Фантастика : Юмористическая фантастика : Однажды где-то… : Наталья Фуртаева

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Жила себе и жила, никого не трогала, и вдруг — бац! Оказалась неизвестно где и неизвестно «когда». А тут тако-о-ое!! Нет, ну кому это понадобилось выдергивать меня из моего двадцать первого века сюда-неизвестно куда?! И зачем, вообще?! Ну, если только узнаю кто, да я ему… да… Ох, эту встречу, он до смерти помнить будет!

И узнала-таки… и добралась… и запомнил… на всю оставшуюся жизнь! Я тоже запомнила, потому что такие приключения забыть невозможно!!

* * *

Темно. Темно, как у негра в… Господи, что это со мной? Почему так темно? И почему это я лежу в своей новой шубе? — Сознание возвращалось медленно-медленно, мысли ворочались вяло, как снулая рыба. И — вообще состояние глубокого похмелья. — Блин! Я же не пила и не пью совсем почти!

Я прикоснулась к пустой и одновременно тяжелой голове. Блин! Блин! И еще раз блин!!! Где моя новая зверски модная шляпка?! Я целых полгода деньги копила на новую шубу, а на шляпу так еще и занимать пришлось! Я же полгода жила, чуть ли не впроголодь, даже похудела на семь килограммов восемьсот граммов! А теперь лежу неизвестно где в новенькой шубе и без шляпы! Да я же тем уродам, кто это сделал, ноги из жопы повыдергаю!

От злости у меня в голове прояснилось. Лежу, поди, где-нибудь на грязном полу, пачкаю драгоценную шубу!… Я прикоснулась рукой к тому, на чем лежала, и тут-то меня такой ужас обуял, что я даже заорать не смогла. Это вам не мурашки по коже — у меня вся наличная шерсть дыбом встала. А у вас бы не встала? Если я в своей новой шубе вышла на улицу в одиннадцать утра десятого ноября — в День милиции. День был необычно для этого времени морозным и солнечным. Ночью снежок выпал. (Вообще, что с погодой происходит?) А лежала я в сочной густой траве! И по запаху — молодой, весенней!

Сколько времени я так провела — парализованная ужасом — не знаю. Думаю, не очень долго. В экстремальных ситуациях я начинаю быстрее соображать, в панику не впадаю, как моя подружка Ленка. Скорее, наоборот, становлюсь хладнокровной и спокойной, как удав после обеда. А тут ситуация — экстремальней некуда.

Так! Может, провал в памяти? Сейчас таких случаев — пруд пруди. Вчера в «Комсомолке» читала. Но там все забывали, кто они и откуда, а я себя помню. Так, мне чуть-чуть за пятьдесят, выгляжу моложе года на четыре, а в потемках так и вовсе… Зовут Наталья. Дети взрослые. Семейные. Я уже пять раз бабушка. Работаю в одной хорошей фирме, на хорошей работе, хотя могли бы и побольше платить… Нет, это я все помню. До того самого десятого ноября.

А сейчас, судя по траве и лесным запахам, весна! Нет-нет, спокойно, и все сначала.

Итак, утром десятого ноября я шла по улице по делам в новой шубе и модной шляпе. Кстати, шляпка мне очень идет, особенно с этой шубой и с новой стрижкой. Все женщины в отделе это признали, а в соседнем отделе, наоборот, мол, ничего особенного. А это верный признак того, что я не зря голодала и с покупкой попала в точку! Дальше. Было морозно, но солнечно. Я повернула за угол возле аптеки. И в глаза мне просто брызнуло солнце. Вот! Вот!!! Солнце-то было слева, а я повернула у аптеки на право! Направо! Солнце не могло мне ударить в глаза, оно же сзади светило!

И это все, что я помню. Солнце, которое не могло быть там, где оно оказалось, а теперь темнота, трава подо мной и вокруг меня и запахи весеннего леса. Я осторожно приподнялась, огляделась — ни фига не видно. Подняла голову — в чернильной темноте едва-едва пробивались неясные искорки звезд, наверное, небо в тучах. Ну, слава богу, я не ослепла, хоть одна беда миновала. Руки ноги целы, голова тоже на месте, только без шляпы… Одежда на мне в порядке, если полагаться на осязание. Значит, это не ограбление и не изнасилование, еще раз — слава богу!

Да! Еще сумочки нет. Правда, там ничего особо ценного не было: ни денег, ни драгоценностей. Обычная дамская сумка — хранилище тысячи полезных мелочей. Особенно если учесть, что перед этим я пробежалась по длинному ряду торговых павильончиков и сделала массу мелких, но нужных приобретений. Купила, например, маленькую сувенирную фляжку коньяка — презент для начальника, он бывший мент. Мелкий такой подхалимаж. Еще пару бинтов и катушку пластыря, я этим окошки утепляю, где дует. Несколько пакетиков приправ и бульонные кубики, баночку растворимого кофе, пакетик сахара, пузырек марганцовки — цветы полить и т. д. Но сумку жалко — новая совсем и очень вместительная, хотя внешне и не выглядит такой.

Так, давай сначала. Солнце, которое не солнце, ударило в глаза. Потом я очнулась здесь, не знаю где. Сколько времени я была в отключке? Судя по тому, что я не хочу есть и в туалет тоже не хочу, — недолго. В своей конторе перед выходом я пила кофе и съела солидный кусок торта. У нашей бухгалтерши Евдокии Ивановны родился внук, и она на радостях сгоняла в «Луизу» за «Зимней вишней». М-м-м! Вкуснятина! Наши дамы все боятся лишних калорий, а я и так похудевшая, так что — оторвалась по полной!

Пусть я была без сознания, физиология-то не отключается, и, если я все еще чувствую приятную тяжесть в желудке и никаких позывов «под кустик», значит, прошло ну никак не более двух часов. Мама родная! Это где же я? И какой силой меня из зимы в лето перенесло? Из го рода в лес? Из ясного дня в беспросветную ночь? За каких-то два часа? Страх снова опутал меня такой липкой паутиной, что опять волосы дыбом поднялись: а что, если здесь вечная ночь? Нет, спокойно! Трава в полной темноте не может расти столь густой и сочной. Я сорвала стебелек, растерла в пальцах, понюхала, пожевала даже: настоящая весенняя, сочная трава. Ну и нечего гнать, надо спокойно дождаться утра. Наступит же оно когда-нибудь.

Я снова поглядела на небо, проблески звезд вроде бы стали поярче. Прислушалась: тишина такая полная — оглохнуть можно. Пошарила руками вокруг — трава, трава, и больше ничего. О! Шляпа! Моя шляпа! Не потерялась, рядышком лежала, просто в темноте я ее не увидела. Потом нащупала и сумку, проверила на ощупь — вроде все цело. Ну и ладно. Теперь осталось дождаться утра, рассмотреть, куда меня занесла нелегкая, и решить, что делать дальше. И, успокоенная, я свернулась калачиком и уснула.

Не знаю, сколько я спала, но выспалась хорошо. Даже голова не болела, и вообще чувствовала я себя, как в двадцать лет. Только рука затекла от неудобного положения, ну, слава богу, значит, живая я. А то ничего не болит в пятьдесят лет — это умерла, что ли? Несогласная я — только шубу купила, даже покрасоваться не успела и уже умирать? Руку закололо от возобновившегося тока крови, это меня окончательно успокоило: живая я!

Темнота рассеивалась, серела, но вместо тьмы поднимался густой, как кисель, туман. Не понос, так золотуха! Я сидела в белой кисее тумана, по-прежнему ничего не видя. Даже собственную руку надо было поднести к самым глазам, чтобы разглядеть. Ничего подобного в жизни не наблюдала.

Зато появилось ощущение, что меня рассматривают. Кто?! И как? В таком-то тумане. Но это ощущение не исчезало. Меня не просто рассматривали, меня изучали. Я очень хорошо улавливала чужие эмоции: заинтересованность, удивление и… доброжелательность. Да. Враждебности не ощущалось, это точно. Мне и так было весьма не по себе, да еще и это пристальное внимание! Я должна была что-то сделать, что-то дурацкое, иначе я просто сошла бы с ума. Например, спеть песенку Винни Пуха или громко со вкусом выматериться. Ага, скажете приличной женщине такое… Фу-у!… Ну-ну! Вас бы на мое место подопытной букашки, небось и не такое бы сделали.

Как-то раз мою подружку Ленку какой-то маньяк в переулке остановил. У нее на нервной почве приступ смеха случился. Ну, еще бы! Ленку-то, с ее лошадиной внешностью и пятачком в кармане, кто-то собрался то ли грабить, то ли насиловать! Она как заржет! Маньяк с перепугу и дунул обратно туда, откуда вылез, на хорошей скорости. А вы бы остались на месте, когда Ленка ржет? Это и подготовленному человеку трудно выдержать, а тут еще фактор неожиданности сыграл. Думаю, тот несчастный до конца жизни по ночам будет писаться и кричать. Так Ленка и не узнала, чего он хотел все-таки: ограбить или изнасиловать. А может, просто спросить чего? Материться я не стала, а вдруг они по-русски не понимают? И все мое красноречие зря пропадет. Но чтобы успокоиться, я начала шептать молитвы. Все подряд, что помнила. И утренние, и вечерние. А кто знает — утро сейчас или вечер? Молитва меня успокаивала, давала какую-то уверенность. И я сочинила собственную молитву: «Отец наш, существующий везде, я дочь Твоя — Твоя частичка. Не оставляй меня своей заботой, дай силы мне принять напасть любую и с честью выдержать все испытания. И пусть на все Твоя вершится воля, приемлю все, что волею Твоей мне уготовано на том и этом свете…»

Я почувствовала настороженность того, кто меня изучал. Нет, угрозы или опасности по-прежнему не было. Но тот как будто замер от неожиданности, остановился и прислушался. Хотя я и шептала-то одними губами, беззвучно. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но тот, что меня изучал (кто или что?), долго не раздумывал. Туман начал редеть. Я по край ней Мере смогла свои собственные очертания разглядеть. И еще такая странность — туман не был мокрым. Ну, уходил он, как обычный туман, не оставляя капелек влаги. Я устала бояться, и эта странность меня даже не испугала.

Наконец туман, ушел совсем. И я оказалась на большой лесной поляне. Ночью я не ошиблась, я действительно была в лесу, по времени года — середина весны. Поляна была покрыта ровной молодой травкой, кое-где желтели веснушки горицвета и кремовые венчики сон-травы. Очень красивая и какая-то торжественная поляна. Правда, ощущение такое, что ты в храме! А вокруг овальной поляны росли — мама, роди меня обратно! — такие исполинские кедры, что я и представить не могла, что подобные существуют! Могучие стволы — метров десять в поперечнике — несли такие мощные и огромные кроны, что у меня челюсть чуть навсегда на колене не осталась!

Я настолько обалдела от этой картины, что низко-низко поклонилась и сказала вслух: «Здравствуй, лес-батюшка!» Я ж говорю, потребность была сделать что-то дурацкое, чтобы не рехнуться окончательно. И в голове моей прозвучал ответ: «И ты будь здравой, гостья!» Ну, это уже явный перебор! Я так и села — ноги не держали — и спросила обреченно:

— У меня глюки?

И снова в голове прозвучал ответ:

— Ты в Заповедном лесу, человек.

Мне потребовалось время, чтобы переварить услышанное, да и увиденное тоже. Я пощипала себя за руки и за ноги — нет, больно! Зажмурилась, посидела так, снова открыла глаза: все на месте — поляна, цветочки, деревья-исполины, и я посреди поляны сижу. Да что же это такое, мне же на работе надо быть! Как пить дать премии лишат… Мысль о работе была здесь настолько неуместной, что я, как Ленка, совершенно неприлично заржала. Когда истерика поутихла, спросила:

— И как же я здесь очутилась?

— Не здесь ты должна была оказаться. Не нашей волей из своего мира вырвана была и злу послужить могла. Но вынуждены были мы вмешаться, и теперь ты здесь.

— Ну, так верните меня назад, домой! В чем проблема-то!?

— Этого мы не можем. Ткань мироздания рвется от такого вмешательства, и множится зло и в нашем, и в вашем мире.

— А мне-то что делать теперь? Кто-то там какую-то ткань рвет, что б ему вечным похмельем маяться, а я, выходит, крайняя?! — заорала я от отчаяния.

— Успокойся, человек.

Ничего себе — успокойся! Да я волком готова была выть. Называется, сбегала по делам — одна нога здесь, другая там! Что мне теперь до самой смерти на этой поляне сидеть и с деревьями разговаривать? Во, перспективочка!

— Нет. Ты пойдешь к людям.

Они что — мысли читают?

— Да, мы слышим твои мысли. Можешь не озвучивать их.

— А, ну это другое дело, — я и впрямь неожиданно успокоилась. Такая вдруг спокойная стала, как покойник. А что, все нормально: деревья-телепаты, ткань мироздания, перенос из мира в мир. Все ясно — я сошла с ума. Не надо было фантастику на ночь читать. Что-то чересчур так спокойно я об этом подумала, равнодушно так… А потом так же, без паники, упала в обморок. Я же женщина, в конце концов — существо слабое, беззащитное…

Очнулась я оттого, что мне стало жарко. А вы полежите в шубе под солнышком — поймете. Солнце поднялось довольно высоко, и, хотя на поляне из-за кедров царил полумрак, все равно было очень тепло. Я села, сняла шубу. Эх! Не покрасоваться мне в ней! И обреченно спросила:

— Что же мне делать, лес-батюшка?

— Идти к людям. Твой рисунок в ткани мироздания нам не совсем ясен. Но ты пришла сюда, а не туда, где плетет свои сети зло. Ты не чуждая этому миру. И твой Бог — не чуждый. Молись своему Богу, он не оставит тебя. И мы поможем тебе, но свой рисунок ты создашь сама. Мы дадим тебе три дара, но не используй их во зло. Слушай сердце, оно у тебя доброе. И запомни — зло, как и добро, имеет множество личин. Не всегда верь глазам. А теперь ступай!

У меня под ногами тут же образовалась тропинка. Ровная такая, гладкая. И я пошла по ней. Оглянулась, а там уже никакой тропы, как век не бывало. Впрочем, и не бывало. Сказала я мысленно лесу слова благодарности и потопала между исполинами-кедрами, куда вела тропка. Вот только что за дары — забыла спросить. Тут не только это забудешь, а и имя начальника не вспомнишь, даже за премию.

Идти по тропе было легко. Да и одета я была прямо «в кон»: удобные сапожки на плоской подошве, черные джинсы, нараспашку пестренький блузон из хлопка и черный топик в облипочку. Между прочим, на мне, похудевшей, смотрится потрясающе — все недостатки скрывает и подчеркивает то, на что можно посмотреть. Не надо думать, что если я из деревни, так ни вкуса, ни стиля… Есть такие дамочки из соседнего отдела, носик морщат — дере-е-евня! Хотя носиком такой шнобель назвать… Смело, пожалуй. А то, что я всю жизнь в деревне прожила и только год назад в город перебралась — сыновья настояли, так это не делает меня второсортной. Скорее наоборот. У меня на этот счет мнение особое.

Вот так и топала я часа два уже, а исполинский лес все не кончался. Тропинка вилась между мощнейшими стволами, покрытыми мхом. Под сплошными кронами стоял густой сумрак, почти ночь. Никакой растительности, никакого зверья, странная тишина: только лег кий шорох ветвей да изредка сверху, как будто издалека, птичий пересвист. Странно, усталости я не чувствовала, хотя тащила в руках шубу, сумку и шляпу. Наконец деревья стали вроде как чуток поменьше, вокруг посветлело, да и росли деревья уже пореже как-то. Еще часа через два я начала уставать, под деревьями появились солнечные зайчики. Кое-где между корнями пробивалась травка, между деревьями просветы увеличились, и деревья были уже этак метров пяти в диаметре. Шагала я бодро, думаю, километров тридцать протопала — вот это лесок!

Наконец напомнили о себе и физиологические потребности, и я решила поискать хотя бы прошлогодние шишки. Но стоило мне сойти с тропы, как тут же я споткнулась о невесть откуда вынырнувший корень, зацепилась за какой-то сучок, оступилась в какую-то ямину, которой, клянусь, секунду назад не было! И упала, больно ушибив колено и оцарапав лоб. Лес недвусмысленно меня выпроваживал.

Ну, уж дудки, я голодной смертью погибать не собираюсь.

— Лес-батюшка, — возопила я, — я же есть хочу и пить! И устала уже, сколько можно голодной топать! Неужели тут никакой еды нет? Блин, тоже мне — последнего героя нашли.

Тропинка тут же вильнула в сторону и метров через пятьдесят привела меня на крошечную полянку — в два шага шириной. Из-под корня кедра-исполина пробивался крошечный ключик и через шажок пропадал в траве. Интерес но, он всегда здесь был или только сейчас для меня вынырнул? Вода была вкуснейшая! Не успела я досыта напиться, как по стволу вниз спустилась белка. В лапках она держала сушеный гриб. Присела передо мной и что-то зацокала. Я осторожно, боясь спугнуть — первый зверек за целый день, протянула руку. И белка положила свой гриб мне в ладошку!

— Это мне? — глупо спросила я.

Белка, понятное дело, ничего не ответила. Цокнула что-то и метнулась вверх по стволу. Сомнительное блюдо — высушенный в анти санитарных условиях гриб без соли и специй и даже без тепловой обработки. Но выбирать не приходится — не в ресторане. Я осторожно положила гриб в рот. Да, явно не восточная кухня, но есть можно. Вновь появилась белка, да не одна, а с товарками. И у каждой гриб! Сложили их возле меня и умчались за следующими. Натаскали целую кучку. Хватило поесть и с собой горстку взять. А уж когда они натаскали мне с две пригоршни ядрышек кедровых орешков, так это прямо пир горой получился. Я искренне поблагодарила и белок, и лес.

Усталости я не чувствовала, наоборот — была полна бодрости и энергии. А вот это уже было странно. Это с моими-то болячками и после такого марш-броска!? Да я уже два часа назад должна была с палочкой «шкандыбать» и охать. А сейчас лежать под деревом в предынфарктном состоянии. Однако я готова хоть до Китая топать, и никакой тебе усталости. Может, это и есть дар Заповедного леса — здоровье, бодрость и силы, каких не бывало и в молодости? Ответ сам собой появился в голове: «Да, это первый дар!» Ух, ты!!

Я посмотрела на свои руки. Никаких следов полиартрита! Пальцы снова ровненькие, пряменькие и… Я даже глаза протерла и снова уставилась на свои ладони. Я же деревенская! У меня же руки огрубевшие, жесткие, навечно обветренные! Год городской жизни не сделал их нежнее. А сейчас я смотрела на узкие изящные ладони с тонкой бело-розовой кожей и гладенькими розовыми ноготками! Я торопливо вытрясла из сумки косметичку и уставилась на себя в зеркальце. Как говорит моя подружка Ленка: «Держите меня семеро! Можно за интимные места!» Из зеркальца на меня смотрела я, но будто из фотоальбома тридцатилетней давности. Гладкая упругая кожа, яркие пухлые губы, никаких кругов под глазами, никаких даже намеков на морщинки… Да я такой красивой отродясь не была! Ей-богу! Не кокетничаю! К свежести и яркости молодости прибавились шарм и элегантность зрелости и спокойная красота мудрости прожитых лет. Получилось что-то потрясающее! Наши дамы из всех отделов просто охренели бы!

Я и то едва от шока отошла. Интересно, а седина тоже исчезла? Жаль, волосы только позавчера покрасила — не видно. Надо так понимать, что это и есть второй дар Великих Кедров. Да-а; уж если первые два дара оказались столь драгоценными, каким же будет третий? Но ответа я не получила. Ладно, поживем — будем поглядеть, как говорит Ленка. Еще не много полюбовавшись на себя красивую, я поднялась с травки — надо двигать дальше. Тут же под ногами появилась тропинка. Ну, блин, сказка, да и только!

Вскоре лес заметно изменился. Спустилась я с пригорка в лощинку, а уже сосновый лес. Сосны тоже огромные, но до Великих Кедров им далеко. Часто попадались пихты, раза два тропа пробегала краем ельника. Кедры тоже попадались небольшими группами, чаще на пригорках, как военачальники среди полков. Но тоже просто здоровенные, и все. Видимо, Заповедный лес кончился. Стали появляться поляны с цветами и бабочками, с гудением шмелей и тонкими рябинками с маленькими клейкими листочками. Воздух звенел от птичьего гомона, сновали шустрые белки, пару раз я спугнула зайчишек. В общем, нормальный бор. Даже появилось чувство, что я у себя дома. Просто заблудилась немного. Тропа прибежала к говорливому ручью. Я напилась, умылась, пожевала сушеных грибов и двинулась дальше.

Часам этак к пяти вечера, если мне не изменило чувство времени и солнышко здесь нормальное, тропа вывела меня к торной дороге. Довольно широкая лесная дорога, вот только ездят по ней редко и на лошадях. Колеи узкие — тележные и лошадиные копыта, к тому же трав кой зарастают уже. И куда же мне повернуть — направо или налево? Тропа исчезла, словно ее и не было, и лес мне ответа не дал. Та-ак, тропа подвела к дороге справа под острым углом, значит, и двигать мне в том направлении.

Ну я и двинула. А минут через пятнадцать оказалась я на поляне. Небольшая, зелененькая такая поляна. Травка на ней ровненькая, изумрудная. Вот только уж больно ровненькая, и цветочки на ней не растут, и дорога куда-то подевалась. Как ножом ее обрезало на краю этой завлекательной полянки. А вот по другую сторону поляны дорога опять просматривается. А по краям ее стеной поднялись непролазные колючие кусты — не обойти стороной-то. Чем дольше я на эту проклятую поляну любовалась, тем меньше она мне нравилась. Попятилась я назад потихоньку, а когда повернулась, чтобы дать деру, столкнулась нос к носу с мальчишкой. От неожиданности я аж подпрыгнула:

— Ты чего честных девушек пугаешь!? Я ж так по ночам писаться начну!

— Да я не хотел тебя пугать, — и скалится во всю веснушчатую рожу, — я тебя окликнуть хотел, а ты попятилась. Чего ты там увидела?

— Да вон, полянка уж больно красивая, такая красивая, что страшно что-то стало.

Улыбка у парня тут же испарилась, он быстро шагнул мимо меня вперед и присвистнул:

— Бучило! Еще вчера не было. Худо!

Повернулся, подхватил меня под локоть.

— Пойдем-ка отсюда подальше, худое это дело — бучило на дороге появилось.

Какое-то время мы быстро двигались по дороге, потом свернули в лес и пошли в сторону, забирая, однако, в том направлении, в каком я шла прежде. Мальчишка несколько раз оглянулся, но рассматривал он, скорее, наш след, чем оставленный позади лес. Да и мальчишкой я его зря назвала. Просто он ростом чуть по выше меня, тоненький, а лет-то ему, пожалуй, семнадцать-восемнадцать. Маленькая собачка — до старости щенок, а рука у него по-мужски твердая и сильная, под тонкой рубашкой перекатывались не мальчишечьи мускулы.

— А бучило — это что? — первой нарушила я молчание.

— А ты, что ли, не знаешь? — Парень явно удивился. — Чего тогда сбежала?

— Дорога по поляне не шла, а за поляной опять появилась. И кусты по бокам — не обойти. Нигде нет, а тут выросли. Вот и не понравилась она мне.

— Так ты никогда их не видела раньше?

— Не только не видела, но и не слышала.

— А ты вообще-то откуда здесь взялась? Одна среди леса, одета чудно. Куда идешь-то?

Ох, кабы я знала! Подумала я, подумала и сказала правду:

— Кедры меня к людям послали, тропинку проложили. Тропинка меня вот до дороги довела и исчезла. Я и пошла — не знаю куда.

— Кедры? Великие Кедры?! — Парень даже остановился и рот открыл. — А я-то думаю, по чему твои следы посреди дороги появились, как с неба ты упала, — посмотрел на меня внимательно, даже очень внимательно, — и не врешь ты, уж я бы учуял.

Куда уж тут врать, когда явь чуднее сказки. Взошли мы на какой-то пригорок, густо поросший высокими кустами. Спутник мой неожиданный внимательно огляделся, потом провел меня какой-то собачьей тропочкой в глубь зарослей и остановился на небольшой полянке, со всех сторон окруженной кустами. Посредине чернело небольшое кострище, рядом с ним лежала кучка хвороста — судя по всему, поляна не раз служила кому-то прибежищем.

— Здесь мы и заночуем, если у тебя нет других планов. Завтра посмотрим на бучило еще разок и двинем до дому. Согласна?

Я пожала плечами. Выбирать явно не приходилось. Парень быстро разжег костер, принес откуда-то котелок с водой, спроворил похлебку. И все это молча, исподтишка наблюдая за мной. Я тоже молчала — пыталась разрешить проблему: все-таки сошла я с ума или нет? Ну, сами подумайте: откуда бы мне знать аборигенский язык? На слух парень нес тарабарщину, но я его прекрасно понимала! А когда сама открывала рот, то несла такую же галиматью; однако сознание отмечало, что говорю я правильно. Да и парень меня понимал. Чувство было такое же, когда я начала понимать с пятое на десятое английский. Но английский-то я три года в институте учила, а говорю все равно с чудовищным акцентом. А тут с ходу, будто век так разговаривала, будто на родном русском! Нет, точно — я сошла с ума! Я уж было стала впадать в отчаяние, когда пришел ответ. В голове прозвучало: «Это часть третьего дара».

Ну ничего себе! А сразу-то сказать нельзя было! Так я и впрямь сбрендю и не замечу! Но тем не менее мне сразу полегчало. Я даже забыла спросить: а каким же окажется целый дар, если знание аборигенского — часть? Да и ответ-то, думаю, я все равно не получила бы. И принялась я с интересом рассматривать своего нечаянного спутника. Морда у парня была явно славянская, вполне симпатичная, русые волосы и серые глаза. И хотя с губ не сходила улыбка, глаза были внимательные, цепкие. Одет он был в какую-то причудливую смесь древнерусского и северо-индейского прикидов. Камуфляжной расцветочки. Н-да, фасончик — Юдашкин обзавидуется. И парень меня явно изучал. Я его, по-моему, сильно удивила и озадачила. Ну еще бы! А вы бы не озадачились появлением средневековой дамы у себя на даче незнамо откуда? Не то из психушки, не то… Хотя, есть ли здесь психушки?… Лучше бы не было.

Наконец похлебка сварилась. Парень поста вил передо мной котелок, протянул ложку и ломоть серого хлеба:

— Отведай хлеб-соль. Ложка одна, по очереди есть будем. Согласна?

А чего бы мне несогласной быть? Я же весь день сушеными грибами питалась всухомятку. А варево оказалось вкусным. Я с некоторым трудом удержалась от того, чтобы съесть больше половины. От души поблагодарила парня и отдала ему котелок и ложку, взамен получив деревянную чашу с травяным чаем. Парень был явно доволен моим аппетитом. А может, чем-то еще в моем поведении? Откуда мне знать?

Но вот с ужином было покончено, и парень устроил мне наконец-то допрос. Надо сказать, допрос хитрый — прямо инспектор Лосев какой-то. Парень был явно неглупый, и рассказ мой он воспринял серьезно. А вопросы ставил так, чтобы подловить меня на вранье. Но я не врала. Рассказ начала с того места, как очнулась в Заповедном лесу, и продолжила до момента встречи с ним.

— А откуда ты? Из каких краев? — спросил он после моего рассказа.

— С Земли, из России. Не знаю, слышал ли ты о моей стране. Но только в нашем мире нет этого места, где я сейчас с тобой нахожусь, — это стопудово!

— Чуден твой рассказ, трудно поверить. Но неправду я сразу бы учуял, а в твоем рассказе неправды не чую. Ладно, придем домой, у Наны спросим, где твой дом. Нана из древних, она многое знает, что другим неведомо. А зовут-то тебя как?

— Наталья Ивановна. — Я ж, балда, и забыла, что выгляжу чуть постарше самого парня. Как ляпнула имя-отчество, у него глаза на лоб полезли — уставился на меня, аж чаем поперхнулся. Но, когда он заговорил, я сама чуть чаем не подавилась.

— Ты же мне свое НАСТОЯЩЕЕ имя назвала?!

— Ну да! А что?

— НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ открывают только побратиму, а ты же меня не знаешь совсем!

И каким тоном это было сказано! Будто я сейчас созналась во всех семи смертных грехах сразу! Что-то всплыло в памяти об обычаях тайных имен. Где-то читала, что-то с мистикой связано, кажется, в древние времена… Блин!! Меня что, в прошлое закинуло? Может, я сей час со своим пращуром чаи распиваю? Ой, что-то мне худо стало!…

— Но… у нас все называются одним именем, если только не скрываются от кого-нибудь.

— Странные у вас обычаи. Ладно, считай, повезло тебе. Я твое имя во зло тебе не использую. Только побратимом принять не могу пока, уж не серчай — не знаю я тебя. А побратимство — это ж как по крови родство, даже еще крепче, — парень всерьез, кажется, огорчился.

— Да ладно, не бери в голову. Хорошо, зови меня, ну скажем, Татой. Идет?

— Идет, — снова заулыбался он, — а меня Вереском кличут. Но ты осторожней будь, может, у вашего народа и нет больше злых чар, да только ты не дома ведь…

Да-а уж!

О себе Вереск рассказал более чем скупо. Поселение у них было где-то недалеко, завтра к вечеру должны добраться. (Ничего себе! Рукой подать, ага! Спасибо Великим Кедрам за первый дар — не то протянула бы ноги где-нибудь под кустом, и никто не узнал бы, где могилка моя!) А по лесу он ходил по каким-то своим делам, без уточнения. И вообще на вопросы мои отвечал уклончиво. Тоже мне стрелочник-переводчик, что они тут, в состоянии войны, что ли? Может, он из партизан? Вот только вооружение у него странное: короткий меч за спиной привязан, лук с колчаном стрел и длинный топорик у пояса. Что-то уж больно средневековое. Хотя топорик в лесу всяко сгодится, стрелы для охоты, наверное. Вдруг у них браконьеры так охотятся, чтобы егерь выстрел не засек. Однако добычи у него что-то не видать, да и с мечом на лося вроде бы несподручно ходить. Ладно, поживем — будем поглядеть. А что еще остается?

Перед тем как улечься спать, Вереск мечом нарисовал круг по краю полянки, соорудил в костре что-то наподобие лодьи и сказал:

— Ты только за круг не заступай, а так спи спокойно — никто нас не тронет.

Завернулась я в свою шубу — эх! пропадай мои полугодовые страдания — и уснула, как в воду провалилась.

Проснулась я перед самым рассветом от ясного чувства тревоги, что-то в мире было неправильно. Вереск спал по другую сторону полузатухшего костерка и встрепенулся, едва я села. Быстро огляделся, прислушался и даже принюхался к свежему утреннему воздуху. По том внимательно посмотрел на меня и спросил шепотом:

— Ты что-то слышала?

— Не знаю, нет, — помотала я головой, — но что-то не так. Знаешь, как перед той полянкой, не нравится мне что-то.

Вереск надо мной не посмеялся, как я опасалась, но, сколько ни прислушивался и ни всматривался в редеющий предрассветный туман, ничего подозрительного не обнаружил. Мы позавтракали хлебом и остатками моих сухих грибов, запивая теплым бульоном из кубиков «Магги». Вереск долго рассматривал кубики, удивленно качал головой, но, похоже, на вкус они ему не очень понравились. Все же он что-то одобрительное пробормотал про их величину и удобство в пути. Из вежливости, наверное.

Прежде чем тронуться в путь, Вереск еще раз внимательно осмотрелся и пошел впереди меня, осторожно ступая и прислушиваясь. И все же мы попали в засаду. Едва спустились с пригорка, откуда-то сверху на нас упала сеть. Странная такая сеть — прилипает к тебе сразу и насмерть, мы и шевельнуться не могли. Вереск от бессилия только зубами скрипел. Я еще не решила, испугаться мне или нет, как поя вились… или появилось?

Короче, это были такие уроды, что у меня челюсть отвисла. Представьте себе лошадиные ноги с копытами (задние), на этих ногах что-то цилиндрическое, из чего по бокам торчат тоненькие ручки со щупальцами вместо пальчиков, сверху приставлена уродливая тыковка без шеи, лицевая часть тыковки — этакие рыльца с желтыми клыками и красненькие буркалы. Ушки остренькие сверху, буркалы кругленькие, близенько друг к дружке сведены, а шкура морщинистая, грубая, похоже, даже чешуйчатая, грязно-бурого какого-то цвета. А между ушек грива топорщится и на спину спускается, как у лошади. Это какой же жеребец на свинью позарился? Не иначе мухоморов сначала обожрался! Да еще и щупальца эти! Осьминог-то здесь при чем? В общем, те еще красавцы, мама дорогая, ночью приснится — заикаться начнешь! Вооружены они были коротенькими пиками, вроде как и несерьезными, но острющими — страсть!

— Вереск, это что за уроды?!

— Корявни, — сказал, как ругательство выплюнул.

— А они кто?…

Ответить Вереск не успел. Эти ужастики окружили нас, быстро отобрали все наши вещи и оружие. Сеть при этом их не трогала, как будто для них ее и не существовало. А мы по-прежнему не могли шевельнуться. Потом уста вили они на нас свои палочки остренькие, чуть лишнее движение — колют, да так больно! И сеть вдруг исчезла, не стало ее, и все. А нас повели, направляя теми же остренькими палочками. Подвели к двум здоровенным валежинам и знаками показали, что мы должны их тащить. Взвалили мы их на свои горбы и поволокли. Между собой эти красавчики общались, негромко попискивая и похрюкивая. Но мой дар от Кедров на них не распространялся — я их не понимала.

— Вереск, они что — жарить нас собираются? Для чего мы дрова-то эти тащим?

— Лучше бы зажарили. Ты прости меня, если чем тебя обидел…

— Эй! Вереск, ты чего? — Что-то его тон мне не понравился. — Ну-ка, колись давай, что они с нами сделают? И куда ведут?

И Вереск меня коротенько просветил. Оказывается, эти уроды размножаются как-то странно: запихивают внутрь человека свою личинку или яйцо, я не поняла, и оно там растет, питаясь соками несчастного. Кончается тем, что остается от человека скелет, обтянутый кожей, а из него вылезает готовый корявень, только еще маленький.

— Мы одно капище у них разгромили. Ну, это где они своим богам поклоняются и детей выводят. Видели таких людей: и живых еще, и полусъеденных. — Можно сказать, порадовал меня Вереск.

У меня аж в глазах помутилось. Родите меня обратно! Это чтобы я живым инкубатором для этих уродов служила!!! Я взвыла, как пожарная сирена. И сбросила свою корягу на идущего рядом гада, откуда только сила взялась! Да так удачно, что торчавший на коряге обломанный сучок вошел ему прямехонько в буркало! И пригвоздил его к земле, как жука булавкой в коллекции энтомолога. А я подхватила выпавшую у него из щупалец пику. Вереск — молодец. В тот же миг сшиб с копыт своей валежиной сразу двух корявней. И здорово их покалечил, наверное: больше они не поднялись. Он тоже успел вооружиться пикой. Тут уж пошла у нас потеха.

Воины из корявней никакие, Вереск долбил их направо и налево. Ну из меня воин-то тоже, как из сумоиста балерина. Но ярость помогала сражаться. Я орудовала пикой и как палкой, и как копьем. А когда копье у меня вышибли, в ход пошли ноги, ногти и зубы! И при этом я выла и визжала, точно сотня взбесившихся мартовских котов. Наверное, это действовало на уродов как психическая атака, они на особенно высоких нотах от меня отскакивали. Ух, и задали мы им! Я лично троих уложила! Вереск вдвое больше.

Но этих гадов было уж больно много на нас двоих-то. А взяли они нас опять же колдовством, снова набросили на нас свою долбаную сеть, да еще и подвесили в ней на сучок, словно в сетке-авоське. Вот и висим мы с Вереском, как приклеенные друг к другу. Кровь течет, чувствую, по спине, а чья — моя или Вереска — не пойму. А корявни своих в кучку собирают — хоронить, что ли, собрались? Мне в голову мысль одна пришла:

— Слышь, Вереск, у нас с тобой кровь смешалась. В моем мире обычай был: чтобы судьбы связать, братством или супружеством, кровь смешивали. Правда, его уже забывать стали.

— У нас такой обычай тоже есть, и не забыт. Видно, богам угодно наше побратимство. А я этого не понял, прости. Теперь ты сестра мне старшая, а я брат твой. Зовут меня… — И шепнул мне на ухо свое имя тайное. — Клянусь жизнь свою за тебя и твою честь отдать. И слышат клятву мою Великие Кедры!

И такая сила, и такая торжественность в его голосе была, что у меня мурашки по коже. Мама дорогая, не слишком ли я легко к этому отнеслась? Это ведь не мой двадцать первый циничный век! И жить-то нам осталось, похоже, недолго. И что-то дрогнуло в моей озябшей душе:

— Клянусь, что буду тебе хорошей сестрой и чести твоей не посрамлю. И слышат меня Великие Кедры и мой Всевышний — Отец мой, существующий везде!

Так вот и стали мы с Вереском братом и сестрой на самом краю гибели. Но умереть нам в тот раз не дали.

* * *

День был как день. Самый обычный. Я возвращался домой из тайного дозора. Ну, на заставе у нас так принято. Каждый день выходит конный дозор или на восток до самой Бурной, или на запад вдоль Гиблой топи. Осматривают места на подступах к заставе да охотятся по дороге. Надо ж чем-то гарнизону кормиться, обозы теперь и половину потребного провианта не привозят. А я и еще пара наших хлопцев ходим тайными тропами до самой Степи. Уходим на три-пять дней. За Степью присматриваем, как бы степичи за старые набеги не принялись, за лесом, как бы какая чудь из-за Гиблых топей не вылезла. Последнее время подобное частенько случаться стало. Ходим мы по одному — нас таких разведчиков немного, зато взять нас в лесу ни человеку, ни зверю не получится, да и от нелюди сумеем схорониться.

Дар у нас такой от Великих Кедров. Или от Создателя, как говорит Нана.

Ну вот иду я домой на заставу, близко уже — к вечеру доберусь. Я уж и таиться почти не таюсь — места вовсе свои. Пошел прямо по дороге, что к заставе от Степи идет. Дорога здесь одна — места такие. К западу Заповедный лес, туда не сунешься. От него к северу до самых Неприступных гор лежат Гиблые топи. А топи эти и болотом не назовешь, болотами назвать — кикимор обидеть. Просто сплошная топь да грязь, там даже и не растет ничего путного. По краю еще хоть что-то чахлое, но на деревья и кусты похожее встретить можно. А дальше уж совсем несуразное из грязи торчит. Я на сосну высоко залезал — видел.

На северо-востоке лежат Великие болота, тоже топкие, но они более-менее нормальные. Там и кикиморы живут. Не люблю я их — кикимор этих, злые они. Да они и сами-то себя не любят. К ним в болото сунься, так утопят за милую душу, и не откупишься. А на востоке из болот вытекает Бурная. Она с самых неприступных гор течет через все наше Полесовье и Великие болота, а потом по Степи. Степичи ее Великой называют. А она и есть и великая, и бурная. В болотах она круто-круто забирает на запад и из болот вытекает через полдня пути от нашей заставы. Ну вот между этими болотами пролегает проезжая полоса земли из Степи в Полесовье. И в одном месте полоса эта до того узкая, что в три прыжка перескочить можно, как горло у фляжки. В этом горле и находится наша застава, как пробка. Не пройти ни кому, пока пробку не выбьешь. Много раз пробовали, да ничего не вышло. У нас такие ребята, что каждый семерых стоит.

Вот иду я, значит, и вижу, что на дороге след появился ниоткуда. След вроде человеческий и свежий совсем, а откуда взялся — не понять. Ни слева, ни справа от дороги никакого следка и позади тоже. Или кто-то шел — таился, таился, а потом нарочно стал такой чет кий след оставлять? А зачем? И ведь вокруг никого нет, на засаду непохоже. Пошел я чуть побыстрее, а сам кругом поглядываю, слушаю — никого! А потом чую — впереди кто-то топает и не таится нисколько, как по своей избе ходит. Потом и увидел я это чудо, что впереди меня перло.

Шагает впереди меня парень, одет чудно! Штаны чуть ли не в обтяжку, рубаха пестрая какая-то не подпоясана, шляпа диковинная, в руках несет мех какой-то, оружия на виду нет. Кто же так по лесу ходит! Идет — не озирается, я уж совсем близко подошел, окликнуть хотел, а парень вдруг остановился чего-то. Что он там углядел, не знаю, а только вдруг попятился-попятился и развернулся назад. И едва в меня не уткнулся. Глаза вытаращил и говорит: «Ты чего честных девушек пугаешь?»

Тут уж я глаза вытаращил. А ведь и впрямь девка! Да такая пригожая! Меня чуток постарше будет. Вот только волосы острижены коротко, как степичи рабыням стригут. Может, из гарема сбежала? У нас, у полесичей, жен силой не берут. Последнее дело — насильно женщину взять, за такое свои же в отхожем месте утопят. Это степичи беззаконные жен в гаремах держат, до десяти даже. Покупают рабынь на торгу. И своих, степянок, и других народов, из набегов привезенных. Бывало, что такие рабыни сбегали к нам — полесичам, мы их обратно не отдаем. Каждый человек сам себе хозяин, никто не может против его воли над ним хозяином стать. Если человек сам себя за долги в рабство не отдаст. Или кровную месть чтобы собой закрыть. Тут уж что хочешь, то с ним и делай. Но только у нас подобное редко бывает. И ни кто таких рабов за скотину не держит.

Вот и спрашиваю я ее — чего, мол, попятилась-то? А она мне говорит, что полянка там уж больно красивая, так что она даже напугалась. Пошел я глянуть, чего это она испугалась — а там бучило! Свеженькое, недавно поселилось да прямо среди дороги! Неладно это! И повел я ее в обход, кружной дорогой. А сам назад поглядываю — остается ли за ней след? Остается! По лесу она ходить не умеет, это точно. Так откуда же она на дороге-то взялась? И бучила испугалась, а говорит, что никогда о них не слышала. И ведь не врет! Я неправду, даже самую малую, в любом человеке прознаю. Просто у человека над головой будто сполох из огня взмелькнет, если он хоть чуть слукавит. Я даже и с закрытыми глазами это вижу. Она не врала.

Вот и подумал я, что на заставу ее пока не поведу. Надо разобраться, что к чему. Не след, кого ни попадя в крепостцу приводить. И привел я ее в одно место, где частенько ночевать доводилось. Местечко потаенное, со стороны не просто углядеть, подкрасться незаметно не возможно. Место чистое, на кедровом взгорке, там никакая нечисть не сможет поселиться. Я костерок развел и сварил похлебку с особыми травками, которые мне Нана указала. Нечисть от этой травки сворачивает сразу. Если на меня морок наводят, то после такой похлебки само все откроется. А я еще и в костер незаметно той травки подкинул. Нана — она из древних, мудрая, а в травах понимает столько, что любую немочь или колдовство какое травами враз оси лит. И нас на заставе многому обучила.

Но ничего, девица моя только все задумчивая сидела, а похлебку с таким аппетитом уплетала, что любо-дорого посмотреть. После еды и вовсе повеселела, заулыбалась. А и хороша же девица, хоть и не похожа ни на полесичей, ни на степичей, ни на поморичей. Ото всех понемногу есть: волосы с рыжиной, как у поморичей, глаза черные, как у степичей, а по разрезу глаз и по всему остальному — наша она, из полесичей. Стала рассказывать — откуда и как она тут появилась, так уж тут у меня от удивления рот открылся. Великие Кедры, чудны дела ваши! И ведь не врет она! Ни в чем! По всему вы ходило, что попала она к нам из какого-то другого мира. И что Великие Кедры ее из злых рук выдернули, к нам послали. Великие Кедры детям своим зла не причинят. Вот и выходило, что зря я девицу обидел недоверием.

А потом удивила она меня еще больше: назвалась своим ИСТИННЫМ именем!

Такое имя знает только мать родная, муж или жена да побратим. А она мне вот так запросто и назвала! Это что же за мир у них такой, что и бояться зла не надо, и злых людей опасаться уже не нужно! Если она зла не приемлет, то понятно, что Великие Кедры ей так благоволят. Зря, выходит, я ее не повел на заставу. Ну да ничего — ночи не холодные, место безопасное — переночуем, а завтра к обеду и придем. Это я так думал, дурак самонадеянный.

А девица решила, что зваться ей в нашем мире — Татой. А что, хорошее имя получилось. Тата уснула мгновенно, ничего, что на земле. Молодец, она мне все больше нравилась. Проснулась она рано, едва светать начало. Сказала, что-то ее встревожило, но я как ни прислушивался — ничего не смог уловить. Думаю, ей что-то во сне привиделось.

И снова я дураком оказался. Спустились мы с пригорка и аккурат корявням в сети и угодили. Тата их никогда не видела и не слышала о них, потому и не испугалась. Тащим мы валежины под коряжьими пиками, а она, хоть и пыхтит от тяжести, давай меня расспрашивать — куда нас ведут да зачем с этими бревнами. «Жарить, что ли, нас будут?» — спрашивает. Ну, я ей и рассказал, как мы однажды их капище выследили и что там увидели. Мне до сих пор по ночам снится, какие муки там принимают люди, сетями их колдовскими к валежинам привязанные.

И тут Тата как взвоет дурным голосом да как бросит свою валежину прямо на корявня, что рядом шел, так его же сразу и прибила насмерть. Схватила пику у этого корявня — и в атаку! Я, конечно, не отстал. Нет, молодец она все-таки. Никогда бы не подумал, что такая боевая! А уж как она завывала — кикиморы позавидуют! Корявни шарахались! Славно мы с ней поразмялись. С десяток корявней положи ли, если бы не их сеть колдовская — не взяли бы они нас, уж живыми-то точно.

Подвесили они нас в сетке на сук, а сами своих убитых собирать стали да раненых добивать — такой уж у них обычай. Одно слово — чужь. Поранили-то нас изрядно. Прижаты мы друг к другу оказались так, что и кровь смешалась. Не поймешь, чья кровь каплет на землю, или уже общая? А Тата вдруг и говорит, Что у них обычай был — кровь смешивают, что бы побрататься. Тут до меня и дошло, что не спроста мне Кедры встречу с Татой устроили! Я же еще вчера догадаться должен был, а не сумел! Если сам не додумался, так Кедры таким вот образом побратимство нам устроили. Ох, и бестолочь же я! Короче, шепнул я Тате свое истинное имя и клятву произнес на побратимство. И она своим Богом поклялась быть мне сестрой.

Вот у меня и сестра появилась. Я же совсем безродный — родители померли, когда я еще и ходить не мог. Меня бездетная соседка растила, пока ее корявни не поймали и на свое капище не уволокли. Так что у меня к ним особый счет. А теперь выходит, услышали Beликие Кедры мою мечту заветную и дали мне сестрицу. И до того мне вдруг хорошо стало, и сразу поверилось, что спасемся мы. Не может же быть, чтобы мечта исполнилась, а мы бы погибли. А Татка — сестрица моя — давай вдруг песни петь. Другая бы только плакала, с жизнью прощаясь, эта же поет во всю глотку песни какие-то чудные, из своего мира, наверное. Она так громко пела, орала просто, что наш дозор конный издалека услышал и свернул посмотреть, что за чудеса происходят?

Такая вот у меня сестра появилась. И спасибо Великим Кедрам, о лучшей я и мечтать не мог. Боевая, не боится ничего — как настоящий воин! Да и, по правде говоря, если бы не она — не быть бы мне живу. Я не догадался бы песни перед смертью петь. И не нашел бы тогда нас конный дозор. А Татка охрипла, потом шепотом говорила. И крови много потеряла от ран, домой ее Стоян на своей лошади вез, она без сознания была. Знали бы вы, как я теперь радуюсь, когда домой возвращаюсь, а меня сестрица улыбкой встречает!

* * *

Болтались мы в той авоське, наверное, не меньше часа, пока эти красавчики — гибрид лошади Пржевальского и болотной кикиморы — собирали своих дохляков в кучку и заваливали хворостом и ветками. Раненых они попросту добивали. Ага, чтоб не мучились, наверное. От такого гуманизма у меня завтрак зашевелился в желудке. Ну а уж когда они стали обедать одним из своих соратников… Я закрыла глаза. Чтобы не слышать этот омерзительный хруст и чавканье, во всю глотку заорала: «Смело, товарищи, в ногу!» Ничего другого просто в голову не пришло!

Я успела спеть и «Там, вдали за рекой», и «Наш паровоз, вперед лети», и «Варяг», и «По танку вдарила болванка», когда Вереск восторженно завопил:

— Братья! Стоян! Бей их!

Я открыла глаза. На поляну въехала на лошадях группа воинов (я насчитала шестерых) в. блестящих на солнце кольчугах и шлемах, с копьями и мечами. Прямо как в кино! И за каких-то минут десять прикончила этих монстриков. А мы с Вереском орали и свистели, как на хоккейном матче: «Давай-давай!! Бей!» и «Шайбу-шайбу!» Последнее — орала я. А они — спасители наши — потом с полчаса бились с сетью, не хотела она нас отпускать. Пока один из пришедших на помощь не вытащил откуда-то из кустов уцелевшего корявня. Пару раз тряхнули его хорошенько, он чего-то похрюкал, щупальцами пошевелил — и сеть на конец-то исчезла.

Мы с Вереском свалились вниз, как мешки с картошкой. Если бы нас не поймали, крепко бы приложились к земле-матушке — ноги-то затекли, да и сил почему-то не осталось. А я к тому же голос сорвала, ну еще бы, после такого-то вокала. Затем началась кутерьма. Кто-то таскал хворост, чтобы сжечь эту мразь. Кто-то кипятил воду и заваривал травку, чтобы промыть и перевязать нам с Вереском боевые раны. Кто-то эту самую травку искал под деревьями. Вереск объяснял старшему, он называл его Стояном, кто я такая, особенно напирая на то, что мы стали побратимами в бою. Краем уха я слышала, как он расписывал мою находчивость и бесстрашие. Стоян внимательно слушал, не менее внимательно разглядывая меня. И пояснял Вереску, что до них донеслись мои вопли и они поторопились прямехонько сюда, а не то гнить бы нам с Вереском на корявневом капище.

Мне же было не до знакомства. Ковыляя по поляне и стараясь не наступать в лужицы бурой жижи — корявьей крови, я искала свою сумку. Корявни — придурки не сумели открыть «молнию», так что содержимое не пострадало. На верное, это было следствие психологического шока: я слонялась по поляне, тупо разыскивая свои вещи. Пока неожиданно не отыскала в кустах все: сумку, шубу и даже шляпу. Потом я поняла, что смертельно хочу пить. Я подошла к Вереску, прохрипела ему что-то о воде и тихо упала в обморок.

Остальное я помню почему-то отрывками — меня отпаивали водой, перевязывали, везли куда-то на лошади. У меня здорово кружилась голова, временами я вообще выпадала из действительности. Похоже, я просто потеряла много крови, меня знобило. В конце концов меня посадили на лошадь впереди Стояна, потому что самостоятельно ехать я не могла — все норовила выпасть из седла. И я просто уснула на широкой мужской груди. Ленка бы обзавидовалась, если бы узнала. А я свой звездный час попросту проспала.

Вообще-то я очень долго могу обходиться без сна. Но и уснуть могу в любом положении — даже стоя, честно! Этакая защитная реакция организма от стрессов, боли и физических перегрузок. Чем сильнее стресс или боль, тем крепче сон и дольше. Ну вроде как верблюд в пустыне: месяц не пьет, идет себе и идет, колючек каких-нибудь несъедобных пожует и дальше идет, но уж доберется до воды — озеро выдует и не лопнет. Я подозреваю, что пустыни на земле оттого и образовались, что верблюдов много развелось.

Вот и спала я на широкой мужской груди, и было мне глубоко наплевать, где я сплю. Главное — в безопасности. Ленка бы в жизни не простила мне такое наплевательство, уж она-то в такой ситуации под угрозой смерти не уснула бы. Притворялась бы только, делала бы вид, томно вздыхала. А кончилось бы все тем, что до места пришлось бы ей добираться пешком. Нет, она вообще-то баба умная, с деловой хват кой, и товарищ хороший. Только озабоченная слегка, и на этой почве у нее крыша покосилась — клеит всех мужиков подряд. А с ее внешностью и напором это на мужиков действует пострашнее, чем ДЭТА на комаров.

Смутно помню, что приехали наконец куда-то, что меня сняли с лошади и завели в какой-то домишко, встретила нас натуральная Баба-яга и довела меня до постели. Потом она, кажется, меня осматривала, что-то кому-то говорила, чем-то меня поила и мазала. Но мне хотелось только одного — СПАТЬ!

До сих пор не знаю — сколько я спала. Когда проснулась, солнце стояло еще невысоко. Чувствовала я себя распрекрасно, ничего не болело, и настроение, на удивление, тоже было отличным. Я лежала на узкой лежанке у стены на мягкой постели с льняными простынями и меховым одеялом. Изба была просторной и чистенькой. В одном углу русская печь с лежанкой, в другом стол под вышитой скатертью, под порогом широкая лавка. У противоположной стены под окном — другая. А у четвертой стены — я на лежанке и сундук ближе к порогу. На сундуке моя одежда, судя по виду, выстиранная и заштопанная. А я — одета в мужскую почему-то рубаху.

Под окном на лавке стоял маленький человечек в красных штанишках и с длинными раз лохмаченными волосами, он что-то разглядывал за окном.

— Доброе утро, — весело поздоровалась я с человечком.

Он быстро обернулся, и я увидела, что это вовсе не человечек. Представьте ежика размером с бо-о-ольшого кота, у которого вместо колючек очень густая лохматая шерсть, наденьте на него красные штанишки и получите то, что предстало передо мной.

— Проснулась? — ворчливо поинтересовалось существо, уставившись на меня глазами-бусинками.

— Ага! А ты кто? — спросила я, улыбаясь. Больно уж оно было забавное.

— Домовые мы! — Существо приосанилось. — Домовых, что ли, не видела?

— Не-а. Я думала, домовые только в сказках. А ты такой симпатичный! А как тебя зовут?

— Яськой. А ты правда из чужого мира? Я слышал, как Стоян Нане говорил.

— Правда. Меня Великие Кедры к людям послали, когда меня из своего мира сюда забросило. А кто такая Нана?

— Нана — это хозяйка. Она тоже из древних, как и я. Скоро придет, она мне велела завтраком тебя накормить, как проснешься.

И Яська шустро забегал по лавке, доставая откуда-то мисочки, горшочки и таская все это на стол.

— Яся, мне сначала умыться надо, одеться, и вообще где у вас туалет?

— Туа… чего? — Яська помигал бусинками, но сообразил: — А! В сенцах, налево дверца.

И пошла я искать «налево дверцу». Нашла! Нет, я здесь точно сбрендю! Если уже не сбрендила — в этой типично старорусской избе был оборудован наисовременнейший биотуалет. Только не фаянсовый и не пластмассовый, а (ой, держите меня семеро!) из белого мрамора! И тут же обычный жестяной рукомойник с пипочкой и полотенце из выбеленного холста на деревянном гвозде. Мама дорогая, ну куда же я все-таки попала?!

А в избе уже стол накрыт, и аромат такой, что собственной слюной подавиться можно. И то сказать, когда же я последний-то раз по-человечески ела? Я пригласила с собой за стол Яську, чем необыкновенно ему угодила. Он прямо весь засветился от удовольствия. Поста вил себе блюдечко с молоком, степенно и аккуратно макал в него кусочком хлеба, неторопливо жевал и вел со мной задушевную беседу. Яська оказался еще тот болтун, без умолку рассказывал мне о своем житье-бытье, все местные слухи и сплетни, без конца сетовал на скуку и одиночество и заранее уговаривался со мной о наших будущих беседах. Слушать его было и забавно, и полезно. И я охотно соглашалась на будущие беседы.

Так благодаря Яське я узнала, что это поселение — пограничная застава. Раньше здесь стояла только их с Наной изба. Но лет сто назад сюда пришла полусотня воинов, и основали они тут заставу, потому что здесь проходит единственная прямохожая дорога в Град Стольный. Град — это столица полесичей. А полесичи — народ, который живет в лесах или Полесовье. И эта застава самая крайняя к западу и югу. Южнее на два-три дня пути начинается совсем уж безлесая равнина, где живут степичи. Оттуда четыре раза в год приходит большой караван торговцев, которые идут торговать в Град. А через месяц направляется караван в обратную сторону. А еще каждые два месяца здесь появляется обоз с припасами из Стольного Града. А больше никого и никогда не бывает.

Где-то на юго-западе от заставы находится Заповедный лес, а что за лесом, не знает даже он — Яська, и Нана тоже не знает. Потому что туда зверь не прорыскивает и птица не пролетывает, потому что дальше на западе только мрак и ужас. И откуда-то оттуда время от времени приходят корявни и бучила, которые всех заглатывают, и разные прочие ужастики, с коими порядочной нелюди, вот такому как он, Яська, например, тоже лучше не встречаться. Потому как ничего хорошего от такой встречи ждать нечего.

Беседа наша была в самом разгаре, когда дверь открылась и в избу вошли Стоян и хозяйка дома — старушка, один в один — Баба-яга. Яську как смело, куда только делся — я и не заметила. У Стояна вид был слегка обалделый, да и у бабки не лучше.

— Это кто с тобой чаи распивал? — Стоян едва заикаться не начал.

— Домовой, — с самым невинным видом сообщила я. И, заметив, как бабка принахмурилась, поспешила добавить, выгораживая Яську: — Он такой милый и скромный, еле уговорила его разделить со мной трапезу. Спасибо ему за милую беседу, а то я бы так скучала, пока вас не было. И вам огромное спасибо, все было так вкусно! — Я пела дифирамбы, откровенно наслаждаясь замешательством Стояна.

Бабке мои хитрости шиты белыми нитками, по глазам вижу, но похвалы все же приятны. Она усмехнулась, сверкнула на меня, на удивление, молодыми и ясными глазами и сказала:

— Проходи, командир, к столу. Чай будем пить. Знакомиться будем.

И засновала возле печи, засуетилась. Не успел Стоян к столу подойти, а там уж вместо мисок и горшочков с кашами и тушеными овощами — моим завтраком, — стоят туесочки с медом и вареньями, блюдо с шаньгами и ведерный самовар с ароматным «фиточаем». Я и не заметила, откуда самовар-то взялся. Чудеса!

И сели мы пить чай. Пили степенно, не торопясь. Чай, кстати, вкусный. Я откровенно рассматривала хозяев. Бабка росточком невелика, сухонькая и сгорбленная. Волосы убраны под опрятный беленький платок, и сама она вся чистенькая и опрятненькая, в остальном же тють-в-тють — Баба-яга. На сморщенном, как печеное яблоко, коричневом лице крючковатый шнобель и умные проницательные глаза. Недостаток зубов компенсируется их размером. А в общем вполне привлекательная старушка, если особо не приглядываться.

Стоян — мужчина лет пятидесяти, может, чуть меньше. Внешность ничем не примечательная: русоволосый, сероглазый, среднего роста, кряжистый такой и, видимо, силы немалой. Лицо портил шрам, что тянулся наискось от виска до подбородка и скрывался в аккурат ной светлой бородке, круто тронутой проседью. В своем мире я, пожалуй, на него внимание обратила бы. Хотя я не Ленка, на мужиков без разбора не западаю. Но было в нем нечто: какая-то спокойная сила и уверенность, без самодовольства и самолюбования. Как раз без того, что меня всегда в мужиках бесило. Рядом с ним сразу становилось спокойно и надежно. Хорошо быть другом такого человека — не предаст. Скорее умрет. И данное им слово как гранит. Между прочим, редкое качество в моих современниках, качество, которое я лично ценю выше всего. Короче, Стоян был из редкой теперь породы настоящих муж чин, это сразу чувствовалось. И я к нему мо ментально прониклась симпатией.

Мало-помалу завязался разговор. Собственно, ради чего и затеяно было это чаепитие. Я понимала, что от этого разговора крепко зависело мое будущее, потому рассказывала о своих похождениях подробно, не упуская даже незначительных вроде деталей. Слушали они меня внимательно, иногда задавали вопросы, что-то уточняли. Потом стали расспрашивать о моем мире. Стоян огорошил меня таким вопросом:

— Ты из рабов?

— С чего ты взял? У нас вообще рабство законом запрещено.

— У нас только рабыням остригают волосы.

— Ну-у… У нас носят, что хотят, и волосы стригут, как хотят. Тут уж кому что нравится, хоть наголо стригись. Однако лысая женишка — такой ужастик!

Стоян ухмыльнулся, наверное, представил себе этот ужастик.

— А кем ты была в своем мире?

— Экономистом. — Сказала и растерялась: как объяснить им, что это за работа? Я же не знаю их строя и состояния экономики. Судя по вооружению — это жуткая древность, но если вспомнить мраморный туалет…

Неожиданно Стоян кивнул головой с уважением:

— Достойная должность.

Тут уж я варежку вовремя захлопнула — мама дорогая, да что ж это за мир такой?!

Мы еще немного поговорили о том о сем. Я только о личной жизни не особенно распространялась. В конце концов — это только мое, и отношения к сему миру не имеет. Ну не хотелось мне свой истинный возраст называть.

Может же женщина позволить себе столь не винное кокетство!

Наконец Стоян повернулся к Нане:

— Ну, что скажешь, мудрая?

— Все было правдой. И ничего не скрыто. Вопрос в том, много ли ей ведомо? — Нана покачала головой. — А нам и того меньше…

Это что же — Нана как детектор лжи, что ли? Ну дела!…

— Корявни, случалось, подходили к самым селениям, но чтобы бучило у самых стен, да еще и на торной дороге… Такого не было прежде.

— Великие Кедры говорили, что при переносе из другого мира рвется ткань мироздания и множится зло в обоих мирах. Может быть, бучило на дороге — это следствие моего переноса? — вмешалась я в разговор.

Нана одобрительно кивнула:

— Да. Наверное, так и было. Чтобы совершить такой перенос, силы нужны великие. И причина должна быть серьезная, чтобы на такое решиться. Я не знаю, кто мог это сделать и зачем… Вот это и есть самое худое.

— Кедры сказали, что я должна была послу жить силам зла, но они вмешались, и потому я оказалась у них в лесу.

— Дурного человека Кедры не пустили бы в самое сердце Заповедного леса. Значит, тебе отведена особая роль. Что-нибудь об этом они говорили?

— Нет. Они сказали, что рисунок моей судьбы им неясен. И я должна сама его создать. Еще, что я не чуждая вашему миру. И наделили меня тремя дарами: силой, мудростью, а третий дар я еще не осознала. (Блин! Проговорилась все-таки о возрасте! Хотя они вроде не заметили).

— Великие дары — великая честь! — Нана и Стоян во все глаза смотрели на меня. — Значит, великое зло приходит в мир. Кедры ничего бы просто так не сделали. Ох, беда-беда.

Стоян и Нана переглянулись. Видно, их связывала давняя и прочная дружба. Мне показа лось, что они мысленно говорят друг с другом. Но мне-то по-прежнему ничего не ясно и не понятно. Блин! Да что же это из меня борца со злом лепят! А меня кто-нибудь спросил? Хотя не они это дело затеяли. Их, пожалуй, больше бы устроило, если бы я тут вовек не появлялась. А уж меня-то как это устроило бы! Нет, доберусь до этого гада, что мне приключение это организовал, — я ему не только ноги из задницы повыдергаю, я ему… Оказывается, я и не заметила, что последнее произнесла вслух. Нана и Стоян воззрились на меня со смесью удивления и… удовлетворения. Похоже, мое законное возмущение они приняли за клятву или что-то навроде того. Причем содержание этой клятвы их, мягко говоря, слегка удивило. Особенно Стояна. Да-а, за базаром-то следить надо.

— Боюсь, это что-то из древнего зла проистекает. Но сейчас оно бессильно, такие переносы забирают силы без остатка. А коли перенос закончился неудачей, то у нас есть время. А вот сколько — не знаю.

— Нана, ты из древних, ты что-то знаешь об этом. Расскажи, — потребовал Стоян.

Бабка вздохнула:

— Не всякое знание приносит пользу. Не спрашивай меня, командир, пока я сама во всем этом не разобралась. Когда будет нужно, расскажу.

Не думаю, что Стояну такой ответ понравился, но спорить он не стал.

— Ну а мне-то что делать? Кедры сказали, что вернуть домой меня не могут. Что же мне теперь делать, а?

— Кедры тебя сюда послали, значит, судьбы наши связаны, — вздохнула Нана. — Живи здесь, сил набирайся, учись. Время пока есть, пока еще есть…

Если вкратце, на том и порешили.

Стоян вскоре распрощался и ушел по своим делам. Я было пристала к Нане с расспросами, но она впала в задумчивость и от меня попросту отмахнулась:

— Вон побратим твой возле избы ошивается, иди, а то заждался уж. Он тебе на вопросы ответит. Да и Яська просветит, он болтун известный. А вы уж, вижу, подружились.

— И ничего я не болтун! — оскорбленно завопил Яська откуда-то с печки. — Просто я общительный! А Тата — человек уважительный, с понятием, не то что некоторые…

В этот момент в дверь осторожно и вежливо постучали. Яська тотчас смолк и спрятался в дверь просунулась сияющая всеми своими веснушками Верескова физиономия:

— Поздорову вам! — вежливо поприветствовала физиономия.

— Ну так входи, коли пришел, через порог-то не здороваются, — ворчливо сказала Нана.

Но, похоже, сердилась Нана притворно. Да и Вереск страха перед ней отнюдь не испытывал. Уважение — да! Перекинулись парой вежливых фраз, и Нана выдворила нас погулять. Мол, нечего зря в избе торчать в такой погожий денек.

И пошли мы гулять. Вереск показывал мне поселение, попутно поясняя, что к чему, знакомя со встреченными поселянами и болтая о том о сем. А я вертела головой, не веря глазам, засыпала Вереска вопросами и никак не могла отделаться от чувства, что все это мне снится. Время от времени я украдкой щипала себя за что-нибудь в надежде проснуться, но, увы! — не просыпалась, хотя синяками себя обеспечила. Вот жила себе и жила — никого не трогала, и на тебе! Тоже мне, нашли путешественницу между мирами! Знали бы вы, как мне худо! Даже заинтересованные, часто восхищенные, взгляды встреченных воинов меня не волновали. Вереск мое состояние угадал и готов был прямо наизнанку вывернуться, чтобы как-то развлечь меня. В конце концов ему это уда лось. Нет, не вывернуться, а развлечь.

Вереск привел меня на плац за казармой или, по-местному, за общинным домом, где шла тренировка. О-о! На это стоило посмотреть! Тридцать воинов (это Вереск сказал — я не считала) сражались друг с другом деревянными мечами. Воины были, как на подбор, русоволосые и сероглазые, в возрасте от двадцати до сорока, крепкие, широкоплечие. Босые, в одних холщовых штанах. Гибкие загорелые тела бугрились мышцами. Двигались они легко, будто танцуя, ловко орудуя внушительными мечами. Блин! Это было чертовски красиво! Парни заприметили нас и закружились в своем опасном танце еще быстрее. Да-а, если б мне и впрямь было восемнадцать, я бы в кого-нибудь влюбилась. Но под красивой и юной внешностью пряталась мудрая пятидесятилетняя женщина в меру добродетельная, в меру циничная, в меру разочарованная. Так что любовалась я этими красавцами абсолютно платонически.

Среди них выделялся один воин. Во-первых, он был выше всех на полголовы, во-вторых, он был благородно-рыжей масти и зеленоглазый, в-третьих, даже среди этих атлетов выделялся статью и мастерством. Казалось, он не касался земли вообще — он стлался над ней. В его движениях было много звериной пластики, он двигался с обманчивой грациозной ленцой, как сытая, но очень опасная пантера, с неуловимой быстротой вдруг оказываясь в шаге от того места, где только что находился. Насколько Стоян был бы неприметен в толпе, настолько этот в любой толпе выделялся бы сразу — такой броской внешностью наградила его природа. Было ему лет около тридцати, так что как мужчина он меня не заинтересовал. Но не залюбоваться им я не могла.

— Кто это? — я толкнула Вереска в бок, старательно кося глазом на рыжеволосого.

Я чуть не окосела, чтобы не показать на прямую, кто меня интересует, а этот олух объявил на всю площадку с великой гордостью, будто это его собственная заслуга:

— Этот? Рысь! Он — лучший воин! Правда, здорово бьется?

Рыжий, до сих пор нас не замечавший, услышал свое имя даже сквозь шум. Чуть повернулся, чтобы увидеть, кто это им интересуется, и резко остановил бой. Посмотрел на меня с непонятной враждебностью и напустился на Вереска:

— А ты почему не на разминке? И зачем привел сюда чужачку?

Да-да, он произнес это слово так, как будто плюнул мне под ноги! Ничего себе заявочка! Воины бросили тренировку и теперь смотрели на нас — кто с любопытством, кто с недоумением. С Вереска мигом слетело все его благодушие и веселость. И теперь рядом со мной стоял не мальчишка, но суровый воин. Оскорбленный воин.

— Зря ты так, Рысь. Нормальная она девчонка — наша! — это кто-то из тех, что освобождал нас с Вереском от корявней — лицо смутно знакомо. Его поддержало еще несколько голосов, но остальные молчали. Ну да, они ж меня видят в первый раз!

— Она такая же чужачка, как и мы с тобой здесь. И это моя сестра, Рысь. Ты разве не знаешь? — Вереск говорил негромко, но его было отчетливо слышно по всему плацу, такая сила звучала в его голосе. — Пресветлым богам было угодно побратать нас кровью в бою с корявнями. Я поклялся защищать ее жизнь и честь, и Великие Кедры слышали это. — Сказанное прозвучало, как вызов.

Ой-ей-ей! «Кажись, запахло керосином! Пора пускать дипломатов — фитили тушить!» — как сказала бы моя незабвенная подруга Ленка. Только мне и не хватало, чтобы тут из-за меня драки начались. Воины явно растерялись, им такая ситуация тоже не нравилась. И я «пустила дипломатов». Прикоснулась тихонько к руке Вереска и сказала:

— Ну, что ты, брат, он же не меня конкретно оскорбить хотел. Его просто очень сильно обидела женщина когда-то, вот он на нас всех и злобится теперь. Не сердиться на него надо, а пожалеть. Извини, Рысь, что помешали вашей тренировке. И, поверь, не все бабы — стервы. Идем, — я потянула Вереска за собой.

Такого поворота не ожидал никто. И, видимо, я попала в точку! Рысь беззвучно открыл и закрыл рот. Кое-кто из воинов, пряча усмешку, вновь поднял меч. Вереск, слегка растерянный, позволил увести себя с плаца или как гам его они называют.

— А откуда ты про историю с Рысем знаешь, сестра? — У Вереска глаза были по пятаку. — Кто тебе успел рассказать?

Да ничего я не знаю! Так, догадалась, — Ого! Жизненный опыт пригодился. Вот только как мне все это в будущем аукнется? Рысь может затаить злобу и наоборот: все зависит от его характера. А вот каков его характер, я не знаю.

— Послушай-ка, брат, ты мне лучше про здешний народ расскажи. (Ну прямо какой-то «Брат-3» у нас получается.) Мне же теперь здесь жить. Так что вводи меня в курс местных обычаев и нравов.

Пошли мы с Вереском на берег озера, уселись на солнышке, и стал он меня просвещать насчет здешней жизни и местных обитателей. Если добавить болтовню Яськи и мои собственные наблюдения, картина получалась более-менее ясная.

Застава Стояна находилась очень далеко от обычных мест обитания полесичей. Между ними на много-много дней пути и на немереные расстояния влево и вправо раскинулись не только необитаемые, но и совершенно не проходимые топи, болота, чащи и буреломы. К заставе вела единственная удобная для путников полоса леса между болотами. Временами она сужалась до десятка шагов, кое-где расширялась до версты, местами были настланы гати. Верховой мог проехать эту дорогу за неделю. Обоз проходил хорошо если недели за три.

Застава Стояна служила здесь и пограничным кордоном, и таможней, и… разведотрядом. В самом узком месте между болотами поставлен был тын из мощных бревен метра четыре высотой и в два ряда. Обойти с боков его практически невозможно — непролазная трясина. Метров через триста располагалась уже непосредственно крепость, со рвом и крепостным тыном. Крепость также почти целиком перекрывала проходимую полосу, тут уже шириной метров в сто двадцать-сто пятьдесят. Слева она была хорошо прикрыта трясиной, справа к самым стенам подходили воды обширного озера с жутко топкими берегами. Вглубь крепость тянулась метров на триста пятьдесят. Вроде бы и невелика застава, а ни взять ее с налета, ни обойти. С теперешним вооружением — обломаешься! И от хитрости вражьей защищена — караваны после предварительного досмотра пропускались лишь за первый тын, тут они и оставались на ночевку, отдых и на полный досмотр.

Постоянный гарнизон был невелик — пол сотни воинов да человек десять обслуги: кашевар с помощником, три конюха, кузнец, дядька (это что-то навроде интенданта) и два деда «от скуки на все руки». Обслуга почти вся состояла из дедов-ветеранов, у кого не осталось родных на большой земле или привыкших к этим диким местам. Деды здесь пользовались уважением и любовью, старались быть полезными, охотно учили молодых всему, что знали сами, — чего еще желать старикам? Здесь же, в крепости, помимо общинного дома, кузницы, конюшни, баньки, кашеварни и каких-то хозяйственных построек стоял чуть на отшибе домик Наны с загончиком для коз и огородом.

Нана жила здесь с незапамятных времен, если верить Яське, то больше века. И для постройки крепости на ее поселье с Наной заключили договор: обид ей не чинить, хозяйство ее не трогать, выплачивать арендную плату в виде продуктов или чего другого, защищать от врагов. Так и было все эти годы — договор блюли свято. А с приходом сюда полусотни Стояна между бабкой и гарнизоном завязалась настоящая дружба: Нана оказалась еще какой полезной! Она не только врачевала раненых, неизвестно как умела распознать приближение врага, обман караванщиков и прочие неприятности и напасти. Если воины поначалу ее побаивались, то теперь стали крепко уважать, а Стоян не стеснялся спрашивать совета.

Как и говорил Яська, четыре раза в год через заставу проходил торговый караван из степичей, и с ним отправлялся по очереди десяток воинов в качестве охраны в дороге. А потом с этим же караваном возвращался, то есть каждый воин из гарнизона ежегодно имел отпуск месяца полтора. А потому почти у всех в Граде была либо семья, либо невеста. Никогда не ездили в столицу только Вереск, Стоян да Рысь, ну и еще деды, конечно, да Нана. Потому как ездить им туда не к кому.

Вереск — сирота, подкидыш, родителей своих не знает вовсе. Жил из милости у одной доброй женщины в лесной деревеньке, как на чал себя осознавать. Жили бедно, но Вереска 'та женщина не обижала, учила ставить силки и капканы на зверя, стрелять из самострела, читать лесные следы, ловить рыбу и находить съедобные корешки и травки. И кто знает, как сложилась бы у Вереска судьба, да набрели на их деревеньку корявни и утащили его приемную мать на свое капище. Было Вереску уже лет десять, от корявней он сумел убежать и долго-долго скитался по лесам один: одичал уж было совсем, обносился напрочь и отощал без хлеба. Да, к счастью, наткнулся на него однажды конный дозор Стояна, такой же, что нас от корявней выручил. Вот с тех пор и живет Вереск на заставе, теперь уже как полноправный дружинник.

У Стояна семья погибла, а как и когда-то Вереску неведомо. Рыся же невеста бросила. Перед самой свадьбой сбежала с заезжим торговцем. Так что я в случае с ним в самую точку попала. С тех пор вот уж года четыре Рысь на женщин и смотреть не хочет. Только с Наной иногда разговаривает. Ну а Нана — она из древ них, уцелевших. Сколько ей лет, поди и сама не знает. Поначалу не общалась с соседями-воинами, это Стоян сумел с ней дружбу завести. Из каких таких древних и от чего уцелевших, Вереск не знал. Надо будет Яську порасспрашивать или к самой Нане подкатиться. Вопросов-то у меня ой как много накопилось!

И еще рассказал мне Вереск, что Рысь — сын рабыни, сбежавшей из каравана степичей. А родом она из поморичей. Как и почему попала в гарем к богатому степичу — скотоводу, не известно. За строптивость продал ее скотовод купцу, ведущему торговлю с полесичами. Тот влюбился в красивую рабыню, обращался с ней ласково, дал определенную степень свободы. А когда вроде бы добился покорности, взял с собой в поездку к полесичам. Вот там, в Граде, она от него и сбежала. Приютили ее и спрятали сердобольные люди, купцу не вы дали. После того как караван ушел, стала жить она, не прячась, на жизнь зарабатывала, стирая белье. А вскоре родила Рыся. Кто был его отцом — скотовод или торговец — никто так и не узнал, и статями, и мастью Рысь пошел в мать, от степичей ничего ему не перепало. А красивую поморянку вскоре сосватал один из княжьих воинов. Рысь же, подросши, тоже пошел в княжью дружину, как и его приемный отец. Потому Вереск и сказал, что оба они здесь такие же чужаки, как и я. Такие вот истории.

Дни тянулись за днями. Нана пропадала где-то по своим делам, приходила поздно. Я от нее пока ничего толком так и не разузнала. Меня по-прежнему опекали Яська с Вереском. После долгих уговоров согласились они познакомиться друг с другом. И оба были страшно довольны таким знакомством. Особенно Яська — скучно же веками сидеть под печкой. Поговорить не с кем, мыши не в счет — глупые. Зато теперь частенько сидели мы втроем за самоваром и вели речи обо всем на свете. Если вдуматься, компания получалась — зашибись! По жалуй, скажи мне кто-то, что я буду гонять чаи в обществе таких экзотических персонажей, я бы его за обкуренного приняла. Честно говоря, я и в своем-то здравии временами очень сильно сомневалась.

Я узнавала все больше нового об этом мире, куда судьба закинула меня ни за что ни про что. К примеру, что в незапамятные времена жили здесь другие племена. Их и называли — древними. Кстати, мраморный туалет — из тех же времен. Нана, спасаясь, кое-что прихватила с собой в эти дебри из своего дворца. Яську — тоже. Что там у них произошло, от чего спасалась Нана — выяснить мне не удалось. Яська и сам ничего не знал толком. Твердил только о каком-то зле, пришедшем в их благословенный мир.

Вереск знал еще меньше. Говорил, что древние занимались магией, что осталось их по всем землям считанные единицы. Что есть среди них добрые, как Нана, а есть злые, и с ними лучше не встречаться. А племена полесичей, степичей и поморичей поднялись из дикости, образовали свои государства, наладили промыслы и торговлю и очень долго воевали друг с другом. Потом сумели замириться, но не до конца. Время от времени снова вспыхивают войны. Для того и нужны заставы навроде Стояновой. Для того да еще как защита от корявней и прочей пакости. Что где-то на севере высятся Неприступные горы, и живут там совсем уж дикие горичи. Торговлю они ни с кем не ведут, в горы никого не пускают, а на полесичей, что стали селиться в предгорьях, часто совершают кровавые набеги. И Стоян долгое время служил там на предгорной заставе.

Но мы не только за чаем да разговорами время проводили. Иногда Вереск исчезал на два-три дня. Либо уезжал на разведку с конным разъездом, либо уходил с той же целью один. Я всякий раз волновалась за него, а Яська меня успокаивал и говорил, что прознал бы про беду с Вереском, случись такая. В конце концов он начал меня понемногу учить своему ведовству. И мне, на удивление, легко это давалось. Скоро я уже могла мысленно находить нужного мне человека. Легко угадывать эмоции окружающих.

Причем не только людей, но и нелюдей, и зверей тоже. А еще отводить глаза — качество весьма полезное. Я так увлеклась новой для меня наукой, что пыталась уже самостоятельно заниматься телекинезом и телепортацией, но пока без особых успехов. Нана, когда узнала, посоветовала не гнать лошадей — всему свое время.

Вереск же начал учить меня воинским умениям: стрелять из лука, владеть мечом и копьем, метать боевые ножи. Дядька Скор (местный интендант) выдал мне по приказу Стояна весь воинский припас. Правда, долго искал чего поменьше размером да полегче по весу. А вот кольчуга для меня нашлась сразу. Первая кольчуга Вереска. Ее залатали, начистили — подогнали, короче. Я надела ее один раз. Ребята, да чтобы я этакую тяжесть на себе таскала! Да ни в жизнь! Это в подкольчужной рубахе да в этом железе, да в жаркий день, да еще и руками махать! Вот мазохисты не знают, где им полный кайф! Небось забросили бы сразу свои ремни и плетки.

Воинская наука давалась мне с трудом. Со всем не то, что Яськина. Думаю, Вереск со мной изрядно намучился. А стрелы все равно летели куда угодно, но только не в цель. Ножи упорно не хотели втыкаться. Только копье мне более-менее подчинялось. Но копье — оружие одноразового использования. Большой популярностью, кстати, оно у полесичей и не пользовалось.

Мало-помалу к процессу моего обучения ста ли подключаться другие воины. Всякий наперебой старался объяснить мне, как правильно держать руки, как ставить ноги и т. д. Ничего не скажу о своих непрошеных учителях плохого, они честно старались научить меня. Но от их учения я чувствовала себя полной бездарью. О! Ленка бы тут на девятое бревешко кипятком писала, как в малиннике бы выцветала. А я страшно злилась, и оттого совсем ничегошеньки у меня не получалось. Наконец обозлилась я на всех и все, собрала свою воинскую справу и пошла в лес за тын, впервые одна.

Далеко уходить не рискнула. Вскоре нашла небольшую поляну, притаранила из кустов валежину, установила ее вместо мишени и стала вспоминать все, чему учили меня эти педагоги хреновы. Так держим лук, так натягиваем тетиву, так придерживаем стрелу. Я нашла глазами сучок на валежине и вдруг!… Мне стало ясно, как все надо делать! Я очистила сознание от посторонних мыслей. Сейчас я была стрелой на натянутой тетиве. Я видела цель! Я стремилась к ней! Руки сами сделали то, что должно — не зря же столько времени тренировалась! Я вообразила себя стрелой, рванулась вперед с тетивы и, пропев в воздухе победную песнь, вошла точно в намеченный сучок! Уф!!

Великие Кедры! Это тоже часть вашего дара? И ответ пришел: «Да!» Я расстреляла все стрелы, и все попали точно в цель! Во, Робин Гуд прямо получился. Собрала стрелы и попробовала метать ножи. Точно так же представила, что я нож, и устремилась к цели, которую сама же и наметила. Есть! Я утыкала всю валежину стрелами и ножами, как ежа иголками. Видели бы меня сослуживцы, чем я занимаюсь и как выплясываю от радости, что научилась в цель попадать — быть бы мне в психушке.

А когда я вернулась на заставу, ох, и нагорело мне от Стояна за самовольную отлучку:

— У меня забот хватает и без того, чтобы вытаскивать из переделок глупую девчонку! Леса не знает, топи кругом, корявни шныряют близко, волколаки появились, а она прогуляться захотела!

Стоян, будь его воля, пожалуй, отшлепал бы меня. Я представила, как бы это выглядело, особенно, узнай он, что этой «девчонке» лет-то, пожалуй, поболе, чем ему самому, и совершенно неприлично фыркнула. Ну и чтобы уж окончательно выглядеть полудурком, чмокнула Стояна в щеку и убежала. Кажется, сделала я это зря.

На следующее утро я поразила всех воинов своей меткостью. Учителя мои добровольные страшно гордились, и каждое мое попадание бурно приветствовали. И только два человека, похоже, никак не отреагировали — это Рысь и Стоян. Блин! У меня даже настроение испортилось. Ну Рысь — это понятно, для него мое присутствие здесь, что быку красная тряпка, женоненавистник хренов. А Стоян-то что? Не ужели моя идиотская выходка так его обидела? Вот и буду теперь думать, как с ним помириться. Заняться мне больше нечем.

А заняться как раз было чем. Пришла мне в голову одна идея. Ну ее же сразу и проверить надо! Вот я и улизнула опять за тын. Правда, теперь уже в тыл — на берег озера. Насобирала веток, сложила кучкой, уселась рядом. Снова, как и на поляне, прогнала все мысли из головы и стала представлять огонь. Я просто видела, как яркие язычки пламени плясали на ветках, как чернели и съеживались эти тонкие веточки. Как вспыхивали ярче огненные лепестки и тянулись вслед налетевшему ветерку, как взлетали искры… И ветки вспыхнули! Разом занялись все прутики, яркие всполохи огня неистово заплясали, сразу потянуло от костерка теп лом. Вот это тепло и убедило меня окончательно в реальности происходящего. Костерок весело потрескивал, а я от радости вытанцовывала вокруг него что-то среднее между цыганочкой и ламбадой. Хорошо, никто не видел. Ох, частенько я что-то стала вести себя несколько странно для нормального человека.

Через пару дней ко мне подошел старший конюх — хромой и мрачноватый Молчун. Имя как нельзя более подходило хозяину, наверное, вместе с ним и родилось. У Молчуна, пожалуй, лишнее слово за рубль не выпросишь. В каких-то боях ему изувечили ногу, ходил он с трудом и к ратному труду, понятно, был уже негож. Зато лошадей любил самозабвенно, и любовь эта была абсолютно взаимной. Похоже, что он общался с ними на ментальном уровне, если такое возможно, На конюшне ему помогали еще два деда, вышедших в отставку, но не захотевших покинуть заставу. А может, им просто некуда было больше податься. Лошадей У них было явно многовато для троих пенсионеров, и ухаживать за животными им помогал весь гарнизон.

Молчун привел небольшую каурую кобылку. Вообще у полесичей на заставе все лошади не крупные. Наверное, чтобы удобнее было в густом лесу ездить. Лошадка была под седлом. Молчун прокашлялся и сказал:

— Вот. Стоян велел. Учись. Смирная она.

После такой содержательной речи Молчун удалился с чувством исполненного долга, оставляя меня наедине с лошадью. Кобылка стояла, совершенно равнодушная ко мне и ко всему белому свету. Почесала я репу, повздыхала и начала учиться. Ну если Стоян хотел наказать меня за самовольство, то ему это более чем удалось. Может считать себя отомщенным.

Эта долбаная лошадь меня вообще в грош не ставила. Да ей было глубоко наплевать, что я на ней сижу и пытаюсь стронуть ее с места. Ни на какие мои действия эта скотина не реагировала. С превеликим трудом мне удалось заставить ее сделать несколько шагов, но в этот момент ей понравился пучок травы, выросший чуть в стороне от направления движения. Клянусь, она на эти чахлые травинки и не посмотрела бы, если бы я на ней не сидела! Я тянула повод в нужную мне сторону, но чем сильнее я это делала, тем решительнее она шагала в другом направлении. Башку набок — и шагает к этой распроклятой траве. Ну ладно бы съела ее и пошла, куда надо. Она и пошла, куда надо ей, абсолютно игнорируя мою волю.

В конце-концов я слезла с седла и повела ее в нужную сторону в поводу. Эта помесь осла с козлом пошла неторопливо, но покорно. Боясь ее останавливать, я на ходу вскочила в седло — благодарение Великим Кедрам за возвращенные молодость и ловкость. И тут же покорность кобылки исчезла без следа. Ее что-то жутко заинтересовало под ногами. Она остановилась и заинтересованно уставилась на абсолютно пустой клочок земли под своими копытами. Как я ни пыталась сдвинуть ее с места, ничего не получалось! Пришлось мне снова слезать с седла и тянуть ее за повод вперед. Такие маневры повторялись у нас через каждые пять минут. О-о-о! Боже милостивый, дай мне беспредельного терпения! Я билась с этой извергиней с хвостом часа два.

Весь наличный состав гарнизона высыпал посмотреть на бесплатное представление! Ну, еще бы! Где они еще такое развлекалово увидят? Мне же не было дела ни до чего — я воевала с этой «самой смирной и спокойной» кобыл кой. Ну, Стоян! Ну, Молчун — дорогуша! Ну, удружили! Вовек не забуду! В конце концов вмешались мои добровольные учителя-воины. Вообще-то ко мне здесь хорошо относились, грех жаловаться. Но я уже сама закусила удила, не хуже моей кобылки, и от помощи отказалась.

Я увела строптивую лошадку в сторону, села на подвернувшийся пенек и задумалась — по чему она меня игнорирует? Я смотрела ей в глаза и с грустью размышляла о своей разнес частной судьбе. Потом я отвлеклась от печального и подумала о том, какие красивые глаза у этой кобылы, и сама она очень хорошо сложена, хоть и маленького роста. Интересно, а как ее зовут? Наверное, лошади друг друга тоже как-то называют? И вдруг совершенно отчетливо поняла, что зовут ее — Утренняя Роса. У меня челюсть отпала — вот это да! Здесь не только деревья телепаты, но и лошади тоже! А чему я, собственно, удивляюсь, пора бы уже и привыкнуть.

И я принялась думать о том, что хочу подружиться с Утренней Росой, что всю жизнь мечтала научиться ездить на лошади и что мой отец тоже когда-то ездил на лошадях. Вспоминала — какие они у него были, как любила я давать им корочку хлеба и как они брали хлеб с ладони бархатными губами. И я чувствовала, как меняется настроение у Росинки. Уже не было равнодушия. Моя кобылка живо интересовалась моими воспоминаниями и с симпатией их воспринимала. Так вот и появился кон такт.

Не сразу мне удалось наладить с ней диалог. Очень уж непривычно для человека она воспринимала мир, и способ общения был необычным для человека. Во-первых, она оперировала очень малым количеством слов. Во-вторых, у нее совершенно отсутствовало абстрактное мышление. В-третьих, она воспринимала и соответственно передавала мне образы и эмоции, совсем не то что Великие Кедры. С ними у меня в голове просто звучал голос или же рождались слова. А с Росинкой — эмоции или образы. Предпочтительнее первое, потому что видела она как-то совсем не так, как я. Я себя-то в ее представлении узнала с превеликим трудом. Знали бы вы — каким ужастиком она меня видела! Корявни бы милыми показались. И это притом, что меня она воспринимала с симпатией! Какими же ей видятся неприятные личности? Не к ночи лицезреть! Интересно, а Ленка ей красивой бы показалась? Вообще-то они здорово внешне похожи, особенно зубами.

Надо сказать, что кобылка моя и вправду оказалась существом добродушным и веселым. Подозреваю, что она не со зла надо мной изгалялась, это она так прикалывалась. Чувство юмора у нее такое. В конце концов мы с ней сумели договориться. Когда я вновь предстала пред воинской братией верхом и в полном согласии со своей кобылой почти браво продемонстрировала «джигитовку», мужички были в полном восторге! И даже попытались по-дружески похлопать меня по плечу или по спине. Но я немедленно смылась от таких проявлений дружелюбия — только синяков мне и не хватало! Молчун же одобрительно хмыкнул. Такая у него похвала.

А с Утренней Росой мы стали нежными друзьями.

* * *

Чем дольше жила Тата на заставе, тем больше я благодарил Кедры за подаренную мне сестру. У меня никогда не было родных. Нет, родители-то у меня были, только я их не помню. Я даже не знаю, как и почему они умерли. Не скажу, что у меня было тяжелое детство, что рос я бесприютным. Если не считать тех месяцев, что скитался по лесам после нападения на наше поселье корявней. А так у меня всегда было место, где можно жить, обо мне всегда кто-то заботился, меня никто не обижал. Нет, я и до побратимства с Татой неплохо жил. Но всегда какая-то в душе тоска была, тоска по родному человеку. Ну и пусть, что Тата по крови мне никто и что вовсе она из другого мира. Она мне настоящей сестрой стала. Она такая… ну, всегда выслушает и поймет. Она меня ждет и очень переживает за меня, боится, как бы чего со мной не случилось. Не знаю, как сказать, но я ее ожидание и тревогу чувствую, когда в дозоре. И мне так тепло оттого, что меня дома сестра ждет. Хотя и дома-то у нас с Татой своего нету.

Тату на заставе встретили сначала недоверчиво, мало ли кто и откуда появился — все-таки мы на границе. Особенно Рысь. Он смотрел на нее просто зверем. Оно и понятно, он всех женщин ненавидит, после того как его невеста так подло с другим сбежала. Могла бы просто сказать, мол, разлюбила, другой мне дорог. Дело понятное, раз в год жениха видит, вот рассоха и получилась. А она тайком, да от самой свадьбы, да так, чтобы Рысю больней было. А Рысь — он же гордый, и любил ее. Он после того целый год ходил туча тучей. Думали, улыбаться навсегда разучился.

Вот и первый раз, как Тату увидел, велел мне гнать ее отсюда. Слово «чужачка» как грязное ругательство выплюнул. Честное слово, я бы с ним подрался из-за Таты тогда, хоть и люблю Рыся, и уважаю. Но Татка — молодец, она не обиделась, не разозлилась. Татка его пожалела. «Не надо, — говорит, — думать, что все женщины — стервы». И так она это сказала, что Рысь растерялся. А Тата меня поскорее увела подальше. И она же ничего про Рыся и его невесту не знала. Говорит, что догадалась. Тата вообще кажется мне иногда такой умной и по-взрослому рассудительной, что только диву даюсь. Она же меня всего года на два постарше, а как будто жизнь целую прожила.

Нана ее как родную приняла, сказала, что зла в ней нет ни капельки. И что она здесь появилась неспроста, а чтобы какую-то миссию выполнить. А уж Нана знает, что говорит. Ее Стоян так и называет — Мудрая. А еще Нана говорит, что Тата на наш мир новыми глазами смотрит, поступает нелогично и ее поступки невозможно предугадать, а потому есть шанс, что миссию свою она выполнит. Нана еще что-то говорила, но я не понял. Да и говорила она не мне, а Стояну. Я случайно подслушал, а это нехорошо.

Таткины поступки и впрямь не угадать! Сначала она с домовым подружилась! Все знают с раннего детства, что домовые сами по себе, а люди сами по себе. И лучше им никогда не встречаться. Не приведи Кедры, домового увидеть — он обидится, и тогда тебе в этом доме не жить, а то и вовсе не жить. А Тата с домовым чаи распивает, разговоры ведет. Мало того, она и меня уговорила с ним познакомиться! Сна чала я боялся жутко. Ну думаю, не жить мне теперь. А оказалось, что Яська — это домового так зовут — хороший парень. Хотя он и на человека не похож, скорее на ежика. И с Наной Яська всю жизнь общается. У древних домовые навроде сотоварищей были. Кто бы подумал!

Яська так много знает, да такой болтун! Оно и понятно, Нана все в лесу пропадает, то травы собирает, то какие-то колдовские дела делает, а Яська все один да один. Тата к нему со всем уважением, вот он и доволен. И Тату в обиду никому теперь не даст. И еще он Тату стал своему волшебству учить. Говорит, что у нее способности большие, только она мир по-своему видит и понимает. И Яськино волшебство на свой манер переиначивает. Он сначала сердился, потом решил, что так даже лучше. На любое, мол, колдовство есть ответ, на Таткино же — голову сломаешь, пока ответ найдешь.

А Стоян велел обучать Тату воинским умениям — стрелять там, ножи боевые метать, мечному бою, рукопашному… Сколько мы с этим бились! Ну не женское это дело — военная служба. Нам вся застава принялась помогать. Еще бы! Тата, она с парнями ух! какая строгая! Несмотря на то что у ней одежда такая… вызывающая. Ну да где как одеваются, не нам о чужом мире судить. А на заставе женских нарядов нету. Нана росточком маленькая, от старости усохла. А моя рубаха на Татке ниже колен, и рукава до колена. Вот и ходит в своих «джинцах». Теперь-то уж все привыкли. А по началу…

Тата на все ухаживания отвечала таким не понимающим взглядом, что парень себя сразу дураком начинал чувствовать А она со всеми ровная и приветливая, ко всем с уважением, но как равная. И никаких там хиханек-хаханек, никакого кокетства. Будто и не девка красивая, а такой же парень. Короче, всех на места рас ставила. А на заставе почти все молодые, у многих не то что семьи, даже и невесты нет. Вот все и влюбились немного. Она же всех на расстоянии держит. А с ученьем-то можно на законных основаниях возле нее крутиться, показывать да подсказывать, что и как держать, как руку повернуть, как ноги поставить. От такого усердного обучения Тата скоро сбежала в лес. Понятное дело, за ней пара доглядчиков отправилась. Меня на заставе не было. Мне потом рассказали, что было.

Тата поляну нашла, валежину притащила и стала в нее из лука стрелять. Долго, говорят, примерялась — то так, то этак станет. Лук по руке все пристраивала, а потом вроде как задумалась, прицелилась… И точно в цель! А до валежины шагов тридцать, коли не больше. И пошло у нее! От радости она там такую пляску с прыжками устроила, парни едва удержались, чтобы не рассмеяться. Девчонка же, что с нее взять! А потом ножи метать принялась. И тоже все точно в цель! Парни, когда рассказывали, так ее успехами гордились, будто сами первый раз по мишени попали! Вот после этого случая Тату крепко зауважали. И относиться к ней стали, как, скажем, ко мне — по-простецки, по-дружески. Даже Рысь помягчел. Вот только мне кажется, что Рысь в нее влюблен тайно. И сам себе в этом признаться боится.

И еще один случай заставил парней к Татке относиться с уважением. Наш старший конюший Молчун Татке лошадь выделил. Есть у нас кобылка одна, с ней никто справиться не может, кроме самого Молчуна. У него дар та кой — с конями мысленно говорить умеет. Кобылка красивая и молодая, смирная. Вот только упрямая, как не знаю кто! Ее хоть убей, а коли она не вздумает идти — так и не своротишь. Кто только не пробовал с ней справиться! Все без толку. Я в дозоре был, иначе костьми бы лег, но не позволил над Татой измываться! А оказалось — и зря бы влез!

Долго Тата с ней билась. Потом увела в сторонку, все думали — хворостиной охаживать будет, Молчун хотел уж на помощь своей кобыле хромать. А Тата села на бревешко, смотрит на кобылу — пригорюнилась, вроде как разговаривает с ней. Потом кобыла голову подняла и на Тату смотрит. Молчун аж крякнул. Парни к нему пристали с расспросами. Он пыхтел-пыхтел и сказал, что Тата с кобылой мыс ленно разговаривать начала, и кобыла ей ответила. И ведь стала та клятая всеми кобыла Татке подчиняться, да не просто, а с удовольствием! Ходит за ней, как привязанная. А Татка ее знай углаживает, только что не целует. Молчун теперь Тате первый друг и защита! Попробуй кто против Татки слово сказать, может по-дружески и по уху заехать.

Такая вот у меня сестрица замечательная. Я уж потихоньку прикидываю, кому бы я не пожалел ее в жены отдать. Возраст у нее такой, что уж семью заводить пора. А тут в нее многие влюблены, кто чуть-чуть, а кто так без памяти просто! Пожалуй, Рыся бы я в свояках иметь хотел. Но Татка со всеми ровная, никого не выделяет. Иногда мне кажется, что Стоян ей больше других по сердцу. Но Стоян ей скорее в отцы годится, да и он на Тату внимание не особенно обращает. Ладно, поживем — будем поглядеть, как Татка говорит.

А тут она опять чего учудила-то! Нет, вы только подумайте, она с Водяным и русалками подружилась! На такое только моя сестрица и способна! Вся застава наша от такого чуда «на уши стала», как говорит Татка. И не просто подружилась, а прямо лучшей подругой для них стала, родней, да и только! А через Тату и вся застава с озерными жителями сдружилась. Не сразу, конечно. Но потом нам эта дружба крепко помогла. Так что права Нана была, когда говорила, что Великие Кедры Тату прислали нам в помощь. Ой, как права!

В моей многострадальной сумке валялось не сколько пакетиков с семенами цветов, купила в самый последний день дома. Как раз перед переносом сюда. Сумка висела на деревянном гвоздике над моей лежанкой в Наниной избе. Когда Вереск и Нана исчезали по своим таинственным делам, а это случалось все чаще, я брала сумку, перебирала содержимое и тихонько ревела. А вы бы не ревели на моем месте? Скоро у нас новогодние праздники, если я не ошиблась в расчетах. Соберутся за столом по обычаю мои родненькие: дети, внуки… А я эвон где!…

Я сижу — реву в три ручья, а Яська меня утешает-утешает и сам начинает подвывать. Да так жалобно, так страдальчески, что я сразу реветь перестаю и принимаюсь, в свою очередь, Яську утешать. Вот как-то раз после очередного рева и надумала я семена эти высадить перед окнами. А что?! Пусть цветут — дом напоминают. Сказано — сделано!

Когда Нана заявилась домой (что-то рано на сей раз), я вовсю копала под окном клумбу. Я объяснила Нане, чего надумала, та только хмыкнула. Ну очень сдержанная старушка, даже у виска пальцем не покрутила. Кстати, надо будет спросить у Вереска, известен ли им такой жест? А Нана повертела в руках пакетики, рассматривая, даже понюхала и сказала:

— Сажай, вреда от них не будет. Да и пользы тоже. Только вот земля здесь бедная, худо расти будут, нескоро цветов дождешься.

Вот и пошла я на озеро за илом, решила удобрить клумбу. Надо сказать, что озеро здесь было преудивительнейшее. С трех сторон — Великое болото, с четвертой — гряда невысоких холмов, густо поросших лесом. Но и с этой стороны берега жутко топкие, подходят прямо под стены нашей крепостцы. И только в одном месте, сразу за крепостью, раскинулся шикарный песчаный пляж, пусть узкий, но очень удобный и красивый. Озеро, хоть и посреди болота, было удивительно чистым, с прозрачной голубой водой и ровным песчаным дном. Довольно большое, дальнего берега и не видно почти, округлое, обильное разной рыбой. Здесь вообще ландшафты и флора-фауна — бред сумасшедшего, чего только в кучу не намешано. И та-а-аких размеров!…

Домик Наны стоял почти у самого пляжа, пока его тыном не отгородили от озера. Я часто приходила сюда купаться, хотя еще и не лето. Одно неудобство, купаться приходилось в длинной Вересковой рубахе. Купальник-то я с собой не прихватила, разумеется. А купаться неглиже я не рисковала, вдруг не так поймут. Яська рассказывал, что в озере живет Водяной и его внучки. Я Яське верила, я теперь всему готова была поверить.

Вот притащилась я с бадейкой на пляж, стою, любуюсь этой красотой, не тронутой цивилизацией, и думаю о чем-то своем — девичьем: дно-то песчаное, где я тут ил искать собралась? А потом и брякнула:

— Дедушка Водяной, разреши мне из твоего озера ила взять.

Метров в пяти от берега вдруг всплыла кочка не кочка, в клочках зеленой не то осоки, не то щетины и с прозрачными голубыми большущими глазами. В глазах прямо-таки плескалось любопытство. Кочка открыла безгубый лягушачий рот и вопросила:

— А жащем тебе ил?

— Цветы хочу посадить под окном, а там земля бедная. Вот грядку удобрить илом надо.

Я поневоле во весь рот разулыбалась. До того эта кочка была уморительной, да еще дикция такая, сдохнешь! А своим ответом я кочку слегка озадачила. Из воды появилась лягушачья лапка размером с добрую сковороду, почесала то место у кочки, где, должно быть, находился затылок:

— А жащем их гладить? Бона они в лешу шами раштут!

— Они из моего мира, дедушка Водяной. Красивые. А под окном посажу, чтобы дом мой напоминали. Тоскую я по дому-то, понимаешь?

— Да как не понять, ить и я не беш понятия. Дам я тебе илу, шамого шмачного дам. Только уговор — как рашшветут, ты мне в ожеро по шветошку брошь. Для внушек моих. Молодые они ишо, шкушно им шо мной штариком, пушкай пожабавятьша. А?

— Какой разговор? А хочешь, я прямо на берегу еще посажу? Только место укажи, где их никто не потопчет. И учти, ждать цветов придется месяца два.

— Так ето ж ражве шрок? Да и на моем иле они в три ража шкорей жашветут, я же шловинку жнаю, — кочка подмигнула мне заговорщически. — А мешто тебе внушки укажут. Давай бадейку-то.

И кочка вместе с моей бадейкой погрузилась в воду. Ну, дела! Сама «на себя» удивляюсь. И тут возле меня возникли две чудненькие девчушки. Такие прелестницы, что я даже обалдела слегка — у такого-то деда! Матовая чистая кожа, огромные зеленые глаза, точеные носики, брови вразлет, алые губки и роскошные длинные волосы — у одной голубоватые, у другой с прозеленью. Только волосами и отличались. Девчонки были ослепительно молоды, а болтушки! Как вынырнули, так и затрещали без умолку, как две сороки, а голоса, как колокольчики, звонкие:

— Ой, а ты правда нам цветочки подаришь?! Ой, а ты правда на берегу их для нас посадишь?! Ой, а они какие? Ой, а они правда красивые?! Ой, а…

— Оглушили, красавицы! Давайте по очереди!

Девчонки вдруг примолкли и робко так спрашивают:

— А мы правда красивые?

И с такой надеждой на меня смотрят. Бедные девочки, им же совсем общаться не с кем. И никто им комплимент не скажет. А какой женщине не хочется быть красивой? Даже Ленка, вздыхая у зеркала, говорила: «Ну, ничего, зато у меня коленки красивые… и помада!»

А девчонки были так хороши, что я от души их похвалила: — Вы очень красивые.

То-то было радости и писку! Тут и дед вы нырнул с моей бадейкой. Договорились, что я сейчас свою клумбу засею и приду к ним с семенами, а они тем временем найдут хорошее место для своей. И поволокла я бадью с илом до Наниной избы. Надо было Росинку взять, я ж не ломовая лошадь по центнеру таскать! Тащусь я, язык за плечом, на дорогу впереди не гляжу и у самой калитки, едва на Рыся не налетела. Аж бадейку выронила, хорошо драгоценный ил не расплескался.

— Ты чего честных девушек пугаешь? Я ж так по ночам писаться начну!

О-ой, язык мой — враг мой! А если он всерьез примет?! Сколько раз себе говорила, что здесь базар-то другой, следить надо. Но кажется, ничего — прокатило. Рысь буркнул что-то наподобие — помогу! Взял у меня бадейку и пошел рядом. Так молча и донес до места. А потом у нас с ним разговор такой состоялся:

— Я, может, чего-то не понимаю? Ты — чужая, а как всегда здесь своей была. Великие Кедры тебе благоволят, Нана с тобой как с дочерью возится. Вереск про тебя просто легенду рассказывает, как ты с корявнями дралась. С домовым, — говорит, чаи распиваешь, как с другом. Молчун тобой не нахвалится — вот уж диво! Теперь с самим Водяным дружбу вела, с русалками… Я тебя чужачкой зову, а как ни присматриваюсь, не вижу в тебе зла. Злых лошади не любят, а твоя кобыла за тобой как привязанная… Я и не думал, что можно вот так… Может, это я здесь чужой? А?

Ну вот! Теперь придется еще и Рыся утешать. Уж больно вид у него убитый какой-то:

— Да нет, Рысь, я и впрямь здесь чужая, потому у меня так все и получается. Ты здесь живешь и знаешь с детства, что домовые с людьми не дружат, что от Водяного и русалок надо держаться подальше. Так? А я-то этого не знаю! Вот и поступаю нестандартно и оказываюсь права! Пока — права. И домовой-душка, и Водяной совсем не страшен, и русалки — просто девочки еще. Может, так и надо, а может, — нет, не знаю, я учусь здесь жить.

Долго мы с Рысем в подобном ключе беседовали, пока я клумбу засевала. А потом я пошла к русалкам, а Рысь в большом смущении отправился по своим делам.

Место для клумбы девчонки выбрали метрах в десяти от пляжа. Там, посреди густых ив, у воды обнаружился небольшой свободный пятачок в поперечнике метров шесть-семь. Девчонки уж и илу натаскали. Осталось заступом раскопать и посеять семена. Посеяла я им ночную фиалку и резеду, маргаритки, космею и смесь сортов петуньи. Чтобы и ночью и днем их цветы радовали.

Звали моих русалочек Неда и Леда. Хвостов у них никаких нет, обычные ножки, кстати, очень даже стройные. Всего и отличия от людей — пониже лопаток жаберные щели да между пальцев нежная перламутровая перепонка. Ну и долго без воды они не могут, кожа пересыхает, на солнце тоже долго нельзя — кожа уж больно нежная, обгорает быстро. Потому и бывают они на берегу обычно но чью, при луне. Меня приглашали — хоровод водить, песни петь, купаться. А одеты они в коротенькие травяные юбчонки, и еще у них ожерелья из ракушек. Обещали мне такие же подарить.

А что на дно людей утаскивают, чтобы русалками сделать, — это вранье, чушь полная. Русалки из икры выводятся, как рыбы. Только очень редко такое случается, а потому детей берегут. Это мне потом и Яська подтвердил. Родители моих русалочек жили далеко отсюда, в море. А девчонок отправили к деду — здесь спокойно, тихо, девочки в безопасности. Что за опасность им там грозила, они рассказывать не стали. Испуганно переглянулись и даже как-то съежились. Я не стала настаивать, захотят — сами расскажут. Ушла я от них к вечеру, клятвенно пообещав прийти завтра

А дома меня уже с нетерпением ждал Вереск:

— Ну где ты запропастилась, Татка? Рысь сказал, что ты с русалками дружбу свела? Это правда? А меня с ними познакомишь?

— Обязательно! Они такие милашки, тебе понравятся.

— А когда? — сразу загорелся Вереск. Его после знакомства с Яськой уже и другие нелюди не пугали, скорее наоборот. Во братец у меня раздухарился!

— Не знаю, надо, чтобы и они согласились. Но я их обязательно уговорю. Идет?

— Конечно, идет! — Вереск так и просиял всеми веснушками. Я его и впрямь как брата младшего или как сына люблю. Ну, если мой настоящий возраст учитывать, то скорее — второе.

— Да! Сестрица, я ж чего тебя ищу-то! Караван степичей пришел, идем быстрее, они уж за первую ограду втягиваются. Караван большущий! Ты ж никогда не видела, идем!

А у меня внутри вдруг зазвенел звоночек не определенной тревоги. Что-то было неправильно. Вот только что именно? Но звоночку этому я уже привыкла доверять. Так что сломя голову я на караван смотреть не кинулась. В крепости я все еще ходила в своем прикиде «вполне околоделовой женщины двадцать первого века», по Ленкиному определению. К моему странному наряду привыкли и уже внимание не особенно обращали. Но перед новыми людьми мне почему-то жутко не захотелось светиться. Вереск спорить не стал. Напротив, помог мне подобрать подходящую одежку из свое го немудреного гардероба — просторные штаны, длинную рубаху и плащ, а на голову какой-то колпак. Ой, на огород поставь — все вороны от хохота сдохнут. Зато с маху и не разберешь, какого пола это чучело.

Когда мы заявились наконец на гостевое поле, караван уже обустраивался на отдых. Караван и впрямь был большой — больше тридцати повозок. Повозки — здоровенные пароконные арбы на высоких колесах под разно цветными пологами — распрягали чернявые узкоглазые и скуластые люди. Блин! Ну чем не монголы! Только что волосы кудрявые, как у цыган. Этот монголо-цыганский гибрид изъяснялся на очень похожем на полесский языке. Так что я почти все понимала. Одеты «гибриды» были в кожаные штаны и кожаные безрукавки, так что видны были бугры мышц под темной то ли от загара, то ли от грязи кожей А ничего-крепкие мужички! Каждый, как Шварценеггер. Вот только лошадиным потом от них воняет, господи спаси! Не моются они, что ли?

Хозяин каравана мало чем отличался от остальных караванщиков, разве что золотой цепью со здоровенной бляхой на голом пузе. Молодой и очень красивый «гибрид», это я сразу отметила, он разговаривал со Стояном и Наной чуть в стороне от суеты и гомона распрягающегося каравана. Не знаю, о чем у них шла речь, но и Нана, и Стоян выглядели хмурыми. Из одной повозки на свет божий вылезли две хорошенькие девчушки лет по пятнадцати с коротко стрижеными волосами и в богатых шелковых халатах. Следом за ними показалась служанка — пожилая тетка в черном глухом платье и темном платке.

— Рабыни-наложницы, — шепнул мне Вереск.

И я сразу возненавидела красавца-караванщика — рабовладелец долбаный!

Звоночек тревоги не смолкал, поэтому я близко к повозкам не подходила, наблюдала издали. Тем более что, спасибо Кедрам, зрение у меня теперь было отменное.

Уже горел костер, и толстый повар суетился у здоровенного казана. Интересно, почему все повара толстые? На нашей заставе кашевар тоже отличается дородностью. Я вдруг поймала себя на том, что думаю о заставе — наша. Да-а, быстро я… Стоян и Нана, закончив разговор, прошли в крепость мимо нас. Меня они, конечно, заметили, но и виду не показали. А мой пугаловский наряд они, похоже, одобрили.

Вечером на гостевом дворе состоялся настоящий концерт. С караваном прибыл какой-то знаменитый заморский бард, который хотел непременно спеть для нашего гарнизона. Хозяин каравана всячески расхваливал его таланты и настойчиво приглашал Стояна и Нану на вечернее представление. Они отказались, но половине гарнизона такое разрешение было дано. Другая половина, кроме дозорных на дальних стенах, слушала концерт прямо со стены, ничего — все было хорошо слышно. Голос у этого барда был такой, что и Шаляпин обзавидовался бы.

В накативших сумерках мы чинным полу кругом расселись с одной стороны костра, с другой стороны устроились караванщики, подобрав под себя ноги. Я с Вереском и с Рысем устроилась позади своих. Рысь все еще не до конца доверял мне, но его присутствие рядом меня устраивало. Звоночек и не думал затихать. Но что за беда меня ждала — так и не прояснилось. Так что пусть уж Рысь меня пасет, надежнее как-то.

Заезжий певец был разодет в какие-то не мыслимой пестроты и яркости тряпки. На шее переливалось радугой ожерелье из самоцветов. Длинные кудри надо лбом были перехвачены золотым обручем с султаном из пышных перьев. Ой, держите меня семеро — Филя Киркоров! его бы еще умыть да подкрасить — копия! Я едва не заржала на Ленкин манер. Пришлось край плаща в рот запихивать, чтобы удержаться. Мои маневры с плащом не остались не замеченными спутниками, но и Вереску, и Рысю они даже понравились. Суровым воинам по-павлиньи разряженный мужик явно претил.

Но вот певец настроил какой-то странного вида инструмент, тихонько тронул струны и запел, и мы сразу простили этот дурацкий на ряд. Сначала пел негромко, заставляя прислушиваться к себе, успокаивая все еще устраивавшихся поудобнее зрителей. Но голос креп, набирал силу и вот уже величаво поплыл над замершим гостевым полем, над засыпающими лесом и озером, проникая через высоченный тын в крепость. Это был настоящий артист — суперстар! Продюсеры бы его в нашем мире друг у друга рвали.

Он пел какие-то баллады о героях, о сражениях и походах, о дальних странах и красавицах, ожидающих своих возлюбленных… Его голос заставлял трепетать от восторга или кусать губы от непереносимого горя, сжимать кулаки от гнева или ронять слезы от нежности и печали. Он владел эмоциями слушателей, как струнами своего сладкозвучного инструмента. Ничего подобного я в жизни не слышала. О-о, его голос был оружием, и оружием страшным. Я постепенно начинала это осознавать, но мысль эта была какой-то вялой, недодуманной.

А певец завел тем временем новую песнь о бесконечной дороге, в конце которой каждого ждет достойная его дел награда. Песнь была тягучей, томной, как долгая утомляющая до рога. Куплет следовал за куплетом, сладкий голос навевал томную сладкую дремоту, нежные переливы струн убаюкивали, как мерное журчание ручейка, усыпляли. И я, невольно подчиняясь голосу, засыпала, уплывала в небытие, где нет ни боли, ни страха, где ждет меня исполнение всех несбыточных желаний…

А где-то на краю сознания уже не звенела колокольчиком, а гремела набатом тревога: «Проснись, проснись, беда!» Я встряхнула головой, с трудом сбрасывая наваждение, вызванное песней, взглянула на своих спутников и с ужасом увидела, что они уже засыпали, да про сто — спали! Страх холодком пробежал по спине, вся шерсть дыбом встала. «Нана! Беда! — возопила я мысленно. — Стоян! Беда!» И получила ответ: «Идем!» Но пока они еще доберутся сюда из-за тына, а опасность уже грозно встала за моей спиной! Я заметила, что не все караванщики уснули. По напряженным позам двух степичей, которые сидели рядом с певцом, я угадала, что они ждут только приказа. И приказ этот будет сейчас отдан. А сколько еще таких не спящих скрывается сейчас в темноте?

«Отец, Всемогущий Боже, вразуми!» — И словно по какому-то наитию или подсказке свыше я вдруг свистнула по-разбойничьи залихватски, да так резко и оглушительно, что певец от неожиданности сбился. Еще в босоногом детстве я свистела громче всех из нашей разновозрастной и разнополой уличной ватаги. Потом не раз приходилось пасти деревенское стадо, уже будучи почтенной матроной. И я по-прежнему молодецким посвистом сгоняла коров в кучу. Вот и пригодилось это бесполезное вроде бы умение. Не дольше удара сердца продолжалась у певца заминка, в сладкий голос струн вкралась лишь одна неверная нота, но этого было достаточно. Приказ не был отдан. Сонный морок, не набрав силу, спал. Воины спешно вскакивали на ноги, оглядывались настороженно, выискивая неожиданного свисту на или неведомую еще опасность.

Рысь с Вереском заслоняли меня, уже держа наготове обнаженные мечи. Воины, не увидя причины для тревоги и осознавая свою оплошность, смущенно пересмеивались, шутили, усаживались вновь. Качали головами и поддевали самих себя и товарищей, имея в виду неожиданный сон и переполох. А певец уже как ни в чем не бывало завел какую-то веселую шуточную песенку. Вот только гримасу злой досады никак не мог убрать с лица. И улыбка на его смазливой физии была, как приклеенная по ошибке. Только Рысь и Вереск, хоть и не поняли, что это я шухер устроила, не расслаблялись и настороженно вглядывались в темноту за спиной. А от ворот уже спешили воины со Стояном и Наной.

— Кто? — спросил Стоян, очутившись рядом.

— Певец и вон те двое рядом с ним. — Я повернулась к костру, но те двое уже исчезали, торопясь в спасительную темноту. Куда они здесь денутся — остолопы.

За ними кинулись прибывшие воины. Загорелись факелы. Стоян негромко отдавал распоряжения, но его слышали все, кому должно. В темноте уже завязалась драка с убегавшими. А певец неожиданно взметнулся, как распрямившаяся пружина, перелетел через костер (прямо Брумель какой-то) и помчался к воротам, на ходу сбрасывая свой павлиний наряд. Воины замешкались только на секунду, а он уже возле тына. Шустрый, однако, малый. На встречу ему ощетинились копья стражей — молодцы, не прозевали. Взяли бы его, как пить дать! Но тут из темноты вылетела стрела и, ударив чуть ниже левой лопатки, легко прошила певца насквозь. Ох и сильной же должна была быть пустившая ее рука.

Караванщики лежали на земле в рядок, не смея поднять голову. Трясущийся хозяин каравана, с которого слетела вся его важность, на коленях клялся в лояльности и рвал свои роскошные кудри, проклиная тот день и час, когда согласился взять в караван певца, польстившись на большие деньги. Похоже, он воз намерился остаться лысым, лишь бы ему поверили. А что, уж лучше лысым, чем совсем без головы.

На гостевом поле было светло от факелов и подновленного костра. Притащили плененных, привели всех, кто не был на концерте. Не сыскали лишь служанку наложниц. Где она, никто не мог сказать. Снова пошли обшаривать все повозки и закоулки.

В общем, спать никому не пришлось.

Служанка вскоре отыскалась. Вот только проку от того… То ли она оступилась в потемках, то ли сама спрыгнула в ров — не то чтобы спрятаться там, не то в озеро по рву выбраться — вот только не знала она, впрочем, я тоже, что дно рва щетинилось острыми, как иглы, кольями, скрытыми темной водой. Когда ее сняли с кола, она еще дышала — натужно, с хрипом, захлебываясь темной кровью. А вот когда раздели, чтобы осмотреть рану, даже у караванщиков челюсти отпали. Под темным платьем обнаружился мужик! Вернее, бывший мужик. Дородная и мрачная тетка оказалась евнухом. Понятно, кто подстрелил поп-звезду!

Не помогло и Нанино колдовское умение, тетка-мужик, не приходя в себя, скоро скончалась. Мертвее мертвого был и певец. Его подручные из каравана толком и сами ничего не знали. Твердили, что певец нанял их за очень большие деньги, чтобы они помогли ему тайно вывезти с гостевого двора некий груз и доставить его обратно в Степь. А чтобы они не уснули от его колдовской песни, дал им амулеты.

Ни Вереск, ни Нана лжи и утайки в них не обнаружили. Насмерть перепуганные караванщики говорили правду, а большего они действительно не знали. Скорее всего, их самих бы убили после доставки груза по назначению. А вот амулеты Нана узнала, это я сразу поняла по ее глазам. Но она промолчала, а я решила выждать и потом, если не у Наны, то у Яськи, разузнать все.

Караван был досмотрен поутру с пристрастием, но ничего криминального обнаружено не было. Хозяин каравана на радостях, что получил все же право проезда в Град, расщедрился на подарки. Без конца кланяясь (и как спина не переломилась) и бормоча благодарности за избавление от страшного колдуна, приволок ларец с заморскими пряностями (и как его жаба не задушила?). А потом еще преподнес Нане два пестрых шелковых халата, а нам, то есть мне, Вереску и Стояну, по роскошному темно-зеленому плащу, подбитому лисьим мехом и с золотой застежкой. Почему выбрал именно нас с Вереском, я не поняла. Кстати, то, что, я — женщина, он с перепугу так и не понял. Вот урод, не мог халаты на пару размеров больше дать. На меня они не налезли. Нана-то мне по плечо. Так и буду ходить в «околоделовом» прикиде, пока джинсы не износятся, или в Вересковых штанах и рубахах. А у него самого их не лишку.

После отбытия каравана мы собрались на военный совет. Мы — это Нана, Стоян, Рысь, Вереск и я. Еще и Яська из-за печи реплики подавал. И Рысь каждый раз нервно оглядывался, а Стоян — ничего, уже привыкать начал, или выдержки больше? Открыла наше заседание Нана. Ой, что мне нравится здесь, так это отсутствие регламента, протокола и пустых речей. В своем родном мире мне наверняка пришлось бы протокол писать. А я по своей дурацкой привычке в протокол записываю все, что происходит и говорится на заседаловке. Так потом мои «записки сумасшедшего» в книгу 'протоколов заносят и весь день со смеху подыхают. Им смешно, а у меня рука болит, успей-ка все глупости, что делаются и говорятся на этих мероприятиях, скрупулезно записать. Подозреваю, что меня именно поэтому всегда и выбирали секретарем. Хорошо еще, что с чувством юмора у людей пока порядок. И Берии больше нет.

Нана выложила на стол два костяных кругляша размером с пуговицу, на них какие-то полустершиеся узоры.

— Эти амулеты древней у меня будут. Силы в них — чуть, лишь от сонного морока и оберегут. Потому и не учуяла я их. У певца чародейство только в голосе — в этом тоже ничего необычного нет. В служанке-евнухе и вовсе ни каких сил чародейных. Думаю, он к барду на всякий случай приставлен был — для догляду.

— А караванщик что говорит? — спросил Рысь.

— Служанка у его наложниц дорогой заболела, он ее в последнем караван-сарае оставил. А эту там же нанял. Говорит, хозяин караван-сарая присоветовал, — ответил Стоян.

— Выходит, этот «всякий» случай здесь и приключился, — протянул Рысь. А потом повернулся ко мне: — А ты почему не уснула? И как догадалась, что надо свистнуть?

— Не знаю, не понравилось мне что-то. С самого прихода каравана беду чуяла.

— Вот и я чуяла, а толком определить не сумела, — кивнула Нана, — решила ночь посторожить, а назавтра при досмотре еще разок все Проверить.

— Потому вы со Стояном так быстро и прибежали?

— А мы рядом были. Увидели, что стража заснула, и кинулись на гостевое поле, — а тут и ты позвала. Да-а, силу тебе Великие Кедры дали немалую. Чуть не оглушила зовом.

— Караванщики толковали, что должны были тайный груз вывезти отсюда — какой? Если из каравана что, так сподручнее было это до заставы сделать. А что у нас на заставе ценного? — недоумевал Рысь.

— Бестолочь! — завопил из-за печки Яська: — Тата здесь ценность, за ней охота началась!

— Тата? — Рысь воззрился на меня, как на чудо заморское. (Хотя так оно и было.)

— Тата, — кивнула снова Нана. — Тот, кто ее в этот мир перенес, силу, видно, всю растерял. Вот и пытается добыть ее чужими руками.

— Да зачем она ему? — встревожился мой названный брат. — Нету в Тате зла, не будет она злу служить!

— А может, и не надо, чтобы она злу сама служила. Черные маги из древних жизнь себе продлевали разными способами, лучше бы тебе о них и не знать, — вздохнула Нана.

— Он может просто тело ее себе забрать, — подал снова голос Яська.

Ох, что-то мне сразу так поплохело… Для чего мне Кедры молодость да силу дали, чтобы какая-то доисторическая развалина моей красотой пользовалась?! Не одной мне поплохело: Вереск побледнел и даже за меч схватился. Стоян помрачнел еще больше, а Рысь сжал кулаки. Нана тоже пригорюнилась.

— Удалось тебе что-нибудь узнать — кто это затеял? — спросил Стоян Нану.

— Почти ничего. Знаю только, что из древ них и что живет на западе. И еще, что Костей жив доселе. Боюсь, как бы не он за старое принялся.

— А это еще кто такой? — вмешалась я.

— Один из тех, по чьей вине рухнул наш мир. Древний мир. Когда-то возомнили себя маги выше Создателя. Опоганили светлый мир своими черными делами, и он рухнул. Сами же и погибли первыми да только за собой всех потащили. Я еще ребенком была — последним ребенком нашего племени, но помню тот мрак и ужас. Родители успели меня прямо из уборной по магическому порталу выкинуть сюда, к Заповедному лесу, а со мной слугу и няньку отправили — домового Яську. Не было во мне злого, потому и Великие Кедры позволили мне здесь остаться. Тысячу лет жила одна, видела, как одичавшие племена вновь людьми становились, как государства возрождались. Потом вот полесичи ко мне в соседи пришли. Приходили мне весточки, что где-то еще мои соплеменники выжили, единицы… Отшельники, путешественники или такие, как я, что успели по порталу уйти в другие земли. Всего-то и десяток не наберется. А вот про Костея недавно весточку получила. Если он взаправду жив и если за старое принялся, быть беде.

— Ты говорила, что перенос отнял у него силы…

— Да. И вчерашняя история о том же говорит. Ему теперь силы копить не один год, ну да на мелкие пакости много силы не надо, если есть деньги. Жадных людей всегда хватало. А Тата ему зачем-то ох как нужна. И будет он до нее добираться.

— Как он прознал, где ее искать? — снова спросил Рысь.

— Прознать-то труд невеликий. Главное, чтоб взять не смог.

— Пусть попробует, — это уже Вереск весь взъерошился.

— Вот что, — Стоян посмотрел мне в глаза спокойно и строго, как школьный у


Содержание:
 0  вы читаете: Однажды где-то… : Наталья Фуртаева    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap