Фантастика : Юмористическая фантастика : ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД : Нил Гейман

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7

вы читаете книгу




ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Нынешние теории о создании Вселенной утверждают, что, если ее вообще создали, а она, неофициально, не родилась сама, создание произошло десять-двадцать миллиардов лет назад. Эти же теории говорят, что Земле что-то типа четырех с половиной миллиардов лет.

Ошибаются.

Средневековые еврейские исследователи заявляли, что дата Создания – 3760 год до н.э., греческие теологи-ортодоксы отодвинули его аж на 5508 год до н.э.

И эти предположения ошибочны.

Епископ Джеймс Ашер (1580-1656) в 1654 опубликовал «Annalis Veteris et Novi Testamenti»; в этой книге он предположил, что Небо и Земля были созданы в 4004 году до н.э. Один из его помощников продолжил расчеты и смог триумфально объявить, что Земля была создана в воскресенье, 21-го октября 4004 года до н.э., ровно в 9:00, потому что Господь любил работать рано утром, когда Он чувствовал себя свежим.

Ошибка есть и здесь. Почти на четверть часа.

Все же эти окаменевшие скелеты динозавров – шутка, которой пока не поняли палеонтологи.

Это доказывает две вещи…

Во-первых, Бог думает совершенно непонятно для человечества, можно сказать, что его мысли бегают по кругу… Он играет в необъяснимую игру собственного изобретения, которую остальные игроки[3] могут сравнить лишь с усложненной версией покера – в темной комнате, с пустыми картами, со ставками, взмывающими до бесконечности, с раздающим карты, который вам не говорит правил а только все время улыбается.

Во-вторых, Земля – Весы.

Астрологический прогноз для Весов в колонке «Ваши звезды на сегодня» Тадфилдского «Рекламщика» на день начала истории гласит следующее:

"Весы. 24 сентября-23 октября.

Вам может казаться, что вы постоянно делаете одну и ту же дурацкую работу. Дома и в семье проблемы давно тлеют и вот-вот вспыхнут ярким пламенем. Избегайте ненужных рисков. Важно найти друга. Не принимайте важных решений, пока не ясно, что впереди. Сегодня могут быть проблемы с животом, так что избегайте салатов. Помощь может придти из неожиданного источника."

Все, кроме кусочка про салаты, совершенно верно.


Это не была темная, грозовая ночь.

Должна была бы быть такой, но с погодой не поспоришь. На каждого сумасшедшего ученого, в ночь завершения Великой Работы которого была гроза, приходятся дюжины сидевших в ожидании под мирными звездами, высчитывая сколько еще придется бессмысленно торчать.

Но да не покажется никому, что все спокойно, из-за тумана (позже будет дождь, температура упадет примерно до 45 градусов по Фаренгейту). То, что ночь тиха, вовсе не значит, что силы тьмы спят… Они никогда не спят. Они везде.

Так было, есть и будет. В этом-то все и дело.

Два представителя темных сил скрывались сейчас на разрушенном кладбище. Две темные фигуры – одна горбящаяся, небольшая, другая прямая и пугающая, обе могли бы завоевать приз на Олимпийских играх – если бы там были соревнования, в которых побеждает скрывающийся лучше других… Если бы Брюс Спрингстин записал сингл «Рожден, Чтобы Скрываться», эта парочка красовалась бы на обложке. Уже час скрывались они в тумане, но они привыкли, могли – если понадобится – всю ночь скрываться, и все равно осталось бы достаточно ярости для последних моментов – скрывания незадолго до рассвета.

Наконец, после еще двадцати минут, один из них сказал:

– Вот гадина! Еще несколько часов назад должен был быть здесь.

Говорившего звали Хастур. Он был Адским Герцогом.


Многие феномены – войны, чума, неожиданные ревизии – были объявлены уликами вмешательства Сатаны в дела человечества, но в любой коллекции таких улик одним из главных претендентов на звание «Экспонат А» считается лондонское шоссе М-25.

Ошибка, тут только в одном – в предположении, что проклятая дорога является происком зла только из-за невероятного количества столкновений и происшествий, что на ней каждый день происходят.

Лишь немногие жители Земли знают, что М-25 в языке Черных Жрецов Древнего Му образует знак «огедра», который значит «Слава Великому Зверю, Пожирателю Миров». Тысячи автомобилистов, что ежедневно проносятся по похожему на змея шоссе, дают такой же эффект, как выливаемая на молитвенное колесо вода – создают бесконечный туман зла низкого качества, который загрязняет атмосферу на мили и мили вокруг.

Это шоссе одно из самых больших достижений Кроули. Пришлось повозиться несколько лет, чтобы добиться успеха: три раза позаниматься хакерством, дважды вламываться в офисы, дать одну маленькую взятку и – в одну мокрую ночь после того, как все другие начинания провалились – два часа провести на размокшем поле, переставляя маркеры на небольшое, но оккультистски важное количество метров. Когда Кроули случалось видеть первую часть шоссе в тридцать миль длиной, он испытывал замечательное ощущение от отлично проделанной плохой работы.

Его за нее похвалили.

В настоящий момент Кроули ехал со скоростью 110 миль в час где-то восточнее Слау. Ничего в нем не было демонического, во всяком случае, по классическим стандартам. Ни рогов, ни крыльев… Он слушал кассету «Лучшие песни Queen», но из этого никаких выводов делать не следует – ведь любая кассета, оставленная в автомобиле больше, чем на две недели, превращается в такую. И никаких особо демонических мыслей в сознании у Кроули тоже не было. Если честно, он просто пытался понять, кто такие Мо и Чендон.

У Кроули были темные волосы, хорошие лицевые мускулы, он носил туфли из змеиной кожи. По-видимому, он мог проделывать совершенно удивительные вещи языком, во всяком случае, когда забывался, он шипел.

И еще он редко моргал.

Ехал он в черном «Бентли» 1926-го года, который со времени своего выпуска знал лишь одного владельца – этим владельцем был Кроули. Он заботился о машине.

Опаздывал Кроули потому, что ему очень нравился двадцатый век. Он был лучше семнадцатого, и гораздо лучше четырнадцатого. О Времени, как всегда считал Кроули, можно сказать и кое-что приятное, например, оно все дальше и дальше уносило его от четырнадцатого века, самого скучного столетия на Божьей, извините, пожалуйста[4], Земле. О двадцатом веке можно многое сказать, но он уж точно не скучен. Отражение синей мигалки в зеркале заднего вида говорило Кроули, что последние пятьдесят секунд его преследуют два человека, которые хотят сделать этот век еще более интересным.

Он взглянул на часы, которые были сделаны для такого богатого ныряльщика, который не прочь узнать время в двадцать одной столице мира, пока он исследует рельеф дна[5].

«Бентли» свернул с дороги, немного проехал на двух колесах, затем покатился по листьям. Синяя мигалка последовала за ним.

Кроули вздохнул, снял одну руку с руля, повернулся вполоборота и нарисовал за плечом какой-то сложный знак.

Синяя мигалка осталась далеко позади, ибо полицейская машина остановилась, очень удивив этим своих пассажиров. Но это удивление – ничто по сравнению с тем, что они испытали, когда открыли капот и узнали, чем стал мотор.


На кладбище Хастур, высокий демон, протянул самокрутку Лигуру, более низкому и более незаметному.

– Вижу свет, – сказал он. – Сволочь приближается.

– На чем это он едет? – спросил Лигур.

– Это машина. Экипаж без лошадей, – пояснил Хастур. – Думаю, их еще не было, когда ты здесь в прошлый раз был. Во всяком случае, в свободном пользовании.

– Тогда спереди сидел человек с красным флагом, – вспомнил Лигур.

– С тех пор они несколько продвинулись.

– А что за тип этот Кроули? – спросил Лигур.

– Он здесь слишком долго пробыл, – сказал Хастур и сплюнул. – Аж с самого начала. И стал слишком похож на людей, как мне кажется. Ездит в машине с телефоном внутри…

Лигур задумался об этом. Как и многие другие демоны, он очень плохо разбирался в технике, и когда он наконец собрался сказать что-то вроде: «Должно быть, этому телефону нужна куча проводов», – «Бентли» как раз затормозил у кладбищенских ворот.

– Еще и в темных очках ходит, – фыркнул Хастур, – даже когда не нужны. Слава Сатане! – повысил он голос.

– Слава Сатане! – эхом откликнулся Лигур.

– Привет, – отозвался Кроули, легонько махнув рукой. – Простите за опоздание – я по А-40 ехал, знаете, какое движение у Дэнхема, потом я попытался срезать в сторону Леса Чорли, и тогда…

– Теперь, когда мы все собрались, давайте вспомним Дела Дня, – грозно сказал Хастур.

– Ага. Дела, – отозвался Кроули, выглядя несколько виновато, как некто, кто впервые после долгого перерыва пришел в церковь и забыл, когда надо вставать.

Хастур прочистил горло.

– Я соблазнил священника, – продекламировал он. – Шел он по улице, увидел прелестных девушек – я поместил в его сознание Сомнение… Он был бы святым, а теперь будет нашим – лет через десять.

– Неплохо, – заметил Кроули.

– Я развратил политика, – проговорил Лигур. – Заставил подумать, что маленькая взятка – не страшно. Через год он будет нашим.

Двое выжидательно посмотрели на Кроули, который широко им улыбнулся.

– Вам это понравится, – бросил он.

Его улыбка стала еще шире, и начала выглядеть заговорщицкой.

– Я сломал все мобильные телефонные системы Центрального Лондона на сорок пять минут ланча, – с усмешкой произнес он.

Последовало молчание, лишь вдали гудели машины.

– Да? – произнес Хастур. – И что потом?

– Слушайте, это было трудно, – бросил Кроули.

– Это все? – спросил Лигур.

– Слушайте…

– И как это связано со сбором душ для нашего повелителя? – спросил Хастур.

Кроули собрался.

Что он мог им сказать? Что двадцать тысяч человек сильно разозлились? Что по всему городу застопорилось движение транспорта? А потом, когда все вернулись назад в свои офисы, выместили все на секретаршах, или на следящих за движением, или на ком-то еще, а те – на других? Использовав для этого тысячи хитрых методов, которые – и это лучше всего – сами выдумали. И так до конца дня. Эффект рассчитать было просто невозможно. На тысячах и тысячах душ появились пятнышки грязи, и нужно было лишь небольшое усилие…

Но демонам типа Лигура и Хастура такое не объяснишь. У обоих сознание, идеальное для четырнадцатого века. Годы проводят, черня одну единственную душу. Да, да, тогда это было мастерством, но теперь пришло время думать по другому. Масштабно, широко… В мире пять миллиардов человек, больше нельзя работать с одиночками, надо распределять усилия. Вот только демоны типа Хастура и Лигура не поймут. Они, к примеру, никогда бы не придумали телевидение на диалекте Уэльса. Или налог, зависящий от объема продаж. Или Манчестер.

Манчестером он особенно гордился.

– Известные вам Силы, похоже, остались довольны, – буркнул он. – Времена меняются. Так из-за чего мы все здесь?

Хастур что-то поднял из-за могилы.

– Из-за этого, – выплюнул он.

Кроули уставился на корзину.

– О, – выдавил он. – Нет.

– Да, – откликнулся Хастур, усмехаясь.

– Уже?

– Да.

– И я, э, должен…?

– Да, – ответил Хастур, наслаждаясь моментом.

– Но почему я? – спросил Кроули отчаянно. – Вы же меня знаете! Эта работа не для меня, Хастур…

– Для тебя, для тебя, – усмехнулся Хастур. – Это твоя главная роль. Бери… Сам сказал, времена меняются.

– Ага, – хихикнул Лигур. – К концу подходят.

– Почему я?

– Ясно же, ты нравишься главным, – сказал Хастур грозно. – Думаю, Лигур отдал бы правую руку за такой шанс.

– Точно, – кивнул Лигур. «Чью-то, конечно, – добавил он про себя. – Их такая куча вокруг, что своей жертвовать бессмысленно.»

Из глубин своего одеяния Хастур достал доску.

– Подпишись. Здесь, – произнес он, сделав ужасно долгую паузу между словами.

Кроули пошарил во внутреннем кармане и достал ручку. Она была тонкая и абсолютно темная. И выглядела так, будто может побить все рекорды скорости письма.

– Славная ручка, – восхитился Лигур.

– Под водой писать может, – пробормотал Кроули.

– Интересно, что они еще придумают? – подумал вслух Лигур.

– Что бы это ни было, лучше им его поскорей придумать, – бросил Хастур. – Нет. Не А.Дж.Кроули. Твое истинное имя.

Кроули мрачно кивнул и нарисовал на прикрепленной к доске бумаге сложный, извивающийся знак. Он секунду посветился в темноте, потом потух.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Получишь инструкции, – нахмурился Хастур. – Чего волнуешься, Кроули? Века работали ради момента, который теперь так близко!

– Да, точно, – ответил Кроули. Теперь он не выглядел как тот крепкий парень, что небрежно сжимал руль «Бентли» несколько минут назад. Он выглядел как жертва…

– Близко уж время вечного триумфа!

– Ага… Вечного, – буркнул Кроули.

– Ты судьбы сией славной орудием будешь!

– Ага… Орудием, – пробормотал Кроули. Он аккуратно подхватил корзину – так, словно боялся, что она взорвется. Что, образно говоря, скоро и должно было произойти.

– Э, ладно, – сказал он. – Я, э, тогда пойду. Верно? Покончу с этим. Не то чтобы я хотел с этим кое-как покончить, – добавил он быстро, зная, что последует за докладом Хастура, сделанным не в его пользу. – Вы меня знаете… Старателен.

Старшие демоны промолчали.

– Ну, я пошел, – закончил Кроули. – Заходите, если что… а-а, да, куда заходите-то…? Э… Здорово. Отлично. Чао.

Глядя на «Бентли», уезжающий все дальше и дальше во тьму, Лигур спросил у Хастура:

– Чего это он сказал в конце?

– Итальянское слово, – откликнулся Хастур. – Кажется, оно означает, «хочу есть».

– Да? Необычное прощанье! – Лигур уставился на удаляющиеся огни. – Ты ему доверяешь? – спросил он.

– Нет, – ответил Хастур.

– Точно, – кивнул Лигур. «Если бы демоны друг другу доверяли, – добавил он про себя, – мир был бы совсем другим.»


Где-то к западу от Эмершема сквозь ночь несся Кроули… Не глядя схватил кассету, попытался, не отрываясь от руля, вытащить ее из пластмассовой коробки. «Времена года» Вивальди, прочел он в тусклом свете, падавшем от приборной панели – отлично, как раз такая спокойная музыка ему сейчас и нужна…

Он вставил кассету в проигрыватель.

– Обожеобожеобожеобоже. Почему сейчас? Почему я? – бормотал он, обмываемый знакомой музыкой «Queen».

– ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЭТО ЗАСЛУЖИЛ, КРОУЛИ, – неожиданно заговорил с ним Фредди Меркьюри.

Кроули тихо-тихо благословил ситуацию. Это была его идея – использовать для связи электронику, Низу она понравилась, но, как обычно, они сделали все по-своему… Он надеялся уговорить их подписаться на «Cellnet», а они вместо этого просто вклинивались в то, что он в это время слушал, меняли это и говорили…

Кроули сглотнул.

– Премного благодарен, повелитель, – выдавил он.

– Я ВЕРЮ В ТЕБЯ, КРОУЛИ.

– Спасибо, повелитель.

– ВАЖНА СИЯ РАБОТА, КРОУЛИ.

– Знаю, знаю…

– ОНА – САМАЯ ВАЖНАЯ, КРОУЛИ.

– Не волнуйтесь, повелитель, оставьте проблемы мне…

– МЫ ТАК И СДЕЛАЛИ, КРОУЛИ. ЕСЛИ ПРОВАЛИШЬСЯ, ПОСТРАДАЮТ ВСЕ СВЯЗАННЫЕ С НЕЮ… И ТЫ, КРОУЛИ. ОСОБЕННО, ТЫ.

– Понятно, повелитель.

– ВОТ ТВОИ ИНСТРУКЦИИ, КРОУЛИ.

И знания моментально очутились в его голове… Как он это ненавидел! Легко ведь могли просто все ему сказать, не обязательно было вот так вживлять в его мозг холодное знание.

Надо было ехать в определенный госпиталь.

– Буду там через пять минут, повелитель, нет проблем.

– ХОРОШО. Я вижу маленький силуэт человека, скарамуч, скарамуч потанцуй фанданго…

Кроули стукнул по рулю. Все так здорово шло, за эти века он столько всего сумел прибрать к рукам… Да, вот так всегда, думаешь, ты уже на вершине мира, и тут на тебя вдруг валят Армагеддон. Великая Война, Последняя Битва. Небеса против Ада, три раунда, до полной победы – без права на обжалование. И все… Никакого тебе мира – это ведь и означает гибель мира. Никакого мира. Только Небеса без конца или – смотря за кем будет победа – Ад без конца. Кроули не знал, что хуже.

Нет, по определению, понятно, Ад хуже. Но Кроули помнил и Небеса, немного на них было совпадений с Адом, но были. К примеру, нигде нет нормальных напитков… И скука Небес почти настолько же ужасна, как возбуждение Ада.

Но сбежать было нельзя. Нельзя быть демоном и иметь право выбора.

– … Я тебя не отпущу (Отпусти его)…

Что ж, по крайней мере, не в этом году все случится… Будет время, чтобы разобраться с делами. С фьючерсными контрактами, например.

Интересно, гадал он, а что произойдет, если он просто остановит машину на этой темной, сырой и пустой дороге, возьмет корзинку в руки, хорошенько раскрутит и отпустит…

Что-то страшное, вот что.

Он был когда-то ангелом. Не собирался Падать, просто приятели были не те.

«Бентли» продирался сквозь тьму, хоть его указатель количества топлива стоял на нуле. Уже больше шестидесяти лет он был на нуле… Есть в жизни демона и кое-что хорошее. Бензин, к примеру, не нужно покупать. Единственный раз Кроули купил бензин в 1967-м – чтобы в придачу бесплатно получить дырки от пуль в стекле кабины, как у Джеймса Бонда – очень тогда этого хотелось.

На заднем сиденьи создание в корзине начало плакать криком только-только родившегося, так похожем на сирену предупреждения о воздушном налете.


«Неплохая больница, – думал мистер Янг. – Была бы и тихой, если бы не монашки».

Монашек он любил. Не то чтобы в голове были не те мысли, понимаете ли. Нет, если уж избегать хождения в церковь, то он четко избегал хождения в церковь Св.Сэсила и Всех Ангелов, и даже подумать не мог об избегании какой-то еще. У всех остальных запах был не тот – несколько подозрительный у Высоких, лаковый у Низких. Глубоко в кожаном кресле своего духа мистер Янг знал, что Богу неудобно из-за таких вещей…

Но видеть монашек вокруг он любил, так же, как любил видеть вокруг Армию Спасения. Испытывал ощущение, что все нормально, что есть еще люди удерживающие мир на его оси.

С Чирикающим Орденом Св.Берил[6], однако, это было его первое знакомство. Дейдра познакомилась с ними, когда разбиралась с какой-то из своих проблем – небось, о неприятных южноамериканцах, дерущихся с другими неприятными южноамериканцами, или о священниках, подзуживающих их вместо того, чтобы заниматься положенными им делами – скажем, организовывать кампанию по уборке церквей.

Дело было в том, что монашки должны молчать. У них для этого была подходящая форма, как у тех непонятных штук в комнатах, где, как смутно припоминал мистер Янг, тестируют звуковую аппаратуру. Не должны они были… ну… чирикать все время.

Он набил трубку табаком – вернее, так называемым табаком, совсем не тем табаком, что был когда-то раньше, – и задумался, что будет, если спросить у монашек, а где мужская комната. Папа, небось, пошлет суровую буллу. Он с трудом переменил положение и бросил взгляд на часы.

Что ж, по крайней мере, монашки отказались от его присутствия при родах. Дейдра так этого хотела… Опять чего-то начиталась! Вдруг заявила, что рождение – самое радостное ощущение из тех, которыми двое могут поделиться… Да, он разрешил ей самой газеты выписывать, и вот что вышло… Не доверял мистер Янг газетам, у которых страницы назывались «Стиль жизни» или «Варианты».

Нет, он был не против того, чтобы двое делились радостью. Это как раз нормально… Миру этого нужно как можно больше. Но он совершенно ясно заявил, что этой конкретной радостью Дейдре придется делиться с самой собой.

И монашки согласились. Не видели причин, по которым нужно впутывать отца в рождение ребенка. «А ведь, – добавил мистер Янг, – они небось не видели причин, по которым отца надо впутывать куда-нибудь еще.»

Он закончил набивать в трубку так называемый табак и взглянул на маленькое объявление на стене комнаты ожидания, которое говорило, что – для собственного блага – он не должен курить. Для собственного блага, решил мистер Янг, он пойдет постоит на крыльце. А если там для его блага найдется удобный куст, еще лучше.

Пройдя по пустым коридорам, он нашел дверь, ведущую в залитый дождем двор, полный священных мусорных баков.

Он поежился и сделал домик из ладони – чтобы можно было зажечь трубку.

С ними, с женами, это происходит в определенном возрасте. Двадцать пять тихих лет, и вдруг они начинают делать эти.. как их… аэроботические, кажется… упражнения в розовых носках с отрезанным передом и упрекать мужей за то, что им никогда не приходилось зарабатывать на жизнь. Это гормоны, или что-то вроде того.

Большая черная машина затормозила у баков. Молодой человек в темных очках выпрыгнул в морось, держа в руках что-то типа люльки, и поплелся к входу.

Мистер Янг вытащил трубку изо рта.

– Забыли выключить свет, – напомнил он.

Человек, бросив на него непонимающий взгляд кого-то, кого свет волновал меньше всего, махнул рукой куда-то в сторону «Бентли». Свет потух.

– Удобно, – сказал мистер Янг. – Автоматика, да?

Его несколько удивило, что человек не мок. И что в люльке что-то было.

– Началось уже? – спросил человек.

Мистер Янг почувствовал смутную гордость по поводу того, что его как родителя так легко распознать.

– Да, – сказал он. – Заставили меня выйти, – добавил он благодарно.

– Уже? И сколько, по вашему, у нас времени осталось?

У нас, заметил мистер Янг. Явно этот доктор из тех, кто придерживается теории со-родительства.

– Мне кажется, мы, э, продвигались довольно быстро, – сказал он.

– И в какой она комнате? – спросил человек быстро.

– Мы в Комнате Три, – ответил мистер Янг. Он похлопал себя по карманам и нашел драный мешочек, который он – в соответствии с традицией – захватил с собой.

– Вы не хотите принять участие в делении радостью курения? – спросил он.

Но человек уже исчез.

Мистер Янг аккуратно вернул мешочек на место и взглянул на свою трубку. Всегда эти доктора спешат… Все Богом посланные часы работают.


Есть такой трюк, проделываемый с одной горошиной и тремя чашками, за ним очень трудно уследить, нечто похожее – только ставки гораздо выше горсти мелочи – сейчас и произойдет.

Текст специально будет замедлен, чтобы можно было уследить за ловкостью рук.

Миссис Дейдра Янг рожает в Приемном Покое Три. Родит она златовласого младенца мужского пола – назовем его Младенец А.

Жена американского культатташе, миссис Харриет Даулинг, рожает в Приемном Покое Четыре. Родит она златовласого младенца мужского пола – назовем его Младенец Б.

Сестра Мэри Болтливая была преданной сатанисткой с самого детства. Ребенком ходила в Школу Саббат[7], где регулярно получала черные звезды за почерк и энергичность… Когда ей приказали идти в Чирикающий Орден, послушно пошла, ведь у нее был талант в этой области и, к тому же, она знала, что будет среди друзей. Она бывала достаточно умной, если оказывалась в требующей этого ситуации, но давно уяснила, что глупенькие, как она говорила, легче идут по жизни. В настоящий момент ей вручали златовласого младенца мужского пола, которого мы назовем Мятежник, Разрушитель Царств, Ангел Бездонной Ямы, Великий Зверь по имени Дракон, Принц Сего Мира, Отец Лжи, Сатанинский Отпрыск и Повелитель Тьмы.

Смотрите внимательно. Крутятся, вертятся…

– Это он? – спросила сестра Мэри, вглядываясь в ребенка. – Просто я ожидала странных глаз. Красных или зеленых. Или малюсеньких копытцев… Или маленького хвостика.

Она переворачивала младенца, пока говорила. Нет, и рожек нет. Сын Дьявола выглядел совершенно нормально.

– Да, это он, – отозвался Кроули.

– Да, я буду держать Антихриста, – сказала сестра Мэри. – И мыть Антихриста. И считать красивенькие пальцы-малютки…

Она теперь уже напрямую обращалась к ребенку, затерявшись в каком-то своем мирке. Кроули помахал рукой перед ее лицом…

– Эй? Эй? Сестра Мэри?

– Простите, сэр. Он просто такой красавец… На папочку похож? Наверняка! Похож ли он на своего папуську…

– Нет, – отозвался Кроули твердо. – А теперь, я бы на вашем месте пошел к приемным покоям.

– Он меня будет помнить, когда вырастет, как вы считаете? – глубокомысленно спросила сестра Мэри, медленно идя по коридору.

– Молитесь, чтоб не помнил, – бросил Кроули и смылся.

Сестра Мэри продвигалась сквозь ночную больницу, аккуратно держа в руках Мятежника, Разрушителя Царств, Ангела Бездонной Ямы, Великого Зверя по имени Дракон, Принца Сего Мира, Отца Лжи, Сатанинского Отпрыска и Повелителя Тьмы. Она нашла колыбельку и положила его туда.

Он подал голос. Она его пощекотала.

Голова матроны появилась в двери.

– Что ты здесь делаешь, сестра Мэри? – спросила она. – Разве ты не должна дежурить в Приемном Покое Четыре?

– Мне Господин Кроули велел…

– Поспеши, будь умницей! Ты не видела мужа миссис Янг? Он не в комнате ожидания?

– Я только что видела Господина Кроули, и он мне велел…

– Да-да, конечно, – твердо ответила сестра Грэйс Красноречивая. – Я пойду, поищу проклятого мужчину… Иди туда и последи за ней, ладно? Она немного сонная, а с малышом все хорошо. – Сестра Грэйс сделала паузу. – Ты чего мигаешь? В глаз что-то попало?

– Малыши! Обмен! – прошипела сестра Мэри хитро. – Помните?

– Конечно, конечно. В свое время… Но мы же не можем позволить отцу свободно здесь шляться, верно? – сказала сестра Грэйс. – Кто знает, что он увидит… Так что побудь здесь, последи за малышом, будь умницей!

Она уплыла вниз по блестяще-чистому коридору. Сестра Мэри, качая колыбельку, вошла в Приемный Покой…

Миссис Янг была не просто сонной, она уснула, уснула, выглядя довольной, что хоть раз бегать будут другие… Ребенок А лежал позади нее, взвешенный и помеченный. Сестра Мэри, в которой годами взращивали послушание, сняла табличку с именем, скопировала ее и копию прикрепила к своему младенцу.

Малыши выглядели одинаково – маленькие, сморщенные, немного похожие – не слишком – на Уинстона Черчилля.

«Теперь, – подумала сестра Мэри, – мне бы чашечку чая».

Большинство членов ордена были старомодными сатанистами, как и их родители до них, а еще раньше родители родителей. Их для этого дела воспитали, и они не были, если приглядеться повнимательнее, особо злыми. Как и большинство людей. Просто их привлекали новые идеи, типа надевания кожаных сапог и расстреливания людей, или надевания белых балахонов и линчевания людей, или одевания в узкие и яркие джинсы и игры для людей на гитарах… Предложи человеку новое учение с новым костюмом, и его сознание последует за ним… А выращивание сатанистом это сглаживало. Это было обычное занятие для субботних вечеров, а в остальное время они просто проживали жизнь так хорошо, как могли, – как и все. К тому же, сестра Мэри была медсестрой, а медсестрам – прежде всего медсестрам, кем бы они ни были, – приходилось одевать часы задом наперед, сохранять спокойствие в случае экстренных ситуаций и смертельно хотеть чашку чая… Она надеялась, что кто-нибудь скоро подойдет – свою часть работы она сделала, теперь бы чая.

Прояснить судьбу человечества может тот факт, что большинство великих триумфов и трагедий человеческой истории происходят не из-за особо хороших или особенно плохих людей, а из-за самых обычных.

В дверь постучали. Она ее открыла.

– Ну что, все уже случилось? – спросил мистер Янг. – Я муж. Отец. Оба.

Сестра Мэри ожидала, что американский культатташе будет похож на Блейка Каррингтона или Дж.Р.Эвинга… Мистер Янг не был похож ни на одного экранного американца, кроме одного дядюшки-шерифа в наинеприятнейшем из виденных ею детективов[8]. Он ее здорово разочаровал – как и его свитер.

Мэри проглотила свое разочарование.

– О-о-о, да, – сказала она. – Поздравляю! Ваша жена заснула, бедняжка…

Мистер Янг кинул быстрый взгляд через ее плечо.

– Двойня? – вопросил он, потянулся было к своей трубке, отдернул руку и вновь потянулся. – Двойня? Никто не говорил, что будет двойня!

– О нет! – быстро ответила сестра Мэри. – Этот ваш. Второй… э… чей-то еще. Я за ним просто приглядываю, пока сестра Грэйс не вернется. Нет, – повторила она, указывая на Мятежника, Разрушителя Царств, Ангела Бездонной Ямы, Великого Зверя по имени Дракон, Принца Сего Мира, Отца Лжи, Сатанинского Отпрыска и Повелителя Тьмы, – этот точно ваш. Стоит только оглядеть его с головы до маленьких копытцев, и это сразу становится понятно… То бишь копытцев у него, конечно, нет! – спешно поправилась она.

Мистер Янг взглянул вниз.

– Да… – сказал он с сомнением в голосе. – На моих предков похож… С ним, э-э, все нормально, да?

– Да, – ответила сестра Мэри. – Он совершенно обычный ребенок, – добавила она. – Совершенно-совершенно…

Последовала долгая пауза, во время которой двое глядели на спящего ребенка.

– У вас нет американского акцента, – наконец прервала молчание сестра Мэри. – Вы здесь давно?

– Десять лет уже, – слегка удивленно ответил мистер Янг. – Работа переместилась, видите ли, пришлось и мне переехать вместе с ней.

– Я всегда считала, что такая работа очень увлекательна, – сказала сестра Мэри. Мистер Янг благодарно ей улыбнулся. Мало кто мог увидеть, а еще меньше – полюбить привлекательные, по его мнению, стороны бухгалтерской работы…

– Должно быть, там, где вы жили раньше, все было совершенно по-другому, – продолжала сестра Мэри.

– Наверное, – ответил мистер Янг, который никогда об этом не задумывался. Латтон, насколько он помнил, был очень похож на Тадфилд. Те же заборы между домом и железнодорожной станцией. Те же люди.

– Здания, например, были повыше, – сказала сестра Мэри отчаянно.

Мистер Янг на нее уставился. Он мог вспомнить разве что одно здание – с офисами «Эйлайенс энд Лейчестер».

– Вы, наверное, ходите на кучу вечеринок, – сказала монашка.

А. Наконец-то хорошая тема… Дейдре такие очень нравились.

– Точно, – сказал он с чувством. – Дейдра для них джем делает. А мне приходится с Белым Слоном помогать.

Это была та часть жизни общества, собирающегося в Букингемском дворце, о которой сестра Мэри и не догадывалась.

– Должно быть, это подарки Королеве, – кивнула она. – Я читала о том, что иностранные послы дарят ей разные разности.

– Простите?

– Я, знаете ли, большая фанатка Королевской Семьи.

– О, я тоже, – отозвался мистер Янг, благодарно впрыгивая на новую ледяную дорожку в путаной реке сознания. Да, с Королевской Семьей проблем не было. С ее лучшими членами, понятно, которые своим присутствием помогали маханию рук и открытию мостов. Но не с теми, что ночи напролет торчали на дискотеках, и которых тошнило прямо на папарацци[9].

Это славно, – сказала сестра Мэри. – А то я-то думала, американцы их не очень любят.

Она продолжала чирикать, помня инструкцию, что члены Ордена всегда должны говорить все, что у них на душе… Мистер Янг больше не мог слушать, и слишком устал, чтобы волноваться из-за какого-то там разговора. Должно быть, религиозная жизнь сделала этих людей слегка странными. Ему очень хотелось, чтобы миссис Янг проснулась. Потом одно из слов в потоке, исходящем из уст сестры Мэри, задело струну надежды в его сознании.

– Нет ли, случайно, возможности достать для меня чая? Может быть хоть маленькую чашечку? – попробовал он.

– О господи, о чем же я думаю? – вскричала сестра Мэри, и ее рука взмыла ко рту.

Мистер Янг ничего не сказал.

– Сейчас же займусь, – сказала она. – Только, вы уверены, что не хотите кофе? На следующем этаже есть одна из этих новомодных машин.

– Чая, пожалуйста, – ответил мистер Янг.

– О, да вы действительно стали прям как мы! – весело бросила сестра Мэри, выбегая.

Мистер Янг, оставленный наедине со спящей женой и двумя младенцами, уселся в кресло. Да, все эти странности, должно быть, от ранних подъемов, частого преклонения колен и всего подобного – хорошие люди, конечно, но явно слегка сдвинутые. Хотя, как-то он видел фильм Кена Рассела с монашками. Там, вроде бы, таких вещей не происходило, но дыма без огня не бывает…

Он вздохнул.

Тут-то и проснулся Ребенок А – и сразу по-настоящему громко заорал.

Мистер Янг за всю свою жизнь так и не научился успокаивать ребенка. Собственно, у него никогда не хватало духа даже попробовать… Он всегда уважал сэра Уинстона Черчилля, и похлопывать по заднице его маленькие копии было неудобно.

– Добро пожаловать в мир, – сказал он. – Скоро к нему привыкнешь.

Малыш закрыл рот и злобно на него взглянул – словно он был непокорным генералом.

Как раз в этот момент вернулась сестра Мэри с чаем. Сатанист она там или нет, но она нашла тарелку и поместила на нее кучку мороженых бисквитов. Таких, какие можно получить только в придачу к чаепитию. Бисквит мистера Янга был настолько же розов, насколько розов хирургический инструмент, а к белому льду кто-то добавил снеговика.

– Не думаю, что вы обычно такие едите, – сказала монашка. – Это то, что вы зовете печеньем, а мы – бисквитами.

Мистер Янг открыл было рот, чтобы объяснить, что и он называет бисквиты бисквитами, и даже обитатели Латтона так же их называли, но тут в комнату, задыхаясь, влетела еще одна монашка.

Она взглянула на сестру Мэри, поняла, что мистер Янг понятия не имеет о пентаграммах, и ограничилась указыванием на Ребенка А и подмигиванием.

Сестра Мэри кивнула и мигнула в ответ.

Монашка укатила ребенка.

Подмигивание – один из самых многосторонних способов человеческого общения. Можно кучу всего сказать подмигиванием. К примеру, подмигивание новой монашки значило:

Где ты была?! Ребенок Б родился, мы готовы произвести обмен, а ты вдруг оказалась не в той комнате с Мятежником, Разрушителем Царств, Ангелом Бездонной Ямы, Великим Зверем по имени Дракон, Принцем Сего Мира, Отцом Лжи, Сатанинским Отпрыском и Повелителем Тьмы, да еще и чаи распиваешь. Меня чуть не застрелили, понимаешь ты это?

И, по ее мнению, ответное подмигивание сестры Мэри значило:

Вот Мятежник, Разрушитель Царств, Ангел Бездонной Ямы, Великий Зверь по имени Дракон, Принц Сего Мира, Отец Лжи, Сатанинский Отпрыск и Повелитель Тьмы, и я не могу говорить, пока здесь находится этот иностранец.

А сестра Мэри считала, что подмигивание пришедшей значило:

Молодчина, сестра Мэри – сама детей поменяла! Теперь укажи мне лишнего ребенка, и я тебе позволю спокойно попить чаю с Его Высокопревосходительством, американским культатташе.

А ее собственное подмигивание значило:

Вот, дорогуша, вот Ребенок Б, убери его и дай мне поболтать с Его Превосходительством. Я давно его хотела спросить, почему у них там куча высоких зданий с зеркальными окнами.

Все эти тонкости не были поняты мистером Янгом, который был здорово смущен во время этого обмена и подумал: «Да, этот мистер Рассел знал, о чем говорил, это точно!».

Ошибка сестры Мэри могла бы быть замечена второй монашкой, если бы ее в комнате миссис Даулинг все время не отвлекали люди из спецслужб, которые смотрели на нее с постоянно растущей тревогой. Это происходило из-за того, что их натренировали совершенно определенным образом реагировать на людей в широкой одежде и больших головных уборах, вот бедняги и мучались теперь из-за конфликта сигналов. А люди, мучающиеся из-за конфликта сигналов – совсем не самые лучшие люди для держания оружия, особенно если они только что видели деторождение – точно не американский способ прибавления мирового народонаселения. К тому же, они слышали, что в здании полно религиозных фанатиков.

Миссис Янг перевернулась.

– Вы уже выбрали для него имя? – лукаво спросила сестра Мэри.

– Хмм? – отозвался мистер Янг. – А. Еще нет, вообще-то… Была бы девочка, назвали бы Люсиндой в честь матери. Или Жермен – Дейдрин вариант.

– Баламут – неплохое имя, – бросила монашка, вспомнив классику. – Или Дамиэн… Дамиэн – очень популярное сейчас имя.


Анафеме Приббор – ее мать, которая плохо разбиралась в церковных делах, прочла в один прекрасный день это слово и подумала, что оно вполне подходит в качестве женского имени – было восемь с половиной лет, она читала Книгу – под одеялом, с фонариком.

Другие дети учились читать по классическим букварям с красочными картинками яблок, мячей, тараканов и тому подобного. Не так было в семье Приббор – Анафема училась читать по Книге.

Не было в ней ни яблок, ни мячей. Была неплохая гравюра восемнадцатого века с изображением горящей на костре – и весьма радостной по этому поводу – Агнес Безумцер.

Первое слово, которое девочка смогла разобрать, было «прелестные». Очень мало детей в возрасте восьми с половиной лет знало, что, кроме всего прочего, оно значит «совершенно точные». Одной из знающих это была Анафема.

Следующее слово было «аккуратные».

Первым прочитанным ей вслух предложением было:

«Говорю вам сие, и запомните вы слова мои. Поедут Четверо, и еще Четверо, а также Трое покатятся по небу, и Один помчится, огнем окруженный, и ничто остановить не сможет их: ни рыба, ни ливень, ни дороги, ни демон, ни ангел. И тебя они также возьмут с собой, Анафема».

Анафеме нравилось про себя читать.

(Были книги, которые внимательные родители, читающие вполне определенные воскресные газеты, могли приобрести – с именем ребенка как главного героя или героини. Это делалось для повышения интереса к книге. В случае Анафемы, в книге была не только она – на настоящий момент лишь в одном месте – но также ее родители, и их родители, и все – аж до семнадцатого века. На тот момент она была слишком молода и эгоцентрична, чтобы придать должную важность тому, что в книге ни словом не упоминались ее дети, да и что-либо, отстоящее более чем на одиннадцать лет от сегодняшнего дня. Когда тебе восемь с половиной, одиннадцать лет – целая жизнь, собственно, если верить Книге, так и будет…)

Она была умным ребенком с бледным лицом, черными глазами и черными волосами. Как правило, она заставляла людей чувствовать себя неудобно – семейная способность, унаследованная, вместе с большими, чем ей было нужно, экстрасенсорными способностями, от своей пра-пра-пра-пра-прабабушки.

Она рано повзрослела и научилась держать себя в руках. Единственная вещь, за которую Анафему осмеливались поругивать учителя, это ее произношение – не ужасное, просто опоздавшее на 300 лет.


Монашки взяли Ребенка А и заменили им Ребенка Б под носом жены атташе и людей из Секретной Службы, воспользовавшись следующим хитрым способом: одного ребенка укатили («взвесить надо, милая, таков закон»), а чуть позже вкатили уже другого.

Самого культатташе, Фаддеуса Дж.Даулинга, за несколько дней до того спешно вызвали в Вашингтон, но он все время, пока жена рождала, был связан с ней по телефону и пытался хоть этим ей помогать.

Но мешало то, что по другой линии он одновременно говорил с советником по вложению денег. Один раз даже вынужден был отвлечься от жены на целых двадцать минут.

Но это было нормально.

Деторождение – самое радостное ощущение из тех, которыми двое могут поделиться, и он ни секунды не собирался упускать.

Один из ребят из спецслужб все для него заснял на видео.


Зло, в целом, не спит – и потому не понимает, зачем сон нужен всем остальным. Но Кроули сон нравился – это один из тех приятных процессов, которые можно испробовать только на Земле. Особенно он приятен, когда плотно наешься. Он, к примеру, весь девятнадцатый век проспал… Не потому, что так было надо, а потому, что так хотелось[10].

Сон, это всего лишь один из множества процессов, доступных только жителям Земли. Что ж, пора начать по-настоящему наслаждаться и остальными, пока еще есть время.

«Бентли» ревел в ночи, стремясь на восток.

В принципе, Кроули был совсем не против Армагеддона. Если бы его спросили, почему он провел века, играя с человечеством, он бы ответил: «Естественно, чтобы случился Армагеддон, в котором победит Ад». Но одно дело – работа ради него, и совсем другое – видеть, как он неумолимо приближается.

Кроули знал, что после конца света он останется в живых – он же бессмертный, у него нет выбора. Но он всегда надеялся, что конец света будет не скоро…

Потому что он любил людей. Очень крупный недостаток для демона.

Нет, конечно же, он делал все, чтобы сделать их короткие жизни несчастными, такая уж у него была работа, но ни одно его изобретение не было настолько же ужасным, насколько их собственные. Видно, у них был такой талант… Как-то это было в них встроено. Они рождались в мире, который был против них – в тысячах мелочей, – и большую часть своей энергии тратили на то, чтобы сделать его еще хуже. С течением времени Кроули все труднее и труднее становилось сделать что-то демоническое и при этом выделяющееся на фоне человеческих гадостей. За прошедшее тысячелетие он не раз подумывал о том, чтобы послать Вниз письмо со словами типа: «Слушайте, мы прямо сейчас можем сдаться, закрыть Дис, Пандемонеум и все прочие места и придти сюда, мы не сможем сделать с ними ничего такого, чего они сами с собой не могут сделать». А они частенько делают такое, о чем мы и подумать не могли – в основном с помощью электродов. У них есть изобретательность. И, само собой, электричество.

Один из них это написал, верно?… «Ад пуст, и здесь все черти»[11].

Кроули хвалили за Испанскую Инквизицию. Он был тогда в Испании, в основном шлялся в приятных местах вокруг кантин, и ничего об Инквизиции даже не слышал, пока не прибыла похвала. Он сходил посмотреть, вернулся и целую неделю не выходил из запоя…

Иеронимус Босх, этот – просто сумасшедший!

А когда ты начинал думать, что они злобнее, чем Ад, они вдруг совершали такие благородные вещи – Небесам такие и не снились… Частенько один и тот же человек делал и зло, и добро. Это все из-за свободы воли, понятно. Все дело было в ней.

Азирафаил как-то попытался это ему объяснить.

– Все дело в том, – сказал он – это было где-то в районе 1020-го, когда они заключили свое маленькое Соглашение, – все дело в том, что человек хорош или плох, когда он этого хочет. А существа типа Кроули и, конечно, его самого (Азирафаила), с самого начала выбирают свой путь и с него не сворачивают. Люди не могли стать истинно святыми, – добавил он, – пока у них нет возможности побыть истинно плохими.

Кроули об этом подумал и (где-то в районе 1023-го) сказал:

– Погоди, это же работает, только в том случае, если изначально все равны, точно? Нельзя ожидать от кого-то, рожденного в грязной хижине, что он будет вести себя так же, как рожденный в замке.

– А-а, – ответил Азирафаил, – это-то и интересно. Чем ниже ты начинаешь, чем больше у тебя возможностей.

– Это безумие, – сказал Кроули.

– Нет, – покачал головой Азирафаил, – это основы мира.

Азирафаил. Конечно же, Враг. Но враг уже шесть тысяч лет – скорее друг.

Кроули нагнулся и поднял телефонную трубку.

Конечно, у демонов не должно было быть свободы воли. Но невозможно было так долго пробыть среди людей и ничему у них не научиться.


Мистер Янг отказался и от Дамиэна, и от Баламута, да и от всех других предложений сестры Мэри Болтливой, включавших в себя половину Ада и половину Золотого Века Голливуда.

– Ну, – наконец слегка обиженно сказала она, – не думаю, что с именем Эррол что-то не так… Или Кэри. Оба имени – хорошие, американские.

– Я думал о чем-то более традиционном, – объяснил мистер Янг. – У нас в семье всегда использовали старые добрые имена…

Сестра Мэри просияла.

– Это правильно. По мне, нет ничего лучше старых имен.

– Нормальное английское имя, как у людей из Библии, – сказал мистер Янг. – Мэтью[12], Марк, Люк[13] или Джон[14], – продолжил он задумчиво. Сестра Мэри моргнула. – Только мне они всегда казались не хорошими классическими именами а, скорее, именами ковбоев и футболистов – добавил мистер Янг.

Саул – хорошее имя, – помогла ему сестра Мэри.

– Это уж слишком старомодно, – ответил мистер Янг.

– Тогда как насчет Каина[15]? Очень ведь современно звучит, – попыталась сестра Мэри.

Хмм, – мистер Янг покачал головой.

– Что ж, есть еще… ну, есть еще Адам, – сказала сестра Мэри. «Достаточно безопасно», – подумала она.

– Адам? – переспросил мистер Янг.


Хотелось бы, чтобы монашки-сатанистки тайно отдали кому-нибудь на воспитание лишнего младенца – ребенка Б. Чтобы он вырос нормальным, счастливым, хохочущим и активным ребенком, а еще чуть позже превратился бы в нормального, довольного жизнью подростка.

Может, так и произошло.

Помечтайте о его школьной награде за прилежание, его ничем не выделяющейся, но приятной жизни в университетские годы, его работе в департаменте распределения зарплат Строительного Общества Тадфилда и Нортона, его красавице-жене. Может, захотите представить детей и хобби – скажем, починку старых мотоциклов, или разведение тропических рыб…

Вы не хотите сами придумать, что могло бы случиться с Ребенком Б?

Нам, к тому же, ваша версия больше нравится.

Должно быть, он получает призы за своих тропических рыб…


В маленьком домике в Доркинге, что в Саррее, в окне спальни горел свет.

Ньютону Пульциферу было двенадцать, он был тощ, носил очки и несколько часов назад должен был пойти спать.

Его мать, однако, верила в гениальность ребенка и разрешала ему ложиться позже, чтобы он успевал делать свои «эксперименты».

Сейчас он проводил следующий – менял вилку на древнем радиоприемнике «Bakelite», который ему дала мать, чтобы он с ним поиграл. Он сидел за тем, что гордо называл «рабочее место» – старый разбитый стол, покрытый обрывками проволоки, батарейками, маленькими лампочками и набором конструктора «Электроник», который никогда не работал. Если уж быть честным, радио он тоже не смог заставить работать, хотя с другой стороны, он ни в одном деле не смог добраться до конечной стадии.

С потолка на шелковых шнурах свисали три несколько кривых модели самолетов. Даже случайный наблюдатель увидел бы, что они сделаны кем-то, кто был сразу и старателен, и очень осторожен, а также совершенно не умел делать модели самолетов. Сам Ньютон был ими невероятно горд, даже моделью «Spitfire», у которого он так и не сумел правильно собрать крылья.

Он загнал очки обратно на переносицу, взглянул на собранную вилку и положил на стол отвертку.

В этот раз он очень надеялся на успех, как-никак прочел все инструкции по смене вилок в «Собственной книге мальчика про практическую электронику, включающей Сто и Одну Безопасную и Поучительную Вещь, которую можно проделать с электричеством», и старательно им следовал. Нужного цвета провода прикрепил к соответствующим штырькам, проверил на месте ли предохранитель, завернул все обратно. Пока никаких проблем.

Он воткнул вилку приемника в розетку. Потом нажал кнопку «Вкл.»…

Все огни в доме погасли.

Ньютон просиял от гордости. Уже лучше. В прошлый раз он отключил весь свет в Доркинге, приходил электрик и серьезно говорил с мамой.

У него была сильнейшая но абсолютно не взаимная страсть к вещам, связанным с электричеством. У них в школе был компьютер, и полдюжины детей оставались после уроков и работали с продырявленными карточками. Когда ответственный учитель наконец уступил мольбам Ньютона включить его в их число, тот смог всунуть в компьютер только одну карточку. Машина ее зажевала, подавилась и умерла.

Ньютон был уверен, что будущее было за компьютерами, и когда оно наступит, он будет готов – будет первым в новых технологиях.

У будущего были свои мысли по этому поводу. Достаточно заглянуть в Книгу, чтобы их узнать.


«Адам», – подумал мистер Янг. Он произнес это имя, чтобы прислушаться к звучанию. «Адам». Хмм… Он взглянул вниз, на золотые кудри Мятежника, Разрушителя Царств, Ангела Бездонной Ямы, Великого Зверя по имени Дракон, Принца Сего Мира, Отца Лжи, Сатанинского Отпрыска и Повелителя Тьмы.

– Знаете, – заключил он немного спустя, – ему, по-моему, и правда подходит имя Адам.


Эта ночь не была темной и грозовой.

Такая случилась только через двое суток после того, как и миссис Даулинг, миссис Янг и оба ребенка покинули здание больницы. Ночь тогда была очень темной, а гроза – очень сильной, и когда последняя достигла апогея – в районе полуночи – молния ударила в Монастырь Чирикающего Ордена и подожгла крышу ризницы.

Никто от огня серьезно не пострадал, хотя пожар продолжался несколько часов, нанеся серьезный ущерб зданию.

Поджигатель скрывался на одной из ближайших крыш и наблюдал за пожаром. Он был высок, тощ… и был он Герцогом Ада. Это было последнее из того, что нужно было сделать перед возвращением под землю – что ж, он это сделал…

С остальным спокойно справится Кроули.

Хастур отправился домой.


В принципе, Азирафаил был одним из ангелов Начал, вот только люди теперь не слишком-то уважали элиту Неба.

В другой ситуации ни он, ни Кроули не выбрали бы компанию друг друга, а так… Два человека (вернее, два человекоподобных создания) в мире, и их Соглашение, за время своего действия, обоим принесло много пользы. К тому же, привыкаешь к лицу, которое более-менее постоянно видишь в течении шести тысяч лет.

Соглашение было таким простым, что, в общем-то, заглавной буквы не заслуживало (получило ее лишь за то, что так долго продержалось). Это было разумное Соглашение – многие агенты, работающие в отвратительных условиях далеко-далеко от своих руководителей, заключают подобные соглашения с агентами противника, поняв, что у них с близкими врагами куда больше общего, чем с далекими союзниками. Означало оно полное невмешательство в дела друг друга. Оно позволяло создать такой баланс, при котором ни один не победит, и ни один и не проиграет, к тому же, оба могли регулярно показывать своим повелителям, какие замечательные шаги они предпринимают, чтобы победить хитрого и хорошо информированного противника.

В данном случае оно означало, что Кроули разрешалось продолжать беспрепятственную работу с Манчестером, а Азирафаилу никто не мешал во всем Шропшире. Кроули получил Глазго, Азирафаил – Эдинбург (никто не взял под ответственность Милтон Кейнс, но оба представили его как свой успех[16].

К тому же, конечно, меж ними считалось правильным помогать друг другу, когда это подсказывал здравый смысл. Оба ведь были из ангелов. Если некто, быстренько соблазнившись, шел прямой дорогой в Ад, было разумным прошвырнуться по городу и создать где-нибудь короткий момент священного экстаза. Это ведь все равно сделают, но если к этому подойти разумно, можно сэкономить кучу времени и денег…

Азирафаил время от времени чувствовал свою вину по этому поводу, но века среди людей имели на него тот же эффект, что и на Кроули (только менялся он в обратном направлении).

К тому же, Властям наплевать на то, кто что делал, лишь бы дело делалось.

В настоящий момент, Азирафаил стоял с Кроули у пруда в парке Сент-Джеймс. Они кормили уток.

Утки из парка Сент-Джеймс так привыкли, что их кормят тайно встречающиеся секретные агенты, что у них выработался новый условный рефлекс. Если такую утку посадить в лабораторную клетку и показать ей фотографию двух мужчин – один обычно носит куртку с меховым воротником, другой что-то темное и шарф – она обязательно взглянет вверх с ожиданием во взоре. Ржаной хлеб русского культатташе хватают простые утки, а мокрый «Ховис с Мэрмайтом» главы МИ9 любят снобы утиной стаи.

Азирафаил кинул корку плохо выглядящему селезню, тот ее схватил и мгновенно утонул.

Ангел повернулся к Кроули.

– Что это ты вытворяешь, мой дорогой, – пробормотал он.

– Прости, – извинился Кроули. – Забылся.

Селезень сердито всплыл на поверхность.

– Конечно, мы знали, что что-то происходит, – сказал Азирафаил. – Но я как-то думал, что все случится в Америке. Там такое любят…

– Может, там и случится, – грустно откликнулся Кроули. Он бросил взгляд сквозь парк на «Бентли», заднее колесо которого было аккуратно зажато штрафными полицейскими зажимами.

– А, да. Американский дипломат, – вспомнил ангел. – Несколько театрально, по-моему. Как будто Армагеддон – какое-то киношоу, которое надо продать в как можно большее число стран.

– Во все страны, – поправил его Кроули. – Земля и все ее царства.

Азирафаил бросил уткам последний кусок хлеба, выкинул пакет в урну, и они отправилась к Болгарскому Морскому Атташе – подозрительному человеку в кембриджском галстуке.

Он повернулся, чтобы видеть лицо Кроули.

– Мы, конечно, победим, – сказал он.

– Ты этого не хочешь, – ответил демон.

– Скажи, почему ты так решил?

– Слушай, – отчаянно сказал Кроули, – сколько, по твоему, у вашей стороны музыкантов, а? Я имею в виду, первоклассных.

Азирафаил вдруг смутился.

– Ну, думаю… – начал он.

– Двое, – подсказал Кроули. – Эльгар и Лист. И все. Остальные все у нас. Бетховен, Брамс, все Бахи, Моцарт… Можешь себе представить вечность с Эльгаром?

Азирафаил зажмурился.

– Легко, – простонал он.

– Ну вот, – сказал Кроули тоном триумфатора. Он отлично знал ахиллесову пяту Азирафаила… – Никаких компакт-дисков. Никакого Альберт Холла. Никаких танцев. Никакого Глиндборна. Только небесная гармония круглые сутки…

– Основы мира не меняются, – пробормотал Азирафаил.

– Как яйца без соли, следовало бы тебе добавить. Кстати – ни соли, ни яиц ведь тоже не будет. Не будет и Гравлакса с соусом из петрушки. Никаких замечательных маленьких ресторанчиков, где тебя все знают. Никаких кроссвордов из «Дейли Телеграф». Никаких антикварных магазинов. И никаких книжных, кстати. Никаких старых редакций. Никаких серебряных портсигаров с нюхательным табаком эпохи Регентства во Франции, – Кроули наскреб дно бочки интересов Азирафаила.

– Но жизнь станет лучше после нашей победы! – прохрипел ангел.

– Но будет совершенно неинтересной. Слушай, ты же знаешь, что я прав. Тебе будет так же неудобно с арфой, как мне с вилами.

– Мы на арфах не играем, ты же знаешь.

– А мы вилами не пользуемся. Это был, просто, оборот речи.

Они поглядели друг на друга.

Азирафаил развел своими наманикюренными руками.

– Наши люди, знаешь ли, весьма счастливы, что это наконец-то близится. Для этого и работали. Последний, важнейший тест. Огненные мечи, Четыре Всадника, кровавые моря, все остальные дурацкие дела, – он пожал плечами.

– А потом «Игра Окончена, Вставьте Монету»? – грустно усмехнулся Кроули.

– Иногда мне трудновато понять твою речь.

– Мне нравятся моря – какие они есть. Армагеддона не должно быть. Не надо устраивать проверку всему, разрушая его до основания, только для того, чтобы проверить, правильно ли все было сделано.

Азирафаил опять пожал плечами.

– Такова уж высшая мудрость… – Ангел поежился и запахнулся в куртку. Над городом собирались серые облака… – Пошли куда-нибудь, где тепло, – предложил он.

– Ты мне предлагаешь? – отозвался Кроули угрюмо.

Какое-то время они шагали в мрачном молчании.

– Не то чтобы я был с тобой не согласен, – сказал ангел, когда они тащились по траве. – Просто нельзя ослушаться. Ты же знаешь…

– И мне нельзя, – откликнулся Кроули.

Азирафаил кинул на него косой взгляд.

– Ой, ну не надо, – сказал он, – ты же демон!

– Да. Но ослушание моим нравится только как принцип. А какое-то определенное ослушание их серьезно раздражает.

– Типа неподчинения их приказам?

– Вот именно. Поражен, а? Хотя, наверное, нет. Сколько у нас времени, как думаешь?

Кроули махнул рукой в сторону «Бентли», и его дверцы открылись.

– Предсказания разное говорят, – ответил Азирафаил, садясь на заднее сиденье. – Но до конца века точно ничего не произойдет, хотя какие-то феномены могут и раньше случиться. Большинство пророков прошедшего тысячелетия больше волновали рифмы, чем точность.

Кроули ткнул пальцем в сторону ключа зажигания. Тот повернулся.

– Как это? – спросил он.

– Ну, – объяснил ангел, – «Один. И Окончится Жизнь Мира, в Трам-тарам-тарам. Два. Поглотят вас дыры». Потом три и так далее. А вот шесть в стих не ложится – хороший, видно, год на эту цифру придется.

– И что за феномены?

– Двухголовые телята, знаки в небесах, гуси, летящие задом наперед, дожди из рыбы. Присутствие Антихриста увеличивает количество случайностей.

– Хмм.

Кроули положил руки на руль «Бентли». Потом он что-то вспомнил и щелкнул пальцами.

С колеса исчезли зажимы.

– Давай поедим, – предложил он. – У меня должок с… когда же это было?

– Париж, 1793-ий, – напомнил Азирафаил.

– А, точно. Царство Ужаса. Там один из наших был или из ваших?

– Разве не ваш?

– Не помню. Но ресторан был хороший.

Когда они проезжали мимо пораженного полицейского, следящего за движением, его записная книжка внезапно загорелась, поразив Кроули.

– Я абсолютно уверен, что не собирался делать ничего такого, – заметил он.

Азирафаил покраснел.

– Это я сделал, – пояснил он. – Всегда думал, что ваши их изобрели.

– Да? А мы думали, они – ваше изобретение.

Кроули взглянул на дым в зеркало заднего вида.

– Вперед, – бросил он, – в «Ритц»!

Кроули не собирался заказывать столик. Пусть другие этим занимаются, всегда считал он, он и так обойдется.


Азирафаил собирал книги. Если бы он был до конца честен с собой, то давно бы признал, что завел свой магазин, просто чтобы хранить книги. Это не было необычно… Но поддерживая свою легенду (обычный продавец-букинист), он всеми способами, кроме насилия, препятствовал покупкам. Неприятные запахи сырости и плесени, злые взгляды, неудобные часы работы – все это давно было им отработано.

Он давно собирал книги и, как и большинство коллекционеров, специализировался.

У него было более шестидесяти книг предсказаний, говорящих о последних двух веках второго тысячелетия. Он очень любил первые издания Уайльда. И у него был полный набор Знаменитых Библий, названных так из-за ошибок печати.

Среди них были: Неправедная Библия, которую ошибка заставила говорить (в «Первом послании Коринфянам»): «Разве не знаете, что неправедные войдут в Царство Божие?»; и Порочная Библия, напечатанная Баркером и Лукасом в 1632, в которой из седьмой заповеди исчезло слово «не», и в результате она провозглашала: «Возжелай жену ближнего своего». А также Освобождающая Библия, Паточная Библия, Библия Стоящих Рыб, Черинг Кросская Библия и множество других… У Азирафаила они все были. Даже редчайшая Библия, опубликованная в 1651 лондонской фирмой Билтона и Скаггза.

Она была первой из их трех чудовищных неудач Билтона и Скаггза.

Книга была широко известна как Библия «Будь-Это-Все-Проклято». Длинная ошибка наборщика (если ее можно так назвать) случилась в 48 главе, в стихе 5 Книги Иезикииля:

"Подле границы Дана, от восточного края до западного, это один удел Асиру.

Подле границы Асира, от восточного края до западного, это один удел Неффалиму.

Подле границы Неффалима, от восточного края до западного, это один удел Менассии..

Будь это все проклято! Я по горло сыт сиим набиранием… Господин Билтон – абсолютно неблагороден, господин же Скаггз – мошенник и умеет лишь крепко сжимать кулаки. Говорю я вам, в день такой всякий, в ком есть хоть пол-литра смысла, должен на солнышке греться, а не мучиться на этой старой и заплесневелой Фабрике имени Матери Божией!

Подле границы Ефрема, от восточного края до западного, это один удел Рувиму[17]."

Вторая неудача имела место в 1653. Благодаря редкой удаче они достали одну из знаменитых «Потерянных Кварт» – три шекспировских пьесы, никогда не изданные в виде фолиантов, теперь полностью потерянные для искусствоведов и театров. До нас дошли только их названия… Вот самая ранняя пьеса Шекспира: «Комедия о Робин Гуде, или О лесе Шервуде»[18].

Господин Билтон за кварту заплатил аж шесть гиней и верил, что только на фолианте в твердой обложке заработает вдвое больше.

Потом он ее потерял.

Третья неудача Билтона и Скаггза ими обоими никогда не была понята до конца. Всюду книги пророчеств продавались в огромных количествах. Одни только «Центурии» Нострадамуса трижды переиздавали, и пять Нострадамусов (каждый объявлял, что остальные – самозванцы) разъезжали по стране и раздавали автографы направо и налево. Быстро исчезало из магазинов «Собрание пророчеств» Матери Шиптон…

Каждый крупный лондонский издатель – их было восемь – имел на руках хотя бы одну Книгу Пророчеств. Каждая из них была очень неаккуратна, но исходящий от них смутный дух вмешательства Небес делал их очень популярными. Продавались тысячи, даже десятки тысяч экземпляров.

– Чтоб печатать деньги, нужна лицензия! – сказал господин Билтон господину Скаггзу[19]. – Но народу надо как можно больше этого пророческого мусора! Мы должны срочно напечатать книгу пророчеств, сочиненную какой-нибудь неизвестной старухой!

Рукопись прибыла к их дверям на следующее утро, как всегда, внутренние часы автора его (точнее, ее) не подвели.

Ни господин Билтон, ни господин Скаггз и не подозревали, что посланная им рукопись – единственная за всю историю человечества пророческая книга, содержащая исключительно точные предсказания на следующие триста сорок с чем-то лет – точное и аккуратное описание событий, кульминацией которых будет Армагеддон. Она не ошибалась ни в одной малюсенькой детали.

Билтон и Скаггз опубликовали ее в Сентябре 1655-го, как раз к рождественской распродаже[20], и это была первая опубликованная в Англии книга, оставшаяся на складах.

Она не продавалась.

Даже копия в малюсеньком магазине в Ланкашире, на табличке рядом с которой было написано «Местный Автор».

Автор книги, некая Агнес Безумцер, не была этим удивлена – впрочем, удивить Агнес Безумцер могло лишь что-то уж совсем невероятное.

Да и потом, она ее не на продажу писала, не для королевских семей, и, даже, не для славы. Она ее написала только для того, чтобы получить бесплатный авторский экземпляр.

Никто не знает, что произошло с армиями непроданных экземпляров ее книги. Но точно ни одной нет ни в музеях, ни в частных коллекциях. Даже у Азирафаила ее не было; у него начинали дрожать коленки при одной мысли о том, что когда-нибудь он таки получит ее в свои наманикюренные руки.

На самом деле, во всем мире осталась лишь одна копия пророчеств Агнес Безумцер.

Она стояла в книжном шкафу примерно за сорок миль от того места, где Кроули и Азирафаил ели свой замечательный ленч и, образно говоря, только что затикала.


И вот уже прошло три часа… Три часа на Земле находился Антихрист, а один ангел и один демон за них троих старательно напивались.

Они сидели напротив друг друга в задней комнате азирафаилова грязного старого книжного магазина в Сохо.

У большинства книжных магазинов в Сохо есть такие комнаты, и большинство из них заполнено редкими, или, по крайней мере, очень дорогими, книгами. В книгах Азирафаила не было картинок – только старые коричневые обложки да хрустящие страницы. Изредка, если вынуждали обстоятельства, он одну из них продавал.

И, тоже изредка, к нему приходили серьезные мужчины в темных костюмах и очень вежливо предлагали ему продать магазин, чтобы превратить его в место, более подходящее к обстановке. Время от времени они предлагали деньги – пачки старых, мятых пятидесятифунтовых банкнот. А еще бывало, что во время разговора вокруг магазина ошивались другие мужчины в темных костюмах, качали головами и говорили о том, как легко загорается бумага, а уж если загорится, все здание сгорит.

Азирафаил улыбался, кивал и говорил, что он подумает о предложении. Они уходили. И никогда не возвращались.

То, что ты ангел, не означает, что ты дурак.

Стол перед парой был заставлен бутылками.

– Дело в…, – произнес Кроули, – дело в… Дело в…

Он попытался сфокусировать взгляд на Азирафаиле.

– Дело в…, – повторил он еще раз и попытался придумать, в чем дело.

– Дело в дельфинах, – наконец просветлел он, – вот в чем дело.

– Это рыбы такие, – кивнул Азирафаил.

– Не-не-не! – ответил Кроули, тряся пальцем. – Это млекопитающее. Самое настоящее млекопитающее. Разница в… – Кроули, продираясь сквозь болото своего сознания, попытался вспомнить разницу. – Разница в том, что они…

– Спариваются вне воды? – предположил Азирафаил.

Брови Кроули насупились.

– Не думаю. Нет, точно что-то не то. Что-то про их молодежь… – Он собрался. – Дело в… Дело в… Их мозгах.

Он потянулся за бутылкой.

– Что с их мозгами? – спросил ангел.

– Большие мозги. Вот в чем дело. Размером с… Размером с… Размером с ужасно большие мозги. Да еще и киты. Мозги мозгами погоняют, говорю тебе. Проклятое море просто кишит мозгами.

– Кракен, – кивнул Азирафаил, мрачно глядя в стакан.

Кроули уставился на него долгим смущенным взглядом человека, перед поездом мыслей которого вдруг провалились рельсы.

– А?

– Большая такая сволочь, – пояснил Азирафаил. – Спит в мрачных глубинах, на самом дне. Под кучей огромных, несчитанных полипол… полипо… огромных таких водорослей, вот… Должен подняться на поверхность в самом конце, когда море закипит.

– Да?

– Факт.

– Ну вот, – продолжил Кроули, откидываясь на спинку кресла. – Море кипит, все бедняги дельфины сварились, остальным наплевать… С гориллами то же. Говорят: «Ой, небо все красное, звезды на землю падают, что в бананах-то в наши дни?». А потом…

– Они, знаешь ли, гнезда делают, эти гориллы, – вспомнил ангел, в очередной раз наливая себе из бутылки – в третий раз ухитрился не промахнуться мимо стакана.

– Не-е…

– Клянусь Богом! В кино видел. Гнезда.

– Гнезда птицы делают, – поправил Кроули.

– Гнезда, – настаивал Азирафаил.

Кроули решил не спорить.

– Ладно, – сказал он. – Все звери, большие и салые. В смысле малые. Большие и малые. Многие с мозгами. А потом «бабах»…

– Но ты же часть этого, – указал Азирафаил. – Ты соблазняешь людей. И хорошо этого умеешь.

Кроули стукнул стаканом по столу.

– Это не то. Они не должны соглашаться. Это ж и есть основы мира, верно? Твоя сторона выдумала. Людей надо проверять… Только не на устойчивость к разрушению.

– Ладно, ладно. Мне это не нравится, как и тебе, но я же тебе говорил, что не могу ошлу… ошву… не делать то, что велено. Ангел, п'нимаешь.

– На Небесах нет театров, – заметил Кроули. – И почти нет фильмов.

– И не пытайся меня соблазнить, – ответил Азирафаил несчастно. – Я тебя знаю, старый ты змей.

– Ты подумай только, – продолжал Кроули безжалостно. – Знаешь, что такое вечность? Знаешь, что такое вечность? В смысле, ты знаешь, что такое вечность? Такая гора, понимаешь ли, в милю высотой, на краю Вселенной, и раз в тысячу лет такая маленькая птичка…

– Какая еще птичка? – подозрительно спросил Азирафаил.

– Маленькая птичка, про которую я говорю. И каждую тысячу лет…

– Что, все время одна птичка?

Кроули поколебался.

– Да, – кивнул он наконец.

– Жутко старая тогда птичка.

– Наверное. Каждую тысячу лет птичка взлетает…

– Хромает…

– Взлетает на вершину горы и точит свой клюв.

– Постой. Этого быть не может! Между Землей и краем Вселенной куча… – Ангел широко развел трясущимися руками. – Куча мусора, мой милый мальчик.

– Но она туда все равно добирается, – настаивал Кроули.

– Как? – спросил ангел.

– Не это важно!

– Может в звездолете долетает, – предположил ангел.

Кроули сделал паузу.

– Да, – наконец заговорил он. – Если тебе так удобнее. И эта птица…

– Только ведь мы говорим про край Вселенной, – заметил Азирафаил. – Так что это должен быть один из таких звездолетов, в котором конец пути только потомки увидят. Надо будет тогда сказать потомкам – мол, как долетите до Горы, надо… – он задумался. – Что же им сделать надо?

– Клюв о гору поточить, – подсказал Кроули. – А потом летит она обратно…

– В звездолете…

– А через тысячу лет опять возвращается, – быстро закончил Кроули.

Последовала секунда пьяного молчания.

– Зачем так напрягаться, просто чтобы клюв наточить? – подумал вслух Азирафаил.

– Слушай, – заговорил Кроули серьезно, – дело в том, что когда птичка до конца сточит гору, так, тогда…

Азирафаил открыл рот. Кроули знал, что сейчас он что-нибудь умное скажет насчет твердости птичьих клювов в сравнении с гранитными горами, и поспешил нанести удар.

– Тогда ты все еще не досмотришь «Звуки музыки».

Азирафаил застыл.

– А ведь он тебе понравится, – продолжал безжалостно Кроули. – Это точно.

– Мой милый мальчик…

– Выбора не будет.

– Слушай…

– У Небес никакого вкуса.

– Ну…

– И не единого ресторана, подающего суши.

Боль появилась на неожиданно серьезном лице ангела.

– Не могу с этим справиться, п'ка пьян, – бросил он. – Надо протрезветь.

Они оба мигнули, когда алкоголь покинул их системы кровообращения, и сели несколько более прилично. Азирафаил поправил свой галстук.

– Я не могу мешать священным планам, – прохрипел он.

Кроули задумчиво взглянул в свой стакан, а затем вновь его наполнил.

– А что насчет дьявольских? – спросил он.

– Прости?

– Ну, это же дьявольский план, разве нет? Мы им занимаемся. Моя сторона.

– А, но это часть большого священного плана, – указал Азирафаил. – Твоя сторона не может сделать ничего такого, что не являлось бы частью большого священного плана – опять основы мира, – добавил он с намеком на самодовольство.

– Как это?

– Эта… – Азирафаил раздраженно щелкнул пальцами. – Штука. Как же ты ее зовешь? Такая славная фраза. Что-то про расчеты, основанные на знании души…

– Предварительное психологическое планирование.

– Да, точно.

– Ну… если ты уверен… – протянул Кроули.

– Даже и не сомневайся.

Кроули лукаво взглянул на него.

– Тогда ты можешь быть уверен – поправь меня, если я не прав, – что противостояние этому – еще одна часть священного плана. В смысле, ты же должен постоянно расстраивать проделки Зла, да?

Азирафаил помолчал.

– Да, точно.

– Видишь проделку, расстраиваешь. Я прав?

– Приблизительно, приблизительно. Вообще-то, я предоставляю людям возможность собственноручно расстраивать планы. Основы мира, понимаешь ли.

– Да. Да. Все, что ты должен сделать, это расстроить планы. Потому что я абсолютно уверен, – важно говорил Кроули, – что рождение – лишь начало. Важно выращивание. И Влияния. Иначе ребенок никогда не узнает, как пользоваться своей силой. – Он помолчал. – Во всяком случае, пользоваться так, как требуется.

– Наша сторона будет, конечно, не против расстраивания твоих планов, – задумчиво кивнул Азирафаил. – Совсем не против…

– Да. Тебе на крыло медаль повесят! – подбадривающе усмехнулся ангелу Кроули.

– Интересно, что произойдет с ребенком, если его воспитают не слуги Сатаны? – спросил Азирафаил.

– Скорее всего, ничего. Он никогда ничего не узнает.

– Но генетика…

– Не говори мне про генетику! Она-то тут при чем? – хмыкнул Кроули. – Взгляни на Сатану. Его создали, чтобы был ангелом, а вырос – стал Великим Мятежником. Эх, если уж говорить про генетику, тогда ребенок вообще ангелом может стать… Ведь когда-то давным-давно его отец был важной персоной на Небесах. Говорить, что он вырастет демоном, поскольку его папа стал демоном, все равно, что сказать, что мышь, которой отрезали хвост, родит бесхвостую мышь. Поверь мне.

– И без сатанистского влияния, которому не противостоят…

– В худшем случае Аду придется все начать сначала. А Земля получит еще хотя бы одиннадцать лет. Это хоть чего-то стоит, верно?

Теперь Азирафаил опять выглядел задумчивым.

– Ты хочешь сказать, что сам по себе ребенок не зол? – спросил он медленно.

– Потенциально зол. И потенциально добр, я думаю. Он – просто огромный, мощный потенциал, ждущий оформления, – пояснил Кроули и пожал плечами. – Да и потом, что мы говорим про какие-то добро и зло. Они – всего лишь названия сторон. Мы это знаем.

– Да, думаю, стоит попробовать, – сказал ангел. Кроули подбадривающе кивнул.

– Согласились? – бросил демон и выставил вперед руку.

Ангел осторожно ее пожал.

– Это, точно, будет очень даже интересно, – улыбнулся он.

– И, если смотреть в будущее, делается для пользы ребенка, – добавил Кроули. – Мы будем кем-то вроде крестных отцов. Можно сказать, будем следить за его религиозным взрослением.

Азирафаил просветлел.

– Знаешь, я как-то об этом не подумал, – бросил он. – Крестные отцы. Будь я проклят!

– Это не так и плохо, когда привыкнешь, – ответил Кроули.


Она была известна под именем Рыжая Скарлетт. В то время она торговала оружием – и торговля уже начала ей надоедать. Она никогда не задерживалась на работе надолго. Триста, максимум четыреста лет… А то еще растопчут!

Волосы ее были каштанового цвета – не рыжие, не коричневые, а именно глубокого цвета вороненой меди, и падали они на ее талию шикарными косами, из-за которых мужчины легко могут начать драку – да, собственно, часто и начинали. Ее глаза были неприятного оранжевого цвета. На вид ей было двадцать пять, и так было всегда.

У нее был пыльный, кирпичного цвета грузовик, и она (совершенно невероятное умение) могла его перегнать через любую границу мира. Она ехала в маленькую восточно-африканскую страну, где теплилась гражданская война, ее товар – если повезет – разожжет ее пожар. К сожалению, грузовик сломался, и даже она не смогла его починить.

А она к тому времени очень неплохо разбиралась в машинах.

И вот она находилась в центре города[21]. Город этот был столицей Кумболо, африканской страны, которая уже три тысячи лет обходилась без войн. Лет примерно тридцать она была Страной-Сэра-Хамфри-Кларка, но так как в стране вообще не было минералов, и стратегически она была не более важна, чем банан, в ней сумасшедше быстро ввели самоуправление. Кумбололенд, возможно, была страной бедной, и, несомненно, скучной – зато мирной. Ее многочисленные племена, у которых были между собой нормальные отношения, давно перековали мечи на орала; в 1952-м на городской площади случилась драка между пьяным возницей повозки, запряженной быками, и настолько же пьяным вором, желавшим быков украсть – о ней говорили до сих пор.

Скарлетт зевнула, обмахнула голову широкой шляпой, чтобы было не так душно, оставила поломанный грузовик на улице и забрела в бар.

Она купила банку пива, осушила ее и улыбнулась бармену.

– У меня есть грузовик, который надо починить, – бросила она. – Есть здесь кто-нибудь, кто может помочь в этом?

Бармен обнажил в улыбке белые зубы. Его впечатлил ее способ пить пиво.

– Только Натан, мисс. Но Натан уехал в Каонду, посмотреть на ферму зятя.

Скарлетт купила еще пива.

– Так, и когда этот Натан вернется, как по-вашему?

– Может, через неделю, а может и через две, дорогая мисс. Ха, этот Натан, он бездельник, да…

Сказав это, бармен нагнулся вперед.

– Вы одна путешествуете, мисс? – спросил он.

– Да.

– Опасно, между прочим. Временами на дорогах попадаются скверные парни… Плохие. Не местные, – добавил он быстро.

Скарлетт подняла безупречную бровь.

Несмотря на жару, бармен задрожал.

– Спасибо, что предупредили, – промурлыкала Скарлетт. Ее голос звучал так, как звучит то, что скрывается в высокой траве, видимое, только если дергает ушами – пока мимо не идет что-то молоденькое и нежненькое.

Она кинула бармену свою шляпу и вышла на улицу.

Африканское жаркое солнце нагревало ее тело; ее грузовик стоял на улице, набитый оружием, пулями и минами. Он никуда не собирался.

Скарлетт кинула быстрый взгляд на грузовик.

На его крыше сидел гриф. Он уже триста миль проехал со Скарлетт. Сейчас он тихо рыгал.

Она обежала взглядом улицу: пара женщин болтала на углу, скучающий продавец сидел возле кучи разноцветных дынь, отгоняя мух, да в пыли играла кучка детей.

– Какого черта! – тихо пробормотала она. – Давно пора устроить отпуск.

Это было в среду.

А в пятницу город уже бушевал.

К следующему вторнику экономика Кумболо была разрушена, двадцать тысяч людей убито (в том числе и бармен – его застрелили мятежники во время атаки на баррикады на рынке), примерно сто тысяч было ранено, все оружие Скарлетт было использовано по назначению, а гриф умер от переедания.

Скарлетт уже покинула страну – на последнем поезде. Пора меняться, чувствовала она. Слишком долго она торговала оружием. Пришла пора перемен. Ей хотелось заняться чем-нибудь поинтереснее… Вот, скажем, неплохо было бы побыть журналисткой. Интересная возможность. Она обмахнулась своей шляпой и скрестила свои длинные ноги.

Неподалеку началась драка. Скарлетт усмехнулась. Люди всегда вокруг нее (и за нее) дрались. Что было очень приятно, конечно.


У Соболля были черные волосы, аккуратно подстриженная черная борода, и он только что решил создать корпорацию.

Он сидел за рюмкой на пару со своим бухгалтером.

– Как дела, Фрэнни? – спросил он ее.

– Двадцать миллионов экземпляров уже продали! Можете поверить?

Напитками они развлекались в ресторане «Верх Шестерок», на вершине дома 666 по Пятой авеню в Нью-Йорке. Это место чуть-чуть поражало Соболля. Ночью из окон ресторана был виден весь Нью-Йорк, а весь Нью-Йорк видел огромные 666 на каждой из четырех сторон здания. Да-да, конечно, это всего лишь номер, до него не так-то просто дойти при такой длине улицы – но все равно смешно.

Соболль и бухгалтер только что вернулись из маленького, дорогого, а главное, одного из лучших ресторанов Гринвич-Вилледжа, где еда была полностью nouvelle[22]: маленькое бобовое зернышко, горошинка и шкурка от куриной грудки, аккуратно разложенные на маленькой квадратной тарелочке.

Соболль выдумал это блюдо в прошлый свой визит в Париж.

Его бухгалтер съела свою порцию менее, чем за пятьдесят секунд, а все остальное время бросала взгляды на тарелку, на ножи и – время от времени – на других обедающих, взгляды такие, словно ее интересовало, какой у них вкус (да, собственно, так и было). Соболля это здорово поражало.

Он поигрался со своим «Перриером».

– Двадцать миллионов, а? Это совсем неплохо.

– Это чудесно!

– Значит, правда, вот-вот станем корпорацией… Пора заняться серьезным делом, не правда ли? Калифорнией, думаю. Мне нужны фабрики, рестораны, все, скопом. Пока не будем брать издательские компании, но их службы безопасности пора уже купить. Да?

Фрэнни кивнула.

– Звучит отлично, Соболль. Надо будет…

Ее прервал скелет. Скелет в платье от «Диор», с загорелой кожей, натянутой – кажется, вот-вот сорвется – на изящные кости. У скелета были длинные светлые волосы и красивые накрашенные губы: именно на него показывали бы матери всего мира, поучая детей: «Вот что произойдет с тобой, если не будешь есть зелень». Он выглядел как стильная реклама голодания…

Это была знаменитая нью-йоркская топ-модель, и в руках у нее была книга. Она спросила:

– Послушайте, мистер Соболль, я не очень вам помешала, я не отвлекла вас от важных дел? Просто, эта ваша книга изменила всю мою жизнь – не могли бы вы ее для меня подписать?

Она умоляюще уставилась на него глазами, скрытыми в глубоких и замечательно оттененных впадинах.

Соболль снисходительно кивнул и взял у нее книгу.

Понятно было, как она его узнала – его темные серые глаза взирали на мир с фотографии на блестящей обложке. «Диета без пищи: сделайся тощим и изящным», называлась эта книга; «Лучшая книга века о диете».

– Как пишется ваше имя? – спросил он.

– Шеррил – два "р", одно "и" и одно "л".

– Вы мне напоминаете одного моего старого, старого друга, – сказал он ей, быстро и аккуратно выводя слова на обратной стороне обложки. – Прошу. Рад, что она вам понравилась. Фаната встретить всегда приятно.

Написал он вот что:

Шеррил,

Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай. Откр.6:6.

Доктор Вран Соболль.

– Из Библии, – пояснил он.

Она, благоговейно глядя на Соболля, закрыла книгу и отошла от стола, непрерывно его благодаря: он не знает, сколько это для нее значит, он изменил ее жизнь, честное слово…

На самом деле, у него не было никакого медицинского образования, потому что в дни его молодости не было университетов, но Соболль и без образования видел, что она скоро умрет. Может, пару месяцев протянет, не больше. Без пищи. Покончи с проблемой веса – а заодно и с собой.

Фрэнни голодно стучала по клавиатуре своего ноутбука, планируя следующую фазу трансформации пищевых привычек Запада. Соболль купил ей эту машину в подарок. Она была очень, очень дорогая, очень мощная и сверхтонкая. Он обожал тонкие вещи.

– Есть европейская компания, над которой мы можем получить полный контроль – Холдингз (Холдингз) Инкорпорейтед. Получим также контроль над налоговой базой Люксембурга. Если же будем гнать деньги через Кайманы в Люксембург, а оттуда в Швейцарию, мы сможем заплатить за фабрики в…

Но Соболль больше не слушал. Он вспоминал тот маленький ресторанчик. Он понял, что впервые видел столько голодных богачей.

Соболль улыбнулся широкой улыбкой, показывающей наслаждение от успеха работы, глубокое наслаждение. Он просто убивал время до главного события, но убивал он его такими вот изысканными способами. Да, убивал время, и иногда людей.


Иногда его звали Белли, или Бланк, или Альбус, или Мел, или Вайс, или Снегги, или еще каким-то из сотни имен. Его кожа была белой, волосы – блекло-светлыми, глаза – ярко-серыми. Люди, бегло взглянувшие на него – а на него все смотрели бегло – считали, что ему около двадцати.

Он был почти совершенно незапоминаем.

В отличие от двух своих коллег, он никогда не задерживался на одной работе надолго.

В разные времена у него были интереснейшие работы в разных интереснейших местах.

(Он работал на Чернобыльской АЭС, и на Виндскейле, и на Фри Майл Айленде, всюду на мелких и не особенно важных работах.)

Он был незаметным, но ценным членом многих изобретательских команд.

(Он помог изобрести газолиновый мотор, пластмассу и баночки с вытягиваемым за кольцо верхом.)

Он мог заниматься чем угодно.

Его никто не замечал. Он был ненавязчив, но его присутствие создавало кумулятивный эффект. Если задуматься, можно было понять, что он должен был где-то быть, что-то делать. Может, даже, он говорил с вами. Но его так легко забыть, этого мистера Уайта.

В настоящий момент он работал на палубе нефтяного танкера, плывущего в Токио.

Капитан напился и сидел в каюте. Первый помощник был где-то на носу судна. Второй – на камбузе. Вот, собственно, и вся команда – судно было почти полностью автоматизировано. Человеку на нем оставалось очень мало работы.

Впрочем, если бы человек совершенно случайно нажал на мостике кнопку с надписью «АВАРИЙНЫЙ СБРОС ГРУЗА», автоматические системы позаботились бы о том, чтобы куча черной жижи отправилась в море – тысячи тонн нефти, которая очень плохо повлияет на живущих рядом птиц, рыб, растительность, животных и людей. Естественно, у кнопки была куча специальных хитрых замков и спецблоков с защитой от дураков, но так же всегда бывает.

Потом было долгое разбирательство насчет того, чья это все-таки была вина. В конце концов вопрос так и остался нерешенным, а вину распределили поровну. Ни капитан, ни первый помощник, ни второй никогда больше не работали.

Почему-то, ища виновных, все как-то забыли про матроса Белли, который к тому времени уже преодолел полпути до Индонезии на старом пароходе, доверху заваленном ржавеющими металлическими бочками с особенно ядовитым уничтожителем сорняков.


И был Еще Один. Он был на площади в Кумболо. И в ресторанах. И в рыбах, и в воздухе, и в бочках с уничтожителем сорняков. И на дорогах, и в домах, и в дворцах, и в хижинах.

Нигде он не был чужаком, и уйти от него было нельзя. Он делал то, что у него получалось лучше всего, и то, что он делал, было то, что он есть.

Он не ждал. Он работал.


Харриет Даулинг вернулась домой со своим малышом, которого – по совету сестры Веры Говорливой – более настойчивой, чем сестра Мэри – она назвала Колдуном.

Культатташе вернулся домой через неделю и объявил, что ребенок явно унаследовал лучшее от его предков. Он также поручил секретарше дать объявление в «Леди» насчет няни.

В одно рождество Кроули видел по телевизору «Мэри Поппинс» (за кулисами большинства телекомпаний Кроули был влиятельной персоной; больше всего он гордился изобретением игровых шоу). Он шутливо подумал, что эффективным и очень стильным способом избавления от очереди нянь у дома культатташе, будет ураган.

Он занялся хитрыми манипуляциями, в результате которых в назначенный день появилась лишь одна няня.

На ней был вязаный твидовый костюм и небольшие жемчужные сережки. Пожалуй, что-то в ней и говорило «няня» – но говорило так же тихо, как в тех людях, что нанимаются в британские дворецкие в некоторых американских фильмах. Также оно негромко покашливало и бормотало, что это очень может быть такая няня, какие рекламируют не специфицированные, но весьма определенные услуги в кое-каких журналах.

Ее плоские туфли похрустывали по гравийной дорожке, а сбоку от нее бежал серый пес, с клыков которого капала белая слюна. Его глаза горели алым цветом, и он голодно поглядывал в разные стороны.

Она подошла к тяжелой железной двери, улыбнулась – короткой удовлетворенной улыбкой – и позвонила в колокольчик. Он мрачно «динькнул».

Дверь открыл, как говорится, дворецкий старой школы[23].

Я Няня Асторет, – сказала она ему. – А это, – продолжила она (серый пес в это время осторожно посматривал на дворецкого, видно, обдумывая, где будет прятать от него кости), – Шарик.

Она оставила пса в саду, с блеском прошла собеседование, и миссис Даулинг повела няню на встречу с предметом ее забот.

Она неприятно улыбнулась.

– Какой славный мальчуган, – бросила она. – Ему скоро будет нужен трехколесный велосипед.

По одной из странных случайностей, еще один член обслуживающего персонала появился в тот же день. Это был садовник – и отличный, как выяснилось. Никто не понимал, как у него все получалось – ведь он никогда не брал в руки лопаты, и даже не пытался очистить сад от стай птиц, что его заполняли и садились на него при любой возможности. Он просто тихонько сидел в тени, а вокруг него цветник и сад цвели и цвели.

В те дни, когда няня получала выходные, Колдун приходил с ним повидаться, когда достаточно подрос, чтобы ходить.

– Вот Брат Слизняк, – говорил ему садовник, – а эта малюсенькая зверюшка – Сестра Помидорная Гусеница. Помни, Колдун, идя по прямым и кривым дорожкам жизни, надо любить и чтить все живое.

– Няня гововит, что живые вещи достойны быть лишь землей под моими ногами, мистев Фванциск, – отвечал Колдун, гладя Брата Слизняка и рассеянно вытирая руку о свой костюм Кермита Лягушки.

– Ты эту женщину не слушай, – отзывался садовник, – ты меня слушай.

Вечерами Няня Асторет пела Колдуну колыбельные.


О, славный старый Герцог Йорка,
Что Десять Тысяч Человек Имел,
Он их Возвел на Вершину Холма,
И Сломил все земные народы
И привел их под власть нашего господина Сатаны.
и
Маленькая хрюшка в Ад пошла,
Маленькая хрюшка осталась дома,
Маленькая хрюшка ела теплую, сырую человеческую плоть,
Маленькая хрюшка насиловала девственниц,
И вскарабкалась маленькая хрюшка на гору мертвых тел,
Чтобы взобраться наверх.

– Бват Фванциск, садовник, гововит, что я довжен ставательно пвактивовать добводетель и лубовь к всем живым вещам, – говорил ей Колдун.

– Не слушай этого мужчину, – отзывалась няня, укладывая его в его маленькую кровать. – Слушай меня.

Так и шло…

Соглашение отлично работало. Никто не выигрывал. Няня Асторет купила ребенку маленький трехколесный велосипед, но не могла его уговорить покататься на нем в доме. И он боялся ее Шарика.

Между тем Кроули и Азирафаил встречались на крышах омнибусов, и в галереях, и на концертах, обменивались наблюдениями и улыбались.

Когда Колдуну исполнилось шесть, няня покинула дом, в тот же день ушел и садовник. Шаги обоих были гораздо тяжелее, чем в момент прихода.

Теперь Колдуна учили два учителя.

Мистер Гаррисон рассказывал ему про гунна Аттилу, Влада Дракулу, и Тьму, Что в Человеческой Душе[24]. Также он пытался научить Колдуна произносить горячащие толпу политические речи, которые позволят ему властвовать над множеством сердец.

Мистер Кортес рассказывал про Флоренс Найтингейл[25], Авраама Линкольна и уважение искусства. Он попытался научить его свободе воли, самоотрицанию и Такому Отношению к Другим, Какого Вы Хотите от Них к Себе.

Оба они читали ребенку большие куски из «Откровений».

Несмотря на все их старания, Колдун очень хотел совсем другого – жаль! – научиться математике. Ни один из учителей не был полностью удовлетворен его знаниями.

Когда Колдуну было десять, ему нравился бейсбол, нравились пластиковые игрушки, перевоплощающиеся в другие пластиковые игрушки, нравилась жвачка с банановым вкусом, а также комиксы, мультики и велосипед.

Кроули волновался.

Они сидели в кафетерии Британского музея, еще одном убежище для усталых солдат Холодной Войны. За столиком слева от них два прямых, как шомполы, американца тихонько передавали чемодан (полный идущих на дело революции долларов) маленькой темнокожей даме в очках, а за столиком справа заместитель главы МИ7 и резидент КГБ спорили, кто будет платить за чай и булочки.

Кроули наконец произнес то, о чем и думать себе запрещал все последние десять лет.

– По-моему, – сказал он своему противнику, – он уж слишком обычен.

Азирафаил сунул в рот еще одно порезанное яйцо и запил его кофе. Он вытер губы бумажной салфеткой.

– Это мое хорошее влияние, – улыбнулся он. – Или, вернее, – похвалу заслужившие ее да получат – моей маленькой команды.

Кроули покачал головой.

– Я не сбрасываю это со счета. Слушай, сейчас он должен пытаться подстраивать мир вокруг себя к своим желаниям, делать таким, каким его видит, и все такое. Нет, не пытаться. Он должен это делать, сам того не понимая. И что? Хоть что-нибудь такое ты видел?

– Ну, нет, но…

– У него сейчас должна быть куча сырой энергии. У него она есть?

– Ну, мне так не кажется, но…

– Он слишком обычен. – Кроули побарабанил пальцами по столу. – Мне это не нравится. Что-то здесь не так – не могу только понять, что.

Азирафаил взял кусочек ангельского торта Кроули[26].

Ну, он ведь растет. И, конечно, Небеса вмешивались в его жизнь.

Кроули вздохнул.

– Я просто боюсь, что он не сможет справиться с адской гончей, вот и все.

Азирафаил приподнял бровь.

– Гончей?

– Подарок на одиннадцатый день рождения. Прошлой ночью получил сообщение из Ада…

Сообщение пришло во время «Золотых девушек», одной из любимых телепрограмм Кроули. Потребовалось целых десять минут, чтобы сообщить то, что можно было коротко сказать и за одну, а когда, наконец, вновь начался нормальный сериал, Кроули понял, что не сможет разобраться с сюжетом.

– Они шлют ему гончую, чтобы шла рядом и охраняла его. Самую большую из имеющихся.

– А люди не удивятся – откуда, мол, вдруг возник огромный черный пес? Родители его, скажем…

Кроули неожиданно встал, наступив на ногу болгарскому культатташе, который оживленно беседовал с Хранителем Древностей Ее Величества.

– Никто не заметит ничего необычного. Это реальность, ангел мой. А с ней молодой Колдун может что угодно сделать, знает он об этом или нет.

– А когда он появится, этот пес? Имя-то у него есть?

– Я же сказал – на одиннадцатый день рождения, в три часа дня. Он как бы настроится на хозяина. И тот должен сам дать псу имя – это очень важно, имя задаст ему цель. Думаю, это должно быть что-нибудь типа Убийца, или Страх, или Крадущийся Ночью.

– И ты там будешь? – спросил ангел беззаботно.

– Ни за что не пропущу, – ответил Кроули. – Очень надеюсь, что ребенок не слишком неправилен. Ладно, посмотрим его реакцию на пса. Что-то это нам скажет… Надеюсь, он пошлет его обратно или, просто, его испугается. Если назовет как задумано в Аду, все пропало. У него будут все его силы, и Армагеддон будет за углом.

– Думаю, – бросил Азирафаил, потягивая свое вино (которое только что перестало быть «Бужоле» с небольшим привкусом уксуса и стало приятным на вкус, но очень удивленным, «Шато Лафит» 1875 года), – думаю, мы там встретимся.


Содержание:
 0  Добрые предзнаменования : Нил Гейман  1  вы читаете: ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД : Нил Гейман
 2  СРЕДА : Нил Гейман  3  ЧЕТВЕРГ : Нил Гейман
 4  ПЯТНИЦА : Нил Гейман  5  СУББОТА : Нил Гейман
 6  ВОСКРЕСЕНЬЕ (Первый день из оставшейся части их жизней) : Нил Гейман  7  Использовалась литература : Добрые предзнаменования



 




sitemap