Фантастика : Юмористическая фантастика : БОГ НА МАШИНЕ : Любен Дилов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5

вы читаете книгу




БОГ НА МАШИНЕ

Он шел за нею следом, любуясь ее изящными белыми ножками, ступавшими неуверенно по брусчатке. Пурпурные аппликации на схваченном широким поясом хитоне говорили о том, что она – одна из самых роскошных гетер, с которой непозволительно заговаривать на улице и которые заводили знакомства только через влиятельных лиц.

– Красавица! – окликнул он ее.

Но Циана не расслышала, так как буквально пожирала все вокруг глазами новоиспеченной исторички. Она разглядывала знакомые по учебникам строения, женщин, которые в свою очередь глядели ей вслед. Это были коренастые толстые матроны с загрубевшими от пыли и солнца ногами, в застиранных хитонах и хламидах. (Последнее, разумеется, им можно было простить, ведь стиральная машина еще не была изобретена.) Циана просто ликовала. Роль гетеры, которую она выбрала для себя, была самой подходящей. Это не ограничивало ее контакты с древнегреческим обществом. Гетеры, если верить данным компьютера двадцать четвертого века, Пыли свободными женщинами, знавшими науки и искусства, они так же являлись компаньоншами и приятельницами интеллектуалов. Знаменитая Аспазия была до такой степени свободомыслящей и своенравной, что даже божественному Праксителю стоило немалых трудов спасти ce от заточения, к которому ее приговорили за свободомыслие. Циана уповала на успешное завершение своей миссии, так как сразу заметила восхищение во взоре заговорившего с нею мужчины. Точно так же смотрели на нее и двое вооруженных бойцов, сопровождавших своего важного начальника.

– Красота, воссиявшая над городом, подобно розовоперстой богине зари, – обратился к ней важный господин, – не уделила бы ты мне немного времени?

Циана посмотрела на говорившего. Перед нею стоял низкий, некрасивый, с отвисшим животом человек. Но она мило улыбнулась ему и ответила:

– С удовольствием.

– А когда и где ты примешь меня?

– О, – сконфузилась молодая историчка, только сейчас догадавшись, что речь идет не об интеллектуальных беседах. И стала размышлять, как бы от него отделаться. Она сказала первое, что пришло в голову: – Одна из моих сестричек в таких случаях говорила: вы любите красоту, а я деньги. Так что давайте без задержки удовлетворим взаимные желания.

Эту цитату Циана вычитала из книги Лукиана «Разговоры меж гетерами», но позабыла, что сей сатирик творил несколькими веками позже. Недоумение, отразившееся на лицах мужчин, свидетельствовало о том, сколь неуместно было сказанное. Важный господин ухмыльнулся и произнес:

– Надеюсь, мы договоримся. Я начальник городской стражи.

Циана, конечно, не знала, что начальники городской стражи не привыкли, чтобы у них требовали денег. Обычно они требовали их с других.

– Кто из вас подскажет мне, как найти Фрину? – обратилась Циана к мужчинам.

– А кто она такая?

– Ты не знаешь столь известную гетеру? Она приятельница Праксителя.

– Праксителя знаю, но никакой Фрины в городе нет.

– Не может быть, она должна была жить именно в это время!

– Что-что? – не понял ее странною высказывания начальник, отнеся это на счет несколько необычного эллинского языка красавицы. – А откуда ты будешь, красавица, коль твои благоуханные уста произносят наши слова столь необычно? (Начальник некогда обучался риторике у самого дешевого афинского учителя.)

– Из Милета, – нараспев произнесла Циана, пересказывая свою недавно заученную биографию. – Моя мать умерла рано, и отец нанял мне в няньки родоску [9] и эфиопскую принцессу…

– И куда же ты идешь сейчас? – бесцеремонно прервал ее начальник, так как знал, что большинство гетер выдавали себя за княжескихдочерей.

– К Праксителю. Покажешь, где он живет?

Лицо начальника скривилось, словно он съел испорченную маслину. «С тех пор, как в моду пошли всякие философы, художники и писатели, самые красивые женщины Эллады к ним липнут», – мстительно подумал он и ответил:

– Вот пройдешь еще немного вниз по улице, а дальше спроси любого – каждый скажет. Так когда мы увидимся?

– Это скажешь ты, сын Ареса. Когда у тебя будет свободное время и удобное место, дай знать.

– А где искать тебя?

– К Праксителю обратись, он будет знать, где я нахожусь.

Начальник стражи снова изменился в лице. Ему не хотелось иметь дел с популярным скульптором, но и самому искать место для встречи было вовсе не безопасно. Жена предупредила его: «Если застану тебя с гетерой, голову оторву!» А почему она так ревновала его к гетерам, а не к рабыням и наложницам, один только Зевс ведает. И все же надо быть осторожнее, ведь в свое время тесть дал золото, чтобы он купил себе это начальническое место, которое сейчас занимает.

– Хорошо… Надеюсь, ты уже заплатила дань? – намекнул он еще раз этой красивой дурочке, как будут обстоять их денежные взаимоотношения.

Циана с готовностью полезла в карман, скрытый в складках хитона, где была спрятана пригоршня специально приготовленных золотых и серебряных монет.

– Если надо, заплачу. Тебе платить?

– Э, да ты совсем новичок! – засмеялся начальник стражи.

– Новичок! – призналась молодая историчка.

– Ладно, что касается дани, договоримся… Когда обустроишься, заимеешь клиентуру, тогда… Я помогу тебе наладить контакты с двумя-тремя богачами, но и ты должна постараться, чтобы я мог рекомендовать тебя…

– Постараюсь, – пообещала Циана, хотя ей и не вполне было ясно, что именно она должна делать. Для нее сейчас было главным отделаться от этого неприятного человека, который предлагал ей какой-то гнусный союз.

Миссия Цианы заключалась в том, чтобы встретиться с Праксителем и по возможности узнать, кому именно принадлежит несколько известных скульптур, о которых историки и искусствоведы спорят уже в течение ряда веков.

– Желаю тебе успеха! Скоро ты услышишь обо мне, солнцеликая, – проявил к ней благосклонность начальник стражи. – Загадочная женщина! И все на ней необычное: и ожерелье, и заколки в волосах, и духи, – вздохнул он, глядя вслед удалявшейся Циане. – И вон за данью сразу полезла в карман! Может, в самом деле какая-нибудь обедневшая принцесса, решившая стать свободной женщиной? Ее хитон наверняка из Милета. Только там производят такие тончайшие ткани. Прямо как Аспазия! Когда-то и она вот так появилась, неожиданно. Никто так ничего и не узнал о ее происхождении: но денег у нее было столько, что она в состоянии была открыть школу для женщин…

И еще он вспомнил, что Аспазия была любовницей Сократа, а затем женой Перикла… Теперь вот эта гетера… И ведь к Праксителю пошла сразу, не к кому-нибудь.

– Распоясались эти философы и художники, – сказал строго своим телохранителям начальник стражи. – Демократию они понимают так: делай что хочешь! Но… – начальник громко рыгнул, поскольку совсем недавно переел голубцов из виноградных листьев, которые его жена готовила ну просто великолепно, и довольный неожиданно получившимся каламбуром, закончил весело: – Но я покажу этим голубчикам!

Первое открытие, которое сделала Циана после встречи с городской стражей, было таковым: в мире эллинов красота действительно является огромной силой. Однако не стоит рассчитывать только на красоту. Вот почему, прочитав помещенную над фризом надпись «калоскай агатос» (будь прекрасен и доблестен), она тем не менее настроилась скептически. Этот лозунг, положенный в основу народного воспитания и подхваченный Периклом еще сто лет назад, дал хорошие плоды в архитектуре и искусствах. Им руководствовались гетеры в любовном своем мастерстве. Но люди, подобные начальнику стражи, не были ни прекрасными, ни доблестными. Да и в троих мужчинах, сидевших в прохладе мраморной беседки, не было ничего привлекательного.

Циана попыталась отгадать, кто из них Пракситель, однако все трое были с растрепанными сальными волосами, а под застиранными, неопрятными хламидами вырисовывались отвратительные животы. И вообще, пройдя чуть ли не весь город, в том числе мимо агоры [10], Циана не встретила ни одного человека, лицо или фигура которого были бы столь красивы, как скульптуры, расставленные во дворе Праксителя или же находящиеся в античных отделах музеев будущего. Циана нащелкала сотни фотографий вмонтированным в ожерелье минифотоаппаратом, дабы жители ее века узнали доподлинную правду о столь восхваляемой древности.

– Хаире! – обратилась Циана с приветствием свободных граждан древности, что на болгарском языке двадцать четвертого века звучало бы приблизительно как «радуйся» или «будь весел».

Все трое, оторвавшись от какого-то папируса, подняли головы, но не обрадовались, а старший прорычал:

– Совсем нет покою от этих курв!

Он употребил слово, которое Циани не поняла, однако по тону, каким это слово было сказано, его вполне можно было отнести к разряду неприличных. Однако Циана спросила вежливо:

– Это ты Пракситель? – и добавила: – Я не ожидала от тебя такого отношения.

– Зачем я тебе? – окликнул ее самый молодой из троицы, так же невежливо, как и старик.

– Тебе нужна натурщица?

Скульптор посмотрел на нее, как смотрит торговец мулов на товар, и ответил:

– Не нужна.

– Я не стану просить у тебя денег, – поспешила заверить его Циана заискивающим тоном, поскольку время пребывания в этой эпохе у нее было ограничено, а сделать предстояло немало.

– А что же ты будешь просить? Насколько я знаю, вы, сестрички, уже ничего даром не даете.

Сквозившая в его словах ирония говорила о том, что либо он пережил какую-то личную драму, либо с ходом времени что-то изменилось, о чем она не знает.

– Пока я попрошу немного воды. Я иду издалека. Очень жарко, – сказала Циана.

Он подал ей знак, чтоб входила, и указал на два меха, брошенных в ногах мужчин, похожих на зарезанных овечек.

Кокетливая походка Цианы не привлекла внимание мужчин.

«Уж не мальчиков ли они предпочитают? – забеспокоилась Циана. – Кто их поймет, этих греков!» Мех с водой шевелился в ее руках, вырывался, как порывающееся убежать животное. Циана не училась пить из меха, поскольку полагала, что эллины пользовались только амфорами, чашами и чудесными сосудами, которые она видела в музеях.

Мужчины взорвались смехом, который метрики много веков спустя назовут «гомеровским». Однако Циана расценила это как проявление бескультурья. Тем более, что никто из мужчин не предложил ей свою помощь.

– Эй, уж не царская ли ты дочь? – досыта насмеявшись, шлепнул ее по заду Пракситель. – На, пей! – подал он ей свою огромную бронзовую чашу с разбавленным вином. Циана была иммунизирована против всех болезней древности, но с трудом подавила чувство брезгливости. Однако разбавленное вино оказалось прохладным и вкусным. Циана осторожно подняла предложенную чашу и одновременно стала разглядывать разложенный перед мужчинами папирус.

– Это эорема [11]? – спросила она, отпив глоток и ставя чашу на мраморную скамью.

– И эта фифа туда же, – обронил старик, снова назвав ее каким-то неприличным словом. – Вы и в механизмах, что ли, стали разбираться?

Циана решила не реагировать. Склонилась над папирусом и ткнула в него своим изящным пальчиком, сказав при этом:

– Если поставите сюда и сюда по одному полиспасту [12], эорему могут обслуживать два человека.

– Если что поставим? – вытаращился старик, двое остальных уставились на ее пальчик.

– Полиспаст. Это вроде катушки, только надо ставить две или три одну на другую и пропустить через них веревку, связав крестообразно. Тягловая сила сразу многократно… увеличиться по формуле…

– Постой, постой! – остановил ее старик. – Ну-ка нарисуй то, о чем говоришь. Ты к тому же и формулы знаешь? Уж не сама ли богиня мудрости перед нами?

Старик подал ей восковую доску и грифель.

– Вы только сейчас, что ли, изобретаете эорему? – удивилась Циана, осторожно рисуя самый обычный полиспаст. Готовясь к этому путешествию, она изучила всю имевшуюся у эллинов технику. И выходило, согласно данным исторического компьютера, что это театральная машина была создана гораздо раньше.

Третий мужчина, до сих пор молча смотревший на Циану с откровенной похотью, сказал:

– Надо усовершенствовать ее.

– На днях в одной из его пьес, – указывая пальцем на говорившего, засмеялся, тряся своим пузцом Пракситель, – бог, спускавшийся на эореме с небес, чтобы спасти одного из героев пьесы, свалился на него, и публика в этот раз смеялась так, как не смеялась никогда на комедиях Аристофана.

– Значит, ты пишешь пьесы? – пренебрежительно произнесла Циана, так как поняла, что выиграла в этом поединке. И добавила, когда Пракситель назвал имя писателя. – Нет, я о тебе ничего не слышала.

Пракситель решил похвастаться вторым своим приятелем. Оказалось, старец – обессмертивший в веках свое имя философ и чертежник, но Циана и на этот раз обронила небрежно: «А-а», желая отомстить таким образом и ему тоже. Философ зажал свою бороду в кулак и стал дергать ее, приговаривая:

– О, боги, какие гетеры! Я слышал, что есть такие – красивые и умные!… Но откуда ты знаешь, как называется сей механизм?

Циана умышленно не стала повторять слово «полиспаст». Ей было строжайше запрещено вмешиваться в жизнь и развитие древних. Но иного способа вызвать расположение древних и стать с ними на равных у нее не было.

– Как это не было умных гетер? – взорвалась Циана. – А Аспазия, а твоя Фрина? – напомнила она Праксителю, который тоже оценил гениальную простоту и эффективность полиспаста и молча поднес Циане свою чашу, спрашивая при этом:

– Какая Фрина?

– Что была твоей натурщицей.

– Все мои натурщицы здесь, – постучал себя по лбу пальцем Пракситель. – Если уж ты такая ученая, то должна знать, что идеи о подлинной красоте находятся в ином месте. Лично я беру их прямо оттуда, не брать же у какой-то…

– Эй, – топнула ногой Циана, – я запрещаю употреблять в моем присутствии оскорбительные для женщин слова! А ты, дорогой мой ваятель, пожалуйста, не говори при мне всей этой чепухи – царство идей и так далее! Полагаю, дедушка Платон не рассердится на тебя за то, что ты работаешь с натуры. Скажи, как можно вылепить такую ногу, если не видел ее никогда? – приподняв хитон выше колена, воскликнула она.

Такой изящной ножки, положительно, не было в царстве идей Платона, если в нем вообще существовала идея о женских ножках. Троица продолжала смотреть на Циану и после того, как она спрятала ногу под пурпурной полой хитона. Первым пришел в себя Пракситель.

– Выходит, ты не признаешь Платона? – спросил он. – Прости меня, но сначала я подумал, что тебя подослал Костакис. Он только и знает, что подсылать к нам разных шпионок. Платон, любимец стражников.

– Наверняка благодаря своему трактату о государстве, – сказала Циана. – Но кто расскажет мне о Фрине?

– Я сказал уже, что не знаю никакой Фрины. Кто она такая?

– Гетера. Самая почитаемая, самая красивая, – сбивчиво стала объяснять Циана, обеспокоенная тем, что, возможно, в истории снова произошла какая-то путаница.

– Видишь ли, дочь Зевса, – захихикал рассеянно старец, продолжая изучать проект механизма, предложенного Цианой. – Если бы такая была, я первый должен был знать о ней!

Циана разозлилась на старика. Имя его жило в веках, а он вел себя, как какой-то климактеритик.

– А ты не боишься называть меня так, как принято было обращаться только к самой премудрой Афине Палладе?

– А кого мне бояться?

– Костакиса, например, – наугад назвала Циана имя, упомянутое недавно Праксителем.

– Вот его боюсь, – засмеялся старик. – Можешь так и передать ему, что я его боюсь.

Щеки Цианы вспыхнули, она стала еще красивее. Циана не знала, что даже разбавленное, вино вливалось огнем в ее непривыкший к алкоголю организм.

– Обидно, за Элладу обидно, – сказала Циана, – что такие люди, как вы, боитесь какого-то стражника.

– Умница серноногая, – протянул старик, – я не помню, чтобы какой-либо конфликт между меченосцами и мыслителями заканчивался в пользу последних.

Автор трагедий, который все это время молча наливался вином, то и дело наполняя бронзовые бокалы, вдруг схватил Циану за талию и, еле ворочая языком, произнес:

– Ты действительно гетера?

Вопрос застал Циану врасплох, она была уверена, что и ее одежда, и поведение соответствуют времени эллинов, кроме того, она надеялась произвести на них впечатление своими знаниями. Она знала, что во времена Праксителя гетер уважали и относились к ним как равноправным подругам. Поэтому растерялась, когда жаркие мужские руки сомкнулись обручем на талии.

– Экзамен держала? – задышал ей в лицо винными парами писатель.

– Какой экзамен? – осторожно спросила Циана, пытаясь высвободиться из его рук.

– Если не знаешь, что за экзамен, значит не держала, – шумно возликовал он. – Когда рабыня хочет стать свободной женщиной, гетерой, экзаменуясь, она должна удовлетворить троих мужчин одновременно, и если они останутся довольными…

– Я никогда не была рабыней!

– Оставь ее в покое! – приказал писателю Пракситель, отлепляя свои уста от бронзовой чаши, однако в глазах его искрилось любопытство.

Увлекшийся чертежом старик вообще не обращал на них внимания. И в это время пьяный писатель попытался развязать хитон Цианы.

– Сейчас, милочка, мы проведем экзамен! – пригрозил он, и в следующее мгновение тихо выдавил из себя «ах» и свалился, как мешок, вытянувшись на траве в двух метрах от беседки. (Циана специально сбросила его туда, чтобы не ушибся.)

Старик и Пракситель наблюдали за ней с видом наивных простолюдинов, смотрящих в театре, как нисходит с небес бог, хотя и знают, что этот бог спустился на эореме. Изумление троицы можно было понять: классическая борьба, входившая в их олимпийское пятиборье, совершенно не была похожа на дзюдо двадцать четвертого века.

– Давайте уважать друг друга! – предложила троице Циана, эта невероятная гетера, швырнувшая одного из них, громадного детину, с такой легкостью.

– Богиня… – начал испуганно старый ученый.

– Послушайте, милые мои друзья, – кокетливо поправляя свой хитон, сказала Циана. – Я – простая смертная, которая уважает вас, и не желает ничего иного, кроме того, чтобы вы тоже считались с ней. – Циана направилась к писателю, помогла ему подняться и, глядя в его увеличившиеся от суеверного ужаса глаза, сказала: – Только на таких условиях мы можем стать друзьями… А теперь налейте мне вина, но только в отдельную чашу! Эй, ты, – обратилась она к писателю, – сбегай принеси мне чашу!

– Раб! – хлопнул в ладоши Пракситель.

– Не раб, а вот он принесет мне. Во искупление своей вины.

Усердствуя, автор трагедий чуть не свалил с ног появившегося раба. Скульптор и философ тоже смотрели на Циану со страхом и уважением.

– Как только продадим эорему, отдадим тебе деньги, – сказал философ. – Положительно, ее купят все театры.

– Значит, вы не принимаете меня, – огорчилась Циана. – Я думала, поделим деньги на четверых.

– Но ведь проект твой, – начал философ и умолк, подбирая необычное обращение, и пошутил, как человек, которому уже нечего терять: – Недавно я назвал тебя «дочь Зевса», а ты, пожалуй, дочь Геркулеса.

Циана засмеялась звонко. Ей становилось весело, с каждой минутой она чувствовала себя все раскрепощеннее, не догадываясь, что это происходит благодаря ароматному коринфскому вину.

– Поэтому ты решил отдать все деньги мне? – спросила она. – Ты все еще веришь в богов, философ? Постыдись… Пракси [13], – обратилась Циана к скульптору, – ведь я могу называть тебя так, – Пракси? Пракситель – очень длинно. Ну так что, Пракси, берешь меня в натурщицы?… Эй, не порть мне вино! – крикнула Циана теперь уже окончательно протрезвевшему писателю, который усердно разбавлял водой вино Цианы.

– О божественная! – воскликнул смущенно знаменитый ваятель. – Я и мечтать не смею о такой модели!

– А ты помечтай, помечтай! – поднесла Циана к губам массивную чашу и выпила ее содержимое на одном дыхании, хотя демонстрировать и это свое умение у нее не было необходимости, мужчины и так были очарованы ею. Но Циана уже потеряла над собой контроль, поскольку явно недооценила крепость коринфского. Она пересела на скамью к философу и заявила:

– Кончайте вы с этими своими богами! Только народ обманываете!

– Уж не хочешь ли отобрать хлеб у писателей! – осторожно пошутил философ. – Ведь народ ходит в театр не ради их пьес, а чтобы увидеть наконец, как боги будут раздавать справедливость. Больше такое и не увидишь нигде…

Циана посмотрела на писателя, словно ждала от него возражений. Но он не стал возражать философу, а вот ей заметил:

– Приятельница, вы говорите опасные вещи! Не приведи господь, вас услышит вездесущий!

– Ты-то что изображаешь из себя верующего?! – возмутилась Циана, так как знала из книг, что никто из известных мыслителей того времени не верил в сказку о жителях Олимпа.

– Но кто, если не он, будут устраивать человеческие судьбы в написанных нами трагедиях? – возразил писатель. – Ведь гражданин должен вынести из театра чувство укрепившейся веры в жизнь.

– А нам не дают это делать, – поддержал его Пракситель. – К примеру, я могу изваять с тебя статую, сделать тебя такой, что все ахнут. Но если я не дам статуе имя какой-нибудь богини, ее никто не купит. Ведь мрамор – дорогой материал. Так что богохульствовать можно сколько угодно, а все равно – боги дают приработок…

– Пракси, я не ожидала от тебя таких речей! – воскликнула Циана, но, вспомнив, что она не имеет права выражать свое мнение о делах древних, поспешила поправиться: – Я сочувствую вам, ребята… Так имя какой богини ты хотел бы мне дать?

– Афродиты, разумеется. Но я сказал это просто так. Простой смертной подобное не дозволено.

– А если я не смертная? Давай попробуем? – оживилась Циана, поскольку ей нужно было остаться наедине с Праксителем, чтобы оговорить свое пребывание в его доме.

– Я выпил. Да и время не самое рабочее… – попытался он отговорить Циану от этой затеи, но она уже направилась к навесам, пригрозив на прощание оставшимся в беседке:

– А вы, ребята, оставайтесь здесь! И не смейте подглядывать, иначе превращу в свиней!

Писатель, который было встал, тотчас сел обратно. Разумеется, он не верил в чудеса, описанные некогда его коллегой Гомером в «Одиссее», но если эта тоненькая девчонка сумела швырнуть его на землю с такой легкостью, почему же ей не под силу превратить человека в свинью?

Циана вышагивала царственной походкой (специально обучалась), а Пракситель, очарованный, шел следом. Циана считала, что эллины ходили именно так и что все они были красивы. А они в большинстве своем оказались коротконогими и низенькими. Неужели возведенный в культ спорт так и не дал никаких результатов? Или на стадионах подвизались всего лишь сотня-другая красавцев идолов, а остальное население – пузатое и толстозадое?

– Сколько куросов [14] и кор [15]! – воскликнула Циана, остановившись перед одним из навесов, заставленным обнаженными Аполлонами и Персефонами в хламидах.

Воскликнула и тотчас прикусила язык. Ведь искусствоведы окрестят так эти статуи двадцать веков спустя. Но это не являлось ошибкой, поскольку слово «курос» означало юноша, а «кора» – девушка. «Как много их здесь и как мало этой красоты уцелеет!» – грустно подумала Циана.

– Кустарщина! – непонятно почему стал оправдываться перед Цианой Пракситель. – Мы, скульпторы, зарабатываем на них хлеб насущный. Мои соплеменники заказывать их заказывали, а расплачиваться не спешат… Вон сколько мрамора перевел… К тому же сейчас в моду входит Гермафродит. Только вот я не понимаю, что такого в нем находят. Ты можешь объяснить этот культ сына Афродиты? Придется переделать аполлонов и персефон в гермафродитов.

– Пракси, а почему аполлоны обнажены, а персефоны задрапированы? – спросила Циана заплетающимся языком. Коринфское вино и эллинское солнце делали свое дело.

– Потому что богинь запрещено изображать обнаженными.

– Наверное, поэтому-то у вас в моде гермафродиты? Твои сладострастные сограждане хотят созерцать все одновременно. Ведь так дешевле.

– Нет, такой женщины я не встречал в своей жизни! – воскликнул Пракситель. – А какая остроумная!

– Пракси, скажи, есть у тебя статуя Сатира, разливающего вино? И еще Артемида…

– Артемид у меня много, а подобного сатира… я собираюсь начать на днях. Впрочем, откуда ты знаешь, что я буду ваять его? – удивленно посмотрел на Циану Пракситель.

– А другой сатир, что стоит, прислонившись к дереву? – уходя от ответа, быстро задала следующий вопрос Циана.

– Я продал его.

– Ты великий скульптор, Пракси, – заявила Циана, направляясь величественной походкой к следующему навесу. – Хотя ты не совсем в моем вкусе.

– Неужели? – обеспокоился великий ваятель.

– Елейный очень, а мне больше по душе реалисты.

– Что?

«Ничего не скажешь, влипла, – подумала Циана. – Теперь придется объяснять ему, что такое реализм».

– Понимаешь, слишком уж красивым ты все изображаешь. А в жизни не так. Ты даже сатиров изображаешь красивыми. А что такое сатир? Если верить вашим сказкам, козел! Развратный козел! В лучшем случае, похож вон на того писаку, а ты непременно изображаешь его красивым! – не сдержалась-таки Циана, выразив свою антипатию к автору трагедий.

Пракситель обескураженно смотрел на Циану. До сих пор никто не осмелился говорить ему такое.

– Но мы обязаны учить народ ценить красоту. Когда-то божественный Перикл давал людям вознаграждение за то, что они посещали театр. И все ради того, чтобы они научились любить искусство… Да меня прогонят из города, если я буду заниматься подобным.

– Знаю, знаю, ты не виноват, – великодушно простила его Циана. – В конце концов, в твоем искусстве отражен кризис античного полиса [16].

– Чего-чего полиса? – уставился на Циану ваятель, и она поняла, что снова сболтнула лишку.

– Не обращай на меня внимания, Пракси. Делай, как знаешь! Ты лиричный, нежный, созерцательный и тебе очень удаются светотени. Это ты знай! Твое имя стоит в одном ряду с Фидием и Мироном… Да, век предыдущий был великим веком! Кресилай, Поликлет… А Пифагор Регийский, а твой отец Кефисодот. Да и ваш пек будь здоров!… Что ты думаешь о Лисиппе?

Побледневший, покрывшийся испариной, Пракситель стоял и молчал.

– Хорош, да? – ответила за него Циана и догадалась, что он непременно спросит ее откуда она, женщина, пусть и гетера, так хорошо знает историю эллинской скульптуры?

– Лисипп? – вымолвил Пракситель. – Он еще молод…

– Молод, но станет великим скульптором так и знай! Скопас тоже очень даже ничего! – Она присела на корточки перед великолепной черной вазой с вылепленными по ней красными фигурками и спросила: – Эй, откуда это у тебя? Это невероятно ценная вещь. Береги ее, слышишь? Самое малое, лет через сто, – начала Циана и снова прикусила язык. Она видела эту вазу в музее, значит, ваза уцелела, сохранилась в столетиях.

Циана перешла к следующему навесу, в центре которого возвышалась огромная каменная колонна, а вдоль стены стояло множество амфор, одна красивее другой. Циана присела на корточки, чтобы полюбоваться ими, и стала безошибочно определять вслух по стилю рисунков какие из них коринфские, какие самосские а какие родосские. Лицо скульптора окаменело от суеверного страха. Заметив это, Циана взобралась на подиум, на котором была установлена мраморная колонна, встала возле нее и сказала:

– Ладно, я больше не буду. А теперь изобрази меня красивее, чем я есть на самом деле.

– Но ты действительно божественна – ответил Пракситель.

– Итак, имя какой богини ты мне дашь? Своим коварным вопросом Циана ставила

Праксителя в положение, в каком находился когда-то Парис в споре меж тремя богинями. Отдав предпочтение Афродите и вручив ей золотое яблоко, он таким образом причинил немало бед европейской цивилизации [17].

– Может, имя Афины? – пробормотал Пракситель, ведь мудрая девственница была и самой могущественной из богинь.

Циана подобралась и стала строгой совсем как богиня Афина Паллада:

– Нет, ты присмотрись получше! Неужели считаешь, что моя сестра красива так же, как и я? – сказала Циана и резким движением стащила с себя хитон.

Пракситель рухнул перед нею на колени, вероятно до сих пор он не видел столь красивого женского тела, ведь все идеи черпались им из царства Платона!

– Богиня, ты пришла затем, чтобы погубить меня? – простер к ней руки Пракситель. (Известно, что Афродита сгубила не меньше народа, чем ее воинственная сестра Афина.)

– Давай, ваятель, бери инструмент и начинай работать!

– Так сразу?! – окончательно смешался скульптор.

– Ну сколько раз говорить тебе, что никакая я не богиня? Ну давай же!

Пракситель поднял с пола глиняную плитку и два пузырька с черными и красными чернилами, проверил, остро ли заточена тростниковая палочка. Циана следила за его движениями с огромным любопытством, в ее веках не знали, как и чем рисовали эллины.

– В таком случае… нужен какой-нибудь сюжет, иначе нельзя, – сказал Пракситель. – Позволь вот так, – он подбежал к стоявшим у стены амфорам, схватил первую попавшуюся и, принеся ее, поставил у левой обнаженной ноги Цианы. Затем поднял ее хитон с таким благоговением, словно прикасался к его обладательнице, однако не упустил возможности оценить ткань на ощупь, подумав при этом, кто из смертных может обладать таким хитоном и откуда можно взять такой, если не из мастерских Олимпа? Пракситель положил хитон на амфору, и легкая ткань легла волнообразными складками. – Вот так, богиня! Как будто ты входишь в море, чтобы искупаться… Иначе… ты ведь знаешь, какой народ…

Он отошел на несколько шагов назад, сощурил глаза и попросил:

– Еще немного вперед, прошу тебя, богиня. Опусти одну ногу с подиума, будто ты спускаешься с камня в море…

Циана сделала шаг вперед, пошатнулась и сказала:

– Если ты думаешь, что я могу простоять так долго, ты ошибаешься.

– Сейчас, сейчас…

Рука скульптора торопливо переносила на плитку линии ее тела, периодически макая палочку в густые красные чернила. Пот тек с него ручьями. С профессиональной алчностью он впитывал в себя одну за другой чудные линии ее тела.

– Еще немного, еще совсем немного, – бормотал он. – Мне понадобится еще один эскиз, сделанный со спины.

Он взял вторую плитку и встал за спиной Цианы. Она с улыбкой слушала, как пыхтит он сзади нее. Причин стыдиться за оборотную свою сторону у нее не было, и все же Циана испытывала чувство неловкости. И чтобы как-то разрядить обстановку, Циана сказала, не поворачивая головы:

– Эй, уж не собираешься ли ты делать из меня Афродиту Калипигос?

– О, разве можно допускать подобное богохульство! – воскликнул дрожащим голосом ваятель, словно сам не занимался в данный момент чем-то подобным.

– Я вижу, ты ничего не знаешь об этой скульптуре? Она так и называется: Афродита с красивым задом. Эта богиня, подобрав хитон, демонстрирует свой зад. Две славные дамы из Сиракуза, построив храм Афродиты, заказали для храма именно такую статую. Обе они удачно вышли замуж и жили богато и счастливо, благодаря тому, что Афродита одарила их обеих красивыми задами. Ох и веселый же народ древние!

– Да, в Сицилии такие! – пробормотал скульптор, видимо, не все расслышав. – А кто автор этой статуи?

– Я сейчас не помню. У меня от вина так кружится голова… – старалась выпутаться Циана из неловкой ситуации, так как не знала не только автора скульптуры, но и к какому периоду она относится. Хорошо, вовремя остановилась и не ляпнула, что видела эту скульптуру в музее. – Ну как, работа движется? – переводя разговор в иное русло, спросила она.

– Готова, богиня! Остальное я сделаю точно по твоему образу, который останется во мне навсегда…

Циана спустилась с подиума, наклонилась и подняла плитки с эскизами. Пракситель замер, очарованный ее грациозными движениями.

– Да ведь это Афродита Книдская! – изумилась Циана, узнав и амфору, и брошенный на нее хитон, и входящую в море красавицу, которых видела когда-то в музее.

– Какая? – спросил скульптор, и Циана подосадовала на себя: снова сболтнула лишнее. Так искусствоведы назовут эту статую много позже.

– Ты делал еще какую-нибудь Афродиту?

– Да разве подобное возможно, о дивная из богинь!

– Хватит превосходных степеней! Ты, кроме Гомера, не читал, что ли, ничего? Лучше скажи, знаешь ли Фрину?

Пракситель никак не мог понять, почему богиню так волнует этот вопрос. Циана же знала из истории, что именно Фрина вдохновила Праксителя на создание Афродиты Книдской. Но разве мало в истории ошибочных утверждений?

– Пракси, эта скульптура станет твоим величайшим произведением, – заявила пророчески Циана и добавила снисходительно. – Правда, в некоторых местах ты прибавил мне лишние килограммы, но что поделаешь, таковы ваши вкусы.

– О, из пены рожденная! Если позволишь, я не буду одевать статую в одежды! – трепетно взмолился ваятель. – Хотя до сих пор мы, ваятели, не смели показывать богинь нагими.

– Да как можно прятать в одежды такую красоту?! – сказала Циана, надевая хитон. Скажи своему начальству, что Афродита лично разрешила не одевать одежд. И прекрати называть меня богиней. Я обыкновенная женщина! Протагор вон когда еще сказал всем вам, «человек есть мера всех вещей». Человек, а не боги! Понял?

– Протагору было легко говорить что думает! – пряча плитки в шкаф, сказал Пракситель. – А нас теперь заставляют верить в богов!

Но Циана уже не слушала его, поскольку ей очень хотелось пить и она, подобно богине охоты Артемиде, бросилась в беседку, где оставались философ и писатель.

– Кто даст мне пить? Я умираю от жажды!

Старый философ и писатель стали наперегонки наливать ей вино из мехов. А поскольку уже в те далекие времена писатели были более усердны в служении богам и владыкам, то и победил писатель.

– Мех неси! – крикнула ему Циана. – Я никогда не пила из меха!

Писатель осторожно откупорил ножку, и Циана жадно поймала ртом розовую струю, неразбавленную и липко-сладкую. Циана не поспевала за струей, и вино залило ее прелестную шейку, потекло за пазуху. Циана завизжала восторженно.

Трое атеистов совсем потерялись и не знали, что с ней делать. Какие бы безобразия ни вытворяли, если верить легендам, дочери Зевса и иные жительницы Олимпа, ни одна из них не вела себя и обществе столь развязно. Но это красивое и пьяное существо знало то, чего не могла знать не только женщина, но и любой простой смертный.

– Дочь Зевса, недавно ты довольно пренебрежительно отозвалась о Платоне, а что ты думаешь об Аристотеле? – обратился к Циане философ и посмотрел на нее долгим подозрительным взглядом.

– Но что такого особенного я сказала? – заявила Циана и невольно вздрогнула, уж не совершила ли она чего-нибудь недозволенного. Но опьяненная новой порцией неразбавленного коринфского, продолжила: – Он славный старикан. Куда нам всем без его идеализма! А кроме того, римляне говорили так: de mortuis aut bene, aut nihil. Пардон, это на латыни, а по-нашему так: о мертвых либо хорошо, либо ничего! Тем не менее, он мне не симпатичен из-за своего «Государства». Иначе как рабовладельческим и не представляет себе государство! Аристотель тоже подпевает ему. Конечно, может быть, для вас он самый-самый… Да, парень действительно много знает, а потому знает, что взял от вас всех лучшее – и от Платона, и от Зенона, и даже от тебя, Пракси. Но не так надо… – Циана окончательно опьянела, стала путать древнегреческие слова с болгарскими.

– Но не так… Хочешь прохлаждаться в тени и, потягивая вино, философствовать, – ладно, но не за чужой счет. Не за счет таких рабов, как ты и я! Напрягай свой гениальный разум, изобретай, делай открытия, а не сиди на чужой шее…

– О, неземная! – испуганно воскликнул ваятель. Разговоры, подобные этим, о рабах и прочее, мы и в мыслях не держим!

– Но почему, Пракси, ведь у вас демократия?! Да, может, ты и гений, но и рабского тебе не занимать! И ваш Аристотель такой же. До чего дойти, а? Выступать против женщин! Мол, мужчина – Солнце, а женщина – Земля, он – энергия, она – материя, но не ровня мужчине.

– Где это он написал? – поинтересовался философ. – Я подобного не знаю.

– Ну, если еще не написал, так напишет, – заявила Циана и вслед за этим ехидно захихикала – А на гетере Филис сломался! Как, вы не знаете этой истории? – спросила она, глядя на недоумевающего Праксителя. – Ну как же. Значит, раздела она его, надела на него уздечку, как на лошака, села верхом и кнутом, кнутом его… Понимаете, стегает его кнутом и заставляет бегать на четвереньках!… Видимо, эта Филис очень красивая?…

Мужчины были явно поражены ее рассказом. И философ, несмотря на то, что завидовал своему коллеге Аристотелю, все же попытался защитить его, сказав:

– Я не знаю никакой Филис. Аристотель издавна привязан к гетере Герпиле, очень достойной женщине, которая родила ему сына Никомахоса…

– Но я видела это собственными глазами! – заявила амбициозно Циана. – Я хочу сказать, на картине видела! Знаешь, сколько произведений с подобным сюжетом: красота оседала мудрость?! Вполне твоя тема, Пракситель! Ах нет, ты не любишь реализм…

– История, подобная этой, я слышал, произошла в Азии, – снова возразил философ.

– А мы знаем ее как историю об Аристотеле! – сказала Циана. – И вообще, – продолжила она, – не люблю я этого вашего философа! Верно, он сделал немало для человечества, но разве у него не было ошибок? Так почему человечество должно тысячелетиями повторять его ошибки и не смеет искать свою истину?

– Ты арестована! – закричал начальник стражи.

– Костакис, ты не можешь арестовывать богиню! – возразил Пракситель.

– Так это и есть тот самый Костакис, которого все так боятся? – засмеялась Циана и ткнула начальника двумя пальчиками в живот. – Костакис, я превращу тебя в свинью! Или во что-нибудь другое. Выбери сам, что тебе больше нравится. Я великодушна.

Всякий настоящий начальник стражи не должен бояться богов. Что касается Костакиса, он и вовсе был безбожником.

– Пошли со мной! – приказал он Циане.

– В чем виновна наша приятельница? – спросил старик Костакиса с философским спокойствием.

– Она вела антигосударственные речи, что рабы – равноправные граждане и так далее… Кроме того, богохульствовала. У меня имеются все сведения!

Ваятель и философ сокрушенно переглянулись: выходит, их друг писатель занимался не только писанием трагедий?

Но в интересах правды следует заметить, что Костакис неоднократно использовал в своей работе метод шантажа, чтобы напугать ту или иную упрямую гетеру и заставить ее работать на пользу государства. А поскольку гетеры по обыкновению были свободными рабынями, их всегда можно было обвинить в богохульстве и в том, что они ведут разговоры о равноправии. Великолепная Аспазия уже сто лет назад пострадала из-за обвинения подобного рода. Так что в данном конкретном случае не было безоговорочных доказательств, что писатель донес на Циану. Но к сожалению, неоднозначность, подобная этой, сопутствует большинству исторических фактов.

Конечно же, Циана не боялась Костакиса. Кроме знаний приемов дзюдо, она обладала сильным усыпляющим аэрозольным средством, флакончик с которым был спрятан в одном из потайных карманов хитона. Так что Циана могла залить Костакиса вместе со всей его стражей. Нo, вспомнив мифы прошлого, она сказала себе: Если меня окрестят Фриной, той, что стала моделью Афродиты Книдской, значит, меня должны арестовать и предать суду ареопага [18]. А на суде адвокат попросит меня раздеться в присутствии собравшихся, чтобы доказать, что красотa не может быть богохульной, ибо она создана богами и не может содержать в себе ничего плохого, и старцы в ареопаге согласятся с ним».

– Костакис, пойдем в ареопаг! – крикнула весело начальнику Циана.

– Возьмите ее под стражу! – приказал Костакис своим воинам, но сам не двинулся с места, так как боялся, что его превратят в свинью.

– Костакис, неужто все так серьезно? – обратился к нему старик философ.

– Да. А кроме того, она не заплатила дань! – заявил страж порядка.

– Если дело только в дани, я заплачу.

– Да ведь богохульствовала она, говорю я тебe! И у меня есть доказательства! Вы же не исполнили свой гражданский долг…

– Ты уже докладывал архонту [19]?

– Нет.

– Присядь, выпьем немного, – увлек Костакиса и беседку философ. – Коринфское, прохладное, – показал он на мехи с вином. – Ваятель, прикажи рабам принести прохладной свежей воды. Мы побеседуем с этим достойным слугой народа…

– Да уберите вы свои мечи! – сказала воинам Циана, как только они оказались на улице. – Разве не знаете, что сказал один из ваших мудрецов: кто пришел к нам с мечом, от меча и погибнет! Ой, это сказал не ваш мудрец. Ну да ладно. Не бойтесь, я не убегу. Я очень хочу попасть в ваш ареопаг, чтобы утереть нос вашему кривоногому начальнику…

Воины с готовностью спрятали свои мечи. Гетере действительно не убежать от них. Если же она богиня и захочет превратить их в свиней, как грозилась Костакису, то и мечи не помогут. Так рассуждали воины городской стражи.

И тут они услышали, как в ожерелье Цианы что-то засвистело, затем кто-то заговорил на непонятном языке.

Циана подняла голову к небу. Подняли головы и воины, и в следующую секунду замерли: из молочно-голубых небес бесшумно опускалась вниз какая-то ослепительно сверкающая машина.

– Не бойтесь! – сказала им Циана, когда машина зависла прямо над ними и они от страха не могли двинуться с места.

Машина опускалась все ниже и ниже, и наконец замерла на расстоянии метра от раскаленной земли Эллады. Открылось круглое окошко, и показалось лицо молодого красивого мужчины, похожего на Адониса, который протянул руку и скачал этой необыкновенной гетере:

– Залезай!

– Зачем? – спросила та.

– Приказ по институту!

Она ухватилась за поданную руку, подтянулась и исчезла в мгновенно закрывшемся окошко. Машина стрелой умчалась в направлении Олимпа…

– Почему прервали мою командировку? Ведь я не успела ничего толком сделать, – пилясь в пилотское кресло, закричала Циана.

– Боюсь, прервут не только командировку! – опускаясь рядом во второе кресло, ответил Александр. – По всей вероятности, тебя вообще переведут из отдела древней истории. Понимаешь, твое пребывание в Элладе по времени совпало с созданием скульптором, я не запомнил, к сожалению, его фамилию, одной очень необычной скульптуры. Первый в Элладе, он осмелился изобразить богиню обнаженной. Современные же искусствоведы никак не могут понять, в чем общественная и социальная причина этого революционного по своей сути явления в искусстве. В итоге они усомнились, что подобное вообще могло произойти в те времена.

От одной мысли, что, возможно, она поспособствовала революции в искусстве и что появление этой скульптуры отразится на развитии Европы, Циана пришла в восторг.

– Ну, девушка, и как тебе удалось за такое короткое время столько наворочать?! – ласково пожурил ее Александр.

– При чем тут я?

– Ладно, ладно, уж я-то тебя знаю.

– Я действительно ни при чем, Александр, – грустно произнесла молодая историчка. – Но история – штука упрямая и последовательная. Так что гетера по имени Фрина обязательно появится. Даже если ее не существовало в природе, история все равно придумает ее. У каждого великого скульптора – своя Фрина.

– Ну а что Пракситель? – спросил Александр.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

– Впервые слышу! – смутившись, ответил он.

– Об этом не принято говорить вслух, милый, – произнесла Циана и заплакала.

– Прошу тебя, не надо, – смутился юноша. – Ведь ты сама говорила мне, что с прошлым надо прощаться весело.

Циана засмеялась сквозь слезы, и, глядя с какой скоростью и с каким равнодушием счетчик времени отсчитывает годы, сквозь которые они мчатся, вздохнула и сказала:

– Хорошо, что все хорошо закончилось!…


Выйдя из состояния оцепенения, воины Костакиса с криками бросились во двор Праксителя и, перебивая друг друга, стали докладывать своему начальнику о происшедшем.

Костакис был взбешен: только что он договорился с философом, что вопрос о гетере можно решить полюбовно и не занимать внимания ареопага. Теперь сделка оказалась под угрозой.

– Пусть докладывает кто-нибудь один! – приказал Костакис.

– Бог, бог на машине! – заикаясь, начал воин, на которого указал пальцем Костакис. И далее стал сбивчиво рассказывать, как с небес на машине спустился бог и выкрал у них арестованную.

– Идиоты! – взревел Костакис. – Я покажу вам бога на машине! Я сколько раз говорил, чтобы не торчали постоянно в театре!

А Пракситель и философ богобоязненно смотрели на небеса в направлении Олимпа. Однако там не было ничего, кроме огненного лика

Гелиоса. Эллинский бог с одинаковым тщанием закалял в огненной своей печи красоту и уродство, мудрость и злобу, истину и вымысел…



Содержание:
 0  Незавершенный роман студентки : Любен Дилов  1  ИДИЛЛИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ : Любен Дилов
 2  ЗАКОН МЭРФИ : Любен Дилов  3  НЕ ИНТЕРЕСУЙСЯ СВОИМ БУДУЩИМ : Любен Дилов
 4  вы читаете: БОГ НА МАШИНЕ : Любен Дилов  5  Использовалась литература : Незавершенный роман студентки



 




sitemap