Фантастика : Юмористическая фантастика : СУББОТА : Нил Гейман

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7

вы читаете книгу




СУББОТА

Было раннее-раннее утро субботы, дня конца света, и небо было краснее крови.

Человек из службы доставки «Международного Экспресса» осторожно проехал поворот на скорости тридцать пять миль в час, сменил на меньшую (вторую), и выехал на обочину.

Он вылез из микроавтобуса и мгновенно кинулся в канаву, чтобы убраться с дороги приближающегося грузовика, промчавшегося по повороту со скоростью здорово больше восьмидесяти миль в час.

Он встал, поднял свои очки, надел их, отыскал посылку и записную книжку, счистил с униформу траву и грязь и, запоздало об этом подумав, погрозил кулаком быстро уменьшающемуся грузовику.

– Нельзя позволять такого: проклятые грузовики, совершенно не уважают других, пользующихся дорогой; я всегда говорю, помни, что без машины ты такой же пешеход.

Он спустился по травяной полосе, перелез через низкий забор и оказался у реки Ак.

Человек из службы доставки «Международного Экспресса» пошел по берегу реки, держа в руках посылку.

Ниже по течению сидел молодой человек, одетый во все белое. Он был единственным человеком в пределах видимости. Его волосы были белыми, кожа – бледная, как мел, и он сидел и глядел вверх и вниз по течению, словно любовался видом. Он выглядел, как выглядели поэты-романтики викторианской эпохи, прежде чем все испортили загнивание и пристращение к наркотикам.

Человек из «Международного Экспресса» не мог этого понять. Я имею в виду, в старые времена, а на самом деле не так уж и давно, на берегу сидели рыболовы – по одному на дюжину ярдов; здесь играли дети; влюбленные пары приходили послушать, как плещется и журчит вода, и подержаться за руки, обняться-поцеловаться в Суссексском закате. Перед женитьбой они приезжали сюда с Мод, его женушкой. Они здесь друг друга кормили с ложечки…

Времена изменились, подумал человек из службы доставки.

Теперь белые и коричневые изваяния из пены и грязи спокойно дрейфовали вниз по реке, частенько покрывая ее на протяжении ярдов. А там, где поверхность воды была видима, она была покрыта молекулярно тонким нефтехимическим блеском.

Послышалось громкое рычание – это пара лебедей, радостная, что наконец-то вернулась в Англию после долгого, утомительного полета через Северную Атлантику, приземлилась на гладкую, радужную поверхность воды и бесследно затонула.

"Ох и по-дурацки же устроен наш мир, – подумал человек из службы доставки. – Вот Ак, когда-то была красивейшей рекой в этой части мира, а теперь всего-то прославленная индустриальная сточная труба. Лебеди падают на дно, а рыбы плавают на поверхности.

Что ж, это цена прогресса. Прогресс не остановить…"

Он достиг человека в белом.

– Простите, сэр. Человек по имени Мел?

Человек в белом кивнул, ничего не сказал. Он продолжал пристально глядеть на реку, следуя глазами за впечатляющим изваянием из пены и грязи.

– Так красиво, – прошептал он. – Проклятье, как же красиво…

Человек из службы доставки некоторое время не знал, что сказать. Затем врубились его автоматические системы.

– Да, никакого сомнения, мир устроен по-дурацки, в смысле, по всему миру ходишь доставляешь а потом ты здесь практически у себя дома, так сказать, в смысле, я тут рядом родился и вырос, сэр, а был я в Средиземноморье, и Дес-Мойнсе, а это в Америке, сэр, а теперь я здесь, и вот ваша посылка, сэр.

Человек по имени Мел взял посылку, взял записную книжку и расписался за посылку. Когда он это делал, ручка протекла, поэтому его подпись размазалась, когда он писал. Длина слова была непонятна, начиналось оно то ли с "М", то ли с "З", а в конце было то ли "л", то ли «ние».

– Очень благодарен, сэр, – сказал человек из службы доставки.

Он пошел вверх по реке, назад к забитой дороге, где он оставил свой микроавтобус, стараясь по пути не глядеть на реку.

За его спиной человек в белом открыл посылку. Внутри была корона – круг из белого металла, выложенный алмазами. Он на нее несколько секунд глядел с удовлетворением, потом надел ее. Она блестела в свете восходящего солнца. Затем тусклость, что начала заливать ее серебряную поверхность, когда ее тронули его пальцы, полностью ее покрыла; и корона стала белой.

Мел встал. Одну хорошую вещь можно сказать про загрязнение воздуха – совершенно восхитительными становятся зори. Вот и сейчас – словно кто-то поджег небо.

И небрежная спичка подожгла бы реку, но, к сожалению, на это не было времени. Он знал, где и когда должна встретиться Их Четверка, придется ему поспешить, чтобы туда к обеду поспеть.

«Может, мы вправду подожжем небо», – подумал он. И он покинул это место – почти незаметно.

Время почти пришло.

Человек оставил свой микроавтобус на травяной обочине у двустороннего шоссе. Он прошел к кабине водителя (осторожно, поскольку по повороту продолжали пролетать другие машины), засунул руку в открытое окно и взял список с приборной панели.

Так, осталось доставить последнюю посылку.

Он аккуратно прочел инструкции на бумаге, прикрепленной к посылке.

Он прочел их еще раз, особо внимательно адрес и поручение. Адрес состоял из одного-единственного слова: Всюду.

Затем, своей текущей ручкой, он написал короткую записку Мод, своей жене. Написано в ней было лишь: «Я люблю тебя».

Потом он вернул список на место, посмотрел налево, затем направо, опять налево и начал целенаправленно шагать поперек дороги. Он прошел полпути, когда огромный германский грузовик, водитель которого был безумен от кофеина, маленьких беленьких пилюль и транспортных правил ЕЭС, вывернул из-за поворота.

Человек понаблюдал за удалением его громады.

«Ох, – подумал он, – чуть меня не сбил».

Потом он посмотрел вниз, на канаву.

"А", – подумал он.

– ДА, – согласился голос из-за его левого плеча, или, по крайней мере, из-за воспоминания о левом плече.

Человек из службы доставки повернулся, посмотрел и увидел. Сначала он не мог найти слов, хоть что-нибудь найти, но затем привычки, закрепившиеся за целую жизнь работы, захватили власть над мозгом, и он сказал:

– Для вас послание, сэр.

– ДЛЯ МЕНЯ?

– Да, сэр. – Как же ему хотелось иметь горло. Если б оно у него было, мог бы сглотнуть. – Никакой посылки, боюсь, мистер… э, сэр. Послание.

– НУ ТАК ПЕРЕДАЙ ЕГО МНЕ.

– Вот оно, сэр. Вот… «Иди и смотри».

– НАКОНЕЦ-ТО, – на лице услышавшего была улыбка, но ведь на таком лице ничего другого и быть и могло.

– БЛАГОДАРЮ, – продолжил он. – ДОЛЖЕН ТЕБЯ ПОХВАЛИТЬ ЗА ПРЕДАННОСТЬ РАБОТЕ.

– Сэр? – человек из службы доставки падал сквозь серый туман, и видел он только две голубых точки, которые могли быть глазами, а могли далекими звездами.

– НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ КАК О СМЕРТИ, – бросил Смерть, – ТЫ ПРОСТО УХОДИШЬ ПОРАНЬШЕ, ЧТОБЫ НЕ ПОПАСТЬ В ТОЛКОТНЮ.

У человека из службы доставки был краткий момент на то, чтобы у самого себя поинтересоваться, шутит ли его новый спутник, и решить, что нет; потом ничего не стало.


Красное небо с утра. Будет дождь.

Да.


Сержант Охотников на Ведьм Шедвелл встал, наклонив набок голову.

– Итак, – проговорил он. – Ты полностью готов. Все ли у тебя с собою?

– Да, сэр.

– Маятник обнаружения?

– Маятник обнаружения взял.

– Тиски для больших пальцев.

Ньют сглотнул и хлопнул себя по карману.

– Тиски.

– Растопка?

– Я правда думаю, сержант, что…

– Растопка?

– Растопка[45], – грустно ответил Ньют. – И спички.

Колокольчик, книга и свеча?

Ньют хлопнул себя по другому карману. В нем лежал бумажный пакетик, внутри которого был маленький колокольчик из тех, что с ума сводит волнистых попугайчиков, розовая свечка из тех, что втыкают в торт, и крошечная книга под названием «Молитвы для маленьких рук». Шедвелл ему внушил, что, хотя ведьмы были главной целью, хороший Охотник на Ведьм никогда не должен упустить шанс произвести по быстрому экзорсизм и должен всегда иметь с собой все свое оборудование.

– Колокольчик, книга и свеча.

– Булавка?

– Булавка.

– Отлично, парень. Никогда не забывай свою булавку. Это штык в твоей артиллерии света.

Шедвелл расслабился. Ньют с изумлением заметил, что глаза старика затуманились.

– Хотелось бы с тобой пойти, – проговорил тот. – Конечно, ничего из этого не проистечет, но славно было б выбраться и вновь пошагать по свету. Утомительная, знаешь ли, жизнь – лежать в сыром папоротнике, наблюдать за дьявольскими танцами. Какая-то жесткость в костях появляется.

Он выпрямился и отсалютовал.

– Тогда вперед, рядовой Пульцифер. И да маршируют с тобой прославленные армии.

После того, как Ньют уехал, Шедвелл подумал о кое-чем, кое-чем, что сделать раньше ни разу не предоставлялось шанса. Теперь ему нужна была булавка. Не военная булавка, для использования при охоте на ведьм. Просто обычная булавка, из тех, что можно воткнуть в карту.

Карта висела на стене. Она была старой. Она не показывала Милтон Кейнса. Не показывала Харлоу. Почти не было на ней Манчестера и Бирмингема. Эта карта триста лет была картой для штаб-квартир армии. В ней все еще было немного булавок, в основном в Йоркшире, Ланкашире и чуть-чуть в Эссексе, но они практически полностью проржавели. В других местах, лишь коричневые огрызки обозначали дальнюю цель давнего охотника.

Шедвелл наконец-то нашел булавку среди мусора в пепельнице. Он на нее дыхнул, отполировал до сияния, прищурившись, глядел на карту, пока не нашел Тадфилд, и ликующе вколотил булавку в карту.

Она засияла.

Шедвелл отступил на шаг и вновь отсалютовал. Глаза его заполнили слезы.

Потом он с трудом (из-за боли) развернулся и отсалютовал выставочному шкафу. Он был стар, поломан временем, стекло было разбито, но в каком-то смысле он и был АОнВ. В нем хранилось Полковое серебро (Приз Межбатальонного Гольфового Соревнования, за который не бились, к сожалению, семьдесят лет); хранилось в нем и патентованное Громовое Ружье Полковника-Охотников-на-Ведьм-Не-Должен-Есть-Ты-Какую-Живую-Вещь-С-Кровью-Иль-Колдовством-Пользоваться-Иль-Времена-Ругать Дальримпля, заряжаемое вставлением заряда в дуло; а также хранилось нечто, что было, вроде, грецкими орехами, а на самом деле – коллекцией сжавшихся голов охотников за головами, предоставленной Охотником на Ведьм Си-Эс-Эм Хорэсом «Схвати Их, прежде чем Они Тебя Схватили» Наркером, который много путешествовал по зарубежью; в нем хранились воспоминания.

Шедвелл громко сморкнулся в рукав.

Потом он открыл жестянку сгущенки – свой завтрак.


Если б прославленные армии попытались с Ньютом маршировать, куски бы от них отвалились. Потому, что все они, кроме Ньюта и Шедвелла, уже давно были мертвы.

Было ошибкой думать о Шедвелле (Ньют никогда не узнал, есть ли у него имя), как об одиноком сумасшедшем.

Остальные просто были мертвы, в большинстве случаев несколько сотен лет. Когда-то армия была такой большой, какой она в настоящий момент представала в книгах благодаря изобретательному редактированию Шедвелла. Ньют с удивлением узнал, что у Армии Охотников на Ведьм было прошлое таким же долгим и таким же кровавым, как и у ее более нормальной копии.

Зарплата охотников на ведьм в последний раз была введена Оливером Кромвелем и с тех пор никогда не пересматривалась. Офицеры получали по кроне, а генерал – соверен. Но, конечно, это был просто символ, поскольку за каждую ведьму давали девятипенсовик и возможность первому выбрать себе что-то из ее имущества.

На эти-то девятипенсовики и приходилось полагаться. Поэтому времена были слегка тяжеловаты, пока Шедвеллу не стали платить Небеса и Ад.

Зарплата Ньюта была шиллинг в год[46].

За это он обязан был всегда при себе иметь «огонек, трутницу, ящик с трутом или ружье, стреляющее благодаря поджиганию пороха», Шедвелл считал, что для поджигания вполне подойдет газовая зажигалка «Ронсон». Шедвелл приветствовал изобретение зажигалки так, как обычные солдаты – изобретение винтовки, из которой можно много раз стрелять, не перезаряжая ее.

Ньют на это так смотрел – это было как входить в одну из организаций типа «Закрепленного Узла» или в компанию тех людей, которые понарошку повторяли Гражданскую Войну в США. Это давало тебе дело на выходные и означало, что ты поддерживаешь традиции (сделавшие западную цивилизацию тем, чем она является сейчас) – не даешь им умереть.


Через час после того, как он покинул штаб-квартиру, Ньют съехал на обочину и порылся в бардачке перед сиденьем для пассажиров.

Потом он открыл окно машины, использовав для этого пару плоскогубцев, ибо ручка давным-давно отвалилась.

Пакет с растопкой, посланный его рукой, перелетел через живую изгородь. Через секунду за ним последовали тиски для больших пальцев.

Поспорив сам с собой об остальных вещах, он сложил их обратно в ящик. Булавка была военная, оружие Охотников за ведьмами, с шариком черного цвета на конце, как у женских шляпных булавок.

Он знал, для чего она была нужна. Он довольно много прочел. При их первой встрече Шедвелл снабдил его кучей брошюр, но также Армия накопила разные книги и документы, на которых, подозревал Ньют, можно было бы кучу денег заработать, если бы они когда-либо появились на рынке.

Булавкой следовало колоть подозреваемых. Если в каком-то месте тела человек ничего не чувствовал, значит, он был ведьмой. Просто. Некоторые из мошенников-Охотников на Ведьм использовали специальные втягивающиеся булавки, но эта была настоящая – честная, крепкая сталь. Он не сможет смотреть старому Шедвеллу в глаза, если выкинет булавку. Да и потом, вероятно, это может принести в жизнь неудачу.

Он завел мотор и возобновил свое путешествие.

Машина Ньюта называлась «Васаби»[47]. Он ее называл «Дик Терпин», в надежде, что как-нибудь кто-нибудь спросит его, почему.

Лишь очень аккуратный историк сможет указать точную дату того, когда японцы перестали быть бесовскими машинами, все копирующими с Запада, и стали теми ловкими и умелыми инженерами, что делают вещи, лучшие западных во много раз. Но «Васаби» была спроектировала именно в этот запутанный день и объединяла традиционные плохие вещи, встречающиеся в западных машинах, с группой нововведений-бедствий, избегание которых сделало фирмы «Хонда», «Тойота» и им подобные тем, чем они сейчас являются.

Ньют ни разу в жизни не видел на дороге другой такой машины, как ни старался. В течение лет, и без особого убеждения, он с энтузиазмом говорил своим друзьям о ее экономности и надежности, отчаянно надеясь, что один из них такую купит, ведь несчастные любят компанию.

Тщетно указывал он на ее уникальный мотор, на ее коробку скоростей с тремя скоростями, ее невероятные устройства обеспечения безопасности, вроде подушек, надувавшихся в опасных ситуациях, например, когда ты едешь со скоростью в 45 миль в час по прямой, сухой дороге, и вот-вот разобьешься, ибо вид загородила огромная подушка безопасности. Он также слегка лирически говорил про ее радио, сделанное в Корее, которое невероятно хорошо принимало «Радио Пхеньян», и про синтезированный электронный голос, который предупреждал, что у вас не надет ремень безопасности, даже если он надет; этот голос был запрограммирован кем-то, кто не только не понимал английского, но еще и японского не знал. «Высшее искусство», – говорил он.

Видимо, в этом случае имелось в виду гончарное искусство.

Его друзья кивали, соглашались и наедине решали, что если им будет предоставлен выбор между покупкой «Васаби» и прогулкой пешком, они лучше вложат деньги в пару башмаков; все равно ведь хуже не будет, ибо одной из причин невероятного долголетия «Васаби» был тот факт, что машина проводила кучу времени в мастерских, ожидая прихода по почте коленвалов и других вещей от единственного сохранившегося в мире агента «Васаби» в Нигирузуши[48], Япония.

В том неопределенном, дзен-подобном трансе, в котором большинство людей водят машину, Ньют стал думать о том, как же в точности используют булавку. Говоришь: «Есть булавка, и я не боюсь ее использовать?» «Есть булавка, готов путешествовать»… «Кидающий булавки»… «Человек с золотой булавкой»… «Наваронские булавки»…

Ньюта могла бы заинтересовать следующая информация – из тридцати девяти тысяч женщин, проверенных булавкой за века охоты на ведьм, двадцать девять тысяч сказали «ой», девять тысяч девятьсот девяносто девять ничего не почувствовали из-за использования вышеупомянутых втягивающихся булавок, и одна ведьма заявила, что укол ее чудесным образом вылечил от артрита в ноге.

Звали ее Агнес Безумцер.

Она была великим провалом Армии Охотников на Ведьм.


Одна из ранних записей в «Прелестных и аккуратных пророчествах Агнес Безумцер» касалась смерти самой Агнес Безумцер.

Англичане, будучи, в общем и в целом, бестолковым и ленивым народом, не так усердно жгли женщин, как другие народы Европы. В Германии костры складывали и жгли с обычной тевтонской аккуратностью. Даже благочестивые шотландцы, дерущиеся на протяжении веков, никак не добиваясь победы, со своими главнейшими врагами – шотландцами, несколько человек смогли все-таки сжечь, чтобы заполнить чем-то длинные зимние вечера. А вот у англичан казалось, сердце к этому не лежало.

Одной из причин этого могло быть то, как померла Агнес Безумцер – смерть эта реально и положила конец серьезной мании охоты на ведьм в Англии. Кричащая толпа, доведенная до сильнейшей ярости ее привычкой быть умной и лечить людей, одним апрельским утром прибыла к ее дому и нашла ее сидящей в верхней одежде и ожидающей их.

– Вы опоздали, – сообщила она им. – Уж десять минут, как я должна была гореть.

Потом она встала и медленно прохромала через внезапно тихую толпу, из домика к костру, что поспешно сложили на поляне в центре деревни. Легенда говорит, что она неловко вскарабкалась на верх кучи дров и положила руки на столб.

– Хорошенько завяжи, – бросила она потрясенному охотнику на ведьм. А затем, когда жители деревни стали тихонько подбираться к костру, она подняла свою красивую голову в свете костра и произнесла:

– Подойдите, добрые люди, подойдите как можно ближе. Подойдите так близко, чтобы огонь вас почти опалял, ибо заявляю вам: все должны видеть, как умирает последняя истинная в Англии ведьма. Ибо являюсь я ведьмою, так решил ваш суд, однако ж не знаю я, каково на самом деле мое преступление. И потому да будет смерть моя миру посланием. Подойдите как можно ближе, говорю я вам, и запомните хорошенько судьбу всех тех, кто вмешивается в то, чего они не понимают.

И, говорят, далее она улыбнулась, посмотрела на небо над деревней и проговорила:

– И тебя это тоже касается, старый ты глупец безумный.

И после этого странного богохульства она больше ничего не сказала. Она позволила людям заткнуть себе рот кляпом и стояла себе надменно, когда факелы поднесли к сухому дереву.

Толпа подошла поближе, один-два человека в ней были слегка неуверены, правильно ли они сделали, если уж подумать.

Через тридцать секунд взрыв распотрошил поляну, избавил, как коса, долину от живых существ, а виден он был аж в Галифаксе.

За этим последовал длительный спор о том, Бог этот взрыв наслал или Сатана, но записка, позже найденная в домике Агнес Безумцер, указала, что всякому божественному или дьявольскому вмешательству вещественно помогло содержание нижних юбок Агнес, в которых она предусмотрительно спрятала восемьдесят фунтов пороха и сорок фунтов кровельных гвоздей.

Агнес также оставила, на столе в кухне рядом с запиской, сообщающей, что молоко больше не понадобится, ящик и книгу. В записке были четкие инструкции, что надо сделать с ящиком, и настолько же четкие инструкции насчет книги – ее надо было послать сыну Агнес, Джону Безумцеру.

Люди, которые нашли записку – они были из соседней деревни, и их разбудил взрыв – подумали, не проигнорировать ли инструкции и не сжечь ли просто домик, но потом поглядели на мерцающие угли и развалины, усыпанные гвоздями, и решили, что не стоит. И потом, в записке Агнес были неприятно точные предсказания того, что произойдет с людьми, которые ее приказы не выполнят.

Человек, который поджег Агнес Безумцер, был майором Охотников на Ведьм. Его шляпу прибывшие нашли на ветвях дерева, в двух милях от деревни.

Имя его, вышитое внутри на довольно большом куске ленты, было «Не-Возжелай-Жену-Ближнего-Своего Пульцифер», один из наиболее прилежных охотников на ведьм в Англии, возможно, он бы получил некоторое удовлетворение от известия о том, что последний его живой потомок сейчас, пусть сам того не зная, двигался к последнему живому потомку Агнес Безумцер. Почувствовал бы, что наконец-то свершится древняя месть.

Если бы он знал, что на самом деле произойдет, когда его потомок ее встретит, он бы перевернулся в могиле, если бы она у него была.


Однако, сначала, Ньюту следовало что-то сделать с летающей тарелкой.

Она приземлилась на дороге перед ним, как раз когда он пытался найти поворот на Нижний Тадфилд и разложил на руле карту. Пришлось резко затормозить.

Выглядела она как любая виденная Ньютом картинка летающей тарелки.

Пока он смотрел через верх своей карты, дверь в тарелке, удовлетворенно свистнув, откатилась в сторону и открылся сияющий трап, который автоматически раздвигался, пока не достал до дороги. Засиял блестящий голубой свет, обозначив три контура тел пришельцев. Они прошагали вниз по трапу. По крайней мере, двое из них прошагали. Тот, что выглядел как перечница, просто по нему проскользил и свалился внизу.

Другие двое проигнорировали его неистовое попискивание и довольно медленно прошли к машине; по манере, общей во всем мире – словно в голове составляют список обвинений – можно было в них узнать полицейских. Тот, что был самым высоким (желтая жаба, одетая в фольгу) постучал в окно Ньюта. Тот опустил стекло. Существо носило такие отражающие свет черные очки, которые Ньют про себя всегда называл черными очками Крутого Люка.

– Доброе утро, сэр, мадам или бесполый, – проговорило существо. – Это ваша планета, не так ли?

Другой пришелец, зеленый и приземистый, зашел в лес сбоку дороги. Краем глаза Ньют заметил, как он ударил дерево, а затем провел лист сквозь какое-то сложное устройство на поясе. Очень довольным он не выглядел.

– Ну, да. Полагаю, – ответил Ньют.

Жаба задумчиво уставилась на небо.

– И давно она ваша, сэр? – проговорила она.

– Э. Не лично моя. Я имею в виду, мой вид ею владеет около полумиллиона лет. Я думаю.

Пришелец обменялся взглядами со своим коллегой.

– Что, довели дело до кислотного дождя, да, сэр? – упрекнул он. – Может, слишком много себе позволили со стариками углеводородами?

– Виноват.

– Вы мне можете сказать альбедо своей планеты, сэр? – спросила жаба, все еще глядя прямо на горизонт, словно тот вытворял что-то интересное.

– Э. Нет.

– Ну, должен вам передать грустную новость – ледяные шапки у вас на полюсах ниже установленного правилами размера для планет такой категории, сэр.

– О господи! – проговорил Ньют. Подумав, кому он может об этом сказать, он понял, что ни одна живая душа ему не поверит.

Жаба наклонилась поближе. Похоже было, что она была чем-то обеспокоена, хотя, конечно, Ньют не мог твердо судить о выражениях лица расы пришельцев, которой он никогда ранее не встречал.

– В этом случае мы это проглядим, сэр.

От волнения Ньют заговорил быстро и неразборчиво.

– О. Э. Я с этим разберусь – ну, когда я говорю "я", имею в виду, Антарктика, или чего-то, каждой стране принадлежит, или чего-то, и…

– Сэр, на самом деле нас попросили вам послание передать.

– Да?

– Оно гласит: «Мы вам передаем послание о вселенском мире, гармонии и тому подобных штуках». Конец письма, – закончила жаба.

– О, – Ньют обдумал это послание. – О. Очень мило.

– У вас есть идеи насчет того, почему нас попросили передать вам это письмо, сэр? – спросила жаба.

Ньют повеселел.

– Ну, э, я полагаю, – начал он молоть, – Человечество же, э, атом ведь в работу запрягло, и…

– Вот и у нас нет идей. – Жаба встала. – Возможно, это один из феноменов, полагаю. Что ж, мы лучше пойдем.

Она с сомнением покачала головой, повернулась и без единого слова переваливаясь вернулась к тарелке.

Маленький пришелец прошел мимо машины.

– Уровень Це-О-Два на 0.5 процента выше нормы, – резко бросил он, значительно глядя на Ньюта. – Вы ведь знаете, что вас можно обвинить в том, что вы являетесь господствующими особями, находясь под влиянием импульсно-направляемого потребления?

Эти двое подняли третьего пришельца, затащили его вверх по трапу и закрыли дверь.

Ньют некоторое время подождал – на случай каких-нибудь зрелищных вспышек света, но тарелка просто себе стояла. В конце концов он проехал вверх по подъему и объехал ее. Когда он посмотрел в зеркало заднего вида, ее уже не было.

«С чем-то я, должно быть, переборщил, – подумал он виновато. – Но с чем? Даже Шедвеллу не могу сказать, он меня, тут же отчитает за то, что соски у них не пересчитал».


– Вообще, – бросил Адам, – с ведьмами все не так, как вы думаете.

Они сидели на ограде поля, смотрели, как Пес катается в коровьем помете. Маленькому зверьку, похоже, это жутко нравилось.

– Я о них читал, – продолжил он, говоря слегка погромче. – На самом-то деле, они все время были правы, и неправильно их притеснять с помощью Британских Инквизиций и тому подобных штук.

– Моя мать сказала, что они были просто разумные женщины, протестующие единственным им доступным путем против удушливых несправедливостей социальной иерархии, во главе которой стояли мужчины, – вспомнила Пеппер.

Мать Пеппер преподавала в Нортоновском Политехническом[49].

Да, но твоя мать всегда такие вещи говорит, – отозвался Адам через некоторое время.

Пеппер согласно кивнула.

– И еще она сказала, что в худшем случае они были просто свободомыслящие, поклоняющиеся принципу воспроизводства.

– Что еще за принцип производства? – вопросил Венслидэйл.

– Не знаю. Думаю, что-то, связанное с дубами-великанами, – отозвалась Пеппер с сомнением в голосе.

– Ну, я думал, они Дьяволу поклонялись, – произнес Брайан, впрочем, без автоматического осуждения. У Них было мышление открытым по отношению к поклонению Дьяволу. Оно по отношению ко всему было открыто. – Вообще-то, Дьявол лучше какого-то тупого дерева.

– Вот где вы ошибаетесь, – вклинился Адам. – Это вовсе не Дьявол. Это другой бог, или что-то такое. С рогами.

– Дьявол, – кивнул Брайан.

– Нет, – терпеливо отозвался Адам. – У людей они просто в сознании смешались. У него всего лишь рога похожи. Он зовется Пан. Он наполовину козел.

– Которая половина? – спросил Венслидэйл.

Адам над этим подумал.

– Нижняя, – сказал он наконец. – Странно, что вы этого не знаете. Я-то думал, это все знают.

– У козлов нет нижней половины, – заметил Венслидэйл. – У них есть передняя и задняя. Точно так же, как у коров.

Они еще немного понаблюдали за Псом, барабаня пятками по ограде. Было так жарко, что думать было невозможно.

Затем Пеппер бросила:

– Если у него козлиные ноги, то у него не может быть рогов. Рога же принадлежат передней половине.

– Я его не выдумывал, так ведь? – пробурчал Адам раздраженно. – Я вам просто о нем рассказал. Для меня новость, что я его выдумал. На меня не набрасывайтесь.

– И вообще, – продолжала Пеппер. – Идиотский этот Пан не может ходить жаловаться, если люди думают, что он Дьявол. Он же с рогами. Люди не могут не сказать: «О, Дьявол идет».

Пес начал прокапывать ход в кроличью нору.

Адам, сознание которого, похоже, было чем-то отягощено, глубоко вздохнул.

– Не надо все так буквально понимать, – проговорил он. – В наши дни это главная проблема. Материализм этот шершавый. Люди вроде вас рубят тропические леса да дыры в озоновом слое проделывают. В озоновом слое гигантская дыра из-за шершавого материализма людей вроде вас.

– Я ничего не могу с этим сделать, – отозвался Брайан автоматически. – Все еще плачу за идиотскую огурцовую раму.

– В журнале написано, – продолжил Адам, не обращая на него внимания. – Чтобы сделать один бифбургер, расходуют миллионы акров тропического леса. И озон этот весь утекает, так как… – он ненадолго запнулся, но быстро нашелся, – люди окружение опрыскивают.

– А еще киты, – дополнил Венслидэйл. – Мы должны их спасти.

По виду Адама было очевидно, что он не понял, при чем тут киты. То, что он награбил из старых номеров «Нового Акварийского», ничего про китов не включало. Редакторы полагали, что его читатели все были за спасение китов – так же, как они предполагали, что те дышали и были прямоходящими.

– О них программа была, – пояснил Венслидэйл.

– И чего ради мы должны их спасать? – поинтересовался Адам. В мозгу его замелькали путаные видения спасения китов до тех пор, пока не накопишь достаточно для значка.

Венслидэйл запнулся и напряг память.

– Потому что петь могут. И мозги у них большие. Их почти не осталось. И вообще, убивать их мы не должны, из них только пищу для домашних животных и делают.

– Если они такие умные, – медленно проговорил Брайан, – что они делают в море?

– Ну, не знаю, – отозвался выглядевший задумчивым Адам. – Плавают весь день, просто рты открывают и едят… по мне, так умно…

Его прервал визг тормозов и долгий, растянувшийся хруст. Они слезли с ограды и пробежали вверх по тропинке к перекрестку, где крышей вниз на конце длинного следа скольжения лежала маленькая машина.

Чуть дальше по дороге виднелась дыра. Было похоже, что машина пыталась ее объехать. Пока они смотрели на машину, маленькое выглядевшее восточным существо бросилось прочь и скрылось из виду.

Они, потянув за ручку, отворили дверь и вытащили потерявшего сознание Ньюта. Видения медалей за героическое спасения заполнили голову Адама. Практические мысли о первой помощи заполнили голову Венслидэйла.

– Мы не должны его двигать, – сказал последний. – Из-за сломанных костей. Надо кого-то найти, чтоб помог.

Адам развернулся. Среди деревьев внизу по дороге виднелась крыша. Это был Жасминовый Домик.

А в Жасминовом Домике Анафема Приббор сидела напротив стола, на котором она за последний час разложила бинты, аспирин и разные другие вещи, связанные с первой помощью.


Анафема глядела на часы. «Он вот-вот должен прибыть», – думала она.

А потом, когда он появился, он оказался не таким, как она ожидала. Вернее, не таким, как она надеялась.

Надеялась она (достаточно сознательно) на кого-то высокого, темноволосого и красивого.

Ньют был высок, но выглядел сплющенным, тонким. И хотя волосы его, вне всякого сомнения, были темны, они не были модно уложены; просто куча тонких, черных прядей, растущих наверху его головы. Это не была вина Ньюта: когда он был помоложе, он раз в пару месяцев приходил в парикмахерскую на углу, прижимая к себе фотографию, аккуратно вырванную им из журнала; на ней был изображен кто-то, потрясающе круто подстриженный, усмехающийся в камеру; Ньют показывал парикмахеру фото, и просил подстричь его так, чтобы он выглядел так же, пожалуйста. А парикмахер, который знал свою работу, взглянув один раз на Ньюта, стриг его классически – подходяще для любой цели, коротко по бокам и сзади. Через год Ньют понял, что к его лицу, очевидно, красивые стрижки не идут. Лучшее, на что он мог надеяться после стрижки – волосы покороче.

И с костюмами было так же. Еще не изобрели одежду, в которой он выглядел бы милым, умудренным, не стесненным. К описываемому времени он научился быть удовлетворен любой одеждой, что помогала ему не намокнуть в дождь и давала место для хранения сдачи.

И красив он не был. Даже когда он снимал очки[50]. А когда она сняла с него туфли, чтобы уложить его в постель, то открыла, что он носил разные носки: один голубой, с дыркой на пятке, и один серый, с дырками на пальцах.

"Полагаю, я должна по этому поводу почувствовать волну теплого, нежного женского того-или-другого, – подумала она. – Я же всего лишь желаю, чтобы он их постирал.

Итак… высокий, темноволосый, не красивый. – Она пожала плечами. – Ладно. Два совпадения из трех возможных – неплохо".

Фигура на кровати начала шевелиться. А Анафема, которая – такова уж у нее была природа – всегда глядела в будущее, подавила свое разочарование и спросила:

– И как мы сейчас себя чувствуем?

Ньют открыл глаза.

Он лежал на кровати в спальне, и спальня была не его. Он мгновенно это понял по потолку. С потолка его спальни все еще свисали на веревках из шелка модели самолетов. Он как-то не нашел сил и времени, чтобы их снять.

А на этом потолке была только штукатурка с дырами. Ньют ранее никогда не был в спальне женщины, но он почувствовал, что это одна из них – в основном по сочетанию запахов. Были слабые запахи пудры и ландыша, и не было никакого прогорклого запашка старых маек, которые забыли, как выглядит нутро стиральной машины.

Он попытался поднять голову, застонал и позволил ей опять зарыться в подушку. Розовая, не мог он не заметить.

– Головой о руль ударились, – пояснил голос, его поднявший. – Ничего, впрочем, не сломано. Что произошло?

Ньют опять открыл глаза.

– Машина в порядке? – спросил он.

– Очевидно. Внутри голосок повторяет «Пожаруйста, зажтегните ремлень».

– Видите? – обратился Ньют к невидимой аудитории. – В то время знали, как строить машины. Эта пластиковая обшивка почти и не вдавливается.

Он мигнул в сторону Анафемы.

– Я свернул, чтобы объехать появившегося на дороге тибетца, – бросил он. – По крайней мере, мне так кажется. Надеюсь, я не сошел с ума.

Фигура вошла в его поле зрения. У нее были темные волосы, красные губы, зеленые глаза, и это почти наверняка была женщина. Ньют постарался не глазеть. Она проговорила:

– Если и поглазеете, никто не увидит. – Потом она улыбнулась. – Знаете, я раньше ни разу охотника на ведьм не встречала?

– Э… – начал Ньют.

Она выставила вперед его открытый бумажник.

– Пришлось заглянуть, – бросила она.

Ньют почувствовал себя весьма и весьма смущенным, что для него не было необычно. Шедвелл дал ему официальную уполномочивающую карточку охотника на ведьм, которая, кроме прочего, велела всем курьерам, мировым судьям, епископам и приставам его беспрепятственно пропускать и давать ему столько сухого дерева, сколько будет нужно. Она была весьма впечатляюща, была каллиграфическим шедевром и, вероятно, весьма стара. Он о ней забыл.

– Это просто хобби, – проговорил он несчастно. – На самом деле я… я… – он не мог сказать «клерк, распределяющий зарплаты», не здесь, не сейчас, не такой девушке. – Компьютерный инженер, – солгал он. Хочу им быть, хочу им быть, в душе я компьютерный инженер, просто мозг мне им стать не позволяет. – Простите, могу я узнать…?

– Анафема Приббор, – ответила Анафема. – Я оккультист, но это просто хобби. На самом деле я ведьма. Отлично. Вы на час опоздали, – добавила она, протягивая Ньюту маленький лист картона, – так что прочитайте-ка это. Освободит кучу времени.


Ньют, несмотря на все испытания своего детства, на самом деле имел дома маленький компьютер. Несколько, если честно. Всегда было очевидно, что за компьютеры у него имелись. Это были настольные эквиваленты «Васаби». Те, которые, к примеру, сразу после покупки в два раза падали в цене. Или начинали жизнь в блеске популярности и исчезали во мраке спустя год. Или вообще работали, только засунутые в холодильник. Или, если по какой-то счастливой случайности они были сами по себе хорошими машинами, Ньюту всегда доставался один из тех нескольких экземпляров, что продавались с ранней, полной ошибок версией операционной системы. Но он не сдавался, поскольку он верил.


У Адама тоже был маленький компьютер. Он его использовал, чтобы играть в игры – но он никогда не играл в них подолгу. Он загружал игру, внимательнейше глядел на экран в течение нескольких минут, а потом в нее играл, пока счетчику «Высшие Очки» не начинало не хватать нулей.

Когда другие Они удивлялись этому странному умению, Адам слегка удивлялся, что все так в игры не играют.

«Надо всего лишь научиться, как в нее играть, а потом все очень просто», – говорил он.


Достаточно большая часть гостиной-передней Жасминового Домика была занята, заметил Ньют, кипами газет, и ему стало плохо. Вырезки были приклеены на стены. У некоторых из них куски были обведены красными чернилами. Настроение Ньюта чуть улучшилось, когда он увидел, что несколько она вырезала из-за Шедвелла.

У Анафемы было очень мало мебели. Единственной вещью, которую она позаботилась привезти с собой, были ее часы, одна из вещей, передающихся от предка к потомку уже давным-давно. Это не были «дедушкины часы», полностью заключенные в коробку, это были настенные часы со свободно качающимся маятником – под таким Э.А.По с радостью кого-нибудь оставил бы связанным.

Глаза Ньюта постоянно к часам возвращались.

– Их построил мой предок, – пояснила Анафема, ставя на стол кофейные чашки. – Сэр Джошуа Приббор. Может, слышали? Он изобрел такую маленькую качающуюся штучку, которая позволила аккуратные часы дешево создавать? Ее назвали в его честь.

– Джошуа? – уточнил Ньют осторожно.

– Приббор.

В последние полчаса Ньют слышал много совершенно невероятных вещей и почти был готов в это поверить, но надо же где-то и остановиться.

– Устройство назвали в честь живого человека? – спросил он.

– О, да. Старое доброе ланкаширское имя. Из французского пришло, по-моему. Может, еще скажете, что не слышали о сэре Хамфри Штукке…

– Ой, ну не надо…

– …который изобрел штуку, которая сделала возможным выкачивать воду из затопленных шахт. Или Пьетре В.Щитцо? Или Сайрусе Т.Штукенце, самом передовом черном изобретателе в Америке? Томас Эдисон как-то сказал, что единственные современные ему ученые-практики, которыми он восхищался, были Сайрус Т.Штукенц и Элла Ридер Приборчек.

Она посмотрела на лицо Ньюта и увидела на нем непонимающее выражение.

– Я о них диссертацию писала, – пояснила она. – О людях, которые изобрели вещи такие простые и повсеместно используемые, что все позабыли, что их когда-то кто-то изобрел, на самом-то деле. Сахара?

– Э…

– Обычно кладете два куска, – добавила Анафема сладко.

Ньют вновь уставился на карточку, что она ему дала.

Похоже, она думала, что карточка эта все объяснит.

Она не объяснила.

В середине была подчеркнутая линия. На левой стороне было немного чего-то – поэзии, похоже, – написанного черными чернилами. На правой, здесь красными чернилами, были пометки и комментарии. Вот как это выглядело:

Рука Ньюта автоматически залезла в карман. Его зажигалка исчезла.

– Что это значит? – спросил он хрипло.

– Слышали когда-нибудь про Агнес Безумцер? – спросила Анафема.

– Нет, – отозвался Ньют, отчаянно пытаясь защититься сарказмом. – Вы мне, я полагаю, сейчас скажете, что она изобрела безумцев.

– Еще одно старое доброе ланкаширское имя, – бросила Анафема холодно. – Если не верите, почитайте про суды над ведьмами в раннем семнадцатом веке. Она была моим предком. И один из ваших предков ее сжег живьем на костре. Вернее, попытался.

Ньют выслушал, поражаясь и ужасаясь, истории гибели Агнес Безумцер.

– Не-Возжелай-Жену-Ближнего-Своего Пульцифер? – переспросил он, когда Анафема закончила.

– В те дни такие имена были достаточно часты, – пояснила Анафема. – Как я понимаю, было в семье десять детей, а семья была очень религиозная. Были также Жадность Пульцифер, Лжесвидетель Пульцифер…

– Думаю, я понимаю, – проговорил Ньют. – Ну и ну. Мне казалось, Шедвелл сказал, что он раньше видел мое имя. Должно быть в архивах Армии. Думаю, если б меня звали «Возжелай-Жену-Ближнего-Своего», я бы больно сделал стольким людям, скольким можно.

– Думаю, он просто женщин очень не любил.

– Спасибо, что так спокойно воспринимаешь, – отозвался Ньют. – Я имею в виду, должен был быть предком. Пульциферов ведь немного. Может… вот поэтому-то я с Армией Охотников на Ведьм и встретился? Может, Судьба, – добавил он с надеждой.

Анафема покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Нет такой вещи.

– Вообще, охота на ведьм сейчас – совсем не то, что тогда. Не думаю, что Шедвелл когда-нибудь делал что-то большее переворачивания корзин для мусора Дорис Стоукс.

– Скажу по секрету, с Агнес было трудно, – заметила Анафема неопределенно. – У нее была неустойчивая психика.

Ньют помахал листом бумаги.

– Но какое отношение она имеет к этому? – спросил он.

– Она это написала. Вернее, оригинал. Это № 3819 из «Прелестных и аккуратных пророчеств Агнес Безумцер», впервые опубликованных в 1655-ом.

Ньют опять уставился на пророчество. Его рот открылся и закрылся.

– Она знала, что я машину разобью? – спросил он потрясенно.

– Да. Нет. Скорее всего, нет. Трудно сказать. Видишь ли, Агнес была худшим из живших пророков. Потому что она всегда была права. Потому-то книга никогда не продавалась.


Большинство экстрасенсорных способностей вызваны простым отсутствием фокусирования на времени, а сознание Агнес Безумцер ушло так далеко во Времени, что она считалась сумасшедшей даже по стандартам семнадцатого века, а там сумасшедшие пророчицы были развивающейся быстрее других индустрией.

Но все соглашались, что слушать ее приятно.

Она постоянно говорила о том, что болезни надо лечить, используя специальный вид глины, и о том, что важно мыть руки, чтобы смывались малюсенькие зверьки, вызывающие болезни, когда всякий разумный человек знает, что единственная защита от демонов плохого здоровья – хорошенько вонять. Она призывала бегать такой медленной рысью с подпрыгиваньем, это поможет дольше жить – что было очень подозрительно и впервые обратило на нее внимание Охотников на ведьм, и указывала на важность поедания волокнистой пищи, впрочем, здесь она точно опередила свое время, так как большинство людей волокно в пище меньше беспокоило, чем камни. И она бородавки не лечила.

– Все это в сознании вашем, – говорила она. – Забудьте об этом, и оно уйдет.

Было очевидно, что Агнес связывала с Будущим какая-то линия, но была она необычно узкая и специфическая. Другими словами, практически совсем бесполезная.


– Как это? – спросил Ньют.

– Она писала такие пророчества, которые можно понять, только когда что-то уже произошло, – пояснила Анафема. – Как «Бетамаки не покупайте». Предсказание № 1972.

– Ты имеешь в виду, что она предсказала появление видеомагнитофонов?

– Нет! Она всего лишь взяла один маленький обрывочек информации, – отозвалась Анафема. – Вот в чем дело. В большинстве случаев она так косвенно упоминает о чем-то, что пока не произошло, понять никак нельзя, а потом уж все становится очевидно. И она не знала, что будет важно, а что нет, поэтому промахивалась часто. Ее предсказание на 22 ноября 1963 было о доме, что обрушится в Кингз Линн.

– И? – спросил учтиво-непонимающе Ньют.

– Убили президента Кеннеди, – подсказала Анафема. – Но, понимаешь, Далласа тогда не было. А Кингз Линн был весьма важен.

– А.

– Она была обычно очень хороша, если предсказание относилось к ее потомкам.

– Да?

– И она ничего не знала про двигатель внутреннего сгорания. Для нее машины были просто странными колесницами. Даже моя мать думала, что предсказание это – о переворачивании императорского экипажа. Видишь ли, мало знать, что такое есть будущее. Надо знать, и что оно значит. Агнес была как кто-то, глядящий на огромную картину в малюсенькую трубу. Она писала что-то, что казалось хорошими советами, основываясь на том, что она понимала из тех малюсеньких кусочков, что она видела.

– Иногда может и повезти, – продолжала Анафема. – Мой прадедушка догадался об обвале рынка ценных бумаг в 1929 за два дня до того, как он произошел. Кучу денег заработал. Можно сказать, что мы профессиональные потомки.

Она пронзительно посмотрела на Ньюта.

– Понимаешь, чего никто не понял до момента, от которого нас отделяет примерно двести лет, так это того, что «Прелестные и аккуратные пророчества» Агнес написала для того, чтобы они передавались потомкам и им помогали. Многие пророчества связаны с ее родственниками и их благополучием. Она как бы пыталась за нами присмотреть после своего ухода из жизни. Мы думаем, что это и есть причина пророчества про Кингз Линн. Мой отец в то время посещал это место, так что с точки зрения Агнес, его не могли задеть шальные пули из Далласа, а был большой шанс, что на него кирпич упадет.

– Что за славная женщина, – заметил Ньют. – Можно забыть, что она взорвала целую деревню.

Анафема эти слова проигнорировала.

– Вот, в общем-то, и все – завершила она. – С тех пор мы их толкуем. В целом, мы в среднем разбираем одно пророчество в месяц – теперь, на самом деле, больше, так как конец света приближается.

– И когда будет конец света? – спросил Ньют.

Анафема значительно глянула на часы.

Ньют издал ужасный краткий смешок, который, как он надеялся, звучал мягко и земно. После событий дня он себя очень разумным не чувствовал. Да еще он чувствовал запах духов Анафемы, и из-за этого чувствовал себя неуютно.

– Счастье еще, что мне секундомер не нужен, – проговорила Анафема. – У нас, ну, около пяти или шести часов.

Ньют обдумал это. До сих пор у него ни разу в жизни не было желания выпить чего-нибудь из алкогольных напитков, но что-то ему подсказало, что пришла пора первого раза.

– У ведьм алкоголь в доме есть? – рискнул он.

– О, да, – Анафема улыбнулась так, как, должно быть, улыбалась Агнес Безумцер, распаковывая содержимое своего ящика с бельем. – Зеленый бурлящий напиток со странными Существами, плавающими на замерзающей поверхности. Ты должен это знать.

– Здорово. Лед есть?

Оказалось, что напиток – джин. Анафема, которая ведьмовством занялась не по желанию, а потому, что не могла иначе, в общем-то не одобряла алкоголь, а вот в данном личном случае одобрила.

– Я тебе сказал про тибетца, что из дыры в дороге вылез? – спросил Ньют, немного расслабившись.

– О, я о них знаю, – отозвалась Анафема, тасуя на столе газеты. – Двое вчера вылезли на лужайке перед домой. Бедняги были здорово смущены, я дала им чашку чая, потом они взяли у меня лопату и опять копать пошли. Не думаю, что они знают, что должны делать.

Ньют слегка обиделся.

– Откуда ты знаешь, что это были тибетцы? – спросил он.

– Если уж на то пошло, откуда ты знаешь? Может, когда его ударил, раздался звук «Оммм»?

– Ну, он… он выглядел по-тибетски, – пояснил Ньют. – Оранжево-желтая ряса, лысая голова… понимаешь… по-тибетски.

– Один из моих вполне неплохо по-английски говорил. Я так поняла, что в одну минуту он радио чинил в Лхасе, а уже в следующую он в туннеле. Не знал, как домой попадет.

– Если его вверх по дороге послать, он, возможно, смог бы полететь на летающей тарелке, – бросил Ньют мрачно.

– Три пришельца? Один из них – маленький жестяной робот?

– Они у тебя на лужайке приземлились, да?

– Судя по радио, это чуть ли не единственное место, где они не приземлились. Они всюду в мире садятся, доставляют короткое избитое послание про космический мир, а когда люди им говорят: «Да, и?», – пришельцы на них непонимающе смотрят и улетают прочь. Знаки и предзнаменования, как Агнес и говорила.

– Ты мне скажешь, что она и это предсказала, полагаю?

Анафема пролистала старую картотеку стоящую перед ней.

– Я собиралась поместить все это на компьютер, – сказала она. – Поиск слов и тому подобное. Знаешь? Это жизнь так упростит. Пророчества устроены в дурацком порядке, но там подсказки, записи от руки и другие вещи.

– Она это в форме картотеки сделала? – спросил Ньют.

– Нет, в форме книги. Но я ее, э, потеряла. У нас, конечно, всегда копии были.

– Потеряла, э? – переспросил Ньют, стараясь добавить в происходящее юмора. – Но она же этого не предвидела!

Анафема злобно на него поглядела. Если бы взгляды могли убивать, Ньют мгновенно очутился бы под могильной плитой.

Потом она продолжила:

– Правда, мы за годы много согласовали, и дед мой удобную систему ссылок придумал… а. Вот оно.

Она толкнула к Ньюту лист бумаги.

– Я эти комментарии не из головы написала, – признала Анафема. – Я их написала, выслушав новости.

– Должно быть, у тебя в семье все невероятно хорошо кроссворды разгадывали, – заметил Ньют.

– Вообще-то, здесь Агнес слишком уж загнула, по-моему. Куски про левиафана, Южную Америку, трех и четырех могут значить все, что угодно. – Она вздохнула. – Проблема в газетах. Никогда не знаешь, не имеет ли Агнес в виду какое-то маленькое происшествие, которое пропустить можешь. Знаешь, сколько времени занимает внимательное проглядывание каждой ежедневной газеты всякое утро?

– Три часа десять минут, – ответил Ньют автоматически.


– Полагаю, нам медаль или чего-то такое дадут, – произнес Адам оптимистично. – За спасение человека из горящего разбитого автомобиля.

– Он не горел, – буркнула Пеппер. – И не так уж и разбит был, когда мы его обратно перевернули.

– Но мог ведь быть, – указал Адам. – Не понимаю, почему мы медаль получить не можем только потому, что старая машина не знает, когда загореться.

Они стояли, глядя вниз, в дыру. Анафема вызвала полицию, которая решила, что это асфальт провалился и вокруг нее понаставила желтые конусы-предупреждения; она была темной и довольно глубоко в землю углублялась.

– Весело было бы в Тибет отправиться, думаю, – высказался Брайан. – Боевым искусствам и подобным штукам научились бы. Видел такой старый фильм, где показана такая долина в Тибете, где все сотни лет живут. Шангри-Ла зовется.

– Бунгало моей тетушки зовется Шангри-Ла, – ответил на это Венслидэйл.

Адам фыркнул.

– Не слишком умно, страну называть в честь какого-то старого бунгало, – заметил он. – Тогда еще назвали бы Данроумин или, или Лавры.

– Уж гораздо лучше, чем Шум Бала, – заметил Венслидэйл.

– Шамбала, – поправил Адам.

– Полагаю, это одно и то же место. Оба имени имеет, – необычно дипломатично заявила Пеппер. – Как наш дом. Мы имя сменили с Домика на Нортон Вью, когда въехали, но до сих пор получаем письма, адресованные Тео Си Купьеру, Домик. Возможно, сейчас назвали место Шамбалой, но люди все еще Лаврами зовут.

Адам столкнул в дыру камень. Тибетцы ему начинали надоедать.

– И что нам теперь делать? – спросила Пеппер. – В Нижней Нортоновской Ферме овец купают в антисептике. Можем туда пойти и помочь им.

Адам кинул в дыру камень побольше и стал дожидаться удара. Не дождался.

– Не знаю, – отозвался он отвлеченно. – Я считаю, мы должны что-то сделать по поводу китов, лесов и прочих штук.

– Что, например? – спросил Брайан, который обожал забавы, доступные во время славного купания овец. Он начал освобождать свои карманы от упаковок из-под чипсов и кидать их, один за другим, в дыру.

– Мы можем сегодня во второй половине дня сходить в Тадфилд и не съесть гамбургер, – предложила Пеппер. – Если мы – все четверо – по одному не съедим, людям не придется срубать миллионы акров тропического леса.

– Их все равно срубят, – покачал головой Венслидэйл.

– Вот опять шершавый материализм, – буркнул Адам. – И с китами то же. Да, удивительные вещи происходят.

Он уставился на Пса.

Он очень странно себя чувствовал.

Маленький песик, заметив внимание, ожидающе балансировал на задних лапах.

– Люди вроде вас съели всех китов, – продолжал Адам резко. – Спорю, вы уже почти целого кита использовали.

Пес (последняя, малюсенькая сатанинская искра в его духе его за это ненавидела) наклонил голову и заскулил.

– Мир для вырастания будет такой дурацкий, – не успокаивался Адам. – Китов нет, воздуха нет, и из-за того, что моря поднимаются, все по воде гуляют, всюду брызги.

– Тогда хорошо будет одним атлантам, – заявила Пеппер весело.

– Хмпф, – отозвался Адам, на самом деле не слушая.

Что-то происходило у него в голове. Она болела. Туда прибывали мысли, которые ему не приходилось думать. Кто-то говорил: «Ты можешь что-нибудь сделать, Адам Янг. Можешь все улучшить. Можешь все сделать, чего захочешь». И говорил это ему… он сам. Его часть, где-то в глубине сознания. Его часть, что все эти годы была к нему приделана и ни разу не была замечена, как тень. Она говорила: «Да, этот мир прогнил. Мог быть великолепным. Но теперь прогнил, пора что-нибудь насчет этого сделать. Вот для этого ты и здесь. Чтобы все улучшить».

– Потому что они смогут куда угодно ходить, – пояснила Пеппер, взволнованно на него взглянул. – В смысле, атланты. Потому что…

– Меня тошнит от этих атлантов и тибетцев, – выплюнул Адам.

Они на него уставились. Таким они его раньше никогда не видели.

– Для них все очень хорошо, – продолжал Адам. – Всюду все расходуют всех китов и уголь, и нефть, и тропические леса, и подобные вещи, а для нас ничего не остается. Нам надо на Марс лететь, и много еще чего сделать, вместо того, чтобы в темноте сидеть мокрыми, пока воздух утекает.

Это не был старый Адам, Им известный. Они избегали смотреть друг другу в лица. С Адамом в таком настроении, мир казался мрачнее, холоднее.

– Кажется мне, – заметил Брайан прагматично, – кажется мне, лучшее, что ты можешь с этим сделать, это кончить про это читать.

– Это как ты недавно сказал, – отозвался Адам. – Растешь, читая про пиратов, ковбоев, пришельцев из космоса и другие подобные штуки, и когда ты думаешь, что мир полон удивительных вещей, вдруг тебе говорят, что на самом-то деле он полон мертвых китов, срубленных лесов и ядерных отходов. Для этого и расти не стоит, таково мое мнение.

Они обменялись взглядами.

Над всем миром была тень. Штормовые облака собирались на севере, сквозь них просвечивал желтый солнечный свет, словно небо покрасил любитель-энтузиаст.

– Кажется мне, все это надо убрать и опять начать заново, – произнес Адам.

Произнес это голос, не похожий на голос Адама.

Сквозь летний лес пронесся сильный ветер.

Адам поглядел на Пса, который попытался встать на голову. Вдалеке загрохотал гром. Он наклонился и отвлеченно похлопал пса.

– Вот славно будет, если все атомные бомбы взорвались и все началось сначала, только уже правильно организованное, – продолжал Адам. – Иногда мне кажется, что именно этого я и хочу. А потом мы сможем со всем разобраться.

Гром опять зарычал. Пеппер задрожала. Это не было обычный Их мебиусовский спор, который разукрасил множество медленных часов. В глазах Адама было что-то такое, что его подруга не могла понять – не дьявольский огонек, он был там практически все время, но какая-та серая пустота, что было гораздо хуже.

– Ну, насчет нас я не знаю, – попробовала Пеппер. – Не знаю я насчет нас, ведь, если все эти бомбы взорвутся, взорвемся и все мы. Как мать нерожденных поколений, я против этого.

Они любопытно на нее взглянули. Она пожала плечами.

– А потом мир захватывают гигантские муравьи, – проговорил Венслидэйл нервно. – Видел такой фильм. Или ходят с ружьями со спиленными концами и у всех такие, знаете, машины с приделанными ножами и пистолетами.

– Я не допущу гигантских муравьев или чего такого, – отозвался Адам, ужасно развеселившись. – И с вами все будет в порядке. Я уж за этим прослежу. Будет здорово, а, весь мир иметь в личном пользовании. Правда? Сможем его поделить. В замечательные игры поиграть сможем. В Войну поиграть сможем с настоящими армиями и прочими штуками.

– Но ведь никаких людей не будет, – указала Пеппер.

– О, людей я могу нам сделать, – ответил Адам весело. – Уж, в любом случае, для армий сгодятся. Каждому достанется четверть мира. К примеру, тебе, – он указал на Пеппер, которая отдернулась, словно палец Адама был добела раскаленной кочергой, – Россию отдам, так как она красная, а у тебя волосы рыжие, так? А Венсли – Америку, а Брайану, Брайану Африку и Европу, и, и…

Даже в состоянии растущего ужаса Они обдумали слова Адама, те того требовали.

– Э-эй, – проговорила Пеппер, заикаясь (а поднимающийся ветер в это время хлестал ее майку), – не п-понимаю, почему Венсли досталась Америка, а мне д-досталась одна только Россия. Россия скучна.

– Могу дать еще Китай, Японию и Индию, – ответил Адам.

– Это значит, что у меня только Африка и куча скучных маленький стран, – заметил Брайан, торгуясь даже на извилистом краю катастрофы. – Я бы был не против Австралии, – добавил он.

Пеппер толкнула его и со значением покачала головой.

– Австралию я отдам Псу, – отозвался Адам, в глазах которого полыхали созидательные огни, – ведь ему куча места нужна, чтобы бегать. И там для него все эти кролики и кенгуру, за которыми гоняться будет, и…

Облака, двигаясь быстрее, чем ветер, распространились по небу, вперед и в стороны, как чернила, вылитые к чашку чистой воды.

– Но ведь не будет никаких кр… – взвизгнул Венслидэйл.

Адам не слушал, во всяком случае – голоса вне его головы.

– Слишком много беспорядка, – бросил он. – Надо нам заново начать. Просто спасти тех, кого хотим, и заново начать. Так лучше всего. Если подумать, мы Земле услугу окажем. Я злюсь, глядя на то, как эти старые глупцы разводят беспорядок…


– Это, понимаешь ли, память. – пояснила Анафема. – И назад, и вперед позволяет заглянуть. Я имею в виду, наследственная память.

Ньют на нее вежливо, но непонимающе взглянул.

– Я пытаюсь сказать, – продолжала она терпеливо, – что Агнес не видела будущее. Это просто метафора такая. Она его помнила. Конечно, не очень хорошо, и частенько оно было слегка запутано после того, как пропущено сквозь фильтр ее понимания. Мы думаем, лучше всего она помнила те вещи, что собирались произойти с ее потомками.

– Но если вы в разные места ходите и разные вещи делаете, так как она об этом написала, а написала она воспоминание о местах, где вы были и вещах, что сделали, – заметил Ньют, – то…

– Знаю. Но есть, э, свидетельства того, что это именно так и работает, – кивнула Анафема.

Они взглянули на карту, разложенную между ними. Рядом с ними бормотало радио. Ньют ощущал, очень даже ощущал, что рядом с ним сидит женщина. «Веди себя профессионально, – велел он себе. – Ты ведь солдат, так? Ну, почти. Ну и веди себя как солдат. – На долю секунды он серьезно об этом задумался. – Ну, веди себя как приличный солдат себя бы вел – каково было бы лучшее его поведение». Он заставил свое внимание вернуться к нынешнему делу.

– Почему Нижний Тадфилд? – спросил Ньют. – Я из-за погоды им заинтересовался. Оптимальный микроклимат, так ее называют. Это значит, это маленькое место со своей личной славной погодой.

Он взглянул на свои записные книжки. Совершенно точно что-то с этим местом было странно, даже если проигнорировать тибетцев и НЛО, которые, похоже, в нынешнее время кишели во всем мире. В районе Тадфилда не только такая была погода, по которой можно было календарь ставить, он также необычно сильно сопротивлялся переменам. Никто здесь, похоже, не строил новых домов. Население особо не изменялось. Единственная ферма, на которой выращивали зверей на убой, а куриц заставляли непрерывно нести яйца, открывшаяся в этой местности, через год или два обанкротилась и была заменена традиционным свинофермером, который пускал своих свиней побегать в своих яблочных садах и продавал свинину по выгодным ценам. Две местных школы, похоже, имели блаженный иммунитет от меняющейся моды на образование и учили по-старому. Шоссе, что должно было большую часть Нижнего Тадфилда превратить в нечто большее, чем Место Беспробудного Сна Счастливых Свиней на Выкорм на Развилке 18, сменило направление за пять миль до него, объехало его по огромному полукругу и продолжило свой путь, не помня о маленьком островке сельской неизменчивости, который объехало. Никто точно не знал, почему; один из исследователей, которые этим шоссе занимались, получил инфаркт, второй стал монахом, а третий укатил на Бали рисовать обнаженных женщин.

Все выглядело так, словно большая часть двадцатого века поставила на нескольких квадратных милях знак «Вне Пределов».

Анафема вытащила из своего указателя другую карточку и щелчком отправила его на другую сторону стола.

– Пришлось пойти, просмотреть кучу записей про страну, – проговорила Анафема.

– Почему это под номером 2315? Оно же раньше, чем другие.

– Агнес не в ладах была со временем. Не думаю, что она всегда знала, что куда идет. Я же сказала, мы кучу времени[51] потратили, выдумывая систему для соединения их вместе.

Ньют поглядел на некоторые карточки. К примеру:

– Здесь она для Агнес необычно бестолкова, – посетовала Анафема.

– Почему Прелестные и Аккуратные? – спросил Ньют.

– Прелестные значит точные, безошибочные, – пояснила Анафема усталым тоном того, кто раньше это объяснял. – Раньше у этого слова такое было значение.

– Но послушай, – начал Ньют…

…он себя почти убедил в несуществовании НЛО, которое ему, ясное дело, привиделось, а тибетец мог быть, ну, он пока думал, кем, но чем бы он ни был, он не был тибетцем, а вот в чем он убеждался все больше и больше, это в том, что он был в одной комнате с очень привлекательной женщиной, которой, похоже, он по-настоящему нравился, или, по крайней мере, точно сказать нельзя было, что не нравился, а такое с Ньютом было впервые. И, похоже, куча странных вещей происходила, но если очень попытаться, лодку здравого смысла шестом вверх по течению подвигая, против сильнейшего течения улик, можно было притвориться, что все дело, ну, в погодном равновесии, или Венере, или массовых галлюцинациях.

Короче, чем бы там Ньют сейчас не думал, это был не мозг.

– Но послушай, – произнес он, – конец света сейчас на самом деле ведь не наступит, правда? В смысле, погляди вокруг. Не видно никаких международного напряжения… ну, большего, чем обычно. Почему бы нам на время эти штуки не оставить и просто пойти и, ну, не знаю, может, могли бы просто погулять пойти или что-то такое, я имею в виду…

– Ты что, не понимаешь? Тут что-то есть! Что-то, что на район влияет! – отозвалась она. – Все силовые линии перекрутило! Защищает район он всего, что его изменить может! Оно… оно…

Вот оно опять было: мысль в ее сознании, которую ей нельзя было, не позволено было ухватить, как сон после пробуждения.

Окна загремели. Снаружи качаемая ветром веточка жасмина начала требовательно стучать по стеклу.

– Но я не могу на этом зафиксироваться, – добавила Анафема, сплетая пальцы. – Я все перепробовала.

– Зафиксироваться? – переспросил Ньют.

– Я попробовала маятником воспользоваться. Попробовала воспользоваться теодолитом. Я, понимаешь ли, обладаю экстрасенорными способностями. Но оно, похоже, движется.

Ньют все еще достаточно контролировал свое сознание, чтобы правильно перевести эти слова. Когда большинство людей говорили: «Я, понимаешь ли, обладаю экстрасенсорными способностями», – они имели в виду: «У меня сверхактивное, но неоригинальное воображение… я ногти крашу черным лаком… говорю с моим члеником», – когда же это говорила Анафема, звучало так, словно она признавалась в наследственной болезни, которой она предпочла бы не иметь.

– Армагеддон надвигается? – спросил Ньют.

– Различные пророчества говорят, сначала должен Антихрист явиться, – ответила Анафема. – Агнес говорит он… Я не могу его найти…

– Может быть, это не он а она, – заметил Ньют. – Все-таки это двадцатый век, в конце концов. Равные возможности.

– Мне не кажется, что ты это серьезно воспринимаешь, – резко бросила Анафема. – Вообще, ведь здесь никакого зла нет. Вот чего я не понимаю. Одна любовь.

– Прости? – переспросил Ньют.

Она на него беспомощно поглядела.

– Это трудно описать, – ответила она. – Что-то или кто-то это место любит. Любит каждый его дюйм так сильно, что это его ограждает и защищает. Глубокая, огромная, яростная любовь. Как здесь может что-то плохое начаться? Как может конец света в таком месте начаться? Это такой городок, где люди с удовольствием своих детей бы вырастили. Детский рай. – Она слабо улыбнулась. – Ты должен увидеть местных детей. Они нереальны! Прямо из «Собственной газеты мальчиков»! Все эти коленки с паршой, и «превосходно!», и мишени.

Она почти ее поймала. Уже чувствовала образ мысли, приближалась к ней.

– Что это за место? – спросил Ньют.

– Что? – закричала Анафема, когда поезд ее мыслей сошел с рельс.

Палец Ньюта постучал по карте.

– Говорят, «неиспользуемый аэродром». Вот здесь, гляди, к западу от самого Тадфилда.

Анафема фыркнула.

– Неиспользуемый? Не верь глазам своим! Был базой бойцов во время войны. Десять лет или около того Военно-Воздушная Верхнего Тадфилда. И прежде, чем ты это спросишь, ответ «нет». Я все это проклятое место ненавижу, но полковник гораздо разумнее тебя. Послушай, его жена йогой занимается.

Так. И что она раньше говорила? Здешние дети.

Она почувствовала, как ноги ее сознания под ней разъехались, и она свалилась в более личные мысли, ждавшие, чтобы ее подхватить. Ньют был, точно, ничего. А насчет провождения с ним всех своих дней – что ж, он не будет рядом достаточно долго, чтобы начать раздражать.

Радио говорило о тропических лесах в Южной Америке.

Новых.

Начал идти град.


Ледяные пули разрывали листья вокруг Них, когда Адам вел их в карьер.

Пес, скуля, крался следом, зажав хвост между ног.

«Это нечестно, – думал он. – Когда я уже почти привык ловить крыс. Когда я почти разобрался с проклятой германской овчаркой по ту сторону дороги. Теперь Он собирается всему этому положить конец, и я опять вернусь к горящим глазам и погоням за потерянными душами. Где в этом смысл? Они не сопротивляются, и никакого вкуса у них нет…»

Венслидэйл, Брайан и Пеппер думали вовсе не так связно. Они всего лишь чувствовали, что не следовать за Адамом так же невозможно, как летать; попытка сопротивляться силе, ведущей их вперед, приведет к множеству сломанных ног, и им все равно придется ползти следом.

Адам и вовсе не думал. Что-то открылось в его сознании и полыхало.

Он усадил их на коробку.

– Здесь мы будем в безопасности, – бросил он.

– Э, – попытался Венслидэйл, – ты не думаешь, что наши матери и отцы…

– Насчет них не волнуйся, – откликнулся Адам высокомерно. – Я могу новых сделать. И никаких укладываний в постель к полдесятому тогда уж точно не будет. Если не хочешь, можешь вообще в постель не ложиться. Или комнату в порядок приводить, или что-то такое. Просто предоставьте все мне, и все будет здорово. – Он им маниакально улыбнулся. – Ко мне несколько новых друзей скоро придут, – сообщил он доверительно. – Вам они понравятся.

– Но… – начал было Венслидэйл.

– Вы только подумайте о том замечательном, что будет после, – с энтузиазмом прервал его Адам. – Америку сможете наполнить всякими новыми ковбоями, индейцами, полицейскими, гангстерами, героями мультиков, пришельцами из космоса и другими штуками. Разве это не чудесно будет?

Венслидэйл несчастно поглядел на двух других. Они все думали одну мысль, которую ни один из них даже в нормальное время не смог бы сносно произнести. Грубо говоря, она была такова – когда-то были настоящие ковбои и гангстеры, и это было здорово. И всегда будут ковбои и гангстеры понарошку, и это тоже было здорово. Но настоящие ковбои и гангстеры понарошку, которые были живые и неживые и могли быть положены обратно в коробку, когда они тебе надоедали – это, казалось им, было вовсе не здорово. Смысл игр в гангстеров, ковбоев, пришельцев и пиратов был в том, что можно было прекратить ими быть и пойти домой.

– Но прежде всего этого, – добавил Адам, – мы уж им всем покажем…


На площадке росло дерево. Оно не было очень большим, листья у него были желтыми, и свет, который оно получало через возбуждающе драматическое затемненное стекло, был неправильным светом. И оно жило на большем количестве наркотиков, чем олимпийский атлет, и в ветвях висели громкоговорители. Но это было дерево, и если полузакрыть глаза и глядеть на него сквозь искусственный водопад, можно было почти поверить, что смотришь на больное дерево сквозь туман слез.

Джейми Хернез любил под ним есть свой ланч. Начальник наорал бы на него, если бы узнал, но Джейми вырос на ферме, ферма эта была достаточно хороша, и он любил деревья и не хотел переезжать в город, но что он мог сделать? Эта работа не была плохой, а деньги были такими, о каких его отец и не мечтал. Дед его вообще о деньгах не мечтал. До пятнадцати лет он даже и не знал, что такое деньги. Но были времена, когда деревья были нужны, и горько, думал Джейми, что дети его вырастут, думая о деревьях, как о дровах, а внуки его будут думать о них, как об истории.

Но что можно было сделать? Где были деревья, теперь были большие фермы, где были маленькие фермы, теперь были площади, а где были площади, были по прежнему площади, и так жизнь и шла.

Он спрятал свою тележку за газетным киоском, украдкой сел и открыл свою коробку с ланчем.

И вот тогда-то он и услышал шелест, и увидел, как по полу движутся тени. Он огляделся.

Дерево двигалось. Он с интересом за ним наблюдал. Джейми никогда раньше не видел, как дерево растет.

Почва, которая была всего лишь разбросанной кучей каких-то искусственных веток, по-настоящему сдвинулась с места, когда под поверхностью задвигались корни. Джейми увидел, как тонкий белый росток прополз вниз по боку поднятой садовой местности и слепо ткнулся в бетонный пол.

Не зная, почему, никогда так и не узнав, почему, он его легонько пихал ногой, пока он не оказался близко к щели между плитами. Он ее нашел и забрался внутрь.

Ветки, изгибаясь, принимали различные формы.

Джейми услышал визг движения снаружи здания, но он не обратил на него внимания. Кто-то что-то вопил, но кто-то всегда что-то вопил вблизи от Джейми, часто вопил на него.

Ищущий корень, должно быть, нашел под землей почву. Его цвет поменялся, и он стал толще, как шланг для тушения огня, когда включена вода. Искусственный водопад перестал работать; Джейми представил разломанные трубы, заблокированные сосущими корнями.

Теперь он видел, что происходило снаружи. Поверхность улицы поднималась, как море. Между разломов поднимались молодые деревца.

Конечно, рассудил он; у них был солнечный свет. У его дерева его не было. Все, что у него было, это слабый серый свет, идущий из купола четырьмя этажами выше. Мертвый свет.

Но что можно было сделать?

Вот что можно было сделать:

Лифты прекратили работать, так как энергия отключилась, но ведь всего четыре пролета… Джейми аккуратно закрыл свою ланчевую коробку и прошел назад к своей тележке, где он выбрал длиннейшую свою метлу.

Поток людей, вопя, вытекал из здания. Джейми пробирался против течения, как лосось, плывущий вверх по течению.

Белый каркас из балок, про которые, видимо, архитектор думал, что они динамически чего-то там заявляют, держал стеклянный купол. На самом деле это был какой-то пластик, и лишь со всей силы, да с помощью подъемной силы всей длины метлы, смог Джейми, взобравшийся на удобный кусок балки, его сломать. Еще пара взмахов – и он свалился вниз смертельными осколками.

Свет устремился в дыру, осветив пыль на площадке, так что стало казаться, что воздух полон светляков.

Далеко внизу, дерево взорвало стены своей ухоженной бетонной тюрьмы и поднялось вверх, как поезд-экспресс. Джейми никогда не осознавал, что деревья издают звук, вырастая, и никто этого не осознавал, потому что звук издается тысячи лет на частоте, двадцать четыре часа, от пика до пика волны.

Ускорьте его, и получите издаваемый деревом звук «вруууум».

Джейми наблюдал, как оно к нему приближается, как зеленое грибовидное облако. Пар вздымался из-под его корней.

Балки никак такого выдержать не могли. Остаток купола взмыл вверх, как пинг-понговый шарик на водяных брызгах.

То же самое происходило и по всему городу, вот только города больше не было видно. Видно было только зеленое покрывало. Оно раскинулось от горизонта до горизонта.

Джейми сидел на своей скамейке, уцепившись за лиану, и смеялся, смеялся, смеялся…

Вскоре пошел дождь.


«Каппамаки», китолов, обычно занимающийся поиском китов, в настоящий момент искал ответ на вопрос «Сколько китов можно увидеть за неделю?».

Вот только сегодня китов вообще не было. Команда глядела на экраны гидролокаторов, которые благодаря применению изобретательной технологии могли найти что-либо, по размеру большее сардины, и рассчитать его цену на международном рынке жира, и видела, что они пусты. Время от времени появляющаяся на них рыба мчалась сквозь воду, словно очень спешила куда-то отсюда убраться.

Капитан барабанил пальцами по пульту управления. Он боялся, что ему вскоре придется на практике заниматься собственным проектом-исследованием, чтобы найти ответ на вопрос, что происходит со статистически малой частью капитанов китоловов, что возвращались домой с пустыми трюмами. Он думал, что с ними делают. Может, запирают в комнате с ружьем или с гарпуном и ждут, что пока запертый совершит благородный поступок.

Это было невероятно. Должно же было быть хоть что-то.

Штурман ударил по карте и уставился на нее.

– Достопочтенный сэр? – проговорил он.

– Что? – отозвался капитан раздраженно.

– У нас, похоже, отказал эхолот. Дно в этом районе должно быть на двухстах метрах.

– И что?

– Говорит 15000 метров, достопочтенный сэр. И глубина все увеличивается.

– Глупости. Такой глубины не существует.

Капитан злобно уставился на сверхсовременную технологию ценой в несколько миллионов йен и пнул ее.

Штурман нервно улыбнулся.

– О, сэр, – проговорил он, – уже мельче.

«Под громами поверхности воды», – знали и Азирафаил, и Теннисон, – «глубоко, глубоко в бездне морской Кракен спит».

А теперь он просыпался.

Миллионы тонн тины с глубины океана стекают с его боков, пока он поднимается.

– Видите, – сказал штурман. – Уже три тысячи метров.

У кракена нет глаз. Никогда не было чего-либо, на что ему надо было смотреть. Но пока он поднимается вверх сквозь ледяную воду, он принимает микроволновый шум моря, грустный писк и посвист китовой песни.

– Э-э-э, – проговорил штурман, – тысяча метров.

Кракену окружающее не нравится.

– Пятьсот метров?

Китобойное судно качается на неожиданном волнении.

– Сто метров?

Над ним малюсенькая металлическая вещь. Кракен шевелится.

И миллионы едоков суши кричат, требуя мести.


Окна домика взорвались, и обломки упали внутрь. Это была не буря, это была война. Обрывки жасмина кружились по комнате, смешавшись с дождем карточек из картотеки.

Ньют и Анафема ухватились друг за друга в пространстве между перевернутым столом и стеной.

– Давай, – пробормотал Ньют. – Скажи мне, что Агнес это предвидела.

– Она сказала, что Он бурю начинает, – указала Анафема.

– Это не буря, это ураган проклятый. Он сказал, что дальше должно произойти?

– 2315 связано с 3477.

– Ты в такое время детали помнишь?

– Да, раз уж спросил, – отозвалась она и протянула карточку.

Ньют еще раз прочитал текст.

Снаружи раздался звук, похожий на издаваемый листом волнистого железа, катящегося по саду, собственно, так и было.

– Это что, должно означать? – проговорил он медленно. – Что мы должны стать, стать парой? Что за шутница эта Агнес.

Ухаживать всегда трудно, когда у той, за которой ухаживают, дома живет старый родственник; они любят бормотать, кудахтающе хохотать, сигареты выхватывать или, в худшем случае, доставать семейный фотоальбом, акт агрессии в сексуальной войне, который надо запретить Женевской Конвенцией. Гораздо хуже, когда родственник уже триста лет помер. Ньют и вправду имел кое-какие мысли насчет Анафемы, да и не только имел, еще и регулярно драил и чинил их, хорошенько подкрашивал и подчищал. Но идею об Агнес, ее взгляд которой врезался в его затылок, обливал его либидо ведром холодной воды.

Он даже обдумывал идею пригласить ее на обед, но он ненавидел мысль о какой-то там ведьме времен Кромвеля, сидящей в своем домике за триста лет до того и смотрящей, как он ест.

Он был в том настроении, в котором люди жгли ведьм. Его жизнь была и без того достаточно сложна, чтобы какая-то сумасшедшая старая женщина манипулировала ею сквозь века.

Стук в каминной решетке прозвучал как звук падения части каминной трубы.

А потом он подумал: "Моя жизнь совсем не сложна. Я ее так же ясно вижу, как когда-то могла Агнес. Простирается до раннего ухода с работы, коллективного подарка от ребят из офиса, маленькой, яркой, опрятной квартирки где-то, славной маленькой пустой смерти. Вот только теперь я, похоже, скоро помру под развалинами домика во время чего-то, что очень даже может быть концом света.

У записывающего Ангела, должно быть, не будет никаких проблем с моей жизнью. В смысле, а что я вообще-то сделал? Никогда я не ограбил банк. Никогда меня не штрафовали за неправильную парковку. Тайскую еду я никогда не ел…"

Где-то провалилось внутрь еще одно окно, с веселым позвоном ломающегося стекла. Анафема его обняла, со вздохом, в котором вовсе не звучало разочарования.

"В Америке я никогда не был. Или во Франции, Кале ведь на самом-то деле не считается. Никогда не учился играть на музыкальном инструменте.

Радио замолчало, когда наконец порвались линии электропередач.

Он зарылся лицом в ее волосы.

Я никогда…


Послышался звук «дзинь».

Шедвелл, приводивший в соответствие с действительностью записи платы Армии, поднял голову в середине расписывания за Младшего Капрала Охотников на Ведьм Смита.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что на карте больше не блестела Ньютова булавка.

Он, тихо бормоча, спустился со стула и оглядывал пол, пока ее не нашел. Он ее еще раз отполировал и опять воткнул в Тадфилд.

Он как раз расписывался за Солдата Охотников на Ведьм Стола, который в год получал лишний трехпенсовик на сено, когда опять раздалось «дзинь».

Он снова нашел булавку, подозрительно на нее посмотрел и так сильно воткнул ее в карту, что штукатурка сзади сдвинулась. Потом он вернулся к книгам счетов.

Послышалось «дзинь».

На этот раз булавка была в нескольких футах от стены. Шедвелл ее поднял, осмотрел конец, воткнул в карту и стал за ней наблюдать.

Примерно через пять секунд она промчалась мимо его уха.

Он, пошарив по полу, подобрал ее, вернул на карту и стал ее там удерживать.

Она сдвинулась с места под его рукой. Он всем весом навалился на нее.

Из карты потянулась малюсенькая вьющаяся ниточка дыма. Шедвелл хмыкнул и сунул в рот обожженный палец, когда докрасна раскаленная булавка срикошетила от противоположной стены и разнесла окно. Она не хотела находиться в Тадфилде.

Десятью секундами позже Шедвелл рылся в денежном ящике АОнВ, в котором лежала горсть меди, банкнота в десять шиллингов, и маленькая фальшивая монета времен правления Джеймса I. Не считаясь с личной безопасностью, он порылся в своих карманах. В результате ловли денег найдено их было так мало, что даже если принять во внимание льготный пенсионный билет, их еле хватало, чтобы он смог выбраться из дома, а уж о Тадфилде не стоило и думать.

Единственные знакомые ему люди, у которых могли оказаться деньги, были Мадам Трейси и мистер Раджит. Что касается Раджитов, вопрос неуплаты за семь недель, скорее всего, поднимется в любом разговоре про деньги, который он начнет в настоящий момент, а вот что касается Мадам Трейси – она, наверное, с удовольствием даст ему горстку старых десяток…

– Если я с накрашенной Бесстыдницы Греховные Деньги возьму, неправедно сие будет, – пробормотал он.

Кажется никого больше не оставалось.

Кроме одного.

Южного неженки.

Каждый из них бывал здесь всего раз, проводя в комнате настолько мало времени, насколько было возможно, а Азирафаил еще и пытался не прикасаться ни к каким плоским поверхностям. Другой, красивая южная сволочь в темных очках, был из тех, кого, как подозревал Шедвелл, не следовало раздражать. В простом мире Шедвелла, любой носящий темные очки вне пляжа, был, вероятным преступником. Он подозревал, что Кроули был из мафии, или из подполья, хотя он очень бы поразился, если бы узнал, насколько был близок к истине. Но тот, мягкий, в куртке из верблюжей шерсти – он совсем другое дело. Шедвелл рискнул и проследил его до базы, и даже мог вспомнить дорогу. Он думал, что Азирафаил – русский шпион. Можно у него деньги попросить. Немного пригрозить…

Это было жутко рискованно.

Шедвелл собрался. Прямо сейчас юный Ньют мог переживать невообразимые мучения в руках дщерей ночи, а послал его он, Шедвелл.

– Не можно оставлять там людей наших, – бросил он, надел свое тонкое пальто и бесформенную шляпу и вышел на улицу.

Погода, похоже, слегка разгулялась.


Азирафаил мучился сомнениями. Он уже двенадцать часов так мучился. Его нервы, сказал бы он, совершенно расшалились. Он ходил по магазину, поднимая куски бумаги, опять их бросая и возясь с ручками.

Должен сказать Кроули.

Нет. Кроули он сказать хотел. Но должен ли он сказать Небесам.

Он же, все-таки, был ангелом. Должен был поступать правильно. Это было заложено в саму его природу. Видишь проделку, расстраиваешь. Кроули достаточно точно на это указал. Надо было с самого начала Небесам сказать.

Но он его тысячи лет знал. Нормальные отношения были. Понимали друг друга. Иногда он подозревал, что у них гораздо больше общего друг с другом, чем у каждого со своими начальниками. К примеру, мир оба любили, а не смотрели на него просто как на доску, на которой разыгрывается партия космических шахмат.

Ну, конечно, вот оно. Вот ответ, уставившийся ему в лицо. Будет соответствовать духу его договора с Кроули, если он Небесам тихонечко сообщит, а потом они смогут что-то тихо сделать с ребенком, только, конечно, ничего очень уж плохого, поскольку все мы – создания Божьи, если разобраться, даже люди вроде Кроули или Антихриста, и мир будет спасен, не нужен будет весь этот Армагеддон, который все равно ничего хорошего никому не принесет, поскольку все знали, что в результате Небеса победят, и Кроули должен понять.

Да. А потом все будет нормально.

Послышался стук в дверь магазина, несмотря на табличку «ЗАКРЫТО». Он его проигнорировал.

Соединяться с Небесами для двустороннего общения было гораздо труднее для Азирафаила, чем для людей, которые никакого ответа не ожидают и во всех практически случаях будут очень удивлены, если его получат.

Он оттолкнул заваленный бумагами стол и откатил протертый книжномагазинный ковер. На досках пола под ним мелом был нарисован круг, окруженный подходящими словами из Кабалы. Ангел зажег семь свечей, которые он согласно ритуалу поместил на определенных точках круга. Потом он воскурил фимиам, который нужен не был, но от него мило пахло.

А потом он встал в круг и произнес Слова.

Ничего не произошло.

Он вновь произнес Слова.

Наконец с потолка опустился яркий голубой луч света и заполнил круг.

– Ну, – проговорил интеллигентный голос.

– Это я, Азирафаил.

– Мы знаем, – отозвался голос.

– У меня замечательные новости! Я нашел Антихриста! Могу дать вам его адрес!

Последовала пауза. Голубой свет замерцал.

– Ну, – заговорил вновь голос.

– Ну, понимаете, вы же можете у… можете все остановить, ничего не будет! Быстренько! У вас только несколько часов! Можете все остановить, не нужна будет война, все будут спасены!

Он безумно улыбнулся лучу света.

– Да? – отозвался голос.

– Да, он в месте по имени Нижний Тадфилд, и адрес…

– Молодец, – ответил голос скучающим, мертвым тоном.

– Не нужно будет это все дело с третью морей, в кровь превращающейся, и тому подобным, – счастливо закончил Азирафаил.

Когда голос послышался вновь, был он слегка раздражен.

– Почему это? – спросил он.

Азирафаил почувствовал, как под его энтузиазмом открывается обледеневшая яма, и попытался притвориться, что этого не происходит.

Он продолжил падение:

– Ну, вы же можете просто сделать так, чтобы…

– Мы победим, Азирафаил.

– Да, но…

– Силы тьмы должны быть разбиты. Похоже, ты неправильно представляешь себе ситуацию. Мы не избежать войны должны, а победить в ней. Мы долго ждали, Азирафаил.

Азирафаил почувствовал, как сознание его окутал хлад. Он открыл рот, чтобы произнести: «Вам не кажется, что хорошая мысль – воевать не на Земле», – и передумал.

– Понимаю, – произнес он мрачно вместо этого.

Рядом с дверью послышалось какое-то скобление, если бы Азирафаил смотрел в том направлении, он бы увидел, как изношенная, потрепанная шляпа пытается дотянуться до окошка над входом.

– Ты, кажется, неплохо поработал, – проговорил голос. – Непременно тебя отметим. Молодец.

– Благодарю, – ответил Азирафаил. Горечь в его голосе могла сделать кислым молоко. – Я, видно, про основы мира забыл.

– Мы так и думали.

– Могу я спросить, – добавил ангел, – с кем я говорил?

Голос отозвался:

– Мы Метатрон[52].

А, да. Конечно. Э. Ну. Огромное вам спасибо. Спасибо.

Сзади него наклонился и открылся ящик для писем, и появилась пара глаз.

– Еще только одна вещь, – проговорил голос. – Ты, конечно, к нам присоединишься, не правда ли?

– Ну, э, конечно, хотя, столько лет уже прошло с тех пор, как я держал в руках пылающий меч… – начал Азирафаил.

– Да, припоминаем, – ответил голос. – Будет куча возможностей вновь научиться.

– А. Хмм. Какой тип инициирующего события начнет войну?

– Мы думали, славным началом будет многонациональная ракетная атака.

– О. Да. Очень изобретательно, – голос Азирафаила был скучен, и не было в нем надежды.

– Хорошо. Тогда пожалуй сюда немедленно, – проговорил голос.

– А. Ладно. Я только разберусь с несколькими делами, связанными с моим бизнесом, ладно? – ответил Азирафаил отчаянно.

– В этом нет никакой необходимости, – бросил Метатрон.

Азирафаил выпрямился.

– Я действительно считаю, что честность, а уж тем более нравственность, требует, чтобы я, как бизнесмен с хорошей репутацией…

– Да, да, – прервал Метатрон слегка раздраженно. – Тогда мы тебя ждем.

Свет померк, но не исчез до конца. «Они оставляют линию открытой, – подумал Азирафаил. – Мне из этого не выбраться».

– Эй, – бросил он тихо. – Там еще есть кто?

Тишина была ему ответом.

Очень аккуратно переступил он через круг и прокрался к телефону. Он открыл свою записную книжку и набрал номер.

После четырех гудков в трубке послышалось тихое прокашливание, за ним последовала пауза, после чего голос, звучавший так слабо, что казалось – его хозяина победит муравей, проговорил:

– Здрасьте. Это Энтони Кроули. Э. Я…

– Кроули! – Азирафаил пытался кричать и шипеть одновременно. – Слушай! У меня мало времени!..

– … вероятно, сейчас не здесь, или сплю, или занят, или что-то такое, но…

– Заткнись! Слушай! Это было в Тадфилде! Все в этой книге! Ты должен остановить…

– … после сигнала, и я вам скоро перезвоню. Чав.

– Я с тобой сейчас поговорить хочу…

– … Бии Иии Иии

– Кончай звуки издавать! Это в Тадфилде! Я это чувствовал! Ты туда должен пойти и…

Он убрал трубку ото рта.

– Проклятье! – бросил он, выругавшись первый раз за более чем четыре тысячи лет.

Секундочку. У демона ведь был и другой канал, так ведь? Он был такой… Азирафаил неуклюже порылся в книжке, чуть не уронив ее на пол. У них скоро терпение кончится.

Он нашел другой номер. Он его набрал. По нему почти сразу ответили. В то же время, тихонько звякнул магазинный колокольчик.

Голос Кроули, становившийся громче по мере приближения к микрофону, произнес:

– …не шучу. Але?

– Кроули, это я!

– Нгх, – голос звучал скверно. Даже в нынешнем своем состоянии Азирафаил почувствовал, что у Кроули проблемы.

– Ты один? – спросил он осторожно.

– Не. Со мной старый друг.

– Слушай…

– Изыди, сатанинское отродье!

Азирафаил очень медленно развернулся.


Шедвелл дрожал от возбуждения. Он все видел. Он все слышал. Ничего он из этого не понял, но знал, что люди делают с кругами, свечами и фимиамом. Знал он это точно. Пятнадцать раз видел «Дьявол Выезжает», шестнадцать, если считать тот раз, когда его выкинули из кинотеатра, поскольку он слишком громко выражал свое нелестное мнение об охотнике на ведьм (охотнике-любителе!) Кристофере Ли.

Гады, они его использовали. Превращали в глупости славные традиции Армии.

– Ты в руках моих, злая ты сволочь! – вскричал он, надвигаясь, как поеденный молью ангел мести. – Знаю я, чем ты занимаешься, сюда приходишь и женщин соблазняешь, чтоб волю злую твою выполняли!

– Думаю, вы не в тот магазин попали, – ответил ему Азирафаил. – Я перезвоню, – сказал он в трубку и повесил ее.

– Видел я, чем занимался ты! – прорычал Шедвелл. Вокруг его рта выступили пятна пены. Он был сердитее, чем когда-либо себя помнил.

– Э-э, эти вещи не то, чем кажутся, – отозвался Азирафаил, но еще говоря это, почувствовав, что этому гамбиту в разговоре недоставало определенной отшлифованности.

– Спорю, не то! – крикнул Шедвелл триумфально.

– Нет, я имею в виду…

Не сводя с ангела глаз, Шедвелл прошаркал назад, схватил дверь магазина, так ее захлопнув, что колокольчик злобно зазвенел.

– Колокольчик, – проговорил он.

Он схватил «Прелестные и аккуратные пророчества» и грохнул их об стол.

– Книга, – рявкнул он.

Он порылся в кармане и достал свой любимый «Ронсон».

– Практически свеча! – выкрикнул он и начал надвигаться.

На его пути светился слабым голубым светом круг.

– Э, – бросил Азирафаил, – думаю, это скверная идея…

Шедвелл не слушал.

– Силами, что даны мне добродетелью должности моей охотника на ведьм, – говорил он монотонно, – я велю тебе из места сего исчезнуть…

– Видишь ли, круг…

– …и вернуться отныне в место, откуда прибыл ты, не останавливаясь, чтобы…

– …будет весьма глупо в него человеку встать без…

– … и нам зло доставлять через…

– В круг не входи, тупой ты человек!

– …никогда не возвращаясь сюда, чтоб досаждать…

– Да, да, но, пожалуйста, не входи в…

Азирафаил побежал к Шедвеллу, указующе маша руками.

– … не возвращаясь БОЛЕЕ НИКОГДА! – закончил Шедвелл. Он навел карательный, с черным ногтем палец.

Азирафаил посмотрел вниз, под ноги, и во второй раз за последние пять минут выругался. Он вошел в круг.

– О[53], … – бросил он.

Послышался мелодичный звук, вроде как хлопок по стене, и голубое сияние исчезло. И Азирафаил тоже.

Прошло тридцать секунд. Шедвелл не двигался. Потом он поднял дрожащую левую руку и аккуратно опустил ей правую.

– Эй? – проговорил он. – Эй?

Никто не ответил.

Шедвелл поежился. Затем, держа перед собой свою левую руку, как пистолет, из которого он не смел выстрелить и не знал, как его разрядить, он вышел на улицу, позволив двери захлопнуться за собой.

От стука двери чуть дрогнул пол. Одна из свечей Азирафаила упала, пролив горящий воск на старое, сухое дерево.


Лондонская квартира Кроули была воплощением стильности. Была всем, чем должна быть квартира: просторной, белой, элегантно меблированной, и выглядела так особо спланированной, как выглядят только те квартиры, где не живут.

Это потому, что Кроули в ней не жил.

Это было просто место, куда он в конце дня возвращался, когда был в Лондоне. Кровати всегда были постелены; холодильник всегда был полон едой для гурманов, которая никогда не портилась (ведь, в конце концов, для этого-то и был у Кроули холодильник), и если уж на то пошло, холодильник никогда не приходилось размораживать, или даже в розетку включать.

В комнате отдыха находились телевизор, белый кожаный диван, видео и лазердисковый плейер, автоответчик, два телефона – канал с автоответчиком, и секретный канал (номер, пока что не открытый легионами продавцов по телефону, которые упорно пытались продать Кроули двойное стекло, которого у него уже было, или страховку жизни, которая ему не была нужна) – и квадратная, черная, матовая звуковая система, так превосходно сделанная, что были у нее только выключатель и регулятор громкости. Единственным звуковым прибором, пропущенным Кроули, были колонки; он про них забыл. Не то что бы это что-то меняло. Воспроизведение звука и так было вполне безупречно.

Был у него неподключенный факсовый аппарат с умом компьютера и компьютер с умом муравья с замедленным развитием. И все равно Кроули его раз в несколько месяцев апгрейдил, поскольку Кроули считал, что тот человек, которым он пытался быть, должен иметь ухоженный компьютер. Этот было вроде «Порше» с экраном. Руководства все еще были в их прозрачной обертке[54].

На самом деле, единственные вещи, которым Кроули какое-то личное внимание уделял, были домашние растения. Они были огромные, зеленые и славные, с блестящими, здоровыми, глянцевитыми листьями.

Это было потому, что раз в неделю Кроули обходил квартиру с зеленой поливалкой для цветов, поливая листья и разговаривая с растениями.

Он услышал о разговоре с растениями в ранние семидесятые, по Радио Четыре, и подумал, что это замечательная идея. Хотя, возможно, «разговаривать» – неподходящее слово для того, что Кроули делал.

Он им страх перед Богом внушал.

Перед Кроули, точнее.

Плюс к тому раз в пару месяцев Кроули выбирал растение, что слишком медленно росло, или листья его от жары свернулись, или превратилось оно из зеленого в коричневое, или просто так хорошо, как другие, не выглядело, и он его по квартире проносил, показывая остальным. «Попрощайтесь с другом, – говорил он им. – Не выдержал, как видите…»

Потом он покидал квартиру с оскорбившим его растением, и часом позже возвращался с большим пустым горшком, который он где-нибудь на видном месте на полу оставлял.

Растения были самыми роскошными, зелеными и красивыми в Лондоне. А также самыми напуганными.

Комната была откуда-то освещена прожекторами и белыми неоновыми трубками из тех, что люди случайно прислоняют к креслу или углу.

Единственным украшением стены была картина в рамке – этюд для «Моны Лизы», оригинальный набросок Леонардо да Винчи. Кроули его купил у художника одним жарким вечером во Флоренции и считал, что он лучше окончательного варианта[55].

У Кроули были спальня, кухня, кабинет, комната отдыха и туалет; каждая комната была чиста и безупречна.

Он проводил время долгого ожидания Конца Света, чувствуя себя неуютно, в каждой из этих комнат.

Позвонил опять своим агентам в Армии Охотников на Ведьм, но его контакт, сержант Шедвелл, только что вышел, а безмозглая секретарша не могла понять, что он готов поговорить с любым другим человеком.

– Мистер Пульцифер тоже не здесь, дорогуша, – говорила она. – В Тадфилд утром уехал. У него миссия.

– Я хочу поговорить хоть с кем-нибудь, – пояснил Кроули.

– Я это передам мистеру Шедвеллу, – ответила она на это, – когда он вернется. А теперь, уж простите, сегодня мое утро занято, не могу джентльмена заставлять долго ждать, а то он помрет. А в два придут на сеанс миссис Ормерод, мистер Скроджи и молодая Джулия, перед этим надо почистить место и тому подобное. Но я ваше послание мистеру Шедвеллу передам.

Кроули сдался. Попытался почитать роман, но не смог сконцентрироваться. Попытался рассортировать по алфавиту свои CD, но сдался, когда открыл, что они уже рассортированы, как и его книги, и коллекция Музыки Соул[56].

В конце концов он уселся на белый кожаный диван и сделал жест в сторону телевизора.

– Приходят сообщения, – сказал взволнованный ведущий новостей, – э, эти сообщения, ну, похоже, никто не знает, что происходит, но доступные нам сообщения, похоже, э, показывают возрастание в международных трениях, которые, несомненно, казались бы невозможными на прошлой неделе, когда казалось, что у всех такие славные отношения. Э.

Это, похоже, по крайней мере частично связано с той кучей необычных событий, что произошли за последние несколько дней.

У побережья Японии…

– КРОУЛИ?

– Да, – признал Кроули.

– ЧТО, К ЧЕРТУ, ПРОИСХОДИТ, КРОУЛИ? ЧТО ИМЕННО ТЫ ДЕЛАЛ?

– Что вы имеете в виду? – спросил Кроули, хотя он уже знал.

– МАЛЬЧИК ПО ИМЕНИ КОЛДУН. МЫ ПРИВЕЛИ ЕГО НА ПОЛЯ МЕГИДДО. ПЕС НЕ С НИМ. РЕБЕНОК НИЧЕГО О ВЕЛИКОЙ ВОЙНЕ НЕ ЗНАЕТ. ОН – НЕ СЫН НАШЕГО ПОВЕЛИТЕЛЯ.

– А, – ответил на это Кроули.

– И ЭТО ВСЕ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ, КРОУЛИ? НАШИ ВОЙСКА СОБРАНЫ, ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ ПОЕХАЛИ – НО КУДА ОНИ ЕДУТ? ЧТО-ТО НЕ ТАК, КРОУЛИ. ЭТО, КРОУЛИ, ТВОЯ ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ. И НАВЕРНЯКА ЭТО ТВОЯ ВИНА. МЫ ВЕРИМ, ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ АБСОЛЮТНО РАЗУМНОЕ ЭТОМУ ОБЪЯСНЕНИЕ…

– О да, – согласился Кроули с готовностью. – Абсолютно разумное.

– … ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ СКОРО БУДЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ВСЕ ЭТО НАМ ОБЪЯСНИТЬ. У ТЕБЯ БУДЕТ ДЛЯ ЭТОГО ВСЕ ВРЕМЯ, ЧТО ЕСТЬ В НАЛИЧИИ. И МЫ ВСЕ С ОГРОМНЫМ ИНТЕРЕСОМ ВЫСЛУШАЕМ, ВСЕ ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ГОВОРИТЬ. И ТВОЙ РАССКАЗ, И ТЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, В КОТОРЫХ ОН БУДЕТ ПРОХОДИТЬ, ДОСТАВЯТ ВСЕМ ПРОКЛЯТЫМ В АДУ РАЗВЛЕЧЕНИЕ И УДОВОЛЬСТВИЕ. ПОТОМУ ЧТО КАК БЫ ЖУТКИ НИ БЫЛИ МУЧЕНИЯ, КАКИЕ АГОНИИ НИ ИСПЫТЫВАЛИ БЫ НИЖАЙШИЕ ИЗ ПРОКЛЯТЫХ, КРОУЛИ, ТЕБЕ БУДЕТ ХУЖЕ…

Кроули жестом выключил телевизор.

Тусклый серо-зеленый экран продолжал говорить; молчание превращалось в слова.

– ДАЖЕ И НЕ ДУМАЙ ОТ НАС СБЕЖАТЬ, КРОУЛИ. ОТ НАС НЕ СБЕЖИШЬ. ОСТАВАЙСЯ НА МЕСТЕ. ТЕБЯ… ЗАБЕРУТ…

Кроули подошел к окну и в него выглянул. Что-то черное и имеющее форму машины двигалось к нему вниз по улице. Оно достаточно на машину походило, чтобы обмануть случайного наблюдателя. Кроули, который очень внимательно наблюдал, заметил, что колеса не только не крутились, они даже не были присоединены к машине. Она замедляла ход, проезжая мимо каждого дома, Кроули предположил, что пассажиры машины (не один из них ее, конечно, не вел; оба этого не умели) глядели на номера домов.

У него было немного времени. Кроули пошел в кухню и достал из-под раковины пластиковое ведро. Потом вернулся в комнату отдыха.

Адские Власти прекратили говорить. Просто на всякий случай Кроули повернул телевизор к стене.

Он подошел к «Моне Лизе».

Кроули снял картину со стены, за ней находился сейф. Это не был стандартный домашний сейф; он купил его у компании которая специализировась на обслуживании ядерной индустрии. Он отпер его, открыв и внутреннюю дверь с двойным вращающимся замком. Он покрутил циферблат (код был 4-0-0-4, очень легко было его запомнить, год, в который он вполз на эту идиотскую, чудесную планету, тогда еще бывшую новой и сияющей).

В сейфе была фляжка-термос, две тяжелые перчатки, такие, что полностью закрывают руки, и щипцы.

Кроули остановился. Он нервно глядел на фляжку.

(Снизу послышался грохот. Рухнула входная дверь…)

Он надел перчатки и осторожно взял фляжку, и щипцы, и ведро, и, уже чуть позже подумав об этом, схватил поливалку для цветов, лежащую рядом с роскошным растением из каучуковых, и пошел назад к своему офису, шагая как человек, несущий фляжку-термос, полную чего-то, что может привести, если он ее уронит или даже подумает о том, чтоб ее уронить, к такому взрыву, после которого седобородые в НФ-фильмах класса Б говорят что-то вроде: «А, где сейчас этот кратер, где когда-то стоял город Вах-Шинг-Тон».

Он достиг своего офиса, толкнул дверь плечом, и она открылась. Он согнул ноги и медленно опустил вещи на пол. Ведро… щипцы… поливалку и, наконец, медленно, фляжку.

У Кроули на лбу начал формироваться шарик пота, затем он капнул в один из глаз. Он его смахнул.

Потом, аккуратно, медленно, он, используя щипцы, открутил крышку фляжки… аккуратно… аккуратно… вот так…

(Стук ног на ступенях под ним, и приглушенный крик. Это была маленькая старая дама, живущая этажом ниже.)

Он не мог себе позволить спешить.

Он ухватил щипцами фляжку, и осторожно, изо всех сил стараясь даже малюсенькой капли не пролить, перелил содержимое в пластиковое ведро. Хватит одного неправильного движения.

Вот.

Потом он примерно на шесть дюймов открыл дверь офиса и поместил ведро на ее верх.

Использовав щипцы, он привинтил обратно крышку фляжки, затем (грохот в коридоре возле его квартиры) снял перчатки, поднял поливалку и устроился за своим столом.

– Кроулии…? – позвал гортанный голос.

Хастур.

– Он там, – прошипел другой голос. – Я чувствую этого грязного маленького гада.

Лигур.

Хастур и Лигур.

Кроули стал бы протестовать одним из первых, большинство демонов в глубине души не злы. Они считают, что занимают в великой космической игре такое же положение, как налоговые инспекторы – делают, может, и непопулярную работу, но важную для функционирования всего аппарата. Если уж на то пошло, некоторые ангелы не были воплощением добродетели; Кроули встречал одного или двух, которые, когда дело доходило до праведного поражения грешников, гораздо сильнее поражали, чем было необходимо. В целом, у каждого была работа, и он ее просто делал.

А с другой стороны, были ребята вроде Хастура и Лигура, которым неприятное доставляло такое темное наслаждение, что их можно было даже принять за людей.

Кроули откинулся в своем превосходно сработанном кресле. Он попытался заставить себя успокоиться – ничего из этого не вышло.

– Здесь я, ребята, – прокричал он.

– У нас для тебя есть пара слов, – бросил Лигур (тоном, который намеренно подразумевал, что «пара слов» – синоним «ужасно болезненной вечности»), и согбенный демон толчком открыл дверь офиса.

Ведро покачнулось, а затем упало почти точно на голову Лигуру.

Бросьте в воду кусок соды. Посмотрите, как он пылает, горит, сумасшедше вертится, мерцая и похрустывая. Это было очень похоже; только отвратительней.

Демон шелушился, горел, мерцал. Жирный коричневый дым из него сочился, и он кричал, он кричал, он кричал… Потом он сморщился, сложился вовнутрь, и то, что осталось, поблескивая лежало на выжженном, почерневшем кругу на ковре, выглядя как горсть раздавленных слизняков.

– Привет, – кивнул Кроули Хастуру, который шел сзади Лигура, к сожалению, его даже не забрызгало.

Есть некоторые вещи, которые немыслимы; есть такие глубины, про которые даже демоны не поверят, что другие демоны опустятся до них.

– … Святая вода. Ах ты сволочь, – выдохнул Хастур. – Совершеннейшая ты сволочь. Он тебе ничего не делал.

– Пока, – поправил Кроули, который теперь чувствовал себя немного поспокойней – шансы стали поближе к равным. Ближе, но пока не равны, совсем не равны. Хастур был Адским Герцогом, Кроули не был и местным советником.

– Судьбу твою матери в темных местах шепотом рассказывать будут, чтоб напугать детей своих, – проговорил Хастур, после чего почувствовал, что язык Ада тут не годится. – Тебя, парень, отправят прям к чистильщикам, – добавил он.

Кроули поднял зеленую пластиковую поливалку и угрожающе ей помахал, так что вода внутри заплескалась.

– Иди отсюда, – бросил он. Он услышал, как внизу звонит телефон. Четыре раза, а затем включился автоответчик. Маленькой частью мозга он задумался, кто бы это мог быть.

– Ты меня не напугаешь, – отозвался Хастур. Он глядел, как струйка воды вытекла из носика и медленно скатывалась по боку пластикового хранилища, к руке Кроули.

– Ты знаешь, что это? – спросил Кроули. – Это поливалка для цветов от Сейнсбери, наидешевейшая и самая действенная в мире. Может выстрелить в воздух славной струей воды. Мне нужно тебе говорить, что в ней? Она тебя может превратить в это, – он указал на грязь на ковре. – Иди отсюда.

Потом струйка с бока поливалки достигла скрученных пальцев Кроули и остановилась.

– Ты блефуешь, – проговорил Хастур.

– Может, и так, – ответил Кроули тоном, ясно дававшим понять, что он и не помышлял о блефе. – А может, и нет. Тебе кажется, что удача на твоей стороне?

Хастур сделал жест, и пластиковый шарик растаял, как рисовая бумага, залив водой весь стол Кроули и весь его костюм.

– Да, – ответил Хастур. А затем он улыбнулся. Зубы его были слишком остры, и язык его между ними колыхался. – А тебе?

Кроули ничего не ответил. План А сработал. План Б – нет. Все зависело от плана В, и была тут одна проблема: он дальше Б совсем ничего не спланировал.

– Итак, – прошипел Хастур, – пора отправляться, Кроули.

– Думаю, есть кое-что, что тебе нужно знать, – бросил Кроули, пытаясь выиграть время.

– И что? – улыбнулся Хастур.

А потом зазвонил телефон у Кроули на столе.

Он поднял трубку и предупредил Хастура:

– Не двигайся. Есть кое-что очень важное, что тебе нужно знать, правда. Алло?

– Нгх, – проговорил Кроули. Затем он проговорил: – Не. Тут со мной старый друг.

Азирафаил повесил трубку. Кроули задумался, что ему было нужно.

И неожиданно план В возник, прямо у него в мозгу. Он не положил трубку. Вместо этого он проговорил:

– Ладно, Хастур. Ты прошел проверку. Готов начать играть с большими парнями.

– Ты с ума сошел?

– Не-а. Неужто не понимаешь? Это проверка была. Повелители Ада должны были знать, что тебе довериться можно, прежде чем позволят тебе командовать Армиями Проклятых.

– Кроули, ты лжешь или сошел с ума, а возможно, и то, и другое, – отозвался Хастур, но уверенность его была поколеблена.

Секунду он обдумывал эту возможность: тут Кроули его поймал. Ведь было возможно, что Ад его проверял. Что Кроули был серьезней, чем казался.

Хастур был параноиком – просто разумная и отлично отрегулированная реакция на жизнь в Аду, где все и вправду за тобой охотились.

Кроули начал набирать номер.

– Все нормально, Герцог Хастур. Я и не надеялся, что ты мне поверишь, – признал Кроули. – Почему бы нам не поговорить с Темным Советом – уж они-то, уверен, тебя убедят.

Номер, который он набрал, щелкнул и дал первый длинный гудок.

– Пока, неудачник, – усмехнулся он.

И исчез.

Через малюсенькую долю секунды пропал и Хастур.


За годы множество человекочасов теологов было проведено в спорах над знаменитым вопросом: Сколько Ангелов Могут Танцевать на Головке Булавки?

Чтобы ответить, следует принять во внимание следующие факты:

Во-первых, ангелы просто не танцуют. Это одна из отличительных черт ангелов. Они с удовольствием могут слушать Музыку Сфер, но вовсе не хотят встать в позу и танцевать под нее буги. Так что, ни один.

По крайней мере, почти ни один.

Азирафаил научился танцевать гавот в закрытом джентльменском клубе в Портленд Плейсе, в поздних 1880-х, и хотя вначале у него это получалось не лучше, чем у утки получается банкирство, через некоторое время он стал танцевать очень хорошо, и был очень расстроен, когда, несколько десятилетий спустя, гавот вышел из моды.

Так что, если танец – гавот, и если есть у него подходящий партнер (допустим, тоже способный танцевать на кончике булавки), точный ответ – один.

А вообще, точно так же можно спросить, сколько демонов могут танцевать на кончике булавки. Они ведь произошли оттуда же, откуда и ангелы. И они, по крайней мере, танцуют[57].

И если так подойти к вопросу, ответ – на самом деле куча, если они покинут свои тела, а это для демона проще простого. Демоны законами физики не связаны. Если вы взглянете издалека, вселенная – просто нечто маленькое и круглое, как те шарики, наполненные водой, в которых происходит маленькая снежная буря, если встряхнуть[58]. Но если взглянуть из самой близи, единственная проблема, связанная с танцеванием на кончике булавки – все эти большие дырки между электронами.

Для ангельской компании или демонской породы размер, форма и расположение частей – это то, что можно менять.

В настоящий момент Кроули очень быстро спускается вниз по телефонной линии. ДЗЫНЬ.

Кроули на скорости, близкой к скорости света, прошел через две телефонных станции. Хастур был чуть сзади него: в четырех или пяти дюймах, но при таких размерах Кроули достаточно оторвался от преследователя, чтобы ему было спокойно. Конечно, это пропадет, когда он выйдет на другом конце линии.

Они были слишком малы, чтобы издавать звуки, но демонам для разговора звуки не обязательны. Он слышал, как сзади него Хастур орал:

– Сволочь! Я тебя поймаю. От меня не убежишь!

ДЗЫНЬ.

– Где бы ты ни вышел, там выйду и я! От меня не сбежишь!

Кроули меньше, чем за секунду, промчался через двадцать миль кабеля.

Хастур был лишь чуть сзади. Надо быть очень, очень аккуратным – весь расчет построен на этом – сейчас все зависит от времени.

ДЗЫНЬ.

Это был третий звонок.

«Что ж, – подумал Кроули, – пора».

Он неожиданно остановился и поглядел, как мимо него промчался Хастур. Хастур повернулся и…

ДЗЫНЬ.

Кроули промчался назад по телефонной линии, пролетел сквозь пластиковую оболочку и тяжело дыша материализовался в полный рост в своей комнате отдыха.

ЩЕЛК.

В его автоответчике стала поворачиваться стоящая там пленка. Потом раздался сигнал и, когда поворачивалась пленка приходящих сообщений, голос из динамика прокричал после сигнала:

– Так! Что?… Проклятый ты змий!

Начал мигать красный огонек сообщений.

Загорелся, потух, загорелся, потух, загорелся, потух, как малюсенький, красный, разозленный глаз.

Кроули очень хотелось, чтобы у него было побольше святой воды и времени, чтобы подержать в ней кассету, пока не растворится. Но достаточно опасным оказалось достать даже то количество, что ушло на смертельную ванну для Лигура, он долгие годы держал ее на всякий, хотя даже ее присутствие в комнате лишало его покоя. Или… или, может быть, да, что произойдет, если он положит кассету в машину? Он сможет опять и опять проигрывать Хастура, пока тот не превратится во Фредди Меркьюри. Нет. Может, он и сволочь, но это даже для него слишком!

Послышалось ворчание дальнего грома.

Он не мог терять время.

Ему некуда было идти.

Но он ушел. Он сбежал вниз, к своему «Бентли» и помчался в сторону Вест-Энда, словно за ним гнались все демоны ада. Да так и было, в общем-то.


Мадам Трейси услышала, как по ступенькам медленно поднимался мистер Шедвелл. Поднимался он медленней, чем обычно, и каждые несколько шагов останавливался. Обычно он поднимался по ступенькам так, словно каждую из них ненавидел.

Она открыла свою дверь. Он прислонился к стене на лестничном пролете.

– Ой, мистер Шедвелл, – спросила она, – что вы со своей рукой сделали?

– Отойди от меня, женщина, – простонал Шедвелл. – Я своих сил не знаю.

– Почему вы ее так держите?

Шедвелл попытался отступить прямо в стену.

– Отойди, я тебе говорю! Я за себя не ручаюсь!

– Что с вами стряслось, мистер Шедвелл? – спросила мадам Трейси, пытаясь взять его за руку.

– Ничего! Ничего!

Она ухитрилась схватить его за руку. И он, Шедвелл, бич зла, не смог противостоять своему затаскиванию в ее квартиру.

Он никогда в ней раньше не был, по крайней мере, не во сне. Его сны нарядили ее в шелка, богатые драпировки и то, о чем он думал, как о славно пахнущих живчиках. На самом деле, была занавеска из шариков на входе в кухоньку и лампа весьма неумело сделанная из бутылки кьянти, поскольку представление мадам Трейси – как и Азирафаила – о том, что модно, застряло где-то в районе 1953-го. И в середине комнаты стоял стол, на нем лежал бархат, а на бархате, хрустальный шар, который все больше становился источником заработка мадам Трейси.

– Думаю, вам стоит прилечь, мистер Шедвелл, – бросила она голосом, который не допускал никаких споров.

Он был слишком напуган, чтобы протестовать.

– Но юный Ньют там, – пробормотал Шедвелл, – плененный языческими страстями и оккультными проделками.

– Что ж, я уверена, он знает, что с ними делать, – ответила на это мадам Трейси, в душе которой была гораздо более близкая к реальности картина того, что происходит с Ньютом. – И я уверена, ему бы не понравилось то, что вы тут себя мучаете. Прилягте-ка лучше, а я сделаю нам обоим по чашечке чая.

Она исчезла, и пощелкали шарики, когда она через них проходила.

Неожиданно Шедвелл, как он смог сообразить, несмотря на развалившиеся, разбитые нервы, оказался один на кровати греха, и в тот момент он был не способен решить, лучше это, на самом деле, или хуже, чем быть не одному на кровати греха. Он повернул голову, чтобы оглядеть окрестности.

Представление мадам Трейси о том, что эротично, произрастало из дней, когда молодые мужчины думали, что к передней части женской анатомии крепко приделаны надувные мячи, когда после слов о том, что Бриджит Бардо – сексуальный котеночек, никто не засмеялся бы, когда и вправду существовали журналы с названиями вроде «Девочки», «Смешки» и «Подвязки». Где-то в этом котле вседозволенности подхватила она идею, что мягкие игрушки в спальне создают интимную, кокетливую атмосферу.

Какое-то время Шедвелл смотрел на большого, изношенного плюшевого мишку, у которого не было одного глаза и было драное ухо. Вероятно, звали его как-нибудь вроде мистер Баггинс.

Он повернул голову в другую сторону. Посмотреть далеко ему помешал чехол для пижам в форме животного, которое могло быть псом, но могло быть также и скунсом. Оно весело усмехалось.

– Уйй, – проговорил он.

Но воспоминание скрыть не удавалось – оно вырывалось и атаковало сознание. Он и правда это сделал. Насколько он знал, никто в Армии демонов не изгонял. Ни Хопкинс, ни Сифтингз, ни Дайсмен. Ни, вероятно, даже Сержант-Майор Охотников на Ведьм Наркер[59], у которого был непобитый никем рекорд – нашел наибольшее число ведьм. Раньше иль позже всякая Армия находила свое сильнейшее оружие, теперь свое нашла ОАНВ, и находилось оно, размышлял Шедвелл, на кончике его руки.

Что ж, тьфу на правило: "Использовать Такое Нельзя ". Он немного отдохнет, раз уж он здесь, а потом Силы Тьмы встретят равного себе…

Когда мадам Трейси принесла чай, он похрапывал. Она тактично закрыла дверь, а также и очень благодарно, ведь у нее через двадцать минут был назначен сеанс, а в такие времена не стоило отвергать деньги.

Хотя по многим меркам мадам Трейси была здорово глупа, в некоторых делах был у нее инстинкт, и когда речь шла об окроплении оккультным, доводы ее были безупречны. Вот именно окропления, как она поняла, ее клиенты и хотели. Они не хотели погружаться в него по шеи. Не хотели они многоизмеренческих тайн Времени и Пространства, им просто хотелось быть успокоенными, узнать, что у мамочки все в порядке теперь, когда она померла. Хотелось им ровно столько Оккультизма, чтобы приправить простое кушанье их жизни, и лучше всего порциями не дольше, чем по сорок пять минут, после чего подают чай и печенье.

Конечно, они не хотели странных свеч, запахов, напевов или мистических рун. Мадам Трейси даже убрала большинство карт типа «Major Arcana» из своей колоды Таро, ибо их появление беспокоило людей.

И она всегда прямо перед сеансом ставила кипятиться капусту. Ведь нет ничего более успокаивающего, ничто не соответствует лучше духу уютного британского оккультизма, чем запах готовящейся в соседней комнате брюссельской капусты.


Было вскоре после полудня, и тяжелые грозовые облака окрасили небо в цвет старого свинца. Скоро пойдет дождь, сильный, слепящий. Пожарные надеялись, что дождь пойдет скоро. Чем скорей, тем лучше.

Они прибыли практически незамедлительно, и молодые пожарные возбужденно скакали вокруг пожара, раскручивая шланги и хватая топоры; те, что постарше, лишь раз глянули и знали, что это не потушишь, они не были даже уверены, что огонь удастся остановить, и он не распространится на другие здания, когда черный «Бентли» проскользил по повороту, въехал на тротуар со скоростью где-то побольше шестидесяти миль в час и с визжа тормозами остановился в полудюйме от стены книжного магазина. Весьма взволнованный молодой человек в темных очках вышел из машины и побежал к двери пылающего книжного.

Его остановил пожарный.

– Вы – хозяин этой торговой точки? – спросил он.

– Не будьте идиотом! Я что, похож на хозяина книжного магазина!?!

– Насчет этого, сэр, я сказать ничего не могу. Вид может быть весьма обманчив. Я, к примеру, пожарный. Однако, встречая меня вне работы, люди, не знающие моей профессии, часто предполагают, что я или общественный бухгалтер или директор компании. Представьте меня без формы, сэр, и что за человека вы перед собой видите? Честно?

– Дурака, – отозвался Кроули и вбежал в книжный магазин.

На самом деле, это звучит проще, чем было на самом деле, так как для того, чтобы сделать это, Кроули надо было обойти полдюжины пожарных, двоих полицейских, и нескольких представителей интересного ночного народа[60], рано вышедших на улицу и жарко спорящих между собой о том, что за часть общества сделала вечер ярче и почему.

Кроули протолкнулся прямо сквозь них. Они на него почти и не смотрели.

Потом от толкнул дверь и шагнул в огненный ад.

Весь магазин пылал.

– Азирафаил! – крикнул он. – Азирафаил, ты… тупой ты… Азирафаил? Ты здесь?

Никакого ответа. Лишь потрескивала горящая бумага, послышался звук расколовшегося стекла, когда огонь добрался до комнаты наверху, да издавало громкий треск горящее дерево.

Он настойчиво, отчаянно оглядывал магазин, ища ангела, ища помощь.

В дальнем углу опрокинулся книжный шкаф, рассыпав по полу горящие книги. Всюду вокруг него был огонь, но Кроули его игнорировал. Левая половина его штанов начала тлеть; он остановил ее одним взглядом.

– Эй? Азирафаил! Ради Бо…. ради Са…. ради кого-нибудь! Азирафаил!

Окно магазина разбили снаружи. Вздрогнув Кроули повернулся, и неожиданная струя воды с силой ударила его в грудь, повалив на пол.

Его темные очки улетели в дальний угол комнаты и стали лужицей горящего пластика. На свет явились желтые глаза с вертикальными щелями зрачков. Мокрый, с текущей с него водой, с черным от золы лицом, настолько далекий от холодности, насколько это для него было возможно, на четырех конечностях в пылающем книжном магазине, Кроули проклинал Азирафаила, план основ мира, Верх и Низ.

Потом он посмотрел вниз и увидел ее. Книгу. Книгу, которую девушка оставила в их машине в Тадфилде, в ночь среды. Обложка слегка обуглилась, но сама книга чудесным образом не пострадала. Он поднял ее, засунул в карман своей куртки, пошатываясь встал, и стряхнул с себя грязь.

Этаж над ним рухнул. С рыком и гаргантюанским чавканьем здание сложилось, пролив дождь кирпича, дерева и горящих осколков.

Снаружи полиция отгоняла прохожих подальше, а пожарный объяснял всем, кто готов был послушать:

– Я его не мог остановить. Сумасшедший, должно быть. Или пьяный. Прям внутрь вбежал. Не мог я его остановить. Сумасшедший. Прямо внутрь вбежал. Так помереть – ужасно. Ужасно, ужасно. Прям так сразу внутрь и вбежал…

А потом из огня вышел Кроули.

Полицейские и пожарные на него посмотрели, увидели выражение его лица и остались на своих местах.

Он влез в «Бентли», въехал обратно на дорогу, объехал пожарную машину и уехал на Вардур Стрит, в темный день.

Они глядели на уезжающую прочь машину. Наконец один из полицейских заговорил.

– В такую погоду, ему следовало бы врубить фары, – бросил он оцепенело.

– Особенно когда так едет. Это может быть опасно, – согласился другой, мертвым без выражения голосом; и они стояли в свете и жаре от горящего книжного, думая, что же происходит в мире, который, как им казалось, они понимали.

Вспыхнула бело-голубая молния, осветив ненадолго все небо черное от туч, гром громыхнул так громко, что уши заболели, и начал лить сильный дождь.


Она ехала на красном мотоцикле. Он был не дружелюбного красного цвета «Хонд»; то был яркий, кроваво-красный, богатый темным, полный ненависти цвет. Во всех других смыслах, мотоцикл, похоже, был совершенно обычным, только сбоку был прикреплен меч, пока лежащий в ножнах.

Шлем ее был малиновым, а ее кожаная куртка – цвета старого вина. Сзади рубиновые кнопки образовывали слова «АДСКИЕ АНГЕЛЫ».

Была середина дня, десять минут второго, но было темно, сыро, мокро. Шоссе было почти пусто, и женщина в красном, лениво улыбаясь, с ревом неслась по дороге на своем мотоцикле.

Пока что день был хорош. Что-то такое было в виде красивой женщины на мощном мотоцикле с мечом сзади, что сильно влияло на определенных людей. С ней попытались состязаться в скорости четыре продавца-путешественника, и куски «Форда Сьерры» теперь украшали ограду шоссе и мостов на протяжении сорока миль.

Она остановилась на автозаправке и вошла в «Кафе Счастливых Свинок». Оно было почти пусто. Скучающая официантка за прилавком штопала носок, а группка байкеров в черной коже, твердых, волосатых, грязных и огромных собралась вокруг еще большего господина в черной куртке. Он решительно играл на чем-то, что в прошедшие годы могло быть машиной, продающей фрукты, но теперь у нее был экран, и рекламировала она себя как «TRIVIA SCRABBLE».

Зрители говорили вот что:

– "Д"! "Д" нажми – «Крестный отец» наверняка больше получил «Оскаров», чем «Унесенные ветром»


Содержание:
 0  Добрые предзнаменования : Нил Гейман  1  ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД : Нил Гейман
 2  СРЕДА : Нил Гейман  3  ЧЕТВЕРГ : Нил Гейман
 4  ПЯТНИЦА : Нил Гейман  5  вы читаете: СУББОТА : Нил Гейман
 6  ВОСКРЕСЕНЬЕ (Первый день из оставшейся части их жизней) : Нил Гейман  7  Использовалась литература : Добрые предзнаменования



 




sitemap