Фантастика : Юмористическая фантастика : Карточный домик (Сборник рассказов) : Сирил Корнблат

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу

В сборнике сатирических рассказов “Карточный домик” (США глазами фантастов) рисуется Америка будущего с ее нерешенными проблемами, но в этой гипотетической картине мы узнаем противоречивые стороны сегодняшней американской действительности.

1969

Карточный домик

Сборник научно-фантастических рассказов

(США ГЛАЗАМИ ФАНТАСТОВ)

Сирил М. Корнблат

Карточный Домик

— Опять деньги! — закричала жена. — Ты себя убиваешь, Уилл! Брось ты эту биржу и давай уедем куда-нибудь, где можно жить по-человечески…

Не желая слушать упреки, он хлопнул дверью и, стоя на ковре в коридоре, поморщился от пронзившей его боли: язва напомнила о себе. Дверь лифта мягко открылась, и лифтер с улыбкой сказал:

— Доброе утро, мистер Борн. Сегодня чудесная погода.

— Прекрасно, Сэм… — буркнул с угрюмым видом У. Дж. Борн. — Я только что расчудесно позавтракал.

Сэм, не зная, как отнестись к его словам, на всякий случай выдавил из себя жалкое подобие улыбки.

— Ну, что сегодня на бирже? — закинул было удочку Сэм, когда кабина лифта остановилась на первом этаже. — Двоюродный брат — он собирается стать пилотом — посоветовал мне отказаться от акций "Лунные развлечения". «Бюллетень» считает, что их выпустят еще больше.

У. Дж. Борн хмыкнул:

— Да я б вам не сказал, даже если бы и знал. Вы ничего не смыслите в биржевых делах. Ровным счетом ничего, если думаете, что это похоже на игру в кости.

Всю дорогу до офиса в такси он кипел от злости. Сэм, миллионы сэмов не проворачивают «дел» на бирже, но именно они влияют на положение, именно они создали Великий Бум 1975 года, на волне которого продолжает счастливое плавание "У. Дж. Борн Ассошиэйтс". Сколько же времени продлится благополучие? При этой мысли он снова почувствовал резь в желудке.

Он приехал в 9.15. Работа в офисе уже шла полным ходом. Гудящие телеграфные аппараты, мигающие табло и торопящиеся посыльные сообщали самые последние, самые свежие новости с бирж Лондона, Парижа, Вены. Скоро подключится Нью-Йорк, потом Чикаго и Сан-Франциско.

Может быть, это случится сегодня. Может быть, Нью-Йорк сообщит о значительном падении цен на акции "Лунных рудных и сталеплавильных". Может быть, Чикаго, нервничая, откликнется на это резким сокращением сбыта предметов потребления, а "Ута ураниум" в Сан-Франциско из солидарности сделает то же самое. А быть может, тревожная весть о панике на бирже Токио уже несется вместе с восходящим солнцем через всю Азию в Вену, Милан, Париж, Лондон и врывается в Нью-Йорк, как вал, сокрушающий все на своем пути, захлестывая только что открытую биржу.

"Карточный домик, — подумал Борн. — Карточные домики один на другом. Вытяни одну карту, и все они рухнут, превратятся в беспорядочную кучу. Может быть, именно сегодня это и случится".

Мисс Иллиг уже вписала в его настольный календарь с десяток имен его личных клиентов, звонивших по телефону. Он не обратил на них никакого внимания и в ответ на ее приветственную улыбку сказал:

— Соедините меня с мистером Лорингом.

Лоринг долго не подходил к телефону, а у У. Дж. Борна все кипело внутри. Лаборатория напоминала хлев, и, когда Лоринг погружался в работу, он был слеп и глух ко всему, что отвлекало его. Но надо было признать и его достоинства. Он был никчемный, нахальный, его комплекс неполноценности был виден за версту, но он умел работать.

В трубке послышался наглый голос Лоринга:

— Кто это?

— Борн, — буркнул он. — Как дела?

Молчание.

После долгой паузы Лоринг ответил небрежно:

— Я работал всю ночь. Кажется, у меня получилось.

— Что вы имеете в виду?

Очень раздраженный голос:

— Я сказал: кажется, у меня получилось. Я послал часы, кошку и клетку с белыми мышами на два часа. Они благополучно вернулись назад.

— Так вы считаете… — хрипло начал У. Дж. Борн и облизал губы. — На сколько же лет? — спросил он бесстрастно.

— Мыши мне не сказали, но я думаю, что они пробыли часа два в 1977 году.

— Я выезжаю немедленно, — рявкнул У. Дж. Борн и повесил трубку. Под удивленные взгляды сотрудников он пронесся через офис и выскочил на улицу.

А если он соврал… Нет, он не мог соврать. В течение шести месяцев, с того самого момента, как он пробился к Борну со своим проектом машины времени, он высасывал деньги, но он ни разу не лгал. С грубой откровенностью он говорил о собственных неудачах и сомнениях в том, что машина когда-либо будет работать. Но теперь, радовался Борн, все обернулось самой великолепной сделкой за всю карьеру. Четверть миллиона долларов за шесть месяцев, но предвидеть состояние биржевых дел на два года вперед стоило по меньшей мере миллиард! Четыре тысячи к одному — радовался он про себя; четыре тысячи к одному! Два часа для того, чтобы узнать, когда потерпит крах Великий биржевой скачок 1975 года, а затем уже, все зная наперед, — обратно в офис, чтобы скупать акции до самой последней минуты бума, а потом на вершине благополучия выйти из игры — богатым на всю жизнь, на всю жизнь независимым от превратностей судьбы.

Он с трудом поднялся на чердак Лоринга в районе Западных семидесятых улиц.

Лоринг явно переигрывал. Неуклюжий, рыжий, небритый, он ухмыльнулся Борну и сказал:

— Как делишки с будущим соевых акций, У. Дж.? Держать или отказаться?

У. Дж. Борн начал по привычке:

— Даже если б я знал… да перестаньте валять дурака. Покажите мне эту чертову штуку.

Лоринг показал. Генераторы гудели, как раньше, аккумулятор по-прежнему напоминал чудо-машину из третьесортного фильма ужасов. Вакуумные лампы и сопротивления все еще валялись в невероятном беспорядке. Но со времени его последнего визита ко всему этому прибавилась телефонная будка без телефона. Тонкий медный диск, вделанный в потолок, был соединен с мотором тяжелым кабелем. На полу лежала плита из полированного стекла.

— Вот она, — сказал Лоринг. — Я раздобыл ее на свалке и приладил. Хотите посмотреть опыт с мышами?

— Нет, — ответил Борн. — Я хочу сам попробовать. За что же, вы думаете, я платил? — Он помолчал. — Вы гарантируете безопасность?

— Послушайте, У. Дж., я ничего не гарантирую. Я думаю, что эта будка перенесет вас на два года вперед. Я думаю, что если вы через два часа снова окажетесь в ней, то вернетесь обратно в настоящее. Да, вот что я должен сказать — если попадете в будущее, обязательно возвращайтесь в будку через два часа. Иначе вас выбросит в наше время отовсюду, где бы вы ни были, будете ли вы гулять по улице или мчаться в автомобиле, и все это кончится большим ядерным взрывом.

Язва У. Дж. Борна опять дала о себе знать. Он произнес с трудом:

— О чем еще мне нужно помнить?

— Пожалуй, ни о чем, — ответил Лоринг после минутного раздумья. — Вы просто пассажир, заплативший за свое место.

— Тогда поехали.

У. Дж. Борн проверил, не забыл ли он записную книжку и ручку, и шагнул в будку.

Лоринг закрыл дверь, ухмыльнулся, махнул рукой и исчез, в буквальном смысле слова исчез на глазах у Борна.

Борн с размаху распахнул дверь и закричал:

— Лоринг! Какого черта?.. — И вдруг он увидел, что уже не раннее утро, а перевалило за полдень, что Лоринга на чердаке нет, что генераторы молчат, а трубы темны и холодны; что все покрыто пылью и пахнет плесенью.

Он выскочил из комнаты и сбежал вниз по лестнице. Улица была та же самая в районе Западных семидесятых. "Два часа", — подумал Борн и взглянул на часы: на них было 9.55, но солнце безошибочно показывало, что было далеко за полдень. Что-то произошло. Он едва удержался, чтобы не схватить проходившего старшеклассника и не спросить его, какой сейчас год. Немного дальше на улице был газетный автомат, и Борн устремился к нему быстрее, чем когда-либо за последние годы. Опустив десять центов, он схватил «Пост», на котором стояла дата: "II сентября 1977 года". Свершилось!

Он судорожно рыскал глазами по скудной финансовой страничке «Поста». Акции "Лунных рудных и сталеплавильных" в начале дня стояли на 27 пунктах, «Урановые» на 19, а "Юнайтед компани" на 24! Катастрофическое падение! Это уже крах!

Он снова посмотрел на часы, и его охватила паника: 9.59. Но только что было 9.55. В 11.55 он должен быть в телефонной будке или — его передернуло при одной мысли — все это кончится ядерным взрывом!

А теперь надо точно проследить за процессом крушения.

— Такси! — завопил он, размахивая газетой. Машина притормозила у обочины тротуара. — В публичную библиотеку, — промычал Борн и, откинувшись назад, стал с удовольствием читать "Пост".

Крупный заголовок гласил: "25 ТЫСЯЧ ТРЕБУЮТ УВЕЛИЧЕНИЯ ПОСОБИЯ ПО БЕЗРАБОТИЦЕ". Ну да, естественно! Он открыл рот от изумления, увидев, кто победил на президентских выборах 1976 года. Господи, какие шансы у него будут, если он захочет держать пари с кем-нибудь насчет того, кто станет президентом! "ВОЛНЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НЕТ, — ЗАЯВЛЯЕТ СПЕЦИАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ". Положение в общем-то не очень изменилось. "БЕЛОКУРАЯ МАНЕКЕНЩИЦА ИЗРУБЛЕНА В ВАННЕ НА КУСКИ. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЕЕ ТАИНСТВЕННЫЙ ПРИЯТЕЛЬ". Он прочитал эту заметку, заинтересовавшись огромной фотографией блондинки. И вдруг заметил, что такси стоит на месте. Они попали в пробку. Было 10.05.

— Шофер, — сказал он.

Человек испуганно повернулся, стараясь успокоить пассажира: во время депрессии деньги особенно нужны.

— Не беспокойтесь, мистер, через минуту мы отсюда выберемся. Они повернули движение, и поэтому машины задержатся на пару минут, вот и все. Через милуту мы тронемся.

Через минуту они поехали, но двигались всего лишь несколько секунд. Машина ползла черепашьим шагом, и Борн нервно вертел в руках газету. В 10.13 он бросил деньги шоферу и выскочил из такси.

Задыхаясь, он в 10.46 по своим часам добежал до библиотеки. Если в том мире, откуда он прибыл, продолжался день, то здесь, в центре города, заканчивали работу. По пути ему встречались толпы девушек в удивительно коротких юбках и удивительно широких шляпах.

В библиотеке, растерявшись от собственного волнения, он заблудился в необъятных мраморных залах. Когда он нашел газетный зал, часы показывали уже 11.03. Борн бросился к девушке за столиком и тяжело дыша сказал:

— Подшивку "Бюллетеня фондовой биржи" за 1975, 1976 и 1977 годы.

— У нас есть микрофильмы за 1975 и 1976 годы, сэр, и подшивка за этот год.

— Скажите мне, — обратился он к ней, — в каком году был великий крах? Вот о нем мне надо почитать.

— В 1975 году, сэр. Принести вам этот год?

— Подождите, — сказал он. — Вы случайно не помните месяца?

— Мне кажется, март или август, что-то в этом роде.

— Тогда, пожалуйста, дайте мне подшивку за весь год, — попросил он. 1975 год. Год, в котором он живет. Будет ли у него еще месяц до краха? Или неделя? Или…

— Подпишите эту карточку, сэр, — терпеливо произнесла девушка. — Вот там машина для чтения. Вы посидите, а я принесу пленку.

Он нацарапал свое имя и пошел к единственной машине из двенадцати, которая была незанятой. На его часах было 11.05. Ему осталось 50 минут.

Девушка бесцельно перебирала карточки у себя на столе и болтала с красавчиком-служителем, державшим кипу книг. Пот выступил на лбу Борна. Наконец она исчезла среди стеллажей, стоявших за столом.

Борн томился в ожидании. 11.10… 11.15… 11.20… Все это кончится ядерным взрывом.

Внезапная острая боль в желудке снова пронзила его, когда показалась девушка: аккуратно держа между большим и указательным пальцами катушку 35-миллиметровой пленки, она приветливо улыбалась Борну.

— Вот и мы, — сказала она, вставляя пленку в машину и щелкая выключателем. Машина не работала. — Проклятье! Нет света. Я же говорила электрику!

У Борна чуть не вырвался стон, потом он решил объяснить свое положение, но и то и другое было бы одинаково глупо.

— Вон там свободно, — показала она на одну из машин в ряду. У Борна дрожали колени, когда они шли к ней. Он взглянул на часы — 11.27. Ему осталось 28 минут. На матовом стекле засветился знакомый формат: 1 января 1975 года. — Просто поворачивайте ручку, — объяснила девушка и показала, как это делается. На экране с головокружительной быстротой замелькали тени, и девушка пошла к своему столику.

Борн прокрутил ленту до апреля 1975 года, того месяца, который он покинул 91 минуту назад, до 16 числа, то есть "сегодняшнего дня". На матовом стекле показалась та же самая газета, которую он смотрел утром: "АКЦИИ СИНТЕТИКИ ДОСТИГЛИ МАКСИМАЛЬНОГО УРОВНЯ".

Дрожащей рукой он повернул ручку и оказался в будущем: "Бюллетень фондовой биржи" за 17 апреля 1975 года.

Трехдюймовые буквы кричали: "ПАДЕНИЕ КУРСА ЦЕННЫХ БУМАГ В МИРОВОМ МАСШТАБЕ. БАНКИ ЗАКРЫВАЮТСЯ. КЛИЕНТЫ ОСАЖДАЮТ МАКЛЕРСКИЕ КОНТОРЫ".

Внезапно он совершенно успокоился: теперь он знал будущее и был защищен от ударов. Борн поднялся и решительным шагом двинулся через мраморные залы. Теперь все было в порядке. Двадцати шести минут вполне достаточно, чтобы вернуться к будке. На бирже у него было преимущество в несколько часов: его собственные деньги будут в такой же безопасности, как и дома, он сможет уберечь от удара и своих клиентов.

Борн удивительно быстро поймал такси и без всяких препятствий поехал прямо к высокому зданию в районе Западных семидесятых улиц. В 11.50 по своим часам он закрывал дверь телефонной будки в пыльной, пропахшей плесенью лаборатории.

В 11.54 внезапно он заметил резкую перемену в солнечном свете, который пробивался через грязные окна, и спокойно вышел из будки. Снова было 16 апреля 1975 года. Лоринг крепко спал возле горящей газовой конфорки, на которой кипел кофе. У. Дж. Борн выключил газ и тихо спустился вниз по лестнице. Лоринг — никчемный, нахальный, неуравновешенный молодой человек, но его гений дал Борну возможность воспользоваться фортуной в счастливый, самый подходящий момент.

Вернувшись в контору, он вызвал старшего маклера и сказал твердо:

— Кронин, слушайте внимательно, я хочу, чтобы вы немедленно продали на бирже все мои акции и облигации и получили за них заверенные чеки.

Кронин спросил без обиняков:

— Вы что, шеф, с ума сошли?

— И не думал. Не теряйте времени и регулярно докладываите мне, как дела. Заставьте своих мальчиков шевелиться. Бросьте все остальное.

Борну прислали легкий завтрак. Он отказался разговаривать со всеми, кроме главного маклера. Кронин продолжал докладывать, что распродажа продолжается, что мистер Борн, должно быть, сошел с ума, что неслыханное требование заверять чеки вызывает беспокойство, и, наконец, перед закрытием, что все пожелания мистера Борна выполнены. Борн велел тотчас же доставить чеки к нему.

Они прибыли через час, выписанные на дюжину нью-йоркских банков. Борн вызвал двенадцать курьеров и разделил чеки между ними — каждому по одному банку. Он распорядился, чтобы они получили по чекам наличные деньги, арендовали сейфы необходимых размеров в тех банках, где у него их еще не было, и положили все деньги в банки.

Затем Борн позвонил в банки и лично подтвердил странные распоряжения. Он был "на ты" по крайней мере с одним заместителем каждого банка, и это очень помогало.

У. Дж. Борн откинулся назад, он чувствовал себя счастливым. Пусть теперь гроза разразится. В первый раз за весь день он включил светящееся табло. В Нью-Йорке положение было скверным, В Чикаго — еще хуже. В Сан-Франциско оно стало шатким: Борн видел, как мелькающие цифры на табло индекса цен пошли на убыль, Через пять минут все уже проваливалось в тартарары. Звонок, возвестивший о закрытии биржи, остановил дело на грани катастрофы.

Предупредив по телефону жену, что он не приедет домой, Борн вышел пообедать. Вернувшись в офис, он стал следить за табло в одной из комнау, где ночью принимали данные с биржи Токио. Цифры рассказывали ему историю паники и крушения, а он мысленно поздравлял себя. Карточный домик разваливался, разваливался, разваливался.

Он отправился ночевать в клуб, проснулся рано, позавтракал почти в полном одиночестве. Когда он надевал перчатки, чтобы не замерзнуть — апрельский рассвет был прохладным, — телеграфный аппарат в холле пролопотал "Доброе утро". Он задержался, чтобы взглянуть, каково положение дел. Телеграф начал изрыгать историю краха на крупнейших биржах Европы, а мистер Борн отправился к себе в офис. Несмотря на раннее утро, маклеры тянулись сплошным потоком, перешептывались небольшими группами в холле, возле лифтов.

— Что вы скажете по этому поводу, Борн? — спросил один из них.

— Что идет вверх, должно упасть вниз, — ответил он. — Лично я благополучно выбыл из игры.

— Так-так, — сказал человек, кинув на Борна взгляд, который показался ему завистливым.

На табло в комнатах для посетителей Вена, Милан, Париж и Лондон продолжали рассказывать свои печальные истории. Несколько клиентов уже просочилось в контору. Ночные дежурные торопливо принимали по телефону распоряжения к открытию. Все они касались продажи акций на бирже.

Борн ухмыльнулся и позволил себе пошутить с ночным клерком:

— Не хотите ли купить здание для конторы, Уиллард?

Уиллард бросил взгляд на табло и сказал:

— Нет, благодарю вас, мистер Борн. Но спасибо, что вы подумали обо мне.

Большинство сотрудников пришли рано: в воздухе явно пахло кризисом. Борн проинструктировал их, попросив сделать все возможное для его личных клиентов, и затаился в своем кабинете.

Звонок об открытии биржи стал сигналом к началу столпотворения. Телеграф не поспевал за вихрем кризиса, безусловно самым большим и самым невероятным в истории финансов. Борн получил некоторое удовольствие от тою, что расторопность его мальчиков в какой-то степени уменьшила потери его личных клиентов. Утром ему позвонил очень известный банкир и пригласил Борна принять участие в деле с капиталом, равным миллиарду долларов, которое бы создало видимость стабильности. Борн отказался, зная, что никакая демонстрация уверенности в стабильности не изменит того, что 11 сентября 1977 года акции "Лунных рудных и сталеплавильных" будут стоять на 27. Банкир бросил трубку.

— Вы примете мистера Лоринга? — спросила мисс Иллиг. — Он здесь.

— Пусть войдет.

Лоринг, смертельно бледный, вошел со свернутым бюллетенем в руке.

— Мне нужны деньги, — сказал он.

Борн покачал головой.

— Вы же видите, что происходит. С деньгами туго. Мне было очень приятно сотрудничать с вами, Лоринг, но, по-моему, пора это прекратить. Вы получили чистыми четверть миллиона, я не имел никаких претензий к вашей работе…

— Денег у меня нет, они пропали, — глухо сказал Лоринг. — Я не заплатил ни цента за это проклятое оборудование. Я играл на бирже. Сегодня я потерял сто пятьдесят тысяч на соевых акциях. Мою машину растащут. Мне нужно хоть немного денег.

— Нет, — прорычал У. Дж. Борн. — Вы ничего не получите.

— Они приедут с грузовиком за генераторами. Я их обманул. Мои акции поднимались. А теперь я хочу только одного — продолжать работу. Я непременно должен получить деньги.

— Нет, — сказал Борн. — В конце концов, я тут ни при чем.

Уродливое лицо Лоринга приблизилось к нему.

— Ни при чем? — переспросил он. И расстелил на столе газету.

Борн снова прочитал заголовок в "Бюллетене фондовой биржи" за 17 апреля 1975 года: "ПАДЕНИЕ КУРСА ЦЕННЫХ БУМАГ В МИРОВОМ МАСШТАБЕ. БАНКИ ЗАКРЫВАЮТСЯ. КЛИЕНТЫ ОСАЖДАЮТ МАКЛЕРСКИЕ КОНТОРЫ". Но на этот раз он не торопился и смог прочитать дальше: "С тех пор как незадолго до закрытия на нью-йоркской бирже началось падение курса ценных бумаг, оно распространилось по всему миру и обесценило миллиарды бумажных денег. Катастрофическому потоку требований о продаже акций не видно конца. Старейшие нью-йоркские обозреватели сходятся во мнениях по поводу того, что продажа У. Дж. Борном ("У. Дж. Борн Ассошиэйтс") ценных бумаг на бирже Нью-Йорка вчера вечером как бы явилась толчком к концу Великого Бума, который должен остаться теперь лишь воспоминанием".

— Ни при чем? — орал Лоринг. — Ни при чем? — Наконец он дотянулся до тонкой шеи Борна. Глаза у него были безумные.

"Карточный домик", — как в тумане сквозь боль мелькнула мысль. Борн попытался дотянуться до звонка. Мисс Иллиг вошла и завизжала, выскочив из комнаты. Когда она вернулась с двумя рослыми посетителями, было уже поздно.

Майлс Дж. Брейер

Куздра И Бокры

— Полноте! Да это же все равно, что тащить самого себя за волосы! — изумился я, не веря своим ушам. — Абсурд, да и только.

Волишенский ответил снисходительной улыбкой. Он в своем кресле возвышался надо всем, словно его всеобъемлющий разум в своей бесконечной доброте понимал и прощал дурацкие слабости беспомощных карликов, именующих себя людьми. Физик-теоретик пребывает в бескрайних просторах, где световой год-всего лишь шаг, где зарождаются и гаснут Вселенные, где пространство развертывается вдоль четвертого измерения на поверхность, продолженную из пятого. Смертные с их заботами представляются ему мелкими и ничтожными.

— Относительность, — пояснил он с незаурядным терпением и выдержкой — что-то уж очень туго до меня доходило. — Просто относительность. Ведь при малейшем нашем усилии луна заскользит вдоль верхушек деревьев! Для этого достаточно пройтись по аллее.

Я вытаращил глаза, а он продолжал:

— Допустим, кто-то говорит: "Глокая куздра… будланула бокра…" Мы с вами не знаем, что это значит. Но если мы предположим, что это наш родной язык, то нам станет ясно: куздра что-то сделала с бокром. Мы будем знать, кто будланул бокра: куздра. Будем даже знать, какая она, эта куздра: глокая. Будем знать, что куздра способна будлануть бокра. И так далее, и тому подобное".[1]

— Если бы вы родились и выросли в движущемся поезде, то вас бы никто не убедил, что пейзажи стоят на месте. Точно так же относительна и наша концепция Вселенной. Сэр Исаак Ньютон пытался с помощью формул создать модель Вселенной, какую бы видел бесконечно удаленный и абсолютно неподвижный наблюдатель. С тех пор, осознав тщетность таких попыток, математики стали принимать в расчет, что суть вещей зависит от того, кто их наблюдает. Математики пытались выразить общеизвестную истину — например, закон тяготения в виде уравнений, справедливых для любого наблюдателя. Но даже их вождю и величайшему из гениев Эйнштейну не удалось выразить истину в чисто относительных терминах; он вынужден был считать, что произвольная скорость света-константа. Отчего же скорость света должна быть более определенной и постоянной, чем все другие величины во Вселенной?

— Но при чем тут переход в четвертое измерение? — нетерпеливо прервал я.

Он продолжал, как если бы я не произнес ни слова.

— То, что нас сейчас интересует, что ставит втупик современных математиков, — это вопрос движения, или, точнее, перемещения. Существует ли абсолютное перемещение? Возможно ли движение-перемещение иного типа, кроме перемещения относительно чего-то? Всякое известное нам движение есть движение относительно других предметов, будь то прогулка по улице или обращение Земли вокруг Солнца. Перемена относительного положения. Но просто перемещение изолированного предмета, одиноко существующего в пространстве, с математической точки зрения немыслимо, ибо пространства в таком смысле не бывает.

— Мне показалось, вы что-то говорили о переходе в иную Вселенную, — перебил я опять.

Что толку перебивать Волишенского? Ход его мыслей нисколько не нарушился.

— Под термином «перемещение» мы подразумеваем переход из одного места в другое. "Мы куда-то отправляемся" — первоначально это значило, что передвигаются наши тела. Но ведь если мы едем в автомобиле, то "отправляемся куда-то", хоть наши тела и неподвижны. Пейзаж вокруг нас меняется; мы попадаем в другое место, а ведь сами мы вовсе не двигались. Или вообразите, что на какое-то время вы уничтожили силу тяжести, и Земля под вами вращается; вы перемещаетесь, оставаясь в неподвижности…

— Это же только теория; с силой тяжести шутки плохи…

— Мы ведь шутим с силой тяжести изо дня в день. Когда вы нажимаете кнопку верхнего этажа в лифте, ваше давление на пол (но не вес) возрастает; кажущееся тяготение между вами и полом лифта становится больше, чем прежде… а сила тяжести и есть не что иное, как инерция и ускорение. Но мы говорили о перемещении. Положение любого предмета в рассматриваемой Вселенной следует соотнести с какими-то координатами. Допустим, мы изменили угол наклона или направление координатных осей — вот вы отправились куда-то, хотя даже не шевельнулись, да и ничто другое не сдвинулось с места.

Я смотрел на него, сжимая виски ладонями.

— Не могу поклясться, что понял вас, — проговорил я медленно. — Повторяю, это все равно что тащить самого себя за волосы.

Безыскусность сравнения не привела его в ужас. Он ткнул в меня пальцем.

— Вы видели, как пляшет щепка по ряби пруда? То вы думаете, что движется щепка, то думаете, что движется вода. Между тем и то, и другое неподвижно; движется лишь абстракция, именуемая волной. Вы видели чертежи-иллюзии — например, вот этот набор кубиков? Внушите себе, будто вы смотрите на верхние грани: вам покажется, что кубики внизу, а вы наверху. Но передумайте, вообразите, будто вы стоите внизу и смотрите вверх. Внимание — вы видите нижние грани; вы стоите ниже, чем кубики. Вы "отправились куда-то", но ведь ничто не перемещалось. Изменились лишь координаты.

— Что, по-вашему, скорее сведет меня с ума — если вы покажете мне, в чем дело, или если будете продолжать в том же духе, не показывая?

— Постараюсь показать. Бывают, знаете ли, умы определенного склада, неспособные усвоить идею относительности. Математика тут ни при чем; просто уму определенного склада не дано усвоить, что мысль наблюдателя наделяет окружающую среду какими-то свойствами, не имеющими абсолютного значения. Например, когда вы гуляете вечером в саду, луна плывет от верхушки одного дерева — к верхушке другого. Может ли ваш мозг все перевернуть: заставить луну стоять неподвижно, а деревья — двигаться? Умеете вы это? Если да, то можете "отправиться куда-то", в другое измерение.

Волишенский встал и подошел к окну. Его кабинет служил подходящей декорацией для столь модернистского спора, как наш: он был расположен в новом ультрасовременном здании на территории университета, полированная мебель сверкала, стены сияли чистотой, книги чинными рядами выстроились за прозрачным стеклом, на письменном столе царил образцовый порядок; кабинет был так же современен и чудесен, как мозг его хозяина.

— Когда вы хотели бы отправиться? — спросил Волишенский.

— Сейчас же!

— В таком случае остается разъяснить вам еще два пункта. Четвертое измерение присутствует здесь ничуть не менее, чем где-нибудь еще. Прямо здесь, вокруг нас с вами, предметы существуют и движутся в четвертом измерении, но мы их не видим и не ощущаем, потому что скованы привычными тремя измерениями. Во-вторых, если вслед за Эйнштейном обозначить четыре координатные оси х, у, г и t, то мы существуем в системе х, у, г и свободно в ней передвигаемся, но не можем двигаться по оси t. Почему? Да потому что t — временное измерение, а это трудное измерение для биологических структур: ведь само их существование зависит от необратимых химических реакций. А вот биохимические реакции могут происходить на любой из этих осей и, в частности, на оси t. Поэтому давайте повернем систему координат так, чтобы химическая необратимость перешла с оси t на ось г. Поскольку наше органическое существование (или, по крайней мере, восприятие) возможно лишь в трех измерениях сразу, нашей новой осью времени станет г. Мы перестанем ощущать г и не сможем передвигаться по этой оси. Наша деятельность, наше восприятие пойдут по осям х, у, t. Если верить романистам, для перехода на ось t обязательно нужна какая-то аппаратура, создающая силовое поле. Ничего подобного. Для перехода на ось t нужно сделать то же самое, что вы делаете, когда останавливаете луну и движете деревья… или когда переворачиваете кубики. Все дело в относительности. Я давно уже не пытался понять или удивиться.

— Покажите! — вот все, что я мог из себя выдавить.

— Успех опыта по замене координаты г координатой t определяется тем, что мне посчастливилось найти благоприятное местоположение. Точно так же, если вы хотите, чтобы луна скакала по верхушкам деревьев, топография местности должна этому благоприятствовать, иначе ничего не выйдет. Стена этого здания и тропинка между двумя шеренгами тополей образуют как бы угол между плоскостями в измерениях г и t. Вам кажется, будто аллейка уходит вниз, не так ли? А теперь идите отсюда к концу аллеи, но воображайте, что поднимаетесь в гору. Вот и все. Представьте, что здание не позади и вверху, а позади и внизу. Точно так же, гуляя при лунном свете, вы убеждаете себя, будто луна неподвижна и мимо вас проплывают деревья. Можете вы это сделать? Ну, давайте.

Он говорил уверенным тоном, словно заранее знал, что случится. Отчасти из легковерия, отчасти из любопытства я медленно вышел на улицу. Волишенский уселся за стол с карандашом и блокнотом в руках и забыл обо мне прежде, чем я успел повернуться к нему спиной. Я с любопытством оглядел знакомую стену здания и еще более знакомую аллею, обсаженную тополями, ожидая увидеть непривычный пейзаж, неведомую картину другого мира. Но передо мной были все те же старые кирпичи и деревья, знакомые мне издавна; правда, мое воспаленное, изумленное воображение внезапно наделило их необычностью. Они мне давно примелькались, но доводы Волишенского поразили меня настолько, что я уже мнил себя в другой Вселенной. По теории относительности предметы во Вселенной х, у, г должны выглядеть иначе, если обозревать их из Вселенной х., у, t.

Как ни странно, хоть я спускался, мне не составило особого труда вообразить, будто я поднимаюсь в гору. Я внушил себе, что здание находится позади меня в низине, и, действительно, мне казалось — так оно и есть. Я зашагал по обсаженной тополями аллее, знакомой до мельчайших деталей, но через несколько минут до меня дошло, что аллея чересчур длинна. Прямо скажем, гораздо длиннее, чем мне помнилось. Когда я заметил, что аллея уходит вдаль, меня пронизало странное ощущение, словно Алису в стране чудес. Тогда я оглянулся назад.

И ахнул, потрясенный. Здание действительно оказалось за мной, в низине. Я смотрел на него с вершины холма, сверху вниз. Едва я оправился от изумления, как допустил, что там внизу действительно стоит здание; но какое? Уж во всяком случае, не новый Мортон-Холл. Длинное трехэтажное кирпичное строение напоминало Мортон-Холл, но не было им. А за строением виднелись деревья и другие дома, но это не был знакомый мне университетский городок.

Я замер, охваченный слепым страхом. Что мне теперь делать? Нахожусь я неизвестно где. Как сюда попал — понятия не имею. Что предпринять? Куда податься? Каким образом я вернусь? Странно, что я не позаботился о возвращении. Я сделал вывод, что нахожусь на оси t. Непростительная глупость с моей стороны — не выяснить, как надо возвращаться.

Я быстро зашагал вниз по холму, к зданию. Если я и питал слабые надежды на то, что это Мортон-Холл, то через секунду они развеялись. Здание было совершенно чужое, старинное и старомодное. Я видел его впервые в жизни. И все же оно казалось как нельзя более заурядным и естественным — явно аудиторный корпус университета.

Некоторое время — не могу сказать, час или день — я отчаянно метался от дома к дому, вот-вот решался войти, но в последний миг, полный сомнений, отступал, покрываясь холодным потом. Мне казалось, что прошел год, но, возможно, это были считанные минуты. Потом я заметил людей, большей частью молодых, юношей и девушек. Студенты, разумеется. Очевидно, я попал в университетский городок. Совершенно обычная, нормальная молодежь. Если я действительно находился в x-измерении, то оно бесспорно весьма напоминало z-измерение. В конце концов я решился. Дальше терпеть было невмоготу. Выбрал одиноко идущего, на вид тихого юношу и остановил его.

— Где я?

Он уставился на меня в изумлении. Я ждал ответа, а прохожий все глазел на меня и не проронил ни словечка.

Я уж было заподозрил, что он не понимает английской речи.

— Вы говорите по-английски? — безнадежно спросил я.

— Конечно! — пылко ответил он. — Что у вас неладно?

— Где-то что-то неладно! — воскликнул я. — Понятия не имею, где я нахожусь и как сюда попал.

— Синтетическое вино? — спросил он с сочувствием.

— Если бы! Не считайте меня дураком. Послушайте, есть у вас на факультете толковый физик-теоретик? Проводите меня к нему.

— По-моему, вам нужен психолог, — заметил он, вглядываясь в меня. — Или психиатр. Но я учусь на юридическом факультете и ничего в этом не смыслю.

— Помиримся на физике-теоретике, и я буду вам признателен.

Словом, проводили меня к физику. Студент отвел меня в то самое здание, что стояло на месте Мортон-Холла, в кабинет, расположенный точь-в-точь как у Волишенского. Однако кабинет был старый и запыленный; вместо современного стиля здесь царил викторианский. Профессор Вайбенс оказался лысым человечком с проницательным взглядом. Пока я благодарил студента-юриста и готовился к своему повествованию, профессор хранил скучающий вид, словно удивлялся, почему именно ему я решил поведать свои небылицы. Только я начал, как он слегка выпрямился; чуть погодя насторожился, а уж потом замер в кресле и слушал меня раскрыв глаза. Когда я кончил, он дал короткий комментарий — этот человек явно привык мыслить четко и по существу.

— Очевидно, вы попали в наш мир из другой системы координат. Поскольку мы находимся в z-измерении, вы, должно быть, явились к нам из t-измерения… — Он не обратил внимания на мою попытку возразить. — По-видимому, в теории относительности ваш Волишенский добился большего, чем мы, хотя гипотеза Монпитерса почти вплотную приближается к его выводам. Поскольку я не представляю, как вернуть вас назад, вы будете моим гостем. С удовольствием послушаю про ваш мир.

— Вы очень любезны, — сказал я с благодарностью. — Принимаю ваше приглашение. По крайней мере до тех пор, пока я не найду себе места в вашем мире или не вернусь в свой: выбора у меня нет. К счастью, — прибавил я, подумав, — меня там никто не хватится, разве что две-три группы студентов, да и тех утешат неизбежные каникулы, пока мне будут искать замену.

С замиранием сердца (до того не терпелось мне выяснить, в какой мир я попал) вошел я в его дом. Могу сразу заметить, что меня гораздо меньше удивило бы и поразило, окажись там все по-заморски причудливо и вверх ногами. А так, начиная с первого вечера, когда мы с профессором Вайбенсом прошли несколько жилых кварталов до его добротного и респектабельного дома, и кончая всеми моими прогулками по городу и вне его за те годы, что я оставался в мире t-измерения, вещи и люди казались мне абсолютно заурядными и привычными. Они были похожи на наши, их дома и предметы обстановки были такими же, как у нас. Трудно вообразить, чтобы чужой мир и народ до того походили на наши, будучи в то же время иными. Прошли месяцы, прежде чем я избавился от иллюзии, будто всего лишь забрел в незнакомый район родного города. Только многочисленные путешествия и экскурсии, да уверенность в том, что в моем мире нет такой обширной страны, где говорили бы поанглийски, убедили меня, что я нахожусь в другом мире — скорее всего, в мире t-осном.

— Этот джентльмен нашел к нам дорогу из другой Вселенной, — представил меня профессор рослому парню, который подстригал газон.

Профессорского сына звали Джоном! Бывает ли что-нибудь банальнее?

— Завтра мы с вами обойдем город, я вам все покажу, — сердечно сказал Джон, после того как без удивления выслушал историю о моем прибытии.

Рыжая служанка, на обед жареная свинина и кисель из ревеня, после обеда шашки, перед сном горячая ванна, телефонные звонки где-то в глубине дома — стоит ли удивляться, если только много месяцев спустя я поверил, что действительно попал в другую Вселенную?

Мелкие отличия между людьми и мирами еще сильнее подчеркивали сходство. Например, мне казалось, что жители t-мира чуть гостеприимнее и «старомоднее», чем мы. Даже если сделать скидку на то, что мой случай — из ряда вон выходящий, все равно в профессорском и других домах меня принимали гораздо радушнее, чем приняли бы у нас; люди, отвлекаясь от повседневных дел, уделяли мне больше времени и внимания, чем при аналогичных обстоятельствах уделили бы в таком же городе США.

Джон нашел время обойти со мной город, показать банки, магазины и учреждения. Он водил маленький приземистый автомобиль на высоких колесах с чихающим бензиновым мотором. Автомобиль уступал нашим современным машинам, да и лошади на улицах не были редкостью. А ведь Джон преуспевал — заведовал районным отделением страхового агентства. Подумать только!

Страхование жизни в эйнштейновом t-измерении.

— Вы слишком молоды для такой ответственной должности, — заметил я.

— Рано начал, — ответил Джон. — Папаша разочарован, что я не стал терять время на колледж. Позор семьи, вот я кто такой.

Что собственно сказать о городе? Такой же, как сотни американских городов. Но только не совсем такой. Отличные трамваи, но окрашенные в зеленый цвет; их как будто привезли из Ошкоша или Талсы.

Магазины тысячи мелочей с золотыми буквами на вывесках, аптеки с безалкогольными напитками, сумасшедшая свалка на бирже, крикливая вывеска зазывалы-дантиста, залитые огнями двери кинотеатров — тут было все. Косметические салоны творили чудеса с головами женщин, выставляя наши, насколько я мог судить, в самом невыгодном свете; правда, в то время у меня не было более важного занятия, чем размышлять о женских головках. Мальчишки-газетчики выкрикивали: "Покупайте "Ивнинг Стар" и "Морнинг Гейл"!"; непривычные буквы сообщали о законодательных актах, убийствах и разводах, и все это я читал без запинки, как дома в своей «Трибюн». Года два назад, когда я приехал в Квебек, меня порядком раздражали странности и несуразности; здесь же, в t-измерении, я их почти не замечал.

Первые три-четыре недели я был почти целиком поглощен новизной ощущений: прогулки, осмотры достопримечательностей, знакомства с людьми, посещения концертов, театров и универсальных магазинов. Радушие профессора Вайбенса было настолько искренним, что я пользовался его гостеприимством без угрызений совести; правда, я все уверял профессора, что отблагодарю его, как только устроюсь в этом мире. Через несколько дней я окончательно убедился, что пути назад нет. Придется жить здесь, по крайней мере до тех пор, пока я не научусь странствовать в разных измерениях не хуже Волишенского. В конце концов профессор Вайбенс выхлопотал мне должность в университете.

Вскоре после того, как я стал преподавать экспериментальную физику и начал входить в рабочую колею, мне бросилось в глаза странное волнение среди жителей города. Вообще-то я книжный червь, людей воспринимаю умозрительно, как сторонний наблюдатель, вместо того чтобы участвовать в их затеях. Поэтому сперва я лишь в подсознании отметил: люди собираются группами, волнуются, жестикулируют, глаза у всех блестят, необычайно возрос тираж экстренных выпусков газет, атмосфера накалена до крайности. Все это меня не очень заинтересовало, даже несмотря на то, что я лишь недавно вернулся, проделав триста миль по железной дороге и проведя целую неделю в другом городе; я порядком-таки освоился в этом мире и, когда мне понадобилось изучить лабораторную методику другого университета, поехал без сопровождающих. Лабораторные проблемы до того поглотили меня, что лишь краем глаза я уловил всеобщую сумятицу и взволнованность и только впоследствии вспомнил о них. Но однажды вечером меня вдруг осенило: похоже, в стране какие-то непорядки.

В тот вечер я сидел в гостиной у Вайбенсов, вся семья была в сборе. Джон включил радио. Я не слишком внимательно вслушивался: у меня своих забот хватало. Все это мне знакомо. Здесь это означает то же самое, что и в нашем мире, и точно так же действует универсально. Но кто сформулировал этот закон? В нашем мире — Ньютон. Завтра, во время лекции, фамилия понадобится. Павье, вот кто. Ну и путаница же с фамилиями. Только я порадовался, что физические законы здесь выражаются в той же форме и даже теми же буквами (иначе я бы хлебнул горя — такая была бы неразбериха), как вдруг ни с того, ни с сего радио зычно взревело: "Куздра будланула бокров!"

Джон вскочил с места.

— Вот именно, черт возьми! — прогремел он, стукнув кулаком по столу.

Отец с матерью уничтожили его презрительным взглядом, и Джон бочком выскользнул из комнаты. Я обалдело таращил глаза. Так продолжалось, пока профессор не выключил радио и, извинившись за себя и жену, тоже покинул гостиную. Тут уж я насторожился.

Я схватился за кипу газет, так как не читал их уже несколько дней. На первых полосах красовались размашистые заголовки:

КУЗДРА БУДЛАНУЛА БОКРОВ

На мгновение я замер, пытаясь восстановить в памяти, где я слышал эти слова. Они мне что-то напоминали. Ага, есть! В тот же день в университетском городке, под моим окном, разгорелись страсти. Я-то был занят — репетировал опыт, который собирался поставить на другой день при студентах, — поэтому с отсутствующим видом выглянул в окно. Группа молодых людей, шедших с занятий, остановилась как раз под моим окном.

— Послушайте, куздра будланула бокров! — сказал какой-то красивый юноша. Его лицо было бледным и напряженным.

Другой юноша издевательски хмыкнул.

— Да ну, рассказывай своей бабушке! Не будь дураком…

Он так и не договорил. Первый юноша ударил его кулаком по лицу. На землю посыпались учебники. Миги эти двое сцепились, повалили друг друга наземь, в воздухе замелькали кулаки, оба расквасили друг другу в кровь физиономии. Прочие окружили их и сперва как будто наслаждались зрелищем, но внезапно вспомнили, что в университетском городке такое безобразие недопустимо, и, несмотря на бурный протест, розняли противников. Человек двадцать с трудом оттащили их друг от друга.

Первый юноша все пытался высвободиться; его бледное лицо было забрызгано кровью, он тяжело дышал.

— Оскорбляют! — крикнул он, в очередной раз рванувшись из рук. Но его держали крепко. Он с презрением огляделся по сторонам. — Всей компании не мешало бы научиться отстаивать свою честь. Куздра будланула бокров!

Об этом поразительном случае мне и напомнили заголовки. Я вернулся к газетам.

"Лозунг Увлек Всю Страну, — возвещали подзаголовки. — Мощное Проявление Национального Духа! Энтузиазм Разгорается Как Лесной Пожар!"

"Новый патриотический лозунг быстро завоевывает признание, — говорилось в передовой статье. — Он охватил страну почти мгновенно, а это доказывает, что он, по-видимому, удовлетворил насущную и давно назревшую потребность людских сердец. Впервые этот лозунг провозгласил в своей речи в Уокингдоне выдающийся государственный деятель современности сенатор Хэроб. Благородная возвышенность чувств, изумительная эмоциональность этой грандиозной мысли войдут в историю. Великая концепция делает честь великому человеку и достойна служить путеводной звездой великому народу…"

Вот, в сущности, и все, что мне удалось выяснить из газет. Я заснул по-прежнему озадаченный. Озадаченный потому, что (теперь я это понимаю, а тогда не понимал) я был дока по части аналитических методов физики и, мягко выражаясь, не очень разбирался в поведении и эмоциях людских масс.

Утром, едва я пробудился, бессмысленное словосочетание пришло мне на ум. Я решил ухватить за пуговицу первого же попавшегося члена семьи Вайбенсов и потребовать от него разъяснений. Первым мне попался Джон.

— Джон, что такое куздра?

Джон просиял от удовольствия. Он выпятил грудь колесом, и удовольствие на его лице сменилось гордостью. Сверкнув глазами, он крепко, с энтузиазмом пожал мне руку; так апостолы веры жмут руку неофиту, радостно приветствуя его в своих рядах.

— Куздра! — воскликнул он. — Да здравствует куздра!

— Но я не понимаю — какая-то куздра…

— Не какая-то куздра! Та самая куздра. Куздра — это… будлатель бокров, понятно? Она их будланула, понятно?

— Да-да. Но что такое «будлануть»? Как берутся за это дело?

— Нет-нет! Будлануть может только куздра. Куздра будланула бокров. Понятно?

— Ага, понятно! — вскричал я. Право же, я всегда гордился быстротой своей реакции. — А что такое бокры? Да то самое, что будланула куздра. Очень даже просто!

— Молодчина! — в приливе энтузиазма Джон хлопнул меня по спине. — Я считаю, это просто чудо, что вы нас так хорошо понимаете, хотя пробыли здесь совсем недолго. Вы настоящий патриот.

Я скрипнул зубами, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

— Профессор Вайбенс, что такое куздра? — спросил я часом позже в уединении профессорского кабинета.

На лице профессора отразилось страдание.

Он откинулся на спинку кресла, подчеркнуто оглядел меня с головы до ног и не сразу ответил.

— Тсс! — прошептал он наконец. — Ученый может думать что угодно, но если он слишком много говорит, люди, как правило, выносят о нем неверное суждение. Прямо скажем, большинство ученых принимают этот так называемый патриотизм всерьез. Но математик не имеет права вольно обращаться со словами; в нем глубоко укоренилась привычка тщательно продумывать все употребляемые им термины.

— Разве эта белиберда ровным счетом ничего не означает?

Я был озадачен не на шутку.

— Для меня — ровным счетом ничего. Но, по-видимому, она очень много значит для общества в целом. Она заставляет людей горы сдвигать, разве не так?

Я постоял в тупом молчании. Чтобы целый народ, да притом великий, помешался на бессмысленном вздоре! Поразительнее всего, что, я не мог не признать, немало таких прецедентов было и в истории моего z-осного мира. Нация истребляла сама себя в гражданской войне, решая, которая из распутных королевских династий должна проматывать на троне народное достояние; десятки тысяч крестоносцев шли на смерть за идею, ничего для меня не значащую; бессмысленная, лживая реклама всучивала народу, в ущерб его здоровью, сигареты на миллионы долларов — разве не видим мы этого снова и снова?

— Сегодня вечером в Первом Храме Спасителя будет лекция на эту тему, — сказал профессор Вайбенс.

— Приду, — ответил я. — Мне хочется уяснить для себя этот вопрос.

Днем улица опять была засыпана экстренными выпусками газет; люди собирались кучками, развертывали газеты и жестикулировали.

— Война! Мы им покажем! — доносились до меня возгласы.

"Неужто мы позволим втаптывать в грязь нашу национальную честь?" — вопрошали передовицы.

Насколько я понял из газет, за океаном есть такие государства, где куздру не принимают всерьез. Какой-то корабль с антикуздринским лозунгом на флаге отказались впустить в ангтальянский порт, оттого что на корабле не было национального флага. Глава исполнительной власти направил дипломатическую ноту. В Иттании какой-то евангелист попытался проповедовать евангелие от будланутых бокров, за что был вывалян в перьях и вообще подвергнут всяческим поношениям. Глава исполнительной власти продолжал направлять ответную дипломатическую ноту.

Нарастало общественное негодование. Щедро сыпались уничижительные реплики в адрес инакомыслящих. Слышались призывы к "священной войне". В тот вечер, едва войдя в битком набитую церковь, я ощутил, как накалена атмосфера. Меня уверяли, будто изречение о куздре и бокрах будет подробно разъяснено — даже самые бесхитростные и необразованные поймут, что к чему. У меня было полным-полно дел в университете, но события принимали такой удивительный и загадочный оборот, что я решил пожертвовать вечером, лишь бы проникнуть в суть лозунга.

Перед началом лекции долго пели. Всем раздали отпечатанные на мимеографе листочки со словами, но я не позаботился сохранить их и теперь уже забыл тексты. Помню, что был там торжественный гимн, гулко звучавший под сводами церкви; в припеве повторялось "Куздра будланула бокров". Еще был военный марш — он начинался: "Ах, Куздра! Ах, Куздра!" и кончался бравурной каденцией; "Куздра Будланула Бокров!" У лектора был бархатный выразительный голос и импозантный вид. Он вышел на кафедру и торжественно поклонился.

— Куздра будланула бокров, — отчеканил он внушительно. — Разве не отрадно знать, что существует куздра; разве не испытываем мы прилива гордости от того, что бокров будланули? Во всей Вселенной нет более значительного, более впечатляющего факта: куздра будланула бокров. Мыслимо ли что-нибудь более исчерпывающее и в то же время напряженно-выразительное? Куздра будланула бокров! (Аплодисменты.) Эта волнующая истина пронзает нас до глубины души! Что бы мы делали, не будлани куздра бокров? Что бы мы делали без куздры, без бокров? Что бы мы думали? Как бы мы жили? (Бурные аплодисменты.)

Поначалу я думал, что это вступление. Слишком мал был мой опыт прослушивания общедоступных речей, лекций и проповедей. Почти всю свою жизнь я посвятил изучению физики и связанных с нею наук. Я не мог не сделать попытки вникнуть в смысл того, что слышу. Не найдя никакого смысла, я стал терять терпение. Выждал еще немного, полагая, что скоро лектор приступит к настоящему разъяснению. После тридцатиминутного переливания из пустого в порожнее я и слушать-то перестал. Просто сидел и надеялся, что лектор вот-вот закруглится. Публика аплодировала и все больше распалялась. Через час я стал беспокойно ерзать; то свертывался клубком на сиденье, то выпрямлялся. Два часа спустя я отчаялся, встал и вышел из церкви. Большинство присутствующих было слишком возбуждено, чтобы это заметить. Лишь немногие косо посмотрели на мой уход.

На другой день начался какой-то кошмар. Сперва город захлестнула волна экстренных выпусков с известием о том, что ангтальянский крейсер потопил какое-то торговое судно. Конфликт начал капитан судна с первым помощником, которые рассорились с администрацией порта, ибо последняя дерзко глумилась над куздрой. Торговое судно снялось с якоря и вышло в море, не покончив со всеми таможенными формальностями. Крейсер настиг торговое судно и приказал ему вернуться. В ответ капитан заявил, что куздра будланула бокров, после чего крейсер дал два залпа и потопил торговое судно. Днем появились экстренные выпуски с сообщением, что глава исполнительной власти объявил войну.

Открылись вербовочные пункты; из университета исчезли молодые люди; по городу маршировали войска, набитые солдатами составы челноками сновали туда-сюда. Кампании военных займов, гражданские патрули, женские вспомогательные части, дамские общества милосердия, девушки за рулем санитарных машин-война по всей форме; и все это под беспрестанно повторяемый лозунг: "Куздра будланула бокров!"

Мне с трудом верилось, что это не сон. Повод казался несерьезным для войны. Огромный, могучий народ взял с потолка дурацкий лозунг и швырнул его в лицо всему миру. За океаном группа стран объединилась в союз, утверждая, что они вынуждены защищаться от навязываемого им принципа, который для них нежелателен. Вся эта история яйца выеденного не стоила. Казалось, до военных действий не дойдет; скорее было похоже, будто разыгрывается долгий и сложный спектакль.

Лишь после того как опубликовали сообщение о крупной морской битве с сомнительным исходом, о потопленных кораблях и тысячах человеческих жертв, я понял, что здесь не шутят. На рукавах и в окнах появился траурный креп. Произошло вторжение в одну из союзных стран, и определилась линия фронта. Сообщали о дивизии, уничтоженной воздушным налетом; о сорока тысячах человек, павших в пятидневном сражении; о том, что нужны новые солдаты и новые деньги — в свете этих сообщений вскрылась истинная сущность событий. На улицах появились изможденные люди с забинтованными головами, с руками в гипсе; какую-то церковь и какую-то аудиторию университета переоборудовали под госпитали; эшелоны с ранеными прибывали один за другим. Чтобы удостовериться в реальности войны, я посетил госпитальные палаты и воочию увидел длинные ряды коек; хирургов, обрабатывающих страшные раны; людей с оторванными ногами или с чудовищно изуродованными лицами.

Еду стали ограничивать; не было белого хлеба, сахар выдавали по карточкам. Ухудшилось качество одежды, уголь и нефть продавали только по разрешению правительства. Многие предприятия закрылись. Джон ушел на фронт; родители получили извещение, что он числится пропавшим без вести,

Все это было явью; больше не приходилось сомневаться. Ярче всего убеждал в этом безнадежный калека, человеческий обрубок, вернувшийся с передовой, — воплощение протеста против ужасов войны. Но вот кто-нибудь говорил: "Куздра будланула бокров!" — и увечный бедняга расправлял плечи, гордо выпячивал грудь, и в глазах его загорался неугасимый огонь. Он не жалел, что пожертвовал собой во имя лозунга. Мне не дано было этого понять.

Явью была и мобилизация. Требовалось больше пушечного мяса; добровольцев было недостаточно. Вместе со всеми я, согласно приказу, зарегистрировался, но проделал это механически, не раздумывая. И вдруг ко мне пришла неумолимая уверенность в реальности событий: я получил извещение, что на меня пал жребий и я должен идти воевать!

До сих пор я смотрел на всю эту заваруху как бы со стороны, как на нечто, касающееся иного мира, к которому я не принадлежу. Но вот повестка призвала меня в учебный лагерь. Этот мир с его множеством смертей и увечий где-то за кадром меня попросту не интересовал. Я был нездешний. Испытывать на себе тяготы солдатской жизни, подвергаться риску ужасной смерти, и все это ни за что ни про что! Из-за дурацкого нагромождения бессмысленных слов.

Доведенный до белого каления, я провел бессонную ночь. Утром из зеркала на меня глянула исступленная, осунувшаяся физиономия — эдакая карикатура. Но в душе я восстал. Не собирался нести воинскую повинность. Если слова "принципиально уклоняющийся"[2] хоть что-то да значат, то они сказаны про меня. Даже если меня расстреляют на месте за государственную измену, это все же лучше, чем выйти на поле боя и отдать все силы и саму жизнь за… да ни за что!

Мои опасения подтвердились полностью. Несмотря на то что в душе у меня все клокотало, я с присущим мне самообладанием явился на мобилизационный пункт и уведомил присутствующих, что не верю в правоту их дела и не считаю нужным за него сражаться. Очевидно, там уже подозревали нечто подобное, так как наручники на мне защелкнулись прежде, чем я закончил речь. — Чрезвычайное положение, — сказал какой-то мускулистый тиран из-за письменного стола. — Не время разводить антимонии в суде. Вас ждет военный трибунал!

Он проговорил это мстительным тоном, и охранники грубо поволокли меня по коридору; даже их возмутила моя позиция. Военный трибунал уже собрался. С тех пор как я ушел с лекции в церкви, меня держали под тайным надзором и потому отлично знали о моих настроениях. Это было первое, что сообщил мне председатель трибунала.

Суд вершился недолго. Мне сказали, что у меня нет веских причин уклоняться от военной службы. Уклонение по религиозным, национальным и тому подобным мотивам все бы поняли; за него обычно сажают в тюрьму вплоть до окончания войны. Но я признал, что ничего не имею против войн как таковых; значит, я просто издеваюсь над священным и правым делом. Это тягчайшее государственное преступление.

— Расстрелять на заре! — объявил председатель трибунала.

Все окружающее поплыло у меня перед глазами, но только на секунду. Выручило самообладание. С удивительной самоотрешенностью, которая приходит к нам в чрезвычайных обстоятельствах, я заметил, что трибунал заседает в кабинете профессора Вайбенса — закопченной комнате викторианской эпохи, там, где я впервые рассказывал повесть о своем путешествии и впервые понял, что попал в t-осный мир. По всей видимости, она же была и последней комнатой, которую мне предстояло увидеть в этом мире. Я не питал ложных надежд на то, что казнь вернет меня в родной мир, как это случается иногда в художественной литературе. Уж если отняли жизнь, то ее отняли, на какой бы оси это ни произошло. В t-измерении я буду мертв точно так же, как и в z-измерении.

"Ну, Эйнштейн, теперь или никогда! — подумал я. — Придите ко мне на помощь, о Риман, о Лобачевский! Если что-нибудь меня и спасет, то либо тензор, либо геодезическая".

Думал я об этом с иронией. Меня завела сюда относительность. Может ли она вывести меня отсюда?

А что ж! Почему бы и нет?

Если характер законов природы, если физическое тело изменяется вместе с описывающим его наблюдателем, то, может быть, истинность и смысл лозунга о куздре тоже проверяется теорией относительности? Это все равно что еще раз заставить луну скользить вдоль верхушек деревьев. Будь я более способным сторонником этой теории и поставь себя на место этих людей, — возможно, я бы и осмыслил куздру. Возможно, даже охотно сражался бы за нее.

Тут меня осенило. Наверное, я даже поднял голову и лицо у меня прояснилось; во всяком случае, мои конвоиры посмотрели на меня как-то странно, и хватка их стала еще цепче. Мы как раз спустились по парадным ступеням и зашагали по аллее.

Заставить луну плыть между верхушками деревьев! Вот что я должен сделать. Но это звучало так же глупо, как и куздра. А куздра казалась теперь не такой уж глупостью. Я вздохнул поглубже, и это меня приободрило. Мне удалось снова встать на точку зрения относительности. Нужда многому научит. Я понял, как люди могут сражаться за куздру, будланувшую бокра. Мне даже захотелось излить душу этим людям. Удивительная штука — относительность. Меня вели вверх по склону холма, между двумя шеренгами тополей.

Вдруг у меня в голове все прояснилось: ведь я попал сюда оттого, что изменил систему координат, внушил себе, будто иду вверх. Точно так же мы останавливаем луну или, когда ночью едем в машине, заставляем убегать назад деревья. Теперь я шел вверх. В моем мире, в t-измерении, та же аллея идет вниз по склону.

"Она внизу!" — убеждал я себя. С закрытыми глазами я внушал себе, что здание позади меня и вверху. С закрытыми глазами мне казалось, будто так оно и есть. Я долго шел вслепую. Потом открыл глаза и стал озираться.

Я стоял в конце тополевой аллеи. Меня это удивило. Аллея казалась короткой. Во всяком случае, она как-то укоротилась; я не ожидал, что так быстро дойду до конца. А где же конвоиры в оливковой форме? Возле меня никого не осталось.

Я обернулся назад. За моей спиной вздымался склон холма. Я и вправду шел вниз. Охранников в поле зрения не было, а на вершине холма виднелось светлое новое здание.

На ступеньках его стоял Волишенский.

— А теперь что вы думаете о t-измерении? — обратился он ко мне.

Волишенский!

И новое, современное здание! Кабинет Вайбенса находился в старом здании викторианской постройки. Что общего между Вайбенсом и Волишенским? Я набрал побольше воздуху в легкие. На меня нахлынуло блаженное чувство — я вернулся в родной мир. Куздра и война остались где-то там. А тут — мир и Волишенский.

Захлебываясь, я стал излагать свои впечатления.

— Что все это значит? — спросил я, когда выговорился до конца. — У меня смутное подозрение, что тут, должно быть, кроется какой-то смысл.

— Быть может, на самом деле мы живем в четырех измерениях, — ответил он, как всегда, рассудительно и ласково. — Частица нас и нашего мира — частица, которую нельзя ни увидеть, ни ощутить, — проецируется в другое измерение, как в книжном шкафу — обрезы книг, скрытые от нашего взора. Вам известно, что сечение конуса плоскостью у непохоже на сечение того же конуса плоскостью t? Возможно, вы видели наш собственный мир и нас самих в сечении другой системы координат. Относительность, как я и утверждал с самого начала.

Стивен Арр (Стивен Райнес)

По инстанциям

— Джордж! — сказала Клара, с трудом сдерживая гнев. — Во всяком случае ты можешь попросить его. В конце концов ты мышь или слизняк?

— Но ведь я каждую ночь ее отодвигаю, — возразил Джордж, тщетно пытаясь урезонить жену.

— Да, конечно! А он каждое утро придвигает ее обратно. Джордж, я с ума сойду — а вдруг что-нибудь случится с детьми! Иди сейчас же и втолкуй ему, что он должен немедленно ее убрать.

— Стоит ли? — расстроенно спросил Джордж. — Вдруг им будет неприятно узнать про нас!

— Ну, они сами виноваты, что мы тут, — сердито сказала Клара. — Ведь они совершенно сознательно подвергли твоего прапрапрадеда Майкла воздействию жесткого облучения.

Джордж расстроенно посмотрел на нее, не зная, что делать.

Они прожили здесь так долго, что успели перенять человеческие обычаи и язык, они даже взяли себе человеческие имена.

— Джордж! — умоляюще сказала Клара. — Ты только попроси его. Уговори. Растолкуй ему, что он напрасно тратит свое время…

Едва Джордж услышал шорох швабры за стеной, он встал и вышел через парадный ход. Ловушка еще стояла в стороне — там, куда он ее отодвинул ночью.

— Здравствуйте! — крикнул он.

Уборщик перестал мести и с недоумением посмотрел по сторонам.

— Здравствуйте! — взвизгнул Джордж, чувствуя, что сорвал голос.

Уборщик посмотрел вниз и увидел мышь.

— Здравствуй, — сказал он.

Уборщик был человек необразованный и, увидев мышь, которая кричала: "Здравствуйте!" — так и подумал, что перед ним — мышь, которая кричит: "Здравствуйте!"

— Ловушка! — надрывалась мышь.

— Ну, ловушка, а что? — спросил старик.

— Моя жена не хочет, чтобы вы ставили ее у нашего парадного, — объяснил Джордж. — Она боится, что дети могут попасть в нее.

— Извиняюсь, — ответил уборщик. — Но мне приказано ставить мышеловки у всех нор. Тут атомный центр, и мыши тут не требуются.

— Нет, требуются! — заспорил Джордж. — Они сами привезли сюда моего прапрапрадедушку Майкла и подвергли его действию жесткого облучения. А то откуда бы я тут взялся?

— Мое дело маленькое, — огрызнулся уборщик. — Сказано ставить, и я ставлю.

— Ну, а что я скажу жене? — закричал Джордж.

Это подействовало на уборщика. Он тоже был женат.

— Ладно, — поговорю с завхозом, — сказал он.

— Ну? Что он сказал? — спросила Клара, едва Джордж вернулся домой.

— Сказал, что поговорит с завхозом, — ответил Джордж, с облегчением усаживаясь в кресло.

— Джордж! — приказала Клара. — Сейчас же отправляйся в комнату завхоза и проверь, поговорит он с ним или нет.

— Послушай! — взмолился Джордж. — Он же обещал!

— Он мог и соврать. Иди сейчас же к завхозу и проверь.

Джордж покорно встал с кресла и неохотно побрел по мышиным переходам в стенах к дырочке, выходившей в комнату завхоза.

В эту минуту туда как раз вошел уборщик, и завхоз поглядел на него с досадой. Это был грузный небритый человек, и ходил он вперевалку.

— В комнате сто двенадцать мышь не хочет, чтобы у ихнего парадного хода стояла мышеловка, — без предисловий сообщил уборщик.

— Ты свихнулся или что? — спросил завхоз. Уборщик пожал плечами.

— Так что мне ему сказать?

— Скажи, чтобы он пришел ко мне, — ответил завхоз, восхищаясь собственной находчивостью.

— Я тут! — крикнул Джордж и вылез из норы, уверенно обогнув стоявшую перед ней мышеловку.

— Господи! — прошептал завхоз, получивший кое-какое образование. — Галлюцинация!

— Моя жена хочет, чтобы ловушку убрали, — терпеливо объяснил Джордж. — Она боится, что дети могут ненароком попасть в нее.

— Ты его видишь? — растерянно спросил завхоз у уборщика все еще шепотом.

— А как же, — ответил уборщик. — Тот самый, про которого я вам говорил, из сто двенадцатой комнаты.

Завхоз встал на ноги и пошатнулся.

— Я что-то плохо себя чувствую, — сказал он слабым голосом. — А об этом я поговорю с управляющим. Это ведь вопрос правил внутреннего распорядка.

— Ты пойдешь со мной, — добавил он поспешно, когда уборщик повернулся к двери. — Лишний свидетель не помешает.

Не трудно догадаться, что через несколько минут Джордж уже высунул мордочку из дырки в углу кабинета управляющего.

Однако он опоздал и увидел только, как за завхозом и уборщиком закрылась дверь.

Управляющий был худой, бледный человек с усталыми глазами.

— Уходи! — сказал он уныло Джорджу. — Я только что объяснил двум людям, что ты не существуешь.

— Но моя жена хочет, чтобы ловушку убрали — это же опасно для детей! — пожаловался Джордж.

— Мне очень жаль, — вполне искренне сказал он, беря пачку писем, которые один раз уже прочел. — Но мышеловки мы убрать не можем.

— А что же мне сказать жене? — сердито спросил Джордж.

Упоминание о жене подействовало и на управляющего. Он закрыл лицо ладонями и задумался.

— Формально говоря, — сказал он сквозь пальцы, — это вопрос безопасности.

Со вздохом облегчения управляющий взял телефонную трубку и позвонил офицеру службы безопасности.

Вскоре дверь стремительно распахнулась, и в кабинет вошел высокий человек с глазами, которые все видели насквозь.

— Здравствуйте! — крикнул Джордж.

— Здравствуйте! — крикнул в ответ офицер службы безопасности. — Вас в моих списках нет. Вы засекречены?

— Нет! — крикнул в ответ Джордж. — Моя жена хочет, чтобы от нашего парадного убрали ловушку.

— А она засекречена? — громовым голосом отпарировал офицер службы безопасности.

— Нет, — ответил Джордж.

Губы офицера службы безопасности сжались в узкую суровую линию,

— Вопиющее нарушение инструкций! — рявкнул он. — Я немедленно этим займусь.

— А ловушку вы уберете? — спросил Джордж.

— Не имею права, пока вы не будете засекречены, — ответил офицер, повернулся и пошел к двери.

— А что мне сказать жене? — крикнул Джордж ему вслед.

— Скажите ей, что я пошлю запрос в Комиссию по атомной энергии с копиями в министерство обороны и в ФБР.

Джордж вернулся домой, рассказал обо всем жене и на другое утро уже ехал на поезде в Вашингтон. Как и все его поколение, Джордж был телепатом и уже наладил связь с мышами, имевшими доступ в правительственные здания.

Получив донесение офицера службы безопасности, Комиссия по атомной энергии тотчас направила в центр целый отряд психиатров. Когда психиатры доложили Комиссии о результатах своего обследования, их, в свою очередь, поручили заботам другого отряда психиатров. После этого Комиссия по атомной энергии созвала совещание представителей министерства обороны, ФБР, управления охраны природы, департамента общественного здравоохранения, департамента иммиграции и натурализации и департамента по делам Аляски. Последнее приглашение оказалось ошибочным.

Толстая вашингтонская мышь проводила Джорджа до дырки в углу конференц-зала, где собралось совещание. Джордж выглянул наружу и с отвращением вдохнул прокуренный воздух.

За длинным столом сидело семь человек.

— Разбомбить их! — крикнул генерал, стукнув кулаком по столу. — Нанести им сокрушительный удар атомным оружием до того, как они нападут первыми.

— Но ведь это одна из лучших наших установок, — возразил гражданский представитель Комиссии по атомной энергии.

— А нельзя ли отправить их на Аляску? — нерешительно осведомился представитель департамента по делам Аляски, силясь понять, зачем его сюда пригласили.

— А как насчет ловушек? — спросил представитель управления охраны природы. — У нас есть такие новинки — пальчики оближете.

— Но в этом-то все и дело! — громко сказал Джордж, и все обернулись к нему. — Моя жена хотела бы, чтобы ловушку от нашего парадного убрали. Она опасается за детей.

— Кто вы такой? — сурово спросил представитель департамента иммиграции и натурализации.

— Я Джордж, — ответил Джордж. — Это перед моим парадным входом стоит ловушка.

— Как вы сюда попали? — грозно спросил представитель ФБР. — Это закрытое заседание! Шпионите?

— Я не шпионю! — воскликнул Джордж. — Я просто пришел попросить, чтобы вы убрали эту ловушку.

— Вы нам угрожаете?

— Нет, — ответил Джордж и взобрался по ножке на стол. — Мы никому не угрожаем. Мы же просто мыши. Мы не умеем угрожать.

Тут он обвел взглядом семь гигантских лиц над столом, которые окружали его со всех сторон, и сразу осознал, что эти люди насмерть перепуганы тем, что он — мышь. Его охватило страшное предчувствие, что с этого совещания ему живым не уйти. Поэтому он разблокировал свое сознание, чтобы его близкие и вообще все мыши-телепаты могли следить за происходящим.

— Вы, что же, станете утверждать, — насмешливо сказал представитель управления охраны природы, пряча ужас под воинственной манерой, — будто вы не знаете, что потомство одной мыши — вашего прапрапрадеда Майкла — насчитывает уже двенадцать миллиардов особей, в четыре раза превосходя численностью все народонаселение Земли?

— Нет, я этого не знал, — сказал Джордж, пятясь от этого огромного качающегося пальца. — Мы, мыши, никогда ничего не уничтожаем просто так.

— А вы можете перегрызть провода на любом самолете, танке, грузовике, поезде или корабле, полностью выведя их из строя — это вам тоже в голову не приходило? — вмешался генерал.

— Конечно, не приходило, — ответил Джордж, с трудом встав на лапки. — У нас, мышей, и в мыслях этого не было. Не бойтесь, — докончил он умоляюще. Но он понимал, что слова бессильны против охватившей их паники.

— А о том, что вы можете вывести из строя и взорвать все наши атомные установки, вы тоже, конечно, не думали? — спросил представитель Комиссии по атомной энергии.

Джордж заплакал.

— Это мне и в голову не приходило, — бормотал он, всхлипывая. — Мы, мыши, не такие…

— Чушь! — сказал генерал. — Таков неизменный закон природы. Мы должны убить вас, или вы убьете нас, — генерал ревел громче всех, потому что и боялся больше.

Его ладонь — огромная и ужасная — стремительно опустилась на маленького, мокрого, рыдающего Джорджа. Но Джордж успел уже соскользнуть по ножке и мчался к дырке в стене.

Бедняга Джордж, перепуганный до смерти, изо всех сил улепетывал по мышиным ходам, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух, пока не оказался в поезде. Но поезда, разумеется, уже не ходили. Мыши-телепаты перегрызли все кабели, все телефонные линии, все линии высоковольтных передач и все телеграфные линии, и еще они перегрызли провода на всех самолетах, танках, грузовиках, поездах и кораблях. Кроме того, они уничтожили все документы в мире до единого.

Так что Джорджу пришлось пешком возвращаться к себе в атомный центр, который был сохранен в память прапрапрадедушки Майкла.

Когда он добрался до дома, мышеловка была у парадного входа.

Клара поцеловала его и сказала:

— Джордж! Ты должен поговорить с уборщиком об этой ловушке.

И Джордж сразу вышел, потому что за стеной шуршала швабра.

— Здравствуйте! — крикнул он.

— Здравствуйте, — ответил уборщик. — Вернулся, значит?

— Моя жена хочет, чтобы эту ловушку убрали, — сказал Джордж. — Она боится за детей.

— Извиняюсь, — сказал уборщик. — Мне было велено поставить по мышеловке у каждой мышиной норы.

— А почему вы не ушли с остальными людьми? — закричал Джордж.

— Да не кричи ты, — сказал уборщик и объяснил: — Стар уж я стал для перемен. Ну, и у меня тут поблизости есть ферма.

— Но вам же не платят жалованья? — спросил Джордж.

— Ну и что? — сказал уборщик. — На деньги-то теперь все равно ничего купить нельзя.

— А что же мне сказать жене насчет ловушки? — спросил Джордж.

Уборщик почесал затылок.

— А ты ей скажи, что я поговорю с завхозом, если он сюда когда-нибудь вернется.

Джордж пошел домой и передал его слова Кларе.

— Джордж! — сказала она и топнула лапкой. — Я не могу жить, пока там стоят ловушки! Ты же знаешь, что завхоз сюда не вернется. Поэтому ты должен сам его отыскать.

Джордж, который знал, что людей почти нигде не осталось, подошел к своему любимому креслу и решительно в него опустился.

— Клара, — сказал он, беря книгу, — можешь уезжать или оставаться, как тебе заблагорассудится, но я больше ничего сделать не могу. Я убил на эту ловушку целый месяц, но так ничего и не добился. И я не собираюсь начинать все сначала.

Вильма Шор

Бюллетень совета попечителей института изучения будущего в г. Мармуте, Массачусетс

Нижеследующий текст представляет собой расшифровку магнитофонной ленты, которая была найдена в лаборатории доктора Эдвина Гербера в Институте изучения будущего, Мармут, штат Массачусетс, через два месяца после смерти ученого среди шестидесяти семи других лент, содержащих его заметки, лекции, комментарии по поводу текущей работы.

Хотя сам текст свидетельствует, что он был записан на пленку более чем за год до смерти доктора Гербера, ни изучение его заметок, ни беседы с его коллегами никак не подтвердили этого факта. Средства, отпускаемые Институтом на научную работу, предоставляются безо всяких условий, и ученые могут оповещать или умалчивать о результатах своих исследований. Тем не менее, исходя из самой сути и значимости эксперимента, специально записанного на пленку, Совет попечителей и сотрудники ничем не могут объяснить молчание доктора Гербера.

Никоим образом не ручаясь за подлинность документа, Институт оглашает его из чувства ответственности перед научной общественностью, в надежде, что он напомнит тем физикам, с которыми доктор Гербер был в переписке, о любых замечаниях, как бы туманны они ни были, касающихся технических или теоретических посылок эксперимента.

Некоторые сотрудники Института считают, что первый голос принадлежит доктору Герберу, но, так как убедительных доказательств этого не существует, мы предпочли обозначить голоса произвольно буквами «В» и «О». Расшифрованный текст, вероятно, представляет собой последнюю часть пленки. Можно предположить, что первая состояла из вступления доктора Гербера и его пояснений, но она была безнадежно повреждена, очевидно под влиянием помех, связанных с оборудованием, которым пользовался доктор Гербер. Неразборчивые или невнятные слова обозначены многоточием.

(Пронзительный воющий звук.)

В…попробуйте… до 70 биллионов, но кто… знает?.. может быть, магнитное вертикальное… 80 биллионов?.. еще четыре секунды…

(Воющий звук становится громче.)

В…оставьте так… сохраните…

(Пять короткий взрывов через различные интервалы.)

В…а теперь… очень маловероятно, но… Да! Да!.. работает… человек… сделал это!.. хорошо, сэр… первый человек, когда-либо… перешагнул… осторожней, осторожней… Эйнштейн?.. через барьер времени… сюда, сэр… микрофон… имя?

О…елман…

В. Мистер Гарри Венселман, вернувшись в прошлое из две тысячи…

О…освободите руку…

В…испугались, мистер Венселман?

О. Я уже почти заснул и вдруг… мне показалось, это было что-то острое.

В. Скажите мне… действительно верите… двадцатый век?

О. Была глубокая ночь. Я еще подумал — нет, чтобы им подождать до воскресенья.

В. Какие чувства вы испытываете, очутившись в прошлом на сотню…

О. Все нормально. Вот только моя рука… здесь…

В. Прекрасно! Так как у меня масса…

О…очень рад…

В…о будущем веке…

О. Будущий век! Ну откуда же я…

В. Нет, нет. Будущий для нас. Прошлый для вас.

О. Ох, я малость запутался.

В. Не удивительно после такого путешествия!

О. О, я привык путешествовать. Вот только с рукой у меня вечно какие-нибудь неприятности.

В. Итак, что вы считаете величайшим событием в вашей жизни? За те годы — сколько вам лет, мистер Венселман?

О. А сколько бы вы мне дали?

В. Сорок пять? Или медицинская наука…

О. Сорок семь.

В. Хорошо. В течение вашей жизни…

О. Ладно, я родился в окрестностях Чикаго, а когда мне было десять лет, мы переехали в Детройт. Я ходил в начальную школу, потом в среднюю, потом в колледж, а потом поступил в "Федерейтед Индастриз", где и сейчас работаю, а когда я начал прилично зарабатывать…

В. Мистер Венселман…

О…прилично по тем временам, конечно, но так или иначе я женился. Моя жена на год моложе меня. У нас трое детей — два мальчика и девочка.

В. Спасибо. Итак, пока все это шло своим чередом…

О. Шло своим чередом? Что вы имеете в виду? У нас были свои мелкие неприятности, как в любой семье, но…

В. Да нет, что вы, я имел в виду мир вообще.

О. Ах, чего только не было.

В. Самое важное.

О. Ну, по-моему, люди становятся все более эгоистичными. Слишком много эгоизма в мире. Взять хотя бы все эти войны.

В. Где?

О. В Африке. В Азии. Повсюду.

В. А в Америке?

О. В Америке была революция, гражданская война, мировые войны. Разве вы не проходили все это в школе? Они ведь как будто были в ваше время, мы только что отмечали столетие. Фейерверки, У моего знакомого парня, Джорджа Марша, случилась беда со средним пальцем. Теперь ему приходится запихивать табак в трубку левой рукой.

В. Но, мистер Венселман, не можете ли вы рассказать что-нибудь о последних конфликтах…

О. Раньше я очень внимательно следил за всеми событиями. Но сердечные приступы случаются именно с теми, кто переживает из-за любого незначительного происшествия в любой незначительной стране. А что толку? Ведь сделать-то ничего не можешь. Конечно, я хорошо представляю общую ситуацию.

В. Существует ли еще ООН?

О. Конечно. Хотя подождите, мне послышалось, что вы сказали "они".

В. Так ООН больше нет?

О. Одну минутку. Я же не сказал, что нет. Я только недавно читал о ней, но было ли это тогда или сейчас?.. Нет, я не уверен.

В. Может быть, вы помолчите и подумаете немного?

О. Да, но вы засыпали меня вопросами!

В. Извините, мистер Венселман. Совершенно естественно, что я очень взволнован. Да и мы ограничены временем. Не смогли бы вы своими словами описать политическую ситуацию…

О. Своими словами? Тогда я должен сказать, что последние выборы были грязным делом.

В. Когда они были?

О. В прошлый День выборов.

В. Который был?..

О. Грубо говоря, в какой-то день на протяжении последних четырех лет.

В. Продолжайте.

О. Это было известно каждому встречному и поперечному. Они купили выборы.

В. Избранных кандидатов?

О. Ну да.

В. Кто же это был?

О. Вам про всех?

В. Какие это были выборы — президента?

О. Совершенно верно. Не то президента, не то губернатора, какие-то большие выборы. Так случилось, что меня не было в городе. У меня была ужасная ангина, температура больше сорока. И даже когда она спала, я все равно чувствовал себя отвратительно. Моя жена решила, что нам надо поехать на юг.

В. Кто президент?

О. Президент?

В. Как его зовут?

О. Вы знаете, из-за вас я забыл.

В. Ладно, может потом вспомните. Итак, вы живете в Детройте?

О. С десяти лет. С десяти с половиной, если точно.

В. Кто у вас губернатор?

О. В Детройте?

В. Да.

О. Только не Харви. Он был губернатором раньше. Крупный такой, здоровенный парень.

В. Ваш теперешний губернатор республиканец?

О. Республиканец?

В. Или демократ?

О. Или демократ? То ли тот, то ли другой. Шесть лет назад был республиканец, потому что я проспорил Лену Семмису шапку. Я думал, 5–6 долларов. А он прислал мне счет на 22 доллара 50 центов. С налогом вышло 22 доллара 80 центов.

В. Хорошо. Не могли бы вы мне сказать…

О. Честно говоря, я теперь не слежу за политикой так, как раньше. Слишком много мошенничества. И потом в последние годы я увлекся ресебой.

В. Ресеба? Это что-то религиозное?

О. Вы не знаете ресебы? Ну, ресеба. Вы берете колоду для покера…

В. Ах так. Интересно. А какие еще новые изобретения…

О. Ресеба — это не изобретение, а игра. Но вот в прошлом году было одно. Я сразу же обзавелся им, как только оно поступило в продажу. Вы курите трубку? Оно для того, чтобы чистить ее…

В. Что нового в промышленности? Атомная энергия?

О. О, там произошли большие изменения. Дайте мне подумать, как бы получше объяснить вам.

В. А что у вас за работа? "Федерейтед Индастриз"? Вы сказали, что работали там?

О. Я и сейчас там работаю.

В. Отлично! В чем именно заключается ваша работа?

О. Так вот, когда накладные проходят через бухгалтерию…

В. Это промышленная фирма?

О. Вы шутите? Я не думаю, что в стране есть хоть один грамм стали, который не был бы обработан с помощью оборудования "Федерейтед Индастриз".

В. В чем заключается суть процесса?

О. Об этом известно там, в конструкторском. Они заправляют всем. И патентами.

В. Что ж, вероятно, много открытий было сделано в других областях?

О. Трудно за всем уследить. Были какие-то большие открытия в хирургии — кажется, в хирургии? Или в медицине вообще. О них писали во всех газетах, болтали на всех перекрестках. У меня-то лично здоровье в порядке. Правда, несколько лет назад у меня была ангина…

В. Ну, а как живут люди? Как они отдыхают, развлекаются, что едят?

О. Э-э…

В. Например, что вы едите на обед?

О. Что мне даст жена.

В. Да, тут действительно никаких перемен. Что же она вам дает?

О. То, что я больше люблю. Я не могу пожаловаться.

В. Понимаете, в наши дни особенно остро стоит вопрос о продуктах питания в связи с ростом населения…

О. Что? Когда это было?

В. Рост населения. Все больше детей родится…

О. У нас трое, два мальчика…

В. Я имел в виду другие части света.

О. Мы собираемся попутешествовать позже. А сейчас я нахожусь в стесненных обстоятельствах,

В. Так вот, не могли бы вы рассказать что-нибудь о хранении продуктов, транспортировке, новых источниках продуктов питания…

О. Ну, это уж действительно трудный вопрос для меня. Я не влезаю в кухонные дела. Она не любит, чтобы я путался на кухне.

В. Интересная одежда на вас. Как она называется?

О. Это? Вот это — мой пиджак. А вот здесь — мои брюки.

В. Интересно. А что за материал? Из чего они сделаны?

О. Так, дайте-ка мне посмотреть. Может быть, шерсть, а может… — вещи мне покупает в основном жена. Я знаю только одно — что они мне жмут немного, вот здесь…

В. Что вы можете сказать о доме, в котором живете?

О. Мы живем в одном и том же доме с тех пор, как поженились. Я правильно сделал, что купил его. Это был мудрый выбор, я никогда не жалел о своем решении. И моя жена тоже.

В. Вы живете в пригороде? Или в самом городе? Как вы добираетесь до работы?

О. Я еду Восточным экспрессом. У меня только одна пересадка, на дорогу уходит всего девятнадцать минут.

В. На чем?

О. На Восточном экспрессе.

В. Я имел в виду, как он передвигается — по воздуху?

О. А как же иначе? По земле, что ли?

В. Но что это — самолет? Реактивный? Вы еще пользуетесь реактивными самолетами?

О. Только для местных рейсов. Я пользуюсь экспрессом.

В. Но что это такое?

О. Я же вам ясно сказал. Восточный экспресс. Отходит в 7.39, 7.52 и 8.16 Потом его нет до 9.48. Просто невероятно, притащить человека через все эти годы в прошлое, а потом не слушать того, что он говорит.

В. Знаете ли, вы сообщаете так много интересных деталей, что просто трудно воспринять их все сразу. А конструкция этого… экспресса?

О. Сиденья слишком близко одно к другому. Ноги…

В. А общий вид этой штуки?

О. Что вы имеете в виду?

В. Какой он формы? Как бы вы его описали?

О. Так обычно я вижу только его заднюю часть. Я вхожу в левую заднюю дверь, чтобы при пересадке оказаться рядом с местным.

В. Что его приводит в движение?

О. Мотор, конечно.

В. Он работает на топливе?

О. А как же иначе?

В. Вы мне очень помогаете, мистер Венселман. Может быть, теперь вы скажете, на каком виде топлива?

О. Болтают без конца, что собираются обойтись без топлива, но я в это поверю только тогда, когда увижу собственными глазами. А пока с каждым годом дорожает плата за проезд. Кто-то гребет деньги лопатой.

В. Так это ядерное топливо, мистер Венселман? Можете ли вы мне это сказать?

О. Я могу сказать вам все, что хотите, только правильно ставьте вопросы. Правильно — вы понимаете, что я имею в виду? Чтобы я мог понять их.

В. Хорошо. Является ли это топливо ядерным?

О. Видите ли, я всем этим не занимался с тех пор, как школу кончил. Если бы меня хоть как-то предупредили, а то хватают среди ночи…

В. Все ясно. Теперь об экспрессе…

О. Сколько бы они ни брали, условия отвратительные. Вчера вечером на пересадке была такая давка, что контролер толкнул меня и я упал на…

В. Где вы пересаживаетесь?

О. На третьей остановке.

В. Да, но как называется станция?

О. Ист-Джанкшен. Так вот, я им говорю…

В. Где это? Какой штат? Вы еще называете их штатами?

О. Что называем штатами?

В. Или существует какое-то другое географическое деление?

О. Он сказал: "Почему вы не отложили газету и не посмотрели, куда…"

В. Газета? Ежедневная газета?

О. «Рипорт» — так она называется. Вроде бы, ежедневная, я покупаю ее каждое утро на станции.

В. Превосходно! Превосходно! Итак, мистер Венселман, я бы хотел, чтобы вы мне просто рассказали то, что вы прочитали во вчерашней газете. Ну пожалуйста, попробуйте рассказать…

О. Начать хотя бы…

В. Одну секунду, прежде чем вы начнете, — какое было вчера точно число?

О. 23 февраля 2061 года.

В. 23 февраля 2061 года. Спасибо, продолжайте, пожалуйста.

О. Ну, слово, которое надо было разложить на два, — «снегопад», оно означает выпадение снега.

В. Дальше, пожалуйста.

О. Команда "Собаки прерий" выиграла у «Гаугаса» со счетом 64:35. Гамиль нокаутом в восьмом. Счастливчик вслед за ним, потому что Ортега выигрывал в каждом раунде, но потом…

В. Да-да. Продолжайте.

О. В колонке ветеринара писали о том, как у одной женщины была черепаха…

В. Подождите, мистер Венселман. Позвольте мне попросить вас вот о чем. Вы видели первую страницу?

О. Конечно.

В. Хорошо, тогда, пожалуйста, закройте глаза и попробуйте мысленно представить первую страницу вчерашней газеты. Не сможете ли…

О. Смогу. Да.

В. Можете? Итак, почти на самом верху, ближе к правому углу…

О. Передовая.

В. Вы прочитали ее? Передовую?

О. Ну, если человек покупает газету…

В. И вы ее помните?

О. Конечно не слово в слово…

В. Неважно. Хотя бы основные положения.

О. Сэм и Триг клянутся в вечном мире.

В. Сэм? Дядя Сэм?

О. Сэм Прентисс, певец. И его жена Триг Слейд. Считалась, что у них идеальная семья, но прошлой весной она начала заигрывать с Хопом Паркером. Сэм забрал детей, он Действовал под влиянием порыва, но я считаю, он правильно поступил. История, конечно, обычная, но моя жена прямо-таки проглатывает подобные статейки.

В. Мистер Венселман, мистер Венселман, послушайте! Что еще было на первой странице?

О. Облачно и прохладно, атмосферное давление выше среднего. Мне кажется, зимы… Что такое, в чем дело?

В. Наше время истекло, мы должны отправить вас обратно. Шагните-ка сюда.

О. К чему такая спешка? Сон-то вы мне все равно уже перебили.

В. Дело во вращении Земли, Не хотелось бы рисковать, ведь мы ставим совершенно новый опыт.

О. Безусловно, вы проводите грандиозную работу. Я наверняка расскажу о ней. Вот только одного я не понимаю, почему вы выбрали именно меня.

В. Чистая случайность, мистер Венселман. А теперь…

О. Ну и ну… не может быть. Вы только подумайте, кого бы-вы могли заполучить. Фермера, ребенка или даже иностранца.

В. Так, теперь сюда,

О…практический совет? Закрепите эту штуку для руки — вот здесь… я бы никогда не стал беспокоить вас, но у меня с ней вечно какие-то неприятности… (Семь резких взрывов, как вначале. Пронзительный воющий звук, как и вначале, может быть из-за помех.)

Роберт Шекли

Премия за риск

Рэдер осторожно выглянул в окно. Прямо перед ним была пожарная лестница, а ниже — узкий проход между домами, там стояли видавшие виды детская коляска и три мусорных бачка. Из-за бачка показалась черная рука, в ней что-то блеснуло. Рэдер упал навзничь. Пуля пробила оконное стекло и вошла в потолок, осыпав Рэдера штукатуркой.

Теперь ясно: проход и лестница охраняются, как и дверь.

Он лежал, вытянувшись во всю длину на потрескавшемся линолеуме, глядя на дырку, пробитую в потолке, и прислушивался к шуму за дверью. Его лицо, грязное и усталое, с воспаленными глазами и двухдневной щетиной на подбородке, было искажено от страха — оно то застывало, то вдруг подергивалось, но в нем теперь ощущался характер, ожидание смерти преобразило его.

Один убийца был в проходе, двое на лестничной клетке. Он в ловушке. Он мертв.

Конечно, Рэдер еще двигался, еще дышал, но это лишь по нерасторопности смерти. Через несколько минут она займется им. Смерть понаделает дыр в его теле и на лице, мастерски разукрасит кровью его одежду, сведет руки и ноги в причудливом пируэте могильного танца. Рэдер до боли закусил губу. Хочет сяжить! Должен же быть выход! Он перекатился на живот и осмотрел дешевую грязную квартирку, в которую его загнали убийцы. Настоящий однокомнатный гроб. Дверь стерегут, пожарную лестницу тоже. Вот только крошечная ванная без окна…

Он вполз в ванную и поднялся на ноги. В потолке была неровная дыра, почти в ладонь шириной. Если бы удалось сделать ее пошире и пролезть в квартиру, что наверху…

Послышался глухой удар. Убийцам не терпелось. Они начали взламывать дверь.

Он осмотрел дыру в потолке. Нет, об этом даже и думать нечего. Не хватит времени.

Они вышибали дверь, покрякивая при каждом ударе. Скоро выскочит замок или петли вылетят из подгнившего дерева. Тогда дверь упадет и двое с пустыми, бесцветными лицами войдут, стряхивая пыль с пиджаков…

Но ведь кто-нибудь поможет ему! Он вытащил из кармана крошечный телевизор. Изображение было нечетким, но он не стал ничего менять. Звук шел громко и ясно.

Он прислушался к профессионально поставленному голосу Майка Терри.

— …ужасная дыра, — сетовал Терри. — Да, друзья, Джим Рэдер попал в ужасную переделку. Вы, конечно, помните, что он скрывался под чужим именем в третьесортном отеле на Бродвее. Казалось, он был в безопасности. Но коридорный узнал его и сообщил банде Томпсона…

Дверь трещала под непрерывными ударами. Рэдер слушал, вцепившись в маленький телевизор.

— Джиму Рэдеру еле удалось бежать из отеля. Преследуемый по пятам, он вбежал в каменный дом номер сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню. Он хотел уйти по крышам. И это могло бы ему удаться, друзья, да, могло бы! Но дверь на чердак оказалась запертой, Казалось, что Джиму конец… Но тут Рэдер обнаружил, что квартира номер семь не заперта и что в ней никого нет. Он вошел… — Здесь Терри сделал эффектную паузу и воскликнул: — И вот он попался! Попался как мышь в мышеловку! Банда Томпсона взламывает дверь! Она охраняет и пожарную лестницу. Наша телекамера, расположенная в соседнем доме, дает сейчас всю картину крупным планом. Взгляните, друзья! Неужели у Джима Рэдера не осталось никакой надежды?

"Неужели никакой надежды?" — повторил про себя Рэдер, обливаясь потом в темной маленькой ванной, слушая настойчивые удары в дверь.

— Минуточку! — вскричал вдруг Маш Терри. — Держись, Джим Рэдер! Подержись еще хоть немного. Может, и есть надежда! Только что по специальной линии мне позвонил один из наших зрителей — срочный звонок от доброго самаритянина. Этот человек полагает, что сможет помочь тебе, Джим. Ты слышишь нас, Джим Рэдер?

Джим слышал, как дверные петли вылетают из досок.

— Давайте, сэр, давайте! — поторапливал Майк Терри. — Как ваше имя?

— Э-э… Феликс Бартоломью.

— Спокойнее, мистер Бартоломью. Говорите сразу…

— Хорошо. Так вот, мистер Рэдер, — начал дрожащий старческий голос. — Мне пришлось в свое время жить в доме сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню, как раз в той самой квартире, где вас заперли. Так вот, там есть окно в ванной. Оно заделано, но оно есть.

Рэдер сунул телевизор в карман. Он определил очертания окна и стукнул по нему. Зазвенели осколки стекла, и в ванную ворвался ослепительный дневной свет. Отбив острые зазубрины с рамы, он взглянул вниз.

Там, глубоко внизу, был бетонный двор.

Дверные петли вылетели. Рэдер услышал, как распахнулась дверь. Он молниеносно перебросил тело через окно, повис на руках и прыгнул.

Падение оглушило его. Шатаясь, он еле встал на ноги. В окне ванной появилось лицо.

— Везет дураку, — сказал человек, высовываясь и старательно наводя на Рэдера коротенькое курносое дуло револьвера.

И в этот момент в ванной взорвалась дымовая бомба.

Пуля убийцы просвистела мимо, он с проклятием обернулся. Во дворе тоже взорвались бомбы, и дым окутал Рэдера.

Он услышал, как в кармане, где лежал телевизор, неистовствовал голос Майка Терри:

— А теперь спасайся! Беги, Джим Рэдер, спасай свою жизнь! Скорей, пока убийцы ослепли от дыма. И спасибо вам, добрая самаритянка Сара Уинтерс, дом 3412 по Эдгар-стрит, за то, что вы пожертвовали эти пять дымовых бомб и наняли человека, бросившего их!

Уже спокойнее Терри продолжал:

— Сегодня вы спасли жизнь человеку, миссис Уинтерс. Не расскажете ли нашим слушателям, как…

Дальше Рэдер не слушал. Он мчался по заполненному дымом двору, мимо веревок с бельем, прочь, на улицу. Потом, съежившись, чтобы казаться меньше ростом, он поплелся, едва волоча ноги, по Шестьдесят третьей улице. От голода и бессонной ночи кружилась голова.

— Эй, вы!

Рэдер обернулся. Какая-то женщина средних лет, сидевшая на ступеньках дома, сурово смотрела на него.

— Вы ведь Рэдер, правильно? Тот самый, кого они пытаются убить?

Рэдер повернулся, чтобы уйти.

— Заходите сюда, — сказала женщина.

Может, это и западня. Но Рэдер знал, что должен полагаться на щедрость и добросердечие простых людей. Ведь он был их представителем, как бы их копией — обыкновенным парнем, попавшим в беду. Без них он бы пропал.

"Доверяйте людям, — сказал ему Майк Терри. — Они никогда вас не подведут".

Он прошел за женщиной в гостиную. Она велела ему присесть, сама вышла из комнаты и тотчас вернулась с тарелкой тушеного мяса. Женщина стояла и смотрела на него, пока он ел, словно на обезьяну в зоопарке, грызущую земляные орехи.

Двое детишек вышли из кухни и стали глазеть на него. Потом трое мужчин в комбинезонах телестудии вышли из спальной и навели на него телекамеру.

В гостиной стоял большой телевизор. Торопливо глотая пищу, Рэдер следил за изображением на экране и прислушивался к громкому проникновенно-взволнованному голосу Майка Терри.

— Он здесь, друзья, — говорил Терри. — Джим Рэдер здесь, и он впервые прилично поел за последние два дня. Нашим операторам пришлось поработать, чтобы передать это изображение! Спасибо, ребята… Друзья, Джим Рэдер нашел кратковременное убежище у миссис Вельмы 0'Делл в доме триста сорок три по Шестьдесят третьей улице. Спасибо вам, добрая самаритянка миссис О'Делл! Просто изумительно, что люди из самых различных слоев принимают так близко к сердцу судьбу Джима Рэдера!

— Вы лучше поторопитесь, — сказала миссис О'Делл.

— Да, мэм.

— Я вовсе не хочу, чтоб у меня на квартире началась эта пальба.

— Я кончаю, мэм.

Один из детей спросил:

— А они вправду собираются убить его?

— Заткнись! — бросила миссис О'Делл.

— Да, Джим, — причитал Майк Teppu, — поторопись, Джим. Твои убийцы уже недалеко. И они совсем не глупы, Джим. Они злобны, испорчены, они изуверы — это так. Но совсем не глупы. Они идут по кровавому следу — кровь капает из твоей рассеченной руки, Джим!

Рэдер только сейчас заметил, что, вылезая из окна, он рассек руку.

— Давайте я забинтую, — сказала миссис О'Делл. Рэдер встал и позволил ей забинтовать руку. Потом она дала ему коричневую куртку и серую шляпу с полями.

— Мужнино, — сказала она.

— Он переоделся, друзья! — восторженно кричал Майк Teppu. — О, это уже нечто новое! Он переоделся! Ему остается всего семь часов, и тогда он спасен!

— А теперь убирайтесь, — сказала миссис О'Делл.

— Ухожу, мэм, — сказал Рэдер. — Спасибо.

— По-моему, вы дурак, — сказала она. — Глупо было связываться со всем этим.

— Да, мэм.

— Нестоящее дело.

Рэдер поблагодарил ее и вышел. Он зашагал к Бродвею, спустился в подземку, сел в поезд в сторону Пятьдесят девятой, потом в поезд, направляющийся к Восемьдесят девятой. Там он купил газету и пересел в другой поезд.

Он взглянул на часы. Оставалось еще шесть с половиной часов.

Поезд помчался под Манхэттеном. Рэдер дремал, надвинув шляпу на глаза и спрятав под газетой забинтованную руку. Не узнал ли его ктонибудь? Ускользнул ли он от банды Томпсона? Или кто-нибудь звонит им как раз в эту минуту?

В полудреме он думал, удалось ли ему обмануть смерть. Или же он просто одушевленный, думающий труп и двигается только потому, что смерть нерасторопна? О Господи, до чего же она медлительна! Джим Рэдер давно убит, а все еще бродит по земле и даже отвечает на вопросы в ожидании своего погребения.

Вздрогнув, он открыл глаза. Что-то приснилось… что-то неприятное… А что — не мог вспомнить. Снова закрыл глаза и как сквозь сон вспомнил время, когда он еще не знал этой беды.

Это было два года назад. Высокий приятный малый работал у шофера грузовика подручным. Никакими талантами он не обладал, да и не мечтал ни о чем.

За него это делал маленький шофер грузовика.

— А почему бы тебе не попытать счастья в телепередаче, Джим? Будь у меня твоя внешность, я бы попробовал. Они любят выбирать для состязаний таких приятных парней, ничем особенно не выдающихся. Такие всем нравятся. Почему бы тебе не заглянуть к ним?

И Джим Рэдер заглянул. Владелец местного телевизионного магазина объяснил ему все подробно:

— Видишь ли, Джим, публике уже осточертели все эти тренированные спортсмены с их чудесами реакции и профессиональной храбростью. Кто будет переживать за таких парней? Кто может видеть в них ровню себе? Конечно, всем хочется чего-то будоражащего, но не такого, чтоб это регулярно устраивал какой-то профессионал за пятьдесят тысяч в год. Вот почему профессиональный спорт переживает упадок и так расцвели эти телепрограммы, от которых захватывает дух.

— Ясно, — сказал Рэдер.

— Шесть лет назад, Джим, конгресс принял закон о добровольном самоубийстве. Эти старики сенаторы наговорили черт знает сколько насчет свободной воли, самоопределения и собственного усмотрения. Только все это чушь. Сказать тебе, что на самом деле означает этот закон? Он означает, что любой, а не только профессионал, может рискнуть жизнью за солидный куш. Раньше, если ты хотел рискнуть за большие деньги, хотел, чтобы тебе законным путем вышибли мозги, ты должен был быть или профессиональным боксером, или футболистом, или хоккеистом. А теперь простым людям вроде тебя, Джим, тоже предоставлена такая возможность.

— Ясно, — повторил Рэдер.

— Великолепнейшая возможность. Взять, например, тебя. Ты ведь ничем не лучше других. Все, что можешь сделать ты, может сделать и другой. Ты обыкновенный человек. Я думаю, что эти телебоевики как раз для тебя.

И Рэдер позволил себе помечтать. Телепостановка, казалось, открывала молодому человеку без особых талантов и подготовки путь к богатству. Он написал письмо в отдел передач «Опасность» и вложил в конверт свою фотографию.

"Опасность" им заинтересовалась. Компания Джи-би-си выяснила о нем все подробности и убедилась, что он достаточно зауряден, чтобы удовлетворить самых недоверчивых телезрителей. Они также проверили его происхождение и связи. Наконец его вызвали в Нью-Йорк, где с ним беседовал мистер Мульян.

Мульян был чернявым и очень энергичным; разговаривая, он все время жевал резинку.

— Вы подойдете, — выпалил он. — Только не для «Опасности». Вы будете выступать в «Авариях». Это дневная получасовка по третьей программе.

— Здорово! — сказал Рэдер.

— Меня благодарить не за что. Тысяча долларов премии, если победите или займете второе место, и утешительный приз в сотню долларов, если проиграете. Но это не так важно.

— Да, сэр.

— "Аварии" — это маленькая передача. Джи-би-си использует ее в качестве экзамена. Те, кто займет первое и второе места в «Авариях», будут участвовать в "Критическом положении". А там премии гораздо выше.

— Я знаю это, сэр.

— Кроме "Критического положения", есть и другие первоклассные боевики ужасов: «Опасность» и "Подводный риск", их телепередачи транслируются по всей стране и сулят огромные премии. А уж там можно пробиться и к настоящему. Успех будет зависеть от вас.

— Буду стараться, сэр, — сказал Рэдер. Мульян на мгновение перестал жевать резинку, и в голосе его прозвучало что-то вроде почтения:

— Вы можете добиться успеха, Джим. Главное, помните: вы народ, а народ может все.

Они распрощались. Через некоторое время Рэдер подписал бумагу, освобождающую Джи-би-си от всякой ответственности на случай, если он во время состязания лишится частей тела, рассудка или жизни. Потом подписал другую бумажку, подтверждающую, что он использует свое право на основании закона о добровольном самоубийстве.

Через три недели он дебютировал в "Авариях".

Программа была построена по классическому образцу автомобильных гонок. Неопытные водители садились в мощные американские и европейские гоночные машины и мчались по головокружительной двадцатимильной трассе. Рэдер задрожал от страха, когда включил не ту скорость и его огромный «мазерати» рванулся с места.

Гонки были кошмаром, полным криков, воплей и запахов горящих автомобильных шин. Рэдер держался сзади, предоставив первым разбиваться всмятку на крутых виражах. Когда шедший перед ним «ягуар» врезался в «альфу-ромео» и обе машины с ревом вылетели на вспаханное поле, он выкарабкался на третье место. Рэдер пытался выйти на второе место на последнем трехмильном перегоне, но не смог — было слишком тесно. Раз он чуть не вылетел на зигзагообразном повороте, но ухитрился снова вывести машину на дорогу, по-прежнему удерживая третье место. На последних пятидесяти ярдах у лидирующей машины полетел коленчатый вал, и Рэдер кончил гонки вторым.

Трофеи его исчислялись тысячью долларами. Он получил четыре письма от своих поклонников, а какая-то дама из Ошкоша прислала ему пару кашпо для цветов. Теперь его пригласили участвовать в "Критическом положении".

В отличие от других программ в "Критическом положении" прежде всего нужна была личная инициатива. Перед началом боевика Рэдера лишили сознания с помощью безвредного наркотика. Очнулся он в кабине маленького аэроплана — автопилот вывел машину на высоту десять тысяч футов. Бак с горючим был уже почти пуст. Парашюта не было. И вот ему, Джиму Рэдеру, предстояло посадить самолет.

Разумеется, раньше он никогда не летал. В отчаянии Рэдер хватался за все рычаги управления, вспоминая, как участник такой же программы на прошлой неделе очнулся в подводной лодке, открыл не тот клапан и затонул.

Тысячи зрителей затаив дыхание следили за тем, как обыкновенный парень, такой же, как они, искал выход из этого положения. Джим Рэдер — это они же сами. И все, что мог сделать Джим, могли сделать и они. Он был из народа, он был их представителем.

Рэдеру удалось спуститься и произвести что-то вроде посадки. Самолет перевернулся несколько раз, но ремни оказались надежными, а баки с горючим, как ни странно, не взорвались.

Джим выбрался из этой заварушки с двумя поломанными ребрами, тремя тысячами долларов и правом участия в передаче «Тореадор», когда ребра его заживут.

Наконец-то первоклассный боевик! За «Тореадора» платили десять тысяч долларов. И единственное, что он должен был сделать, — это заколоть шпагой огромного черного быка, как это делают настоящие опытные тореадоры.

Состязание проводилось в Мадриде, потому что бой быков все еще находился под запретом в Соединенных Штатах. Передача транслировалась по всей стране.

Куадрилья Рэдеру попалась хорошая. Этим людям нравился долговязый медлительный американец. Пикадоры по-настоящему орудовали пиками, желая поубавить пыл у быка. Бандерильеры старались как следует погонять быка, прежде чем колоть его своими бандерильями. А второй матадор, грустный человек из Альгесираса, чуть не сломал быку шею своими обманными движениями.

Но когда было сделано и сказано все что нужно, на песке остался Джим Рэдер, неуклюже сжимавший красную мулету в левой руке и шпагу в правой, один на один с окровавленной тысячекилограммовой громадой быка,

Кто-то закричал: "Коли его в легкое, хомбре! Не строй из себя героя, коли в легкое!" Но Джим помнил только одно: "Прицелься шпагой и коли позади рогов", — говорил ему технический консультант в Нью-Йорке.

Он так и колол, но шпага отскочила, наткнувшись на кость, и бык поддел Рэдера рогами, перебросив его через спину. Он поднялся на ноги, каким-то чудом оставшись без дырки в теле. взял другую шпагу и, закрыв глаза, стал снова колоть позади рогов. И Бог, который хранит детей и дураков, видно, пекся о нем, потому что шпага вошла в тело быка, как иголка в масло. Бык, взглянув на него испуганно и недоверчиво, обмяк и рухнул.

На сей раз заплатили десять тысяч долларов, а сломанная ключица зажила в совершенно пустячный срок. Рэдер получил двадцать три письма от своих поклонников, и среди них был страстный призыв какой-то девушки из Атлантик-Сити, которым он пренебрег. Кроме того, ему предложили принять участие в новой передаче.

Теперь Рэдер не был таким простаком. Он отлично сознавал, что чуть не поплатился жизнью за весьма умеренную сумму карманных денег. Большой куш был впереди, и если уж стараться, то лишь ради него.

Так Рэдер появился в "Подводном риске", который оплачивала фирма "Мыло красотки". В акваланге, с ластами и балластным поясом, вооруженный ножом, он вместе с четырьмя другими участниками состязания нырнул в теплые воды Карибского моря. Туда же опустили защищенных решеткой телекамеру и операторов. Состязавшиеся должны были разыскать и вытащить из воды сокровище, спрятанное там представителями фирмы, которая оплачивала программу.

Само по себе подводное плавание не было особенно опасным. Но организаторы состязаний постарались для привлечения публики оживить его различными пикантными деталями. Местность была нашпигована гигантскими спрутами, муренами, акулами разных видов, ядовитыми кораллами и другими ужасами морских глубин.

Зрелище получилось захватывающее. Один из участников состязания сумел добраться до сокровища, лежавшего в глубокой расщелине, но тут мурена добралась до него самого. Другой ухватился за сокровище в тот самый момент, когда за него ухватилась акула. Сине-зеленые воды морских глубин окрасились кровью — по цветному телевидению это было хорошо видно. Сокровище ускользнуло на дно, и тут за ним нырнул Рэдер. От большого давления у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Он подобрал бесценный груз, отцепил свой балластный пояс, чтобы всплыть. В тридцати футах от поверхности ему пришлось бороться за сокровище с другим участником состязания.

Маневрируя под водой, они размахивали ножами. Противник рассек Рэдеру грудь. Но Рэдер с самообладанием бывалого борца отбросил нож и вырвал у противника трубку, по которой поступал воздух.

На этом все кончилось. Рэдер всплыл на поверхность и передал на стоявшую поблизости лодку спасенное сокровище. Им оказалась партия мыла "Величайшее из сокровищ", изготовленное фирмой "Мыло красотки".

Он получил двадцать две тысячи долларов наличными и триста восемь писем от поклонников, в числе которых было одно заслуживающее внимания — предложение девушки из Макона. Он серьезно задумался над этим. Рэдера положили в больницу, где ему бесплатно лечили рассеченную грудь и барабанные перепонки, а также делали прививки против коралловой инфекции.

И вот новое приглашение в крупнейший боевик "Премия за риск".

Тут-то и начались настоящие неприятности…

Внезапная остановка поезда вывела его из задумчивости. Рэдер сдвинул шляпу и увидел, что мужчина напротив поглядывает на него и что-то шепчет толстой соседке. Неужели его узнали?

Как только двери раскрылись, он вышел и взглянул на часы. Оставалось еще пять часов.

На станции Манхассет он сел в такси и попросил отвезти его в Нью-Сэлем.

— В Нью-Сэлем? — переспросил шофер, разглядывая его в зеркальце над ветровым стеклом.

— Точно.

Шофер включил свою рацию: "Плата до Нью-Сэлема. Да, правильно, Нью-Сэлема. Нью-Сэлема".

Они тронулись. Рэдер нахмурился, размышляя, не было ли это сигналом. Конечно, ничего необычного, таксисты всегда сообщают о поездке своему диспетчеру. И все же в голосе шофера было что-то…

— Высадите меня здесь, — сказал Рэдер.

Заплатив, он отправился пешком вдоль узкой проселочной дороги, петлявшей по жидкому лесу. Деревья тут были слишком редкие и низкорослые для того, чтобы укрыть его. Рэдер продолжал шагать в поисках убежища.

Сзади послышался грохот тяжелого грузовика. Рэдер все шагал, низко надвинув шляпу на глаза. Однако, когда грузовик подошел ближе, он вдруг услышал голос из телеприемника, спрятанного в кармане: "Берегись!"

Он кинулся в канаву. Грузовик, накренившись, промчался рядом, едва не задев его, и со скрежетом затормозил. Шофер кричал:

— Вот он! Стреляй, Гарри, стреляй!

Рэдер бросился в лес, пули сшибали листья с деревьев над его головой.

— Это случилось снова! — заговорил Майк Терри, его голос звенел от возбуждения. — Боюсь, что Джим Рэдер позволил себе успокоиться, поддавшись ложному чувству безопасности. Ты не должен делать этого, Джим! Ведь на карту поставлена твоя жизнь! За тобой гонятся убийцы! Будь осторожен, Джим, осталось еще четыре с половиной часа!

Шофер сказал:

— Гарри, Клод, а ну быстро на грузовик! Теперь он попался.

— Ты попался, Джим Рэдер! — воскликнул Майк Терри. — Но они еще не схватили тебя! И можешь благодарить добрую самаритянку Сьюзи Петере, проживающую в доме двенадцать по Элм-стрит, в Саут Орандже, штат Нью-Джерси, за то, что она предупредила тебя, когда грузовик приближался! Через минуту мы покажем вам крошку Сьюзи… Взгляните, друзья, вертолет нашей студии прибыл на место действия. Теперь вы можете видеть, как бежит Джим Рэдер и как убийцы окружают его…

Пробежав сотню ярдов по лесу, Рэдер очутился на бетонированной автостраде. Позади остался редкий перелесок. Один из бандитов бежал оттуда прямо к нему. Грузовик, въехав на автостраду, тоже мчался к нему.

И вдруг с противоположной стороны выскочила легковая машина. Рэдер выбежал на шоссе, отчаянно размахивая руками. Машина остановилась.

— Скорей! — крикнула молодая блондинка, сидевшая за рулем.

Рэдер юркнул в машину. Девушка круто развернула ее. Пуля шлепнулась в ветровое стекло. Девушка изо всех сил жала на акселератор, они чуть не сшибли бандита, стоящего у них на пути.

Машина успела проскочить, прежде чем грузовик подъехал на расстояние выстрела.

Рэдер, откинувшись на сиденье, плотно сомкнул веки. Девушка сосредоточила все внимание на езде, поглядывая время от времени в зеркальце на грузовик.

— Это случилось опять! — кричал Майк Терри в экстазе. — Джим Рэдер снова вырван из когтей смерти благодаря помощи доброй самаритянки Дженис Морроу, проживающей в доме четыреста тридцать три по Лексингтонавеню, Нью-Йорк. Вы видели когда-нибудь что-либо подобное, друзья? Мисс Морроу промчалась под градом пуль и вырвала Джима Рэдера из рук смерти! Позднее мы проинтервьюируем мисс Морроу и расспросим о ее ощущениях. А сейчас, пока Джим мчится прочь, — может быть, навстречу спасению, а может, навстречу новой опасности — прослушайте кратенькое объявление организаторов передачи, Не отходите от телевизоров! Джиму осталось четыре часа десять минут, и тогда он в безопасности. Но… Всякое может случиться.

— О'кей, — сказала девушка, — теперь нас отключили. Черт возьми, Рэдер, что с вами творится?

— А? — спросил Рэдер.

Девушке было немногим больше двадцати. Она казалась хорошенькой и неприступной. Рэдер заметил, что у нее приятное лицо, аккуратная фигурка. Еще он заметил, что она злится.

— Мисс, — сказал он. — Не знаю, как и благодарить вас.

— Поговорим начистоту, — сказала Дженис Морроу. — Я вообще не добрая самаритянка. Я на службе у Джи-би-си.

— Так это они решили меня спасти!

— Какая сообразительность! — сказала она.

— А почему?

— Видите ли, Рэдер, это дорогая программа. И мы должны дать хорошее представление. Если число слушателей уменьшится, то мы окажемся на улице. А вы нам не помогаете.

— Как? Почему?

— Да потому, что вы просто ужасны, — сказала девушка с раздражением, — вы не оправдали наших надежд и никуда не годитесь. Что вам, жизнь надоела? Неужели вы ничему не научились?

— Я стараюсь изо всех сил.

— Да люди Томпсона могли бы вас прихлопнуть десять раз. Просто мы сказали им, чтоб они полегче, не торопились. Ведь это все равно, что стрелять в глиняную шестифутовую птичку. Люди Томпсона идут нам навстречу, но сколько они могут притворяться? Если бы я сейчас не подъехала, им бы пришлось убить вас, хотя время передачи еще не истекло.

Рэдер смотрел на нее, не понимая, как может хорошенькая девушка говорить такое. Она взглянула на него, потом быстро перевела взгляд на дорогу.

— И не смотрите на меня так! — сказала она. — Вы сами решили рисковать жизнью за деньги, герой. И за большие деньги. Вы знали, сколько вам заплатят. Поэтому не стройте из себя бедняжку бакалейщика, за которым гонятся злые хулиганы.

— Знаю, — сказал Рэдер.

— Так вот, если вы не сможете выпутаться, то постарайтесь хоть умереть как следует.

— Нет, неправда, вы не это хотели сказать, — заговорил Рэдер.

— Вы так уверены? До конца передачи осталось еще три часа сорок минут. Если сможете выжить, отлично. Тогда ваша взяла. А если нет, то заставьте их хоть побегать за эти деньги.

Рэдер кивнул, не отрывая от нее взгляда.

— Через несколько секунд мы снова будем в эфире. Я разыграю поломку автомобиля и выпущу вас. Банды Томпсона пока не видно. Они убьют вас теперь, как только им это удастся. Ясно?

— Да, — сказал Рэдер. — Если я уцелею, смогу я когда-нибудь вас увидеть?

Она сердито прикусила губу.

— Вы что, одурачить меня хотите?

— Нет, просто хочу вас снова увидеть. Можно?

Она с любопытством взглянула на него:

— Не знаю. Оставьте это. Мы почти приехали. Думаю, вам лучше держаться леса. Готовы?

— Да. Где я смогу найти вас? Я хочу сказать — потом, после этого…

— О Рэдер, вы совсем не слушаете. Бегите по лесу, пока не найдете овражек. Он небольшой, но там хоть укрыться можно.

— Как мне найти вас? — снова спросил Рэдер.

— Найдете по телефонной книге Манхэттена, — она остановила машину. — О'кей, Рэдер, бегите. Он открыл дверцу.

— Подождите, — она наклонилась и поцеловала его. — Желаю вам успеха, болван. Позвоните, если выпутаетесь.

Он выскочил и бросился в лес.

Он бежал между берез и сосен, мимо уединенного домика, где из окна на него глазело множество лиц. Кто-то из обитателей этого домика, должно быть, и позвал бандитов, потому что они были совсем близко, когда он добрался до вымытого дождями небольшого овражка. "Эти степенные, уважающие себя граждане не хотят, чтобы я спасся, — с грустью подумал Рэдер. — Они хотят посмотреть, как меня убьют". А может, они хотят посмотреть, как он будет на волосок от смерти и все же избежит ее?

Он спустился в овражек, зарылся в густые заросли и замер. Бандиты Томпсона показались по обе стороны оврага. Они медленно шли вдоль него, внимательно вглядываясь. Рэдер сдерживал дыхание.

Послышался выстрел. Это один из бандитов подстрелил белку. Поверещав немного, она смолкла.

Рэдер услышал над головой гул вертолета телестудии. Наведены ли на него телекамеры? Вполне возможно. Если какой-нибудь добрый самаритянин поможет ему…

Глядя в небо, в сторону вертолета, Рэдер придал лицу подобающее благочестивое выражение и сложил руки. Он молился про себя, потому что публике не нравилось, когда выставляли напоказ свою религиозность, Но губы его шевелились.

Он шептал настоящую молитву. Ведь однажды глухонемой, смотревший передачу, разоблачил беглеца, который вместо молитвы шептал таблицу ум ножения. А такие штучки не сходят с рук!

Рэдер закончил молитву. Взглянув на часы, он убедился, что осталось еще почти два часа.

Он не хотел умирать! Сколько бы ни заплатили, умирать не стоило! Он просто с ума сошел, был совершенно не в своем уме, когда согласился на это…

Но Рэдер знал, что это неправда. Он был в здравом уме и твердой памяти.

Всего неделю назад он стоял на эстраде в студии "Премии за риск", мигая в свете прожекторов, а Майк Терри тряс ему руку.

— Итак, мистер Рэдер, — сказал Терри серьезно, — вы поняли правила игры, которую собираетесь начать?

Рэдер кивнул

— Если вы примете их, то всю неделю будете человеком, за которым охотятся. За вами будут гнаться убийцы, Джим. Опытные убийцы, которых закон преследовал за преступления, но им дарована свобода для совершения этого единственного вполне законного убийства, и они будут стараться, Джим. Бы понимаете?

— Понимаю, — сказал Рэдер. Он понимал также, что выиграет двести тысяч долларов, если сумеет продержаться в живых эту неделю.

— Я снова спрашиваю вас, Джим Рэдер. Мы никого не заставляем играть, ставя на карту свою жизнь.

— Я хочу сыграть, — сказал Рэдер. Майк Терри повернулся к зрителям.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — У меня есть результаты исчерпывающего психологического исследования, сделанного по нашей просьбе незаинтересованной фирмой. Всякий, кто пожелает, может получить копию этого заключения, выслав двадцать пять центов на покрытие почтовых расходов. Исследование показало, что Джим Рэдер вполне нормальный, психически уравновешенный человек, полностью отвечающий за свои поступки. — Он повернулся к Рэдеру. — Вы все еще хотите принять участие в состязании, Джим?

— Да, хочу.

— Отлично! — закричал Майк Терри. — Итак, Джим Рэдер, познакомьтесь с теми, кто будет стараться убить вас!

Под свист и улюлюканье зрителей на сцену стала выходить банда Томпсона.

— Взгляните на них, друзья, — произнес Майк Терри с нескрываемым презрением. — Только поглядите на них. Это человеконенавистники, коварные, злобные и абсолютно безнравственные. Для этих людей не существует других законов, кроме уродливых законов преступного мира, не существует других понятий чести, кроме тех, что необходимы трусливому наемному убийце.

Публика волновалась.

— Что вы можете сказать, Клод Томпсон? — спросил Терри.

Клод, выступавший от лица банды, подошел к микрофону. Он был худой, гладко выбритый и старомодно одетый человек.

— Я так думаю, — сказал он хрипло. — Я так думаю, мы не хуже других. Ну, вроде как солдаты на войне, они-то убивают. А возьми эти всякие там взятки или подкуп в правительстве или профсоюзах. Да все берут кто во что горазд,

Больше ничего Томпсон не мог сказать. Но как быстро и решительно Майк Терри опроверг доводы убийцы! Он разбил его в пух и прах! Вопросы Терри били точно в цель — прямо в жалкую душонку Томпсона.

К концу интервью Клод Томпсон основательно вспотел и, вытирая лицо шелковым платком, бросал быстрые взгляды на своих сообщников.

Майк Терри положил руку на плечо Рэдеру:

— Вот человек, который согласился стать вашей жертвой; если только вы сможете поймать его.

— Поймаем, — сказал Томпсон, к которому сразу же вернулась уверенность.

— Не будьте так самонадеянны, — сказал Терри. — Джим Рэдер дрался с дикими быками — теперь он выступает против шакалов. Он средний человек. Он из народа… Он — сам народ. Народ, который прикончит вас и вам подобных.

— Все равно ухлопаем, — сказал Томпсон.

— И еще, — продолжал Терри спокойно и проникновенно. — Джим Рэдер не одинок. Прос


Содержание:
 0  вы читаете: Карточный домик (Сборник рассказов) : Сирил Корнблат  1  Сирил М. Корнблат Карточный Домик : Сирил Корнблат
 2  Майлс Дж. Брейер Куздра И Бокры : Сирил Корнблат  3  Стивен Арр (Стивен Райнес) По инстанциям : Сирил Корнблат
 4  j4.html  5  Роберт Шекли Премия за риск : Сирил Корнблат
 6  Уильям Тенн Срок авансом : Сирил Корнблат  7  Ричард Матесон Стальной человек : Сирил Корнблат
 8  Гарри Гаррисон Преступление : Сирил Корнблат  9  Томас Диш Благосостояние Эдвина Лолларда : Сирил Корнблат
 10  О. Лесли Торговцы разумом : Сирил Корнблат  11  Гарри Гаррисон Безработный робот : Сирил Корнблат
 12  Роберт Янг Любовь в XXI веке : Сирил Корнблат  13  К.О'Доннел Как я их обследую : Сирил Корнблат
 14  Ричард Геман Машина : Сирил Корнблат  15  Гай Эндор "Новая эра" : Сирил Корнблат
 16  Использовалась литература : Карточный домик (Сборник рассказов)    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap