол медяки, девушка вылетела из таверны.

Выскочила она как раз вовремя. За углом двое представителей портовой швали самого худого пошиба деловито разбирались с бардом.

Один обыскивал его, прижатого к стене, видать, на предмет кошелька, другой пытался снять с шеи инструмент.

— Ну хватит, — лениво процедила она, не доходя шагов пять. — Оставьте его и поищите другую добычу.

С полминуты они изучали ее заплывшими глазками.

— Эге, ты нанял себе телохранительницу, приятель? — прогундосил один из парней, обращаясь к побледневшему певцу.

— А она еще что-нибудь делать умеет? — глумливо подхватил второй.

— А может, нам проверить это, Хворый? — неторопливо делая шаг в ее сторону, осклабился гнилыми зубами первый.

Амазонка молча вытащила скрамасакс.

— Проверяйте, — сказала спокойно. — Я вас не трогаю, ни на кого не бросаюсь… Вы сами виноваты…

Парни остановились в нерешительности.

В конце концов, они не были ни отмороженными головорезами, ни совсем уж тупыми громилами, у которых мозги напрочь отбиты еще в детстве.

Если девка носит меч, то, надо думать, орудовать им худо-бедно умеет. А коли дело дойдет до стражи и суда, никто не поверит, что девчонка первая набросилась на них с оружием. Тем более им уже может быть глубоко безразлично…

— Ладно, еще встретимся, — изрек старший обычную фразу проигравших, и парочка убралась прочь.

Отдышавшись, певец снял берет и церемонно раскланялся.

— Уж не знаю, какой бог вас послал, но буду молить о вашем здравии. Меня бы они точно избили, — продолжил он. — Не приведи боги, еще и пальцы сломали бы. А мою китару разбили бы о стенку. Почему-то таким это в особенную радость — разбить инструмент. Да, позволю себе представиться. Стир Максимус, певец из Мунхена. Это в Аллемании, на юге.

— Кто-кто, прости, не расслышала? — брови Орландины приподнялись.

— Стир Максимус, баварец. Артист.

— Да, поняла.

«Это ж надо! Хорошо хоть никто не знает, чьим именем я назвалась!»

— Певец, значит. А я воительница из славного Сераписского легиона вольных воинов…

И тут юное лицо аэда как-то странно вытянулось.

— Вы сераписская амазонка?!

— Так я про то и говорю! А чего ты испугался?

— Простите, уважаемая, но я слышал, что… — Парень неловко замялся. — Что попавших в плен сераписские амазонки кастрируют…

— Угу! А потом съедают отрезанное добро без соли и без лука, — скорчила страшную рожу Орландина. — Открою тебе страшную тайну — это правда. Но тебе нечего бояться, сейчас я не на службе.

Пока юноша с открытым ртом переваривал сказанное, она иронически продолжила:

— Небось, в чужом глазу каждый сучок замечаете. А вот начни я говорить, что делали ваши вояки на Сицилии и в Иллирии, так обидишься.

— Ну так то наемники были да прочее отребье, что с них взять, — смущенно буркнул певец.

— Я вот тоже наемница, что с меня взять? — ответила начавшая закипать Орландина. — Кстати, как наемнице ты должен мне плату за свое спасение.

Он посмотрел на нее печальными глазами, потом, вздохнув, полез в тощий кошель. Девушке стало совестно.

— Ладно, прости, я пошутила. Замнем. Я согласна взять свою плату натурой, — и насладившись потрясенным выражением лица парня, продолжила: — Ты покажешь мне город и объяснишь, что здесь к чему.

— Охотно, уважаемая! — разом повеселел юноша. — А, прошу прощения, как вас зовут?

Уже хотела было представиться, но тут подумала, что назови она ему свое настоящее имя, то как бы певец не бросился бежать со всех ног. Решит, чего доброго, что злобная амазонка намерена страшно отомстить ему за нанесенное в песне оскорбление. И теперь хочет заманить куда-нибудь в темный закоулок, чтобы зарезать, а может быть, даже перед смертью проделать над ним то самое, о чем говорили у него на родине.

— Ну, зови меня Ласка. И давай на «ты». Не патриции, чай.

Он недоуменно на нее уставился.

— Прости, но у вас… у тебя на редкость необычное имя для женщины-наемника.

«Ух ты, уже так сразу и определил, что женщина, — с легкой обидой подумала воительница. — Не мог хотя бы из вежливости девицей назвать?»

— Как раз самое подходящее.

— Но ведь «ласка» означает что-то совсем другое. Это нежность, любовь…

Теперь уже настал черед удивиться Орландине.

— Видел бы ты, как эта любовь с нежностью душит кур с кроликами! — сообщила она певцу. — На шею раз — и главную жилу перехватывает в момент! Между прочим, может и человека. В Чжунго, говорят, бандиты таких приучают спящим горло перегрызать… — И тут же хлопнула себя по лбу: — А, ты же не понял! Все время забываю насчет языка. Не та ласка, что hgaasty, а та, что iyjeetti, уразумел разницу? Ладно, пошли.

И они зашагали прочь от злосчастной таверны.


С полчаса он показывал Орландине город, пускаясь в долгие пространные объяснения.

Как поняла воительница, Стир бредил Тартессом и прочими атлантскими древностями. С восторгом указывал то на почти утонувшую в земле циклопическую кладку, на которой возвышались современные домишки, то на совсем древние руины, поросшие деревьями, словно это были невесть какие сокровища.

Вдохновенно цитируя всяких мудрецов, чьи имена ничего Орландине не говорили, парень рассказывал о тех временах, когда остров в Западном океане стоял неколебимо и правившие им жрецы посредством кровавых жертвоприношений стремились умилостивить Черную Матерь и Змеев-Драконов.

Руины их циклопических городов по сию пору венчают драконьими зубцами горные кряжи Африки, а воздвигнутые ими круги из стоячих камней почитаются людьми как священные места.

Вообще-то атланты оставили свои следы по всему побережью Срединного моря — от Мелькартовых столпов до, почитай, самих Афин. В том же Сераписе, например, стоят Старые Причалы, которые все никак не могут доломать. Но в Тартессе их было едва ли не больше, чем во всех остальных местах, вместе взятых. Взять хоть знаменитый храм Посейдона, вырубленный из целой скалы. Как поведал Стир, по преданию, на его сооружении состарилось и умерло три поколения каменотесов.

Даже многие дома горожан стояли на фундаментах атлантских построек. И неудивительно. Пожалуй, Тартесс был единственным существующим городом, про который было достоверно известно, что основали его жители Атлантиды.

Династия местных царей происходила по какой-то боковой линии от владык Атлантиды и поэтому пользовалась уважением даже в Александрии. («Впрочем, — не без ехидства подумала Орландина, — за давностью лет теперь уже не понять, кто там от кого происходит».)

Они побродили по городу, посмотрели на тот самый храм бога моря.

Признаться, он ее разочаровал — просто грубо обрубленная скала, украшенная выветрившимися барельефами, изображавшими акул и спрутов, обедающих людьми, и вся источенная рукотворными пещерами, как головка сыра.

Стир блистал красноречием, особенно поэтично повествуя о тех временах, когда атланты поклонялись тут своему богу-прародителю, что являлся им не иначе как под видом дракона, страшного допотопного зверя, изображение которого красовалось на королевских знаменах и вырезалось жрецами над дверями их храмов.

Окажись на месте Орландины ее сестра, не только набожная, но и начитанная, то наверняка у них бы вышел исторический спор, переходящий в богословский, и, чего доброго, послушница еще бы и уличила собеседника в невежестве. Но в лице амазонки он нашел благодарную слушательницу. Ибо за всю жизнь она прочла ровным счетом четыре книги. Первой был находящийся на грани приличия роман Клавдия Готического «Хотела и сумела» про приключения приехавшей в Александрию чернокожей принцессы, задушившей изменявшего ей белого мужа. Второй — «Краткий новейший стратегикон», содержавший описание войн, которые вела Империя за последние двести пятьдесят лет. Третьей — «Полный устав караульной и пограничной службы»: именно по нему она училась грамоте. Четвертой был учебник «Лечение болезней, от разврата и любострастия проистекающих» великого медика Везалия, с великолепными цветными иллюстрациями, издания Александрийской Академии. (Это была книга ее мужа, и под ее впечатлением Орландина заявила Клеору, что если узнает, что он посещает публичные дома, то самолично прирежет.)

Между делом Стар рассказывал и о себе. Хотя и являясь коренным баварцем, был он не аллеманом-германцем, а кельтом, которых тоже немало жило в тех краях.

При Атаульфе их сильно обижали, хоть и не так, как иудеев или артанийцев (или, к примеру, негров), так что семья Стира, когда-то богатая, ныне жила довольно скудно, что во многом и толкнуло его избрать карьеру странствующего артиста. Но не только это.

— Понимаешь, — пояснил бард, — я ничего плохого про свою родину сказать не хочу, но у нас певцу или поэту приходится нелегко. Народ в Баварии хотя и добрый, но ничем, кроме пива и колбасы, не интересуется. У нас даже самый захудалый подмастерье колбасника считается выше того, кто сочиняет стихи — будь он хоть вторым Гомером или Вергилием. Даже мои братья кельты уже почти все стали такими же. Что мне там делать? Только что вот сочинять стишки, восхваляющие это пойло?

— «На свете нет наверняка напитка лучше, чем пивка…» — с насмешкой процитировал он. — «А тот, кто пьет не его, а вино, не есть человек, а есть…» Ну, ты сама понимаешь. Между нами говоря, баварское пиво — едва ли не худшее, которое я пил.

— Это верно, — глубокомысленно подтвердила Орландина. — Это ты прав. Поганее германского пива ничего придумать невозможно.

И в самом деле, хотя аллеманы и предпочитали пиво всем прочим напиткам, но варили его хуже всех. Ну, как можно сравнить баварское или франкский бриттер хотя бы с превосходной «О'Болонью», которую варят собратья Стира, кельты, по куявским рецептам? (В переводе с их языка это значит «Сын Болоньи».) Или с эйринским «Магнатом»?

Пока они прогуливались, Орландина. слушая излияния певца, не забывала машинально отслеживать окружающую обстановку, отмечая то узкий, почти неприметный переулок между двумя параллельными улицами, которым можно было в случае чего проскочить без помех, то квартал старых домов, где сам черт ногу сломит и где можно легко укрыться от преследователей.

Стир тоже внимательно изучал, но, естественно, не возможные пути отхода и места засад, а собеседницу.

Причем сказать, что он «бросал на нее похотливые взоры» (как пишут в романах), было нельзя. Скорее это был восхищенный взгляд художника на статую. Ибо прежде певцу не приходилось близко общаться с подобными девушками.

Тихонько вздыхая про себя, он ловил взором то сильный разворот плеч, переходящий в такую же сильную шею, то матовый приятный загар кожи и аппетитную округлость бедер, когда ветер обтягивал шаровары на ее ногах.

А когда расстегнутый жилет распахивался, можно было увидеть, что грудь ее под суровым полотном упругая и задорно торчащая — ведь под рубахой у девушки по привычке не было надето ничего.

Орландина этих взглядов не замечала.

— А ты каким богам молишься? — спросила она, чтобы поддержать умную беседу.

— Я атеист! — гордо изрек он. — В богов не верю!

— Ну хоть не христианин, — вздохнула воительница.

Как можно не верить в богов, она не понимала, но не уподобляться же сестренке и не устраивать проповеди среди улицы!

— Ты не любишь христиан?

— Нет, почему же… — вдруг смутилась Орландина. — У меня сестра христианка. А почему ты спросил?

— Да у меня у самого родители христиане. Я во многом ушел еще и поэтому. Меня в монахи отдать ведь хотели, чтобы наследство не делить. — Вдруг Стир задумался. — Послушай, м-м-м… Ласка, — неуверенно начала он, — ты не против, если я почитаю тебе свои стихи? Понимаешь, — словно оправдываясь, продолжил он, — я тут написал несколько новых песен, а показать их некому. Видишь ли, это песни, как тебе сказать, не для кабаков и тех женщин, которые обычно там бывают. Не кухарке же на постоялом дворе мне их исполнять?

— Ладно, валяй, — со снисходительным вниманием бросила Орландина, надо сказать, отчасти даже польщенная — все же парень считает ее повыше обычных веселых девок. — Если только они, конечно, не о нефритовом стебле с яшмовыми вратами цвета утренней зари и всем таком в этом роде.

Стир уставился на Орландину так, словно она объявила, что приходится родной дочерью святому Симарглу.

— Ты знакома с поэзией Чжунго и Ниппон? Только там употребляют такие, хм, выражения.

— А то ж? — как можно небрежнее пожала Орландина плечами. — Ты что думал — я дикая совсем? — И добавила, непринужденно соврав: — У нас в полку служил один мужик из Чжунго. Говорят, тамошний беглый принц. А может, врут…

— Ну, хорошо, слушай.

И, присев на парапет, он запел:


Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетенный из ветвей и трав.
Он придет издалека,
Меч вождя в его руках.
Белый волк ведет его в тот лес,
Белый гриф следит за ним с небес,
С ним придет единорог,
Он чудесней всех чудес.
Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетенный из ветвей и трав
Он придет издалека,
Он чудесней всех чудес.
Он войдет на твой порог —
Меч дождя в его руках.

— Очень красивая песня, — тихо молвила Орландина. — А еще чего-нибудь…

Одним словом, она забыла и про то, что хотела спросить, и про дела. Но когда они расставались, не позабыла поинтересоваться, в какой гостинице живет парень.

При случае надо заглянуть. Завтра, например…


Содержание:
 0  Сети зла : Андрей Чернецов  1  Часть первая ОДНА И ВТОРАЯ : Андрей Чернецов
 2  Глава 2. НА ГОРЯЧЕМ : Андрей Чернецов  3  Глава 3. ЗАПАДНЯ : Андрей Чернецов
 4  Глава 4. ПОСЛУШАНИЕ : Андрей Чернецов  5  Глава 5. ВСТРЕЧА : Андрей Чернецов
 6  Глава 6. ПОДЗЕМЕЛЬЯ СЕРАПИСА : Андрей Чернецов  7  Глава 1. ЗАКАЗ : Андрей Чернецов
 8  Глава 2. НА ГОРЯЧЕМ : Андрей Чернецов  9  Глава 3. ЗАПАДНЯ : Андрей Чернецов
 10  Глава 4. ПОСЛУШАНИЕ : Андрей Чернецов  11  Глава 5. ВСТРЕЧА : Андрей Чернецов
 12  Глава 6. ПОДЗЕМЕЛЬЯ СЕРАПИСА : Андрей Чернецов  13  Часть вторая МИР ИНОЙ : Андрей Чернецов
 14  Глава 8. НЕРАДОСТНЫЕ МЫСЛИ : Андрей Чернецов  15  Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА : Андрей Чернецов
 16  Глава 10. ПРОГУЛКА : Андрей Чернецов  17  Глава 11. ОКНО В ПРОШЛОЕ : Андрей Чернецов
 18  Глава 12. ВРАГ У ВОРОТ : Андрей Чернецов  19  Глава 13. ОСАДА : Андрей Чернецов
 20  Глава 14. ЦАРСКИЙ БЕРЕГ : Андрей Чернецов  21  Глава 15. БЕГСТВО : Андрей Чернецов
 22  Глава 7. СТРАННИЦЫ : Андрей Чернецов  23  Глава 8. НЕРАДОСТНЫЕ МЫСЛИ : Андрей Чернецов
 24  вы читаете: Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА : Андрей Чернецов  25  Глава 10. ПРОГУЛКА : Андрей Чернецов
 26  Глава 11. ОКНО В ПРОШЛОЕ : Андрей Чернецов  27  Глава 12. ВРАГ У ВОРОТ : Андрей Чернецов
 28  Глава 13. ОСАДА : Андрей Чернецов  29  Глава 14. ЦАРСКИЙ БЕРЕГ : Андрей Чернецов
 30  Глава 15. БЕГСТВО : Андрей Чернецов    



 




sitemap