Фантастика : Юмористическая фантастика : Лысая голова и трезвый ум : Сергей Костин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Есть у молодых лейтенантов и прапорщиков такое слово — надо. Надо работать, чтобы получать зарплату. Как минимум. Чтобы спасать мир. Как максимум. Хотя и труднодостижимый. Но не для лейтенанта Лесика Пономарева и прапорщика Марии Баобабовой. Оперативные сотрудники Отдела подозрительной информации, в просторечье «Пи», не задумываясь ни на секунду, готовы пуститься в погоню за преступниками хоть через морг в параллельный мир, хоть на джипе сквозь тайгу, а хоть и в канализацию по собачьим меткам. Короче, туда, куда начальство пошлет...

* * *

— Новенький?

— Новенький.

— Фамилия?

— Пономарев.

— Звать-то тебя как, Пономарев?

— Лесик…. То есть, Леша. Алексей.

— Лесик. Хорошее имя для новенького. Медаль хочешь заработать, Лесик?

Вопрос, если его рассматривать с профессиональной точки зрения, риторический. Кто ж не хочет заработать медаль? Тем более в первый день службы. Поэтому можно и промолчать.

— Тогда беги, Лесик Пономарев, к капитану. Быстро беги. Ждет, не дождется. И мыло не забудь.

— Зачем?

Глупый вопрос. От волнения.

— А ты подумай, Лесик. Подсказка. Руки мыть не надо.

Тетки из отдела кадров переглядываются, добродушно хихикают и указывают на дверь.

— По коридору прямо. Иди, иди, Лесик Пономарев.

Закрываю дверь. На секунду замираю, прислушиваясь. Не из любопытства. Из интереса. Смех в кабинете подсказывает, что я всем понравился. На ум приходят ответные слова, целые потоки язвительных и острых слов, но уже поздно. Не возвращаться же.

Полутемный коридор. Малолетние правонарушители, раскачивающиеся на скрипучих стульях. Полные банки окурков на подоконниках. Изодранный линолеум, с черной протоптанной дорожкой. Тусклые лампочки в железных футлярах.

Из ближайшего кабинета вываливаются суровые сержанты. Мощные кулаки и большие, на ширину плеч, подбородки. Вежливо интересуются, не угостит ли новенький сигареткой? В ответ на короткую лекцию о вреде курения, тщательно обыскивают карманы, добродушно заявляя, что так положено. Не обнаружив сигарет, просят в следующий раз быть внимательней и с пустыми карманами в отделение не являться.

Я не расстраиваюсь. Понимаю, ребята вышли в коридор не от хорошей жизни.

Дверь, обитая черным дерматином. Ржавые гвоздики пытаются создать видимость упорядоченных ромбов. На табличке серебром по красному. «Начальник». Чуть ниже еще одна, треснутая поперек, вывеска. «Приемная». Рядом с дверью, на покрашенной серой стене, нацарапанные острым предметом надписи, из серии “незаконченное среднее образование”.

Мне сюда.

— Можно?

Секретарша, коротко стриженая толстушка с развитыми ушами и ртом, воркует по телефону. Кивает на стул. Садись, лейтенант, коль пришел, в ногах, как и в жизни, правды нет.

— Да ты что!? А он? Ха-ха-ха! А вы? Хи-хи-хи! Ну, надо же!

Смотрит на меня. Прикрывает рот ладошкой, хлюпает от смеха носом. Где простыть успела? На улице самое лето.

Толстушка аккуратно возвращает трубку на аппарат, кладет руки, как первоклашка в школе, и теперь все внимание исключительно на меня.

— Вы Лесик?

Она только что разговаривала с отделом кадров. И все эти «Хи-хи-хи, а вы, а он?» относятся ко мне.

На поставленный вопрос не отвечаю. Во-первых, сам виноват. А во-вторых, прозвище, полученное в детстве, ухо не режет. Привык. Свое, как никак.

— Лейтенант Алексей Пономарев. Мне к начальнику.

— К капитану, — поправляет секретарша, — Вы же первый день у нас? Ну и как? Нравиться? А мне, знаете, очень. Вы не представляете, какие люди здесь работают. Золото, а не люди. И душой и телом. А почему у вас имя такое? Из-за рыжих волос? Или вас так девушки называют? А у вас есть девушка? Или, может, у вас другие интересы? Меня Лидой зовут. Но все называют Лидочкой. А что вы делаете сегодня вечером?

Вечером я намерен в одиночестве посмотреть телевизор.

— Мне к капитану, — я серьезен, я спокоен, и в первый день службы мне не до девушек. Как в песне. Первым делом правопорядок, ну а девушки в свободное от работы и отдыха время.

Секретарша Лидочка морщит нос, фыркает, поджимает накрашенные ярко-красной помадой пухлые губы. Широко распахнутыми глазами, в которых пляшут неопределенного цвета чертики, осматривает меня с ног до головы.

— Заходите, — официальный тон мне нравиться больше. А то развела тут бюро знакомств. — Только учтите, капитан Угробов сегодня не в настроении.

— Если бы у меня была такая секретарша, я, вообще, в петлю бы полез.

Умная мужская фраза, словно пуля в висок женщины. Рот Лидочки распахивается, глаза на выкат, кровь в лицо. Не спасает даже макияж.

— Да вы….

Но я уже открываю дверь, засовываю в щель голову и спрашиваю пустоту:

— Разрешите?

— Да.

Теперь можно подтянуть оставшееся туловище, прикрыть дверь, чтобы не было слышно возмущенных криков из приемной, и обернуться. Руки по швам, коленки слегка подрагивают, подбородок задран к потолку, глаза ищут тело капитана.

— Лейтенант Пономарев для прохождения службы прибыл.

Хорошо сказал. Мама бы мной гордилась.

— Расслабься, лейтенант. Не на параде.

У капитана широкое и волевое лицо, все в шрамах от бандитских пуль, в царапинах, полученных в схватках с криминальными элементами. В левой руке тлеет сигарета «Прима». В правой — дымящийся ствол пистолета «Макаров», нацеленный точно в мой лоб.

— Давай личное дело.

Чеканным шагом, от которого подпрыгивает засохший кактус на подоконнике, подхожу к столу и, не сводя глаз с черной дырочки пистолета, протягиваю тощую папку.

— Садись.

Капитан прячет «Макаров» в кобуру под мышку, тушит сигарету в бумажном кулечке, предварительно плюнув туда, раскрывает папку и замирает. Только глаза бегают по скупым буквам моей небогатой и не слишком героической биографии.

— Алексей Пономарев?

— Так точно! — вскакиваю с места, вспоминая слова устава. Командир, прежде всего, непосредственный начальник, а только потом друг, товарищ и все остальное.

— Лежать! — рявкает капитан, по привычке выхватывая из кобуры пистолет. Хорошо, что не стреляет, — Тоесть, сиди, лейтенант. И не дергайся, если начальство не просит.

Пока капитан, хмыкая и усмехаясь, изучает личное дело, рассматриваю на стене стенд « Они находятся в розыске».

Пять фотографий. Четыре жирно перечеркнуты красным фломастером. Под ними, на скрепках блокнотные листки с автографами тех, кого перечеркнули. «Век капитана не забуду». «Падлой буду, отомщу». «Спасибо капитану за счастливые зимы». «Встретимся на Колыме», «Позвони мне, позвони».

Рядом со стендом цветной календарь. Бритый улыбающийся бандит с сотовым телефоном и золотой фиской, в длинном черном пальто, на фоне заснеженного лесоповала. Внизу золотыми буквами: — «Сибирь-Москва. Льготный тариф».

Есть еще шкаф. На пыльных полках только одна книга. «Уголовный кодекс». На книге в трех местах пулевые отверстия, как раз там, где буквы "о". И следы от зубов. Пятый верхний кариес, четвертый нижний пломба, два передних отсутствуют. Есть еще фотография в богатой алюминиевой рамке. На снимке молодой капитан Угробов с лейтенантскими погонами в обнимку с улыбающимся товарищем. У товарища золотые фиски, наручники и длительный срок заключения.

— Это мой первый, — поясняет капитан, не отрываясь от чтения личного дела. — До сих пор переписываемся.

За спиной капитана Угробова карта района. То и дело загораются красные лампочки, но тут же гаснут. По сведениям, которые мне удалось получить при распределении, отдел реагирует на нарушения быстро и качественно. Правонарушителя арестовывают еще до того, как он совершает преступление.

Скашиваю глаза на капитана. Чтение личного дела, несомненно, доставляет ему истинное удовольствие. Щеки надуты, брови нахмурены, одна из бровей то и дело дергается. Скорее всего, контузия.

На вид капитану лет сорок. Ранняя лысина создает вокруг головы героический ореол, словно нимб, только сизый от витающего в кабинете дыма. Из-под ворота расстегнутой фирменной рубашки торчат пучки волос. На носу раскарябанный в минуты безделья прыщик. Когда улыбается, возникает непреодолимое желание поскорее покинуть помещение и добровольно сдаться первому встречному постовому с чистосердечным признанием о разбитой еще в детском саду вазе.

— Значит, старший лейтенант?

Вздрагиваю. Задумался ни к месту. Из головы моментально улетают только что сформулированные слова чистосердечного признания.

— Так точно, — уже не вскакиваю. Два раза в день может и не повезти.

Капитан Угробов, ласково поглаживая прыщик, сурово буравит глазами:

— Характеристики у тебя отличные, лейтенант. Отзывы преподавателей училища и вахтерш женского общежития самые благожелательные. Даже по физподготовке отличная оценка. Десять раз подтягиваешься?

— Одиннадцать, — смущаюсь от ложной скромности.

— Этого, лейтенант, не стыдятся, — капитан грозит пальцем. — Этим гордится надо. Значит, государство не зря деньги потратило. А то приходят на службу всякие такие, что на стул сядут и одышка на целый день.

Капитан задумывается, минут на десять, не больше. Я не мешаю человеку думать. Пистолет все еще в кобуре. Не заметил, чтобы его кто-то ставил на предохранитель.

— Что ж…, — капитан закрывает папку, смахивает ее в стол, вздыхает и откидывается в кресле, — Что ж, лейтенант. Люди нам нужны. В последнее время отстрел сотрудников превысил все допустимые министерством нормы. Свежая кровь, в хорошем смысле слова, конечно, не повредит. Нашатырь не нужен? Тогда добро пожаловать в отдел по борьбе с махровым бандитизмом. «Убойную силу» смотрел?

Три раза. Еще я смотрел сериал про крутого американского парня. И много чего другого. Но вряд ли это интересно капитану.

— Так вот, запомни, лейтенант, — лицо капитана превращается в холодную, беспощадную маску хранителя закона и общественного порядка, — Чушь это. В жизни все гораздо серьезнее.

Капитан, осознавая свою мощь и звание, поднимается из-за стола и расхаживает по кабинету, заложив огромные кулаки за спиной. Чтоб по бокам не стучали.

— Отдельные руководители народного хозяйства погрязли в коррупции. Прибирают к рукам все, что не успели разобрать честные граждане. Бандитизм с липкими паучьими лапами пригрелся на груди у трудового народа. Мафия свободно разгуливает по улицам Канарских городов. Олигархи обнаглели, строят сортиры из золота. Что мы, представители закона, можем противопоставить преступному разгулу? Кроме наших чистых рук, горячего сердца и святой веры в светлое будущее? Ничего.

Капитан останавливается против меня, кладет тяжелую руку на плечо и, пристально заглядывая в душу, спрашивает:

— Ты готов посвятить свою жизнь борьбе с преступными элементами? Готов умереть за наше дело? Готов не спать ночи напролет и есть бутерброды без колбасы?

Про колбасу мне не говорили. Это существенно усложняет дело. Я, например, «докторскую» очень люблю.

Под тяжелым взглядом капитана встаю.

— Если потребуется, буду мочить мафию в сортирах. Хоть в золотых, хоть общественных Канарских. Президент разрешил.

— Ну, это ты, лейтенант, перегнул, — капитан улыбается широко и довольно, наверняка вспоминая юношеский запал в свой первый рабочий день, — Наш президент не про мафию говорил. Но тоже правильно. Ловить, сажать, стрелять и воспитывать из криминала честных граждан. Вот наша задача. Медаль хочешь заработать?

Не дожидаясь ответа, капитан возвращается за стол, поворачивается на крутящемся стуле к сейфу, распахивает тяжелую металлическую дверцу, достает из железного нутра надкусанный сырок, ругается шепотом, чистую смену белья, снова ругается, и, наконец, вытаскивает красную папку.

— Для начала, сынок, посмотрим, на что ты годишься. Оценки и добрые пожелания наставников хорошо, но человек, прежде всего, проверяется в чем? В труде. Нам случайные люди не нужны. Вот, лейтенант, — капитан нежно гладит папку. — От себя отрываю. На старость берег. Но знать судьба твоя такая, счастливая. Первое дело должно запомниться на всю оставшуюся жизнь. Может так случится, лейтенант, что и вспоминать нечего будет. Жизнь опера хоть и прекрасна, но коротка. Точно нашатырь не нужен?

Сморкается капитан долго и даже красиво, выводя носом затейливые латиноамериканские мелодии.

— Здесь, лейтенант, серьезнейшее дело, — прочистив нос, который наверняка чувствует преступление в радиусе одного километра, капитан одним пальцем откидывает обложку. — Вот ты недавно подумал о крутом американском парне из одноименного сериала? Не надо слов, лейтенант. Я старый опер и должен знать мысли подчиненных. Но вернемся к делу. Взгляни-ка на это.

Капитан протягивает фотографию.

Небритая бандитская морда с мутными от преступных мыслей глазами. Под левым глазом синяк, говорящий о том, что бандит участвовал в несанкционированном разделе рыночной собственности. Рубашка с улыбающимися кружочками, что явно указывает на принадлежность к определенной преступной группировке. Не олигарх, конечно, но и не мелкая сошка. Надо брать немедленно, пока не ушел за границу.

— Это дворник из восьмого микрорайона, — капитан вставляет в рот новую сигарету, шарит в нижнем ящике стола, вытаскивает спичку, трет о голову и лихо добывает пламя посредством чирканья спички о мое личное дело. — Куришь?

— Нет, — я еще раз внимательно вглядываюсь в фотографию. Щетина от недельного запоя. Синяк от собутыльника. Рубашка от гуманитарной помощи. Глаз алмаз.

— Запомни это лицо, лейтенант, — капитан ищет, куда бы стряхнуть пепел, но, не обнаруживая ничего подходящего, стряхивает в стол. — Запомни хорошенько. Потому что это единственный свидетель особо важного государственного дела.

Сердце возбужденно гонит по венам кровь, временами останавливается, чтобы подпрыгнуть от радости и от волнения.

— Подробности? — превращаюсь во внимание.

— Будут и подробности.

Капитан пристально смотрит в глаза, поднимается, подходит к двери, проверяет, плотно ли прикрыта. Тенью скользит к окну, наглухо завертывает пыльные жалюзи. Затем для чего-то заглядывает под стол.

— Меры предосторожности, сынок, — объясняет он.

Понимающе киваю, соглашаясь. Предосторожность в нашей работе превыше всего.

— Информация секретная и разглашению не подлежит.

Капитан ждет моей реакции. Я молчу, преданно глядя в капитанские глаза.

— Хорошо, лейтенант. История эта темная. Можно даже сказать чертовщина натуральная. Преступление необычное. Не всякий распутает. Но у тебя, лейтенант, должно сил хватить. Как известно, новичкам и налоговым инспекторам всегда везет. Орден не обещаю, но медаль на сто процентов. А теперь слушай.

Капитан манит пальцем, приказывая пододвинуться поближе. Что я и делаю. Дым от сигареты скоблит по глазам, капитан расплывается, словно изображение в комнате смеха. Но я делаю усилие и, затаив дыхание, вслушиваюсь в тихие слова начальника.

— Темное дело, лейтенант. Ох, темное. Вот уже второй месяц, каждое воскресенье в восьмом микрорайоне происходят вещи, не подвластные простому человеческому сознанию.

Шепот капитана пробирается в мой мозг, обволакивает его, заставляя проникнуться важностью получаемых сведений.

— Посреди микрорайона, практически на глазах у жителей и всей мировой общественности, рядом с площадкой, где проводится массовый выгул собак и детей, в одно и тоже время неизвестно откуда появляются….

Капитанский лоб покрывается испариной. Он нервно дергает головой, и я понимаю, что сейчас услышу совсем уж невероятное.

— … Вот, лейтенант, — капитан выуживает из красной папки очередные фотографии, — Вот кто появляется.

Шесть прямоугольников веером ложатся на стол. Вглядываюсь в цветные изображения. Хочется свистнуть от удивления, но свистеть в кабинете начальника не положено. Благодарностей не будет.

— Это же….

— Вот именно, сынок, — капитан скоблит ладонью щетинистую щеку, выпячивая челюсть вперед. Получается очень мужественно. Надо дома так же потренироваться. — Именно те, о ком ты подумал. И с этим нам предстоит не только мириться, но и по возможности разобраться. Иначе мировая общественность не поймет наше отделение. А то и того хуже. Развяжет оголтелую клевету на все наше дорогое государство. Надеюсь, сынок, ты понимаешь, что дело государственное?

Государственней и быть не может.

— Что скажешь, сынок? — то место на щеке, где капитан скоблит рукой, покраснело, но от щетины избавилось полностью. — Выложи свои мысли. Покажи, чему вас, молодых и необстрелянных лейтенантов учат в высших лейтенантских заведениях.

Я еще раз внимательно рассматриваю фотографии. Глянцевые, девять на двенадцать. Качество не ахти, но детали просматриваются четко. Это общие впечатления. Теперь о частных умозаключениях. Фотография номер один.

Прямо на площадке для выбивания ковров, в окружении мусорных бачков, поднятых ветром цветных пакетов и не поднятых окурков, стоит ванна. В ванной, совершенно голая женщина с мочалкой в руке. Лицо перекошено, но узнаваемо.

— Кажется, это…!

— Она самая, — кивает капитан, скрепя зубами. — Иностранная подданная. Муж миллионер. Четыре бывших мужа тоже. Последний прокат с ее участием двести миллионов ихних зеленых рублей. Ты дальше смотри.

Фотография номер два.

На той же площадке шикарное кожаное кресло, с деревянными ручками в виде львиных голов, В кресле в ночной пижаме сидит еще одна пострадавшая. Лицо удивленное, рот распахнут, пижама не глажена. Ее очень часто показывают по телевизору. В рекламе. Бесконечные, как рельсы, ресницы. В жизни она страшней. Наверное, потому, что на ней нет того, что рекламирует.

— И она?

— Собственной персоной. Месяц назад. Остальные улики смотри.

Улики за номерами три и далее.

На остальных фотографиях большого разнообразия не наблюдается. Известные модели, актрисы, певицы. Из разных стран, разных цветов кожи и национальностей, застигнутые в самое неподходящее для съемок время. С сочком для бабочек, с пляжным топчаном, с лавровым веником, в купальниках и просто так.

Капитан прав. Дело серьезное. Можно выпустить фотографии отдельным календарем и на вырученные деньги отремонтировать коридор отделения.

— Значит, все они появляются в одно и тоже время, в одном и том же месте? — задаю уточняющий вопрос капитану.

— Верно, лейтенант. Все фотографии сделаны свидетелем. Военные также подтвердили съемками скрытой камеры, установленной на засекреченном военном спутнике. После второго случая наши эксперты установили, что это серийное преступление.

— Логично. Предпринятые меры?

— Пришлось заколотить досками все окна близлежащих домов. Лишняя шумиха ни к чему. Положение осложняется тем, что в последнее время в данном месте стали появляться более серьезные личности. Если с артистками, мы кое-как проблемы улаживали, то…. Ты когда-нибудь видел живьем иностранного президента, лейтенант?

Я не смеюсь. И даже не улыбаюсь. Потому что понимаю, капитан не шутит. И отвечать капитану тоже не стоит. Подумает, что я болтун. По мне, что президент, что обычная топ-модель. Оба являются потерпевшими и требуют одинакового сочувствия и участия.

— Засаду пробовали?

— Бесперспективняк, — мудрено шепчет капитан, затравлено озираясь, — И засады устраивали, и рейды по району проводили, ничего не помогает. Каждое воскресенье новый гость. Нашему правительству с трудом удается сохранять все в секрете. Благо аэродром рядом. Запихиваем товарищей на борт и прямиком по домам. Но так дальше продолжаться не может. Это пахнет международными скандалами в особо крупных размерах с применением сухопутных, морских, воздушных, и даже ядерных доводов. Тем более, что керосин для самолетов приходится оплачивать из кассы взаимопомощи. Еще пара залетов и денег даже на патроны не останется.

— А свидетель, — киваю на фотографию, — Свидетеля пилить пробовали?

— Все пробовали. Неделю на прожиточном минимуме держали. Окороками куриными закармливали. С этими…. Да знаешь ты, лейтенант!

— Батончики «Финт», — подсказываю я.

— Точно. Они самые. Лично три коробки скормил. Без толку. Молчит, — капитан машет рукой, — В общем, лейтенант, тухлое дело. Птеродактиль полный. Вот с такими крыльями. Но главное не это. С дамами из шоу бизнеса мы бы разобрались, не впервой. В конце концов, погостили девчонки немного неофициально, осмотрели наши достопримечательности, по магазинам походили, тряпок купили, помады там, жвачки, ничего страшного. Сложность в том, что дворник этот….

Капитан отворачивается от меня и долго шепчет непонятные слова.

— Этот милый человек и честный гражданин, российский дворник, мало того, что официальную заяву в отделение притащил, так он еще умудрился отправить копии. И знаешь куда?

Я не знаю.

— Во все центральные газеты. Включая, как ее, Монинг Стар и Плейбой. Кроме этого копии в Совет Федерации, Генеральному прокурору, в МВФ и, самое главное, президенту. Ну не американскому же! У того своих дворников хватает. Нашему президенту.

Я скрежещу зубами в справедливом гневе. Дворник, определенно, сволочь. Мог бы и американскому заяву послать. Наш и так, весь по горло в делах.

— Я три дня назад тоже скрежетал, — капитан вздыхает тяжело-тяжело. — Пока меня туда не вызвали.

«Там» находится на потолке, согласно оттопыренному пальцу капитана.

— Вызвали, содрали погоны и пообещали вернуть, когда распутаю это злостное преступление. Или я арестовываю подлеца, переправляющего в нашу страну всякий мусор, или прекращаю безобразие. Нами проводятся гигантские мероприятия, и все впустую. Преступник хитер и коварен. Мы до сих пор даже не представляем механизм завоза. Теперь понимаешь, лейтенант, с какой гигантской уголовной машиной приходится нам иметь дело? И дело в отстой не спишешь. Все под личным контролем самого.

Палец продолжал указывать на потолок.

— Даю тебе три дня, сынок, — капитан резко хлопает по красной папке, которая поднимает небольшую тучку пыли, и подталкивает ее на край стола, ближе ко мне, — Разберись, что к чему. И доложи, как положено. Посмотрим, на что ты пригоден. В случае необходимости обещаю любую помощь. Вплоть до армии и флота и личного вмешательства. Сходи на место преступлений, ознакомься на месте с оперативными разработками. Будь внимателен к мелочам. На месте преступления по совместительству работают товарищи из братских ведомств, так ты не обращай внимания. Если что, скажешь, я послал. Выполняйте, лейтенант Пономарев.

Понимаю, что первая встреча с начальством окончена. Встаю, подхватываю красную папку.

— Где можно получить оружие?

Капитан давиться дымом, кашляет, задыхаясь и краснея, но быстро берет себя в руки.

— Оружие? Ты, что, лейтенант. Никакого оружия. Все строго секретно.

— Да, но…. А если….

— А если завтра война? — капитан медленно сует руку под мышку, туда, где у него прыгающий пистолет системы «Макаров».

Вылетаю из кабинета, забыв на прощание поблагодарить капитана за первое серьезное дело, как того предписывают правила поведения молодых лейтенантов в гостях.

Зато на выходе крепко обнимаю секретаршу Лидочку, которая как нельзя, кстати, оказывается на дороге.

— Три дня! — догнал меня голос капитана, — И мыло не забудь.

Я жестоко подавляю в себе желание вернуться и спросить, для чего мыло

Не обращая внимания на визжащую секретаршу, которая никак не хочет отпускать меня без традиционной чашечки ячменного кофе, выскакиваю в коридор и, широко размахивая сильными лейтенантскими руками, бегу по истоптанному линолеуму, пугая несовершеннолетних нарушителей и прижимающихся по стенам сотрудников отделения.


Восьмой микрорайон ничем особым от других микрорайонов города не отличается. Зеленые насаждения с не запланировано протоптанными дорожками, истоптанные ночными хулиганами скамейки для дневных старушек, детские площадки для выгула собак, передвижные пункты сборщиков стеклотары, стационарные киоски для продажи той же стеклотары.

Чем приглянулась данная местность для иностранных топ моделей, понять трудно. Из достопримечательностей, про которые не упомянул капитан, имеется только сгоревший до основания гараж, да несколько контейнеров для мусора. Никаких там гольф-клубов, казино, баров. Ближайшая пивная закрыта два года назад по причине невозможности своевременного завоза товара. Микрорайон отрезан от транспортных артерий города новостройками и сезонными дорожными работами.

По дороге к месту происшествия размышляю над важным вопросом. Рассматривать ли внезапные и незапланированные появления обозначенных на фотографиях лиц как серийное преступление? Или на лицо факт несанкционированного нарушения государственных границ моей страны? И почему все мероприятия по поимки опасного и циничного преступника или преступников, посягнувших на самое святое, что есть у иностранных актрис, не принесли никаких результатов?

Ответов пока нет. Слишком мало начальных данных. Никаких улик, если не считать глянцевых снимков. Предоставить дополнительную информацию может только один человек. Тот самый дворник, лицо которого я видел на фотографии.

Простого российского дворника обнаруживаю на детской площадке.

Вокруг деревянной детской песочницы, откуда любители кошек любят воровать природное ископаемое для своих писающих питомцев, аккуратно уложены несколькими рядами наполненные песком мешки из-под картошки. Сам гражданин дворник, вооружившись совковой лопатой, по пояс голый, методично углубляется в землю.

Присаживаюсь на краю окопа, и скрытно наблюдаю за работой свидетеля, пока не становится скучно. Вид копающего человека во мне всегда вызывает желание подсказать, как надо правильно копать. Но сейчас я на работе.

·Гражданин Иванов? И.С.?

Свидетель преступлений от неожиданности роняет лопату, но тут же решительно берет себя в руки. Спокойно достает початую российскую пачку с иностранными сигаретами и, только сделав три глубокие затяжки, поднимает на меня глаза.

Повторяю вопрос, нечаянно выдвигая вперед плечо с новеньким погоном:

— Иванов, спрашиваю?

— А ты кто?

— Вопросы здесь задаю я.

Свидетель, расслышав твердые нотки в моем, пока еще не совсем окрепшем голосе, смущается.

Так-то лучше. Первое правило опера, поставить всех на свои места. Теперь, когда свидетель знает, что разговаривает не с простым прохожим, можно приступить к опросу. Или к допросу, как дело пойдет.

Достаю записную книжку, на обложке которой написано, что это именно записная книжка, а не женский еженедельник, и задаю первый вопрос:

— Что вы можете сообщить по поводу внезапных и незапланированных появлений в данной местности известных вам и всему миру лиц?

Свидетель колется моментально и выкладывает все, что ему известно. А известно ему немного, потому как ничего нового для себя из ответов Иванова И.С. не узнаю.

Вот уже второй месяц подряд неизвестный злоумышленник, явно ставленник мирового мафиозного движения, производит несанкционированную местной администрацией доставку иностранных гражданок на территорию микрорайона. В одно и тоже время, в одно и тоже место. Никакие мероприятия по поимке со стороны, как свидетеля, так и правоохранительных органов ни к чему хорошему не привели. Удивленные и визжащие иностранные гражданки, состоящие сплошь из популярных кинодив и моделей, как появлялись, так и продолжают появляться.

— Так что, гражданин начальник, получается, что правоохранительная машина буксует всеми пятью колесами, включая запасное.

Свидетель грустно вздыхает, сожалея о слабой материальной базе и о недостаточном финансировании родной милиции.

— А это зачем? — поднимаю увесистый камушек и швыряю в плотно уложенные штабели мешков.

Мешок, в который попал булыжник, ругается матом, и в нем прорезаются глаза.

— Ты смотри, куда кирпичи швыряешь, командир! Слышь, Семеныч, еще один на нашу голову приперся.

Семеныч, он же мешок в самом нижнем ряду, с тугим сопением выдвигает корочки и тыкает ими мне в глаза:

— Особый отряд по борьбе с экологическими преступлениями.

Я перестаю бесполезно шарить рукой на поясе в поисках отсутствующего пистолета. И задаю очередной, где-то даже дурацкий вопрос:

— А зачем?

Корочки исчезают. Вместо них появляется прибор ночного видения, который пристально изучает мое растерянное лицо.

— А чтобы всякая мразь народу спокойно жить не мешала.

Про кого говорит прибор ночного видения, непонятно. Но, скорее всего про тех, кто совершает самое величайшее преступление века.

Свидетель Иванов нервно теребит меня за новенький погон.

— Засада тут у них, — объясняет он, — Десять человек здесь и еще полсотни вокруг. На крышах снайпера засели. Стреляют в каждого, кто в пределах видимости окажется. Человек десять уже уложили. Или, вон видишь, мужик бульдога выгуливает?

— Неужто тоже? — почему-то пугаюсь я.

— Точно, — ухмыляется свидетель, — Майор, только гавкает постоянно.

Я внимательно оглядываюсь. Слова свидетеля и Семеныча позволяют по-новому взглянуть на окружающий мир.

Старушка, божий одуванчик, опираясь снайперскую винтовку, как на клюку, третий раз подряд пробегает мимо с полной сеткой молока. Пенсионеры в шортах и пиджаках с оттопыренными карманами играют в теннис. Самолеты пролетают низко-низко. В иллюминаторах серьезные лица фотографов и десантников. Молоденькая воспитательница ведет на веревке детишек, у которых весьма угрюмые лица и резиновые дубинки вместо детских лопаток. Обкуренный подросток с плеером в ушах и походной рацией за спиной обтирает стенки телефонной будки. Пятнадцать танков запаркованы под знаком «стоянка для танков запрещена». Пять расчехленных пушек в витрине местного продуктового магазина строго осматривают местность.

— И как успехи? — интересуюсь я, вникнув в серьезность засады.

— А никак, — свидетель внимательно разглядывает трудовую ладонь, на которой сверкает золотой перстень. — Второй месяц без горячей пищи сидят, толку только нет.

— А эти… жертвы? — продолжаю давить намеченную линию.

— Как часы, — свидетель переходит к рассмотрению второй трудовой ладони, на которой сверкает еще один золотой перстень. — На прошлой неделе, в воскресенье, как положено. Аккурат на площадке для выбивания ковров. Фамилию не скажу, больно мудреная. Со строительством связанная. Жена какого-то американского фокусника, который статую Свободы свистнул. Потом, правда, вернул.

Это уже кое-что!

Вытянув над головой удостоверение, чтобы ненароком не подстрелили, подхожу к площадке, на которой ранее граждане обычно выколачивали пыльные ковры и паласы. Сейчас от площадки не осталось и следа. Земля вымощена мраморными плитами. Расстелены красные дорожки. Рядом с кабинкой для переодевания замер военизированный почетный караул с карабинами. Неподалеку стоит работающий вертолет, неработающий военный оркестр, походная кухня с варящейся овсяной кашей и солдатская тумбочка с черным телефонным аппаратом прямой международной связи.

Подходит, чавкая иностранной жвачкой, свидетель Иванов.

— Что думаете делать, гражданин начальник? — два передних зуба у него золотые.

— Когда очередной завоз ожидается? — поднимаю с мраморных плит белую пуговицу с иностранной надписью и прячу улику в целлофановый пакет из-под утреннего батона.

— Сегодня, — дворник смотрит на золотые часы неизвестной мне швейцарской фирмы, — Ровно через час. Ловить будете, гражданин начальник?

Я не отвечаю. Свидетель, даже если он единственный, не должен знать оперативных планов. Отхожу на присмотренную ранее укромную позицию под детским грибком. Сучковатый столб с куском крашеного железа на макушке. Сажусь, прислоняясь к дереву. Сверху свисают четыре пары сапог. Нечищеных, кстати. Снимаю фуражку, вытираю лоб. Жарко.

— Ничего не получится, — свидетель пристраивается рядом, сжимая в руках метлу с дарственной надписью от мэра.

— Почему? — жарко так, что приходиться снять и китель. Жалко, на рубашке нет погон.

— Потому, что уже все уже было, — философски поясняет свидетель, доставая из кармана горсть семечек, — Хотите, гражданин начальник? Как хотите. Не поймать вам преступников. Девчонки как появлялись, так и будут появляться. Лучше бы построили трибуны, поставили мачты с фонарями, да народ пускали за деньги иностранных гостей разглядывать. И государству прибыль, и жертвам бесплатная реклама.

— Поймаем, — не совсем уверенно заявляю я.

— Вряд ли, — зевает дворник. — В прошлый раз Семеныч тоже клялся. И что? Глазом моргнуть не успели, а новая гражданка тут, как тут. Одна, без сообщников и захватчиков. Прямиком из Европы. Р-раз, и появился ни откуда. Стоит, визжит, на КГБ все валит, бедолага.

Еще новая информация. Груз, то есть жертвы, вываливаются быстро. И преступник, кто бы он ни был, не обращает внимания на десятки людей, которые ради его поимки томятся здесь круглые сутки. Ни стыда, ни совести.

— Поймаем, — злость не слишком хороший помощник. Но если мафия действует без правил, то почему я должен рисковать своей первой медалью? — Я капитану своему поклялся.

— Ну-ну, — кивает массивным подбородком свидетель. — Как же! Поймаете. А вы, гражданин начальник, мыло купили?

От моего сурового взгляда лысина свидетеля покрывается инеем.

— А что? Я ничего. Ловите. Вот через пять минут и ловите.

Свидетель, поправив на груди толстую золотую цепь, задом отползает в свой окоп, под прикрытие уложенных штабелем сил быстрого реагирования.

По двору легким шорохом пролетают последние команды и приготовления. Сквозь щели заколоченных окон сверкают блестки оптических прицелов. Старуха с молоком вытаскивает из сетки бутылку, перехватывая горлышко на манер гранаты. Старики в шортах сбиваются в кучу, и разглядывают мячик, повернувшись к нему спиной.

Дети, оттеснив молоденькую воспитательницу к стене, выставляют перед собой палочки-савочки и образовывают строгое каре. Самолеты, убавив обороты, зависают над соседними крышами. Обкурившийся пацан, зажав в зубах антенну, прыгает в телефонную будку и трясущимися пальцами набирает номер, чтобы попросить о возможной артиллерийской поддержке. Запаркованные в неположенном месте танки включают правые поворотники, готовые сорваться с места при первой же необходимости.

Над городом проносится звон колоколов, возвещающих о начале полудня. Вслед за центральными курантами сотрясается местной церквушки.

С началом двенадцатого удара мир замирает и превращается в цветную картинку. С небом, цвета белого пепла. С домами игрушками.

— Опа!

Валюсь на землю, в яркую, недвижимую, траву и сожалею только об одном. Почему не умею кричать. Громко и жалостливо.

Мир спит.

Перекатываюсь несколько раз по жесткой, словно пластмассовой, траве, сваливаюсь в окоп к свидетелю Иванову. Дворник, крепко вцепившись в именную метлу, устремлен стеклянными глазами в далекое небо. Ни дыхания, ни стука сердца. Ни частички тепла. Статуя из парка. Только вместо весла именная метла

Становится по настоящему страшно.

С визгом, царапая ногтями бетонную землю, выскакиваю из окопа. Бегу сквозь вату, завывая, вперед. Куда глаза глядят. Сбиваю старушку с бутылками, балансирующую на цыпочках, словно балерина. Старуха падает молча, на лице сосредоточенность и такая же мертвенность, как и у дворника.

Прыгаю в сторону, на визг уже не хватает ни сил, ни смелости.

Спотыкаюсь о резиновые дубинки детсадовского отряда. Вытягиваю, чтобы не упасть, руки. По инерции наваливаюсь на молоденькую воспитательницу. Вблизи у нее лицо безжалостного прокурора. А из противогазной сумочки торчит приклад «Калашникова». Не могу оторваться от глаз училки. Стекло, покрытое испариной. Черные зрачки. В никуда.

Но руки уже вырывают автомат. Это единственное, что могу сделать. И еще скулить.

Тяжесть оружия не успокаивает. Наоборот. Понимаю, что оно сейчас бесполезно. Как бесполезны стрелки на крышах. Как бесполезны люди в квартирах за заколоченными окнами. Как бесполезен сам мир, в котором есть только один звук. Моего глухого, панического стона.

Куда? Куда бежать? Кому жаловаться? Кто выслушает испуганного молодого лейтенанта?

Заталкиваю визг обратно. Остался стон. Но он тих, и никому не причинит вреда. Как и кровь на содранных пальцах.

Кровь?

Почти что смеюсь. Вид красной и густой крови, сочащейся из вполне реальных ран, не похож на все, что окружает меня. Кровь живая. Она движется. И я вместе с ней. И с автоматом.

Почти не думая, бегу обратно к мешкам у детской песочнице. Уже осознанно валюсь в загаженную собачками траву. Как учили. Одна нога вдоль тела. Вторая чуть в сторону. Приклад в плечо. Взгляд на конец ствола, туда, где по моему желанию может родиться смерть величиной с маленький свинцовый комок.

Глубоко, до боли вдыхаю и выпускаю, дергаясь от оставшегося волнения, воздух. Сердце громко отзывается двумя глухими ударами и затихает.

Так, так, так. Попался, лейтенант Пономарев? Не этого ты ждал от первого рабочего дня. Где махровый бандитизм? Где бандюги? Никого нет. Один ты. Никому не нужный. Никем не разыскиваемый. Ни для кого не представляющий опасности. Даже стрелять не по кому. А хочется.

Приклад «Калашникова» дергается четыре раза, грубо отхаркивая патроны. Грохот такой, что закладывает уши.

Четыре куска свинца пролетают метра полтора, завязают в воздухе и опадают, словно обглоданные гусеницами листья, на землю.

— Вот гады! — восторгаюсь я непонятно чему.

Тень накрывает землю, тень накрывает мир. Тень накрывает меня, заставляя втянуть голову глубже в воротник форменной рубашки. Над головой рождается легкий, почти неслышный свист. И я чувствую, затылком, позвоночником и тем, что чуть ниже, присутствие чужеродного предмета.

Затаиваю дыхание, боясь, что оно может выдать, изгибаюсь и смотрю вверх. Туда, где свистит.

На первый взгляд бесформенная, но непонятно красивая летающая куча. Опускается, мигая красными, редкими сигнальными огнями на круглой подошве. Крылья, не крылья, но длинное и гладкое по обеим сторонам. Башенки, которые не могут быть башенками. Трубы, закрученные в невозможные узлы. Ровный серый цвет.

— Вторжение, — шепчу.

И начинает колотить с новой силой.

Вторжение. Подлые инопланетяне захватывают Землю без объявления вторжения. Гнусно и противно. И только я один, оставшийся в живых представитель человечества, могу оказать достойный отпор захватчикам.

Что, я дурак что ли? Нет. Я всего лишь первый день на работе. Оно мне надо? И медаль мне ни к чему. Жил столько лет без нее, и еще проживу. Если всовываться не буду. Но, ведь, надо. Надо!

Бесформенный летательный аппарат захватчиков заполняет все пространство между домами, прекращает медленное падение и замирает метрах в двух от площадки для выбивания ковров. Как раз рядом с застывшим почетным караулом. Из круга мигающих красных огней выдвигается столб, с легким шорохом втыкается в земную траву. В столбе овальная дверца, из которой на матушку Землю должны сойти полчища космических монстров.

«Калашников» бесполезен. Я знаю. Но все равно, потными ладонями душу оружие и выхватываю прицелом люк. Люк все время скачет по сторонам, не желая попадать на кончик мушки.

Свист прекращается. Становится тише тишины. И даже сигнальные огни гаснут, превращая картинку в неподвижную фотографию.

— Вот гады! Не отдам! — теперь слова осмыслены. Я знаю, с чем имею дело. Молодые лейтенанты тоже смотрят кино и читают книги. Я готов бороться за свободу планеты. Моей планеты.

Люк резко распахивается, заставляя от неожиданности вздрогнуть. Из люка показывается нечто непонятное. Такое же непонятное, как и сам летательный аппарат. Низенькое и серое. Но живое. Резво выбегает наружу, вертит головой и начинает ругаться.

— … Вашу мать! Еще бы меньше сделали? Корячься тут. Вашу мать!

Натуральный инопланетянин. Как в кино. Зеленый, в серых штанишках, маленький, противный и тощий. Ручки длинные, загребущие. Ножки короткие, без обувки. Видать, совсем у них там нищета вселенская.

В другое время и пожалел бы доходягу, и мелочь последнюю лейтенантскую отдал. Но только не сейчас. Не с дружественным визитом к нам явились, не объятиями и встречены будут.

Захватчик, не обращая внимания на застывший мир, что указывало на явную его причастность к происходящему, поворачивается инопланетным лицом к странному кораблю, а инопланетным задом, соответственно, ко всему земному миру.

— Мать вашу! Мать вашу! — вновь доносится от корабля захватчиков. Это зеленый гад, пыжась и истекая зеленым потом, пытается протащить в узкие двери здоровый ящик. Видать давно на Земле пашет, раз наш язык выучить сумел. Лет сто, не меньше.

Тщательно проморгавшись, для резкости изображения, изучаю вытаскиваемую конструкцию. Коробка из прозрачного материала, предположительно стекла, внутри которой застывшая в неестественно скрюченной позе миниатюрная женская фигурка. Кто такая, понять сложно. Да и незачем. Какая разница. Пострадавшая от наглых инопланетян землянка.

Инопланетный пришелец, продолжая поругиваться, пыжит ящик до площадки, на которой происходили все предыдущие появления потерпевших. Пользуясь полной неподвижностью окружающего мира, отбирает у одного из пенсионеров клюшку для гольфа и, ловко орудуя ей, вскрывает багаж.

Данное действо позволяет квалифицировать зеленого урода как существо мыслящее. Ни одно животное не способно расковырять крепко сколоченный ящик изогнутой кочергой.

Тело скрюченной жертвы изымается из стеклянного ящика. Без страховки кидается на мраморные плиты.

Инопланетянин, не долго размышляя инопланетными мозгами, снимает с солдатской тумбочки телефонный аппарат. Вместо него устанавливает тело жертвы. Добивается устойчивости. С одной стороны вроде и красиво. Но с другой обидно. Солдатская тумбочка не предназначена для установки на нее иностранных женщин. Даже известных по всему миру.

Из трубы с люком выпрыгивают еще две фигуры. Довольно толстый инопланетянин и тощая, похожая на кильку инопланетянка. На боку толстяка топорщится зеленая сумка, из которой раздается раздражающий любого землянина хруст инопланетной наличности. Следом за парочкой из нависшего над микрорайоном корабля вылетает небольшой серебристый шарик и зависает перед тумбочкой.

Интуристы обнимают застывшую потерпевшую за ноги, некрасиво щерятся в серебристый шарик.

Яркая вспышка. Из шарика в лапы толстому инопланетянину вываливается серебряная пластина. Шарик улетает.


Глаз молодого лейтенанта практически мгновенно определяет в парочке космических интуристов. Иного объяснения мой взбесившийся ум принять не в силах. Наворовали на вселенских планетах наличности и прилетели на Землю запечатлеть образа на фоне исторических и культурных ценностей.

Почему они выбрали именно это место? А у нас, вообще, природа красивая. Тем более панорама с детскими песочницами и мусорными бачками. Это для нас грязь, а для иностранных товарищей российский экстрим. Однако данная похвальная любовь к нашим пейзажам не освобождает от ответственности.

Можно, конечно, отпустить ребят. Но решит ли данный шаг наболевшие вопросы от капитана Угробова? Нет. Никто мне для начала не поверит. Без твердых улик в такое невозможно поверить. Интуристы? Космические? Теток заграничных на фоне восьмого микрорайона фоткают? Да ты, Пономарев, умом двинулся.

И медаль не дадут.

Поэтому надо брать. Тепленькими. Зелененькими.

Пока я размышляю над этическими сторонами порученного мне дела, посланцы далеких миров, сделав свое черное и преступное дело, направляются летательному аппарату, дабы самовольно оставить место преступления.

Понимаю, если они уйдут, до следующего воскресенья посещений не предвидеться. А капитан дал мне три дня. Вызовет и спросит: — «Что, Пономарев, упустил свой шанс получить медаль?». Что ответить?

Облизываю сухие губы и ползком, используя кочки и кустики, ползу за пришельцами.

Страшно? Еще как страшно. Не то слово. Передо мной не просто преступники. Понимать надо.

Больше медлить нельзя. Парочка у самого люка. Они не в счет. Туристы, они обычно в разборки между милицией и уголовными элементами не ввязываются. Разве что сделают пару снимков. А вот тот, что плохо владеет русским языком, опасен. Таких только банка со спиртом успокаивает. С завинчивающейся крышкой.

Подползаю еще ближе.

Сейчас он повернется, увидит меня, ползущего, и убежит. Или пристрелит. Или живьем кожу сдерет. А может просто плюнет на человечка с высоты своего недоразвитого интеллекта.

Вскакиваю, вернее с трудом поднимаюсь, на ватных ногах, семеню, спотыкаясь, к человечку с зеленой кожей, тыкаю ствол «Калашникова» в затылок и кричу:

— Руки на капот, зеленая гнида!

Получается не слишком убедительно. Комариный писк. Мышиные разборки. Кашляю, прочищая горло. И по новой.

— Руки, говорю! Живо! — и добавляю для убедительности, — Падла!

Гораздо лучше. Любой нормальный преступник, застигнутый на месте преступления громовым окриком, мгновенно теряет бодрость духа, ориентацию в пространстве, сухость нижнего белья и сдается на власть победителя. Что мы и видим на примере звездной парочки. Инопланетная килька со свистом запрыгивает в сумку толстого зеленого человечка и затихает. Сам хозяин кошелька усаживается на травку, задирает ручки, понял значит, и с удивлением разглядывает аборигена. То есть меня.

Но с основным нарушителем могут возникнуть проблемы. Скорее всего у него нарушена функция самосохранения. А может не до конца земные традиции освоил.

Инопланетянин чертыхается совсем по-нашему, по земному, проворно поворачивается на голой пятке и удивленно взирает на меня большими, очень неприятными блюдцами.

— Ты кто, чудо?

Чудо, по всей видимости, я. Кроме нас двоих в спящем городе никого. И неуместный вопрос существа относится ко мне.

Я слегка растерян. Но присутствие духа не теряю.

— Руки на капот! — пробую перетянуть одеяло на себя. Надежды мало, но я не привык отступать. Тем более перед зелеными человечками. Вспоминаю мудрое правило, если пристально смотреть, не мигая в глаза инопланетянину, то, рано или поздно, инопланетянин пугается и убегает.

Ствол «Калашникова» мечется из стороны в сторону, утыкаясь, то в лоб, то в нос непослушного инопланетянина. Однако, мой пришелец не пугливый.

— Да ты успокойся, чудо, — советует пришелец, — В руки себя возьми, говорю.

Слушаюсь, и упираю дуло точно в зеленый лоб. Чтоб и автомат не дергался, и чтобы меня самого поменьше трясло.

— На капот, — повторяю, заучено, фразу. Это единственное, что могу вспомнить из теории. Растерянность и не восприятие окружающего мира еще не прошли. Словно все во сне. И дома. И пришелец. И я сам.

— Чудо, — усмехается зеленый доходяга, смешно тряся тонкими ручками. Странно, но лицо у него совершенно не бандитское. Практически милый пришелец. — Ты где капот видишь?

Он прав. Оплошал. Трудно найти то, чего нет. Где у этой штуковины капот, я не знаю. Вообще, ничего не знаю.

— Тогда, на землю, — не совсем уверенно приказываю я.

— Ага, — соглашается пришелец, — А от ревматизма кто лечить будет? Ты, чудо?

Он улыбается уголками губ, совсем по-человечески. И именно эта улыбка выводит меня из себя.

Я дома. Этот мой город. И эта моя Земля. Не позволю, чтобы всякие космические проходимцы издевались над моими погонами. Мне плевать, сон это, или явь. Мне плевать, что происходящее может оказаться дурной шуткой. И пусть медаль за это не светит. Плевать. Даже если я не последний герой, а последний стойкий оловянный лейтенант, пусть все будет по правилам. По закону.

Не задумываясь о последствиях, о тех бедах, что могут грозить Земле, ловко, как учили, перевертываю автомат и коротко тыкаю прикладом в лоб улыбчивого пришельца.

— Заладил, чудо, чудо…. Лейтенант я.

Хиленький пришелец. Слабак по-нашему. Всплескивает длинными ручками и с застывшей улыбкой валится на зеленую земную траву. Практически сливается с природой матерью. Что лишний раз доказывает, жизнь во вселенной развивается по одним и тем же путям.

Прикидываю в уме. Пришелец зеленый — три. Корабль инопланетный типа «тарелка неопознанная» — один. Дама со стеклянным ящиком и тумбочкой — одна. Спасенное человечество — одно. Фотоаппарат неизвестной конструкции — один. Но скорее всего потеряю по дороге. По совокупности на медаль набирается. Еще бы отключить неподвижность мира, и можно бежать к капитану за наградой.

Полученных в училище знаний хватает на то, чтобы догадаться — секретный рычаг или кнопка, отключающие застывший мир должны находиться на корабле пришельцев. Пробраться внутрь и совершить еще один подвиг сил хватит. Ползком, на карачках, но доползу. Главное, чтобы хватило смелости. Но по-другому нельзя. Куковать одному в сонном мире удовольствие сомнительное. Конечно, плюсы есть. Масса плюсов. Но скучно и одиноко. Не перед кем похвастаться удачно проведенной операцией. Медаль, опять же, вручить некому.

Мысль о том, что на неопознанной летающей конструкции водятся другие живые зеленые существа, приходит в голову только после того, как я собственными глазами вижу этих самых других зеленых человечков, дружной толпой выпрыгивающих из люка столба.

Расслабился. Раззява. Понадеялся на удачу. Не рассчитал вместимость транспортного средства. А оперативный работник в рабочее время не имеет права расслабляться и думать о наградах.

Суровые зеленые ребята, копии недавно пришибленного прикладом, разбегаются широкой цепью, залегают, сливаясь с травой. И старательно целятся в меня из железных палок.

Со стороны залегшей цепи доносятся слова пришельцев, что работать в таких условиях невозможно. Что лучше уж для антуража перевозить не визгливых теток, а молчаливых вьетнамцев. Мороки меньше, а навар тот же. Что центр не похвалит за потерю бойца. Что с бунтовщиком-землянином надо кончать и концы в вакуум.

Второе правило оперативного работника гласит. Никогда не теряй присутствия духа, и преступники к вам потянутся сами.

— Значит так, — откидываю не слишком скорострельный в данных условиях автомат в сторону, складываю руки на груди и, покачиваясь на носках, старюсь, чтобы голос был тверд, уверен и спокоен. — Значит так, дорогие гости нашего города. Я, лейтенант Пономарев. Удостоверение показать?

Пришельцы дружно нажимают на кнопки, и железные палки наливаются красным огнем.

— Значит, не показать, — соглашаюсь я. Какие доверчивые инопланетяне нынче пошли. — Я, представитель правопорядка. Вынужден арестовать вашего, скажем так, друга для дачи показаний. Как, говорите, его зовут?

Друзья пристукнутого друга вскидывают разогретые палки к зеленым головам и прицеливаются более тщательно.

Но я знаю, я чувствую, пока говорю, мне ничего не грозит. В эту минуту я представитель цивилизации, а по всем межзвездным законам, должны же быть, в конце концов, межзвездные законы, я лицо неприкосновенное. Практически депутат.

— Вас, как косвенно причастных к только что раскрытому преступлению, попрошу оставить адреса и дать подписку о невыезде. Аппаратик ваш непонятный изымаю как вещественное доказательство. Ключики, будьте любезны, передайте. Да не волнуйтесь вы так! Товарища мы вам вернем всенепременно. Думаю, ограничимся на первый раз условным сроком. Даст обещание больше не возить в данную местность контрабандных барышень и все. На все четыре, или сколько там у вас, стороны. Я лично провожу его на вокзал и сдам в камеру хранения. А хотите, отправим в плацкартном? Чистое белье, чай в стаканах и добрые проводницы.

Может, пришельцам не нравится, что я собираюсь изъять тарелку, а может, заботы с плацкартой не понимают, но по выражению инопланетных физиономий догадываюсь, сейчас в меня станут палить из всех палок, не взирая на звания и должности.

У меня остается только один выход. Броситься навстречу судьбе и инопланетным интервентам, дабы в рукопашной схватке обезвредить агрессоров.

Инструктор по рукопашному бою, он же по совместительству комендант женского общежития, часто говорил мне: — «Пономарев, — говорил он. — Всем ты хорош. И хватка у тебя медвежья, и сила сухожильная, да только глаза твои наглые желания выдают».

Зажмуриваю глаза, чтобы ненароком не выдали, и чтобы не опалило их огнем от стреляющих палок инопланетян, прыгаю вперед, стараясь оказаться среди пришельцев раньше, чем они начнут стрелять. По своим сородичам пулять не станут, факт. А там, глядишь, разберемся.

Промахиваюсь. Метра на полтора. И слишком поздно глаза открываю. Только успеваю заметить летящий навстречу люк в толстой ножке. Человечки паникуют, пытаются преградить дорогу, но поздно. На полной скорости залетаю в люк. Спотыкаюсь о порог. Валюсь лицом вниз, в резиновый зеленый коврик, который пахнет инопланетной земляникой. Это меня и спасает.

Нервы инопланетных контрабандистов не выдерживают человеческой наглости.

Слышу непонятные команды, и над головой свистят, поджаривая спину, огненные шары. Инопланетяне в панике, я в ужасе, шары, отскакивая от стенок, взлетают вверх, внутрь странной летающей конструкции.

Захватчики пищат о вселенском катаклизме, об Армагеддоне, об Апокалипсисе всей финансовой системы Галактики. Но мне все равно. Мозг, перегруженный страхом и паникой, поочередно отключает все датчики, погружая тело в спокойную темноту. Последнее, что чувствую, нестерпимый жар, обрушившийся сверху.

Я сделал все, что мог. За одно это мне положена медаль. Пусть даже посмертно. Все равно приятно….


В чувство меня приводит тяжелая пощечина. Прощаюсь с темнотой, встречаюсь со светом. Открываю глаза и вижу слегка расстроенное, но все еще мужественное лицо капитана Угробова.

— С возвращением, сынок, — на суровом лице капитана стыдливо блестят скупые капитанские слезы. — Очухался, мерзавец. Думали все, полные кранты с похоронной процессией. А у тебя только попа поджарена. Я, кстати, за казенные штаны с зарплаты вычту. Ничего?

Приподнимаюсь на локтях, оглядываюсь. Похоже, я в камере предварительного содержания, где обычно содержаться не слишком опасные преступники, взяточники и сутенеры. С какой такой радости?

— Где я? — интересуюсь на всякий случай, вдруг с глазами что-то? После выполнения первого опасного задания зрительные рефлексы молодых лейтенантов обычно нарушаются. Такое могло произойти и со мной.

— Где, где? — хмыкает капитан, поглаживая меня по больному месту. — В тюрьме. Самое ближайшее и безопасное помещение от эпицентра взрыва.

— Взрыва? Ах да, взрыва, — вспоминаю пламя. Вспоминаю зеленых человечков и даже, как будто, слышу их крики. — Что со мной?

— Самое страшное позади, сынок. Потребовалась, правда, пересадка кожи. Так все наше отделение сдало. Три дня на работу и с работы только пешком. Теперь ты и мы одним, так сказать, местом связаны. Вот швы рассосутся, встанешь в братский наш строй.

— Значит сильно меня?

— Сильно, — соглашается капитан. — Группа захвата обнаружила твое бездыханное тело рядом с детской площадкой. На краю огромной воронки. А кругом все обуглено, посыпано пеплом, перевернуто и перекорежено.

— Воронки? — значит, все взорвалось? Значит, все получилось?

— У тебя, сынок, не уши опалило, а другое место. Говорю воронку, значит так и есть. Но тут интересная штука получается, — капитан вытаскивает пистолет, раскладывает на моей забинтованной ране, достает из кармана масленку и начинает чистить оружие. — Мне доложили, последнее, что зафиксировали наблюдатели из дружественных нам подразделений, как ты шляешься, засунув руки в карманы, по месту преступления. Кстати, за карманы особое замечание. Не подобает молодым и неоперившимся сотрудникам ходить, как последним бандюгам. Карманы к штанам не для рук приделаны, а для складирования улик и свидетельских показаний.

Капитан дует в ствол, окончательно доводя сверкающее оружие до кондиции:

— А дальше? — масленка под неосторожными руками капитана опрокидывается, и жирное пятно растекается по белым бинтам.

— Масло от ожогов помогает, — успокаивает капитан. — А дальше начальство интересуется. Что такое взрывоопасное взорвал молодой лейтенант на тщательно подготовленном месте засады? На гранату непохоже. Кислородный баллон? Размеры не те. Вот ты мне и объясни, лейтенант. Как такое могло произойти? Стоит на месте молодой опер. Потом, вдруг уже и не стоит. А валяется на краю ямы. И кругом такой бардак, что до сих пор дворники со всего района отдраить не могут. А, лейтенант?

Я сделал это. Я сумел сделать нечто такое, что разбудило мир. А воронка, и все такое, лишь вторичный продукт расследования. Приятно.

— А там, рядом инопланетянин не валялся? — от радости я готов расцеловать капитана, но сияющие звезды на его погонах, и не менее сияющей ствол «Макарова» останавливают меня от опрометчивого поступка.

Кажется, капитан не слышит вопроса. Как ни в чем не бывало, продолжает тренироваться по секундомеру в быстроте приставления личного табельного оружия к собственному виску. Жаль, никого рядом из книги рекордов нет. Несомненно, капитан занял бы первое место.

Приходиться повторять вопрос. Интересно же.

— Отдыхай, лейтенант, — капитан, странно пряча глаза, запихивает пистолет в кобуру, поднимается с привинченного к полу табурета и направляется к выходу. — Сейчас к тебе придет один человек. Серьезный человек, поверь мне. И если он захочет, то ответит на все вопросы. А я тебе скажу так, лейтенант. Не знаю, в какую дурную историю ты ввязался, но я тебе не завидую. Но держись. Если что, отделение тебя не бросит. Мы никогда своих людей не бросаем. А про всякие глупости, вроде привидевшихся от жары инопланетян забудь. Не наше это дело.

Шаркающие шаги боевого капитана затихли в гулких переходах тюремных казематов.

Странно все. Почему капитан не хочет верить в зеленых человечков? Почему не захотел услышать мою версию взрыва? Не значит ли это, что накрылась первая медаль безвозвратно?Тихий стук в железные двери камеры заставляет отложить тревожные мысли до более удобного момента.

— Можно?

— Не занято! Заходите, — сейчас мне особо остро не хватает живых лиц. Хочется поскорей выплеснуть из себя пережитое, перемученное.

Дверь протяжно скрипит, открываясь, единственная лампочка в камере вспыхивает и угасает.

На входе в камеру предварительного заключения возникает черный силуэт человека в длинном плаще. Лицо посетителя не разглядеть. Невысокий, коренастый, широкоплечий. В слабом свете от узкого, зарешеченного окна можно только различить в руках незнакомца цветок ромашки, с которой он неторопливо обрывает лепестки, роняя их на пол.

Силуэт мне не нравится. Есть в нем что-то неприятное, звериное. Мне по сути своей не нравятся черные силуэты. Наверно, отзвуки детства.

— Здравствуйте, лейтенант Пономарев, — тихий, вкрадчивый, бесцветный и даже холодный голос, от которого хочется залезть с головой под одеяло. Таким голосом отдают приказы расстрелять молодых лейтенантов без суда и следствия, или повесить на первом попавшемся смывном бачке.

— Здравствуйте, — немного заикаясь, отвечаю я. — Вы кто?

Силуэт отрывает два лепестка от ромашки. Лепестки, неторопливо кружась, опускаются на холодный камерный пол.

— Ваш друг. Когда-нибудь вы узнаете мое имя, лейтенант, — фигура в проеме не делает ни одного движения. Даже не шелохнется. — Пока это не важно. Как вы себя чувствуете?

— Нормально чувствую, — щурю глаза, пытаясь разглядеть собеседника. Тщетно. — Вы по поводу сегодняшнего взрыва? Так я ничего не помню. Без меня бабахнуло. Контуженый я.

Силуэт, кажется, усмехается и роняет на пол еще три лепестка.

— В этой камере, лейтенант, вы уже седьмые сутки. А я и не говорю, что это смешно. События, о которых вы, по всей видимости, говорите, произошли ровно неделю назад.

Хороши дела. Оказывается, я столько дней валяюсь без сознания. И где? В тюрьме. В отдельной камере. Без горячей воды и шторок на окнах. Почему меня не перевезли в больницу? К чему это все?

— Я не понимаю…..

— Поймете, — перебивает незнакомец. Ромашка лишается лепестков с завидной постоянностью. — Поверьте, Алексей, то, что вы находитесь здесь, сделано исключительно ради вашего же блага. Так надо. Это приказ. Надеюсь, вы еще не разучились выполнять приказы? Если вам удобнее, считайте себя в командировке. День за три, плюс сухой паек.

— Бесплатная дорога….

— И бесплатная дорога, — не раздумывая, соглашается незнакомец.

— Ну…, — Сухой паек и все остальное, несомненно, кардинально меняет дело. Тем более капитан говорил что-то такое про серьезность посетителя.

— Вот и хорошо. Перед тем, как я задам несколько вопросов относительно инцидента трехнедельной давности, хочу рассказать вам, Алексей, одну историю. Притчу.

Незнакомец щелчком отбрасывает изнасилованную ромашку в темноту камеры и тут же вытаскивает из кармана плаща следующую несчастную.

— Одна маленькая птичка решила долететь до самого солнца. О своем желании она расчирикала по всему миру и каждый знал о том, что маленькая птичка хочет сделать то, что никто до нее не делал. И настал день. Маленькая птичка поднималась все выше и выше. И знаете, лейтенант, почему она так и не долетала до солнца?

— Сгорела, — я ж не совсем тупой.

— Нет, лейтенант, — голос незнакомца тих до дрожи, до мурашек. — Ее пристрелили. Потому, что слишком много чирикала. Я ясно все объясняю.

Проглатываю слюну, и понимающе киваю.

Яснее не скажешь. Секретная информация. Трибунал без суда присяжных. Теперь понятно, что я делаю в одноместных неблагоустроенных апартаментах. В бреду можно разболтать тайны национальной безопасности. А то, что произошло со мной, иначе как секретной информацией назвать нельзя.

— Я знал, что вы умный молодой лейтенант, — горка белых листиков на полу растет с каждой минутой. — Я также знаю, что вы прекрасно справились со своим первым заданием. Скажу больше, лейтенант. Вы один сделали то, что не смогли сделать три сотни специально обученных специалистов и агентов.

— Да ладно, — засмущался я. — На моем месте….

— На вашем месте осталась воронка глубиной в десять метров с сильнейшим уровнем радиации. Вы не могли бы объяснить ее происхождение? Это мой первый вопрос.

У меня есть выбор. Или сказать правду про инопланетян, или сочинить историю о внезапно найденном складе динамита в детской песочнице. В первом случае меня немедленно отправляют в сумасшедший дом. Во втором, можно надеяться на длительное тюремное пребывание. Даже выходить никуда не надо.

Не знаю, почему, но выбираю первый вариант. Капитан не зря предупредил, что нежданный гость серьезный человек. Возможно из Службы. А может и из Администрации. Говорить ложь таким товарищам чревато.

— Там была летающая тарелка, — замечаю, собеседник на секунду перестает издеваться над ромашкой. — Самая настоящая летающая тарелка. Честно. И масса зеленых человечков. Пришельцев, тоесть. Но зеленых и настоящих. Они намеревались свергнуть существующую власть, захватить Землю и засеять все пространство нашей планеты зеленым горошком.

— Дальше.

— Я хотел по-хорошему, но они применили силу. Вынужден был ответить адекватными мерами, — про адекватность это я хорошо придумал. — Но в том, что тарелка бабахнула, моей вины нет. Не хотел я. Первыми они начали.

Излагаю цепь событий коротко и доходчиво, как для учеников средней школы. Такие мелочи, как подрагивающие колени, мимолетная паника и зажмуренные глаза, из рассказа сознательно опускаю. Но для большей правдивости отмечаю собственное безрассудство, добавляю небольшой кусок кровавой драки с превосходящими силами противника, не забываю о погоне на угнанных машинах по центральным улицам города, и, наконец, об отказе сотрудничать с инопланетной разведкой.

— Вот собственно и все. Мне рапорт писать?

— Рапорт? Какой рапорт? Ах, рапорт. Нет, лейтенант. Относительно вас у нас другие планы. Скажите, Пономарев. Чем вы объясните тот факт, что кроме вас никто не видел пришельцев? Не кажется ли вам это странным? Нет, нет! Я верю вам. Но поверят ли остальные?

— Там должен был остаться один из представителей внеземной цивилизации, — напоминаю я. — Возможно несколько. В трупном состоянии.

Силуэт, не торопясь, растирает ладошками облысевшую ромашку, отчего по камере разнесся запах лета.

— На месте взрыва не обнаружено ничего, что могло бы напоминать живую материю. Но я вам верю, лейтенант. Знаете почему? Рядом с вашим телом саперы нашли странную загнутую палку. Специалисты тщательно изучили ее и пришли к выводу, что материал, из которого она изготовлена, не из нашей вселенной. Экспериментальным путем установлено, что из данного сплава получаются самые прочные гвозди в мире.

Я не расстраиваю силуэт и не говорю, что найденная палка до переплавки на гвозди была самым разрушительным оружием в мире.

— Я также верю по той простой причине, что нами в районе только что происшедших событий давно замечена необычная активность, если можно так выразится, внеземных форм жизни. Свидетели из гражданского населения не раз видели над восьмым микрорайоном странные летающие объекты. Замеры показали, что данное место представляет собой дыру во времени и в пространстве. Если к этому прибавить внезапные появления иностранных подданных, то становится понятным, что ваше участие во всей этой истории нам особенно интересно.

Товарищ явно начитался глупых книжек. Дыры, активность, замеры. По-моему, все гораздо проще. Ну, прилетели ребята с других звезд. Ну, перевезли нелегально пару дюжин туристов. Проблем-то!

— И что теперь? — однако, ставить под сомнение чужое заблуждение не стоит. — Продолжать ли мне дальше расследование?

— Нет больше никакого дела. Знаете, лейтенант, открою вам маленький, но очень важный секрет. На дне воронки мы обнаружили внеземное послание всем жителям Земли. Не стану вдаваться в подробности, но там есть несколько слов лично для вас, лейтенант. Те, кто оставил послание, от всех четырех сердец выражают вам благодарность. После вашего, несомненно, героического поступка, я цитирую: — «Мы, обитатели планеты Чан, осознав всю негативность собственного поведения на планете Земля, полностью встали на честный путь и никогда больше не прилетим шабашить на Землю».

— Они никогда не прилетят, — я немного расстроен. Хорошие были ребята. Хоть и падали от одного удара.

— Но прилетят другие, — незнакомец не унимается, продолжая истязать очередную ромашку. — Поэтому мы хотим, чтобы вы, со своими способностями, со своим рвением и удачливостью, работали на нас. Согласитесь, лейтенант, глупо хоронить такого человека, как вы. Я не слишком фигурально выражаюсь? Нет, нет! Никто не собирается загонять вас в подземные лаборатории. И никто не хочет ставить на вас опыты. Отдохните пару дней. Наберитесь сил. С вашим руководством все согласовано. А потом получите новое назначение. Кстати, лейтенант, вы случайно не знаете, кто скрутил с танков все гусеницы?


Я, выбритый и вымытый, отутюженный и выспавшийся, в сопровождении двух десятков мотоциклистов в маскировочных халатах, еду на дежурном «газике» в отделение. Рядом сидят две угрюмые личности. На каждом ухабе заботливо поддерживают меня под локотки. Приказ — доставить до пункта назначения без единого упавшего волоска.

На попытки заговорить угрюмые личности отмалчиваются. Я даже пытаюсь ущипнуть одного из них. Никакого результата. Личность морщится, но рукам волю не дает. Приказ….

— Хррр. Первый, первый! — это с переднего сиденья третья личность связывается с таинственным «первым» по рации. — Подъезжаем к объекту. Посылка готова к передаче. Подготовьте приемную комиссию.

«Газик» подъезжает к обшарпанному входу. Машину мгновенно окружают плотным кольцом солдатики срочной службы. С автоматами и задумчивыми сержантами.

— Хррр. Выносите посылку, — хрипит рация. — Всем, всем! Готовность номер «раз».

Веселое зрелище. Угрюмые парни с натянутыми на лица черными лыжными шапочками с прорезями для глаз, аккуратно вынимают меня из машины и, не обращая внимания на возгласы прохожих о поимке очередного маньяка, втаскивают на крыльцо отделения. Вертят по сторонам лыжными шапочками, проверяя, все ли в порядке и ласково запихивают меня в двери. Случайного полковника, оказавшегося в дверях не ко времени, укладывают на грязный пол. Приказ.

— Хррр. Посылка внутри.

— Хррр. Снимите наружную обертку. Сообщите о состоянии посылки.

— Хррр. Наружное наблюдение снято. Посылка в весе не потеряла. Готова к передаче.

Лыжные шапочки короткими перебежками доводят меня до дверей приемной. Отдают честь и оставляют прислоненным к стене под неусыпный взор секретарши Лидочки, вооруженной по торжественному случаю пистолетом. От непривычно тяжелого веса оружия руки секретарши дрожат, а по молодому девичьему лицу текут капельки пота, перемешиваясь с импортной косметикой.

Известная мне статистика говорит, что наибольшее число нервных срывов происходит у секретарш, которым доверяют оружие. Поэтому я, от греха подальше, стою смирно, вопросов не задаю, в глаза молодым, но нервным особам, не смотрю. Дрогнет рука у молодого бойца, поминай Лешка, как звали.

— Пономарева привезли? — секретарша от неожиданности вздрагивает. Мечется между столом и мной. Но профессиональная привычка берет верх. Бросается к селектору и хриплым от волнения голосом докладывает, что лейтенанта Пономарева, тоесть меня, уже привезли и она, тоесть секретарша Лидочка, держит меня на мушке и готова выполнить свой долг до самого конца. Но только если отпуск ей дадут в летний период.

На что голос капитана Угробова предлагает секретарше Лидочке не гнать сибирскую язву, а немедленно запустить молодого лейтенанта Пономарева в кабинет.

— Без дополнительной охраны? — ужасается Лидочка.

Капитан язвительно советует вызвать подчиненной роту спецназовцев для защиты чести и достоинства, после чего обращается непосредственно ко мне:

— Лейтенант! Ты там?

— Здесь я, товарищ капитан, — отвечаю шепотом. Лидочка так и норовит нажать на курок.

— Тогда не обращай внимания на эту…, — в селекторе у капитана что-то громыхает. Может быть, падает с подоконника кактус — …И заходи. Только медленно. Не хочу видеть героя отделения с дыркой в голове, вместо дырки в мундире.

Капитан хохочет, весело и заразительно.

Я же строго следую совету, и по стенке, не торопясь, добираюсь до дверей, ведущих в кабинет Угробова.

— Заходи, сынок. Заходи.

В кабинете с моего последнего визита практически ничего не изменилось. Клубы дыма, повинуясь сезонным движениям воздушных масс, мечутся из угла в угол. Кактус, не поливавшийся со времен последней мировой войны, грустно топорщится колючками. И капитан, с сигаретой в зубах кушает распластанную на столе селедку с черным хлебом.

— Садись, — кивает капитан на стул. — Чувствуй себя как в кабинете начальника. Рад, что вернулся живой и невредимый. Как семья, как работа? Может, помощь моральная требуется?

Мама всегда говорила, что у меня врожденное чувство ощущения опасности. Например, в детском саду я категорически отказывался кушать отравленную манную кашу. В результате все мои товарищи сидели сутки напролет на горшках, а я, хоть и голодный, играл в игрушки. В школе я никогда не учил те уроки, за которые мне ставили двойки. Зачем учить, если все равно поставят плохую отметку? И так всю жизнь.

Вот и сейчас я чувствую в вопросах капитана скрытую опасность. Все эти вопросы о семье, о здоровье настораживают. Да и лицо у капитана имеет нездоровый цвет, что может косвенно предупреждать о плохом настроении. А в плохом настроении все начальники опасны.

— Все отлично! Готов немедленно приступить к выполнению служебных обязанностей.

— Немедленно, это хорошо, — капитан задумчиво ищет что-то на столе. — Только, лейтенант, тут такое дело….

Нужная бумажка находится под селедкой. Капитан чертыхается, обтирает запачканную бумагу рукавом, расплавляет и тычет в нее пальцем:

— Это секретный приказ, лейтенант. Из самого министерства. Только что с курьером доставили. В разрезе последних событий, имеется в виду твое первое и последнее задание по обезвреживанию банды особо опасных контрабандистов, решено перебросить лейтенанта Пономарева, тоесть тебя, на другой фронт работ.

Наркоторговцы, бандитские синдикаты, внедрение в мафиозную верхушку. А может и охрана первых лиц государства. Прекрасная перспектива, о которой можно только мечтать.

— Это не то, о чем ты подумал, лейтенант, — лицо капитана становится усталым. Видно, что слова даются ему с трудом. — Приказано на базе нашего отделения создать экспериментальный отдел по раскрытию неподвластных человеческому сознанию преступлений.

Видимо мое лицо приобретает характерно беспомощное выражение попавшего в затруднительное положение молодого лейтенанта, потому что капитан в сердцах комкает жирный приказ и вслух вспоминает о крысах, которые отрывают лучших сотрудников на всякую ерунду.

— У меня, понимаешь, каждый опер на счету, а тут глупостями заставляют заниматься, — в какой-то момент не сдерживается капитан, срывается на крик, вцепляется крепкими капитанскими руками в край стола. — Кто, я спрашиваю, будет решать вопросы безопасности вверенного мне района? Кто будет ловить карманников, и воспитывать медвежатников? А?

Ответить на справедливые вопросы капитана не могу. Потому, что данная область не в моей компетенции.

Хлопает дверь, и голос, показавшийся мне знакомым, говорит тихим и бесцветным голосом:

— Что за паника, капитан? Приказы надо не обсуждать, а выполнять.

Оборачиваюсь.

В дверях стоит тот самый силуэт, который приходил ко мне в камеру. Свет странным образом обтекает его, оставляя таинственную лиричность в серых потемках. И только одинокий солнечный луч, непонятно как пробившийся сквозь плотные жалюзи, упирался в руки незнакомца. Красивое зрелище. Погибающая в солнечном луче ромашка.

Капитан, давится недоеденной селедкой, вскакивает, одергивает мундир и даже отдает честь.

— Товарищ….

— Не надо имен, капитан, — ромашка дернулась вверх-вниз. — Я трачу время не ради глупых докладов. Давайте обсудим приказ, который вы недавно получили. Где он? Это что? Селедка свежая? Нет, я без хлеба.

Боевой капитан, голыми руками задержавший не одну сотню преступных элементов, густо краснеет и дрожащими руками распрямляет приказ:

— Я уже вкратце ознакомил лейтенанта с текстом, — поясняет капитан Угробов. — Довел до сведения, что его откомандировывают в экспериментальную группу по раскрытию особо таинственных преступлений.

— За что? — вставляю в разговор двух начальников собственное мнение.

— За особые заслуги перед государством, — силуэт вертит ромашкой, словно маленьким вертолетом, — Напомню, что именно вы единственный из всего человечества смогли пресечь контрабандную агрессию. Только вы один видели пришельцев так близко, как никто другой. И остались при этом в живых. Даже получили благодарность от внеземных посланников. Этого мало? У вас есть способности, которые нужно развивать. И мы сделаем все, чтобы не мешать вам.

Незнакомец вытаскивает из кармана очередную ромашку и нежно, почти ласково отдирает первый лепесток.

— В мире каждый день происходят необъяснимые с человеческой точки зрения события. И кому, как ни вам, лейтенант Пономарев, с вашими способностями, заниматься их раскрытием? Не скрою, мы не первые, кто пытается создать подобную структуру. На Западе давно функционируют группы, специализировавшиеся на тарелках, человечках и прочей чертовщине. Но, по нашим сведениям там работают любители. Если у них что-то и получается, то только благодаря развитой технической базе. Думаю, лейтенант, вы понимаете, как мы обрадовались, когда обнаружили, как вы мастерски разделались с тарелкой. Так что давайте без слез умиления и благодарности. Приступайте к работе немедленно. Отныне вы сотрудник отдела под кодовым названием «Подозрительная информация».

— Отдел «Пи»? — вскидывает брови капитан Угробов.

— Хм! — хмыкает уничтожитель ромашек. — Отдел «Пи», говорите? Великолепно. Прекрасно. Пусть так и будет. Лейтенант Пономарев и отдел «Пи». Звучит. Что скажите, лейтенант?

А что тут скажешь? Сказать, что я ошарашен, значит, промолчать. Я подавлен, разбит и полностью уничтожен. Одно дело задерживать одиночные летающие тарелки, совсем другое раскрывать преступления необъяснимые с человеческой точки зрения. Если бы, к тому же, кто-то объяснил мне, что это такое?

Но с другой стороны меня предупреждали. И товарищ в плаще, несомненно, тысячу раз прав. Если мне удалось справиться с одним неразрешимым делом, то почему бы ни попробовать заняться другими.

— В связи с новым назначением вам, лейтенант, предоставляется право самостоятельно решать, какие задачи являются для нового отдела приоритетными, — подбрасывает сахарную кость человек без лица.

— А в автобусе бесплатно можно ездить? — осторожно интересуюсь я, боясь спугнуть птицу удачу. Вот ведь как все получается. Один единственный день и вся жизнь человека устремляется совершенно по другому руслу. Это я про себя. Думал, буду разбираться с бандитами, а придется маяться с инопланетянами.

— А вы шутник, лейтенант, — незнакомец резким движением разрывает ромашку пополам. Значит, бесплатного автобуса не будет. — Вам и сотрудникам вашего отдела предоставляются широкие полномочия. Но меру знать, однако, необходимо.

— Сотрудники? — переспросил я. — Какие сотрудники?

Незнакомец ковыряется пальцем в обезглавленной ромашке:

— Одни ваши выдающиеся способности, лейтенант, принесут мало пользы. Вам нужен хороший, умный и опытный напарник. Напарник, который поможет вам вовремя не сбиться с правильного пути. Напарник, на которого вы сможете полностью положиться. И у нас есть такой человек. Через пять минут он должен быть здесь.

Я старательно осмысливаю ситуацию. Значит, теперь я руководитель отдела из двух человек. Занимаюсь неизвестно чем, но чем-то очень серьезным.

Ложка в стакане на столе у капитана подскакивает и начинает мелко дергаться в стеклянной таре. Вслед за ней на подоконнике подскакивает кактус. Оконные стекла дребезжат. Челюсть капитана, болтающаяся на уровне плеч, смешно подпрыгивает.

Через пару минут становится ясно, что по коридору отделения в нашу сторону приближается нечто большое и громадное.

Неизвестный в плаще на всякий случай хватается за ручку двери. Капитан, закусив губу, цепляется за кресло.

Бум. Бум. Бум.

Все ближе шаги. Все выше подпрыгивает кактус. Все звонче лязгает челюсть. Вот и стакан, не выдержав натиска ложки, трескается и осыпается мелкой кучкой стекла.

Бум. Бум. Бум.

Идет тот, кто будет прикрывать мой все еще побаливающий после пластической операции тыл. Идет тот, с кем я буду делиться бутербродами и наградами. Тот, кто способен, в случае необходимости, заслонить меня от бандитской пули или от выстрела инопланетянина.

Бум.

Взвизгивает испуганно секретарша Лидочка. Капитан, закусив от перенапряжения обе губы, выхватывает пистолет системы «Макаров» и снимает его с предохранителя. И только черный силуэт незнакомца продолжал невозмутимо истязать одной рукой ромашку.

— Знакомьтесь, товарищи. Прапорщик особо секретного и особо элитного подразделения по борьбе с различной преступностью Мария Баобабова.

Два метра. Ботфорты с каблуками-танками. Чисто выбритая голова. В ноздре и в ухе серебряные колечки. Все остальное ноги и мускулистые руки.

У капитана не выдерживают нервы, и он два раза стреляет.

Пули, срикошетив от кактуса, отлетают в плакат «Из Сибири с любовью», опять рикошетят и стремительно свистят в сторону только что появившейся в кабинете Марии Баобабовой.

Прапорщик Баобабова чуть отклоняется и, резко сжав кулак, схватывает пролетающие мимо пули.

Секретарша, стоящая как раз на линии огня, смешно задрав ноги, валится в обморок. Капитан, побледнев, роняет пистолет. Незнакомец приступает к обезглавливанию нового экземпляра ромашки. У меня начинает неприятно сосать под ложечкой.

Прапорщик Мария Баобабова, сурово двинув челюстью, подкидывает на ладони успокоившиеся пули и говорит давно прокуренным, но на слух честным голосом:

— Береги патроны, капитан, — после чего обводит кабинет томным прищуром, — Так кто здесь будет из Пономаревых-лейтенантов.

Я дергаюсь к окну, но вовремя вспоминаю, что там решетки. Иного пути к отступлению нет.

— Ага, — неопределенно отмечает прапорщик Баобабова, и, не менее неопределенно добавляет: — Гы.

В кабинете, в клубах испуганного дыма появляется тишина. Впрочем, недолгая. У человека в плаще, как он сообщал заранее, нет времени на такую ерунду, как незаполненное информацией временное пространство.

— Знакомьтесь, прапорщик. Тот, что на стуле с испуганным взором и есть лейтенант Пономарев, — незнакомец намеревается похлопать только прибывшего прапорщика по спине, но передумывает под строгим взглядом Марии Баобабовой, — Любите и жалуйте вашего нового напарника.

Смотрим друг другу в глаза.

На вид прапорщику Баобабовой чуть больше двадцати. Затертый до дыр бронежилет. На правом плече татуировка. Белокурый Амур в памперсах. Под мышками двойная кобура с торчащими рукоятками пистолетов. На ремне, как баранки, связка гранат. К правой ноге пристегнут охотничий нож. К левой, мексиканское мачете. За спиной позвякивают наручники. Глаза не злые, с характерным прищуром хладнокровного убийцы.

— А у вас нет другого товарища?

— Других таких нет, — силуэт в дверях делает мне пассы ромашкой, но я их не понимаю. — Прапорщик Баобабова лучший специалист в своем деле. Помните, в прошлом месяце все средства массовой информации сообщали о кровожадных террористах захвативших самолет? Прапорщик Баобабова лично на взлете проникла в лайнер, в экстренном порядке высадила всех пассажиров, включая связанный экипаж, и только потом взяла управление судном в собственные руки. Подняла самолет на высоту двух тысяч метров и только потом направила захваченный самолет в скалы. В результате ни одного обвинительного приговора. Так что, лейтенант, не в вашем положении выбирать. Она ведь и обидеться может.

Пока силуэт в дверях повествует о подвиге Баобабовой, я наблюдаю, как героиня рассказа пальцами расплющивает пули. После чего мне становится понятно, что я жутко обрадован новому назначению прапорщика.

— Есть, — выдавливаю я. — А кому мы подчиняемся?

В районе рта силуэта что-то блеснуло. Очевидно, незнакомец улыбается.

— Вы с прапорщиком автономная единица. Подчиняетесь исключительно правительству. Никто не вправе отдавать вам приказы, даже капитан, — капитан незаметно под столом показывает кому-то кукиш. — Дальнейшие инструкции получите чуть позже. Работать будете здесь же. Вам выделяется отдельный кабинет. Оргтехнику подвезем позже. Теперь прошу прощения. Срочные дела вынуждают покинуть вас. Встретимся в самое ближайшее время.

Солнечный свет мазком скользит по спине неизвестного, и он исчезает. Тихо и незаметно. Только горка белых лепестков напоминает о том, что таинственный человек в плаще был здесь.

— Садовник, — шмыгает носом Маша Баобабова, прапорщик секретного и специального отряда по борьбе с разными преступлениями, а ныне мой напарник и полноправный член отдела «Пи».

— Кто? — не совсем понимаю, о чем речь.

— Да этот…, — машет в сторону дверей прапорщик, — Кто такой, никто не знает, но приказы выполняют без вопросов. Капитан, сигареткой девушку не угостите?

Капитан, который как казалось, впал в прострацию, оживает, достает пачку и протягивает Баобабовой.

Перед тем, как вытащить все сигареты, Баобабова устанавливает перед носом капитана слепленную из патронов маленькую статуэтку капитана. На что я не силен в скульптуре, но сидящий на карачках стальной капитан получился совсем как живой.

— Пошли, — напарник пускает мне в лицо струйку дыма. Разворачивается на каблуке и создавая эффект землетрясения местного масштаба выходит в приемную, где все еще валяется без чувств секретарша Лидочка.

— Товарищ капитан. Так я это… пошел? — отчего-то мне жалко капитана Угробова, нервно рассматривающего слепленного капитана на карачках. Я никогда не забуду, что именно этот человек со всей возможной теплотой пригрел меня в отделении, и за это получил странный отдел, который еще ничем не отличился, но уже стрельнул все сигареты и слепил маленького капитана.

— Иди, сынок, — скрипит капитан зубами. — И запомни, сынок. Если что случится, мало ли жизнь каким боком повернется, обращайся. В любое время, в любом месте, и в любой форме. Не знаю, как у тебя сложатся отношения с напарником, не мне судить. Может она девушка хорошая, только на вид бешеная. Но вот этого типа, что скрывает от трудового народа свое истинное лицо, тебе стоит опасаться. Темный тип, таково мое капитанское мнение. И счастливо, лейтенант. В следующий раз, когда мы встретимся, придется мне отдавать тебе честь, — капитан грустно улыбается и достает лупу, чтобы во всех деталях рассмотреть скульптуру, подаренную бешеной девушкой.

Перешагиваю через секретаршу Лидочку, накрыть бы ее чем, да некогда. Догоняю Баобабову. Семеню вслед за прапорщиком, от которой шарахаются в сторону не только малолетние правонарушители, но и стреляные опера, а также бойцы роты особого назначения, которых секретарша Лидочка все-таки умудрилась вызвонить по глупой шутке капитана. Жаль, не пригодились.

Отдельный кабинет, который предоставило государство под совершенно секретный отдел «Пи» закрыт на ржавый замок, который прапорщик Баобабова сдергивает одним пальцем.

— Заходи, — пропускает она меня.

Протискиваюсь мимо ее выпуклого бронежилета. Осматриваюсь.

Пыльное помещение, в котором кроме тараканов никто не живет, пахнет прелостью. За окнами городская свалка. На стенах обрывки плакатов прежних времен. На полу пустые бутылки и фольга от импортных шоколадок.

— Халупа, — выражается прапорщик, захлопывая ногой дверь.

От этого, в общем-то, обычного звука вздрагиваю. Оставаться один на один с девушкой из элитного отряда хоть и почетно, но тревожно.

— Но хоть крыша над головой, — Баобабова пинает бутылку, которая отлетает под батарею отопления. — Оборудование и аппаратуру привезут не скоро. Так что сегодняшний день посвятим знакомству. Возражения есть, напарник?

Напарник в моем лице согласен.

Стараясь не смотреть на острые коленки прапорщика, подхожу ближе и, задрав голову, заглядываю в глаза той, с которой придется общаться ни день и не два.

— Значит, будем работать вместе?

— Значит, будем, — улыбается прапорщик Баобабова, обнажая розовые десна и два выбитых зуба. — Но, запомни, лейтенант. Никакого панибратства. Руками не лапать. Оторву руки. Сальные шуточки не отпускать. Язык вырву. За водкой не посылать….

— Ноги открутишь, — быстро соображаю я. — А смотреть можно?

Баобабова, плотоядно морщась, задумчиво шевелит пальцами с красными, местами обгрызенными, ногтями, но решает, что смотреть на нее мне, так или иначе, придется:

— Можно, — на ее щеках появляются две неглубокие ямочки. Что делает квадратное лицо еще более ужасным, — Так ты тот самый лейтенант, который в одиночку завалил неопознанный летающий объект?

От ложной скромности я не страдаю. Если человек совершил героический поступок, то скрывать это незачем.

— Силен, хоть и мелок, — вздыхает Мария Баобабова. — Ты как здесь оказался? По призванию, или по необходимости.

Отвечаю, что всю жизнь мечтал распутывать не распутываемые дела.

— И я по призванию.

На мою просьбу рассказать, каким образом она докатилась до такой жизни, Мария Баобабова скромно отвечает, что любопытным молодым лейтенантам во все времена нещадно били морды. И если я хочу узнать о ней, о прапорщике Марии Баобабовой больше, чем есть в ее личном деле, то мне нужно с ней подружиться, а не лезть с расспросами, когда не следует.

Из дальнейшего разговора ни о чем выясняю, что прапорщик Мария Баобабова оказывается весьма милая и скромная, по ее словам, девушка. В шестнадцать лет окончила школу, и заявила родителям, скромным труженикам депутатского корпуса, что не хочет поступать ни в какие высшие учебные заведения, где « учатся маменькины сынки, не нюхавшие жизни», а хочет посвятить всю свою жизнь справедливому, хотя и опасному делу борьбы за законность, равенство и братство. Одним словом, юная Маша Баобабова решает стать сотрудником органов. Да не каких-то там дипломатических, а внутренних.

В дверь без предварительного стука заглядывает капитан, и, растянув губы в саркастической ухмылке, заявляет, что: — «Лучше иметь сына бандюгу, чем дочь прапорщика». После чего, немного подумав, добавляет: — « Тем более в напарниках».

Несправедливые оскорбления в наш адрес каким-то образом сплачивают наш небольшой коллектив. Мы провожаем капитана злыми взглядами, смотрим друг на друга, и между нами пробегает искра, как это принято ныне выражаться, взаимопонимания.

— Лесик, — протягиваю ладонь в знак вечного сотрудничества.

— Маша, — рука напарницы тверда и мозолиста.

— Мы ведь им покажем?

— Да, запросто.

Именно этот момент я считаю началом образования сплоченного рабочего коллектива под кодовым названием «Пи» — «Подозрительная информация».


Две недели полного безделья.

Тупо глазею в окно, на спешащих по своим делам прохожих, на снующие машины, на капитана, ругающегося с завхозом. У оперов закончились наручники. Завхоз клянется, что через три дня ожидается свежая партия. Капитан не верит и тычет табельным оружием в нос бедного завхоза.

Который день одно и тоже.

Иногда встаю, чтобы похрустеть суставами, но от скуки это помогает мало. Нам бы дело какое! Ребята из других отделов каждый день спешат на задания. Ловят бандитов. Успокаивают хулиганов. Раскрывают заказные убийства. А мы?

Машка целыми днями читает женские романы и плачет. Просто обливается слезами. В минуты наивысшей плаксивости цитирует задевшие ее чувствительный аппарат абзацы.

— Лесик! Ты послушай, как у людей все красиво. «Он взял ее на руки, прижал к своему телу, и его горячие губы сомкнулись….»

Достала. Слушать противно. Не понимаю, что женщины находят в подобных книжках? На любой странице одно и тоже. Берем на руки и горячими губами смыкаемся на чем-нибудь еще более горячем. Бред.

Тоска.

Два дня назад привезли оргтехнику и мебель. Два дубовых стола, шкаф и одну механическую машинку.

Я возмутился и заявил, что для нормальной работы нашего отдела необходим хотя бы компьютер

На что завхоз, жирно чирикая на столах инвентарные номера, заявил:

— Компьютер? Компьютер не положено. Нет средств. Тараканов гонять можно и тапками.

— А вот у американцев…..

Завхоз не согласился.

— Взяли моду. Как что, так «вот у американцев». Вы, товарищ лейтенант, отечественного преступника ловите отечественными методами. С импортной аппаратурой нарушителя и дурак поймает. Головой работать надо и мозгами.

С мудрыми словами трудно не согласится.

От Садовника за две недели ни одного звонка. Называется — обеспечил работой. Мебель и оргтехника простаивает без работы. Пылится печатная машинка, накрытая полиэтиленовой пленкой. В шкафу только чистые папки. На стенах ни одной фотографии с места происшествия. Еще два дня такого безделья и можно идти стреляться.

Регулярно, раз в день забегает капитан. Осматривает цепким взглядом скучное хозяйство отдела, и, ни слова не говоря, исчезает. У него своей работы навалом. Каждый день по несколько раз выезжает на места преступлений. Я ему завидую. Человек при деле.

Иногда я жалею, что тарелка с зелеными человечками взлетела на воздух. Не было бы воронки, не маялся бы я сейчас от тихого безделья. Лучшие годы молодого лейтенанта проходят в скучном времяпрепровождении. А прапорщик Баобабова, вместо того, чтобы показывать свою выучку и силу, читает слезные мелодрамки и не хочет бегать за пирожками в соседнюю столовую.

Тоска выплескивается наружу. Вскакиваю и, напевая популярную латиноамериканскую мелодию, отбиваю ладонями ритм, а ногами чечетку. Молодые лейтенанты из отдела «Подозрительная информация» сходят с ума по-своему.

Машка, отложив роман, изумленно наблюдает за моими прыжками, не выдерживает зажигательного ритма и присоединяется.

Именно в этот момент в кабинет, на дверях которого висит табличка «Стучать всем» без стука влетает секретарша Лидочка. Сфокусировав на нас блестящие от возбуждения глазки, она визжит, перекрывая гогот столпившейся в коридоре роты быстрого реагирования, которые до сих пор разбираются с капитаном по поводу оплаты за ложный вызов:

— Там такое! Там! Ужас! Не поверите!

На большее Лидочки не хватает и остаток информации она передает посредством жестикуляции.

— Нас просят помочь оперативной группе, — переводит Мария, которая, как я узнал ранее, несколько месяцев работала под прикрытием в банде глухонемых, которые гастролировали по стране и исполняли песни известных певцов и певиц. — Просят прибыть на место как можно скорее.

Минута на сборы.

Бронежилет Марии застегнут на все липучки. Гранаты навешаны, наручники засунуты за пояс. У меня вид более мирный. Гражданская футболка, джинсы, кеды. Интуиция подсказывает, что это самая подходящая форма для погонь, драк и прочих действий, связанных с нашей профессиональной деятельностью. Оружия при себе нет. День ходил за капитаном, выпрашивая. Но капитан уперся. Он убежден, что молодежь с оружием обращаться не умеет. Норовит в лампочки пострелять. Не помогла даже расписка в том, что я, лейтенант Пономарев кроме стрельбы по преступникам применять пистолет в первый год службы воздержусь.

Прыгаем в дежурный «козлик». Водитель предупрежден и срывается с места, словно на гонках «Формулы». Визжат на поворотах лысые колеса, водитель ругает частников, которые совсем перестали уважать милицию и просит меня поработать проблесковым маячком. Высовываюсь в форточку и сигналю карманным фонариком. Хорошо, что клаксон у «козлика» в исправном состоянии.

Водитель подробностей не знает. Сообщает только, что нас вызывает лично капитан, который в эту минуту находится на месте происшествия.

Мигаю напарнику. Знать и наше время настало.

«Козлик» сворачивает к пятьдесят второму дому, протискивается в арку мебельного магазина и тормозит у подъезда. Рядом замерло несколько дежурных машин и микроавтобус скорой помощи. Омоновец в каске, сверив наши удостоверения со списком приглашенных гостей, пропускает в подъезд. Для себя примечаю, что омоновец все время сморкается, задирая черную шапочку.

Лифт не работает. На шестой этаж добираемся пешком. Мария допрыгивает в два раза быстрее. Она помоложе, да и опыт у нее поболе моего по лестницам прыгать. На каждой площадке проверяют документы. Строгие ребята придирчиво сверяют фотографии с личностью предъявителя. Но это только у меня. Машку пропускают без проверок. Может потому, что она несется верх с пистолетом наизготовку.

Опираюсь об косяк нужной квартиры. Задыхаюсь. В свободное время надо заняться спортом.

— Пономарев! Ну, ты что? — высовывается Баобабова. — Тебя одного все ждут.

Выдыхаю воздух в последний раз, одергиваю футболку и спешу вслед за напарником.

Всюду наши ребята. Ползают на карачках, снимают отпечатки, собирают улики, ищут следы грубых преступных ног. Дежурный фотограф щелкает стареньким аппаратом. По слухам, из снятого материала в дело годится пятьдесят процентов кадров. Неплохой процент.

— Лейтенант! Мы здесь, — это голос капитана. Какой-то нервный и взвинченный. Да и откуда взяться спокойствию? Враг не дремлет. Но и мы не в теплых койках.

Картина, достойная зала Славы в местном краеведческом музее. Капитан, расхаживающий по комнате с сигаретой. Вместо пепельницы банка из-под майонеза. Судя по количеству бычков начальство не в себе уже давно. Вокруг капитана вертится завхоз с бумагами. Просит незамедлительно подписать какой-то акт. На стареньком, покрытом пледом, кресле, нога на ногу, незнакомый майор. Смотрит на капитана с укоризной.

Машка прислоняется к стене. Равнодушный взгляд, в котором больше хладнокровия, чем наплевательского отношения к службе. Наблюдает, как мельтешит по комнате капитаном. Выводы оставляет при себе.

— Лейтенант Пономарев, — удостоверение в руках. Надоело засовывать в узкие карманы джинсов после многочисленных проверок.

Капитан, как и следовало ожидать, в представленный документ не смотрит. Он меня и так знает. Завхозу, вообще, наплевать. Я его и без документа заявками на оргтехнику замучил.

— Майор Рама.

А вот незнакомый майор с необычной для майоров фамилией изучает удостоверение тщательно. На лице некоторое удивление. Но только поначалу. Потом, по-видимому, вспоминает, что за герой перед ним, и из какого отдела. Даже привстает с кресла, отдавая красные корочки.

— Лейтенант, вы, в самом деле, верите, что существуют внеземные цивилизации? — ухмылка у майора в высшей степени издевательская.

— А черт их знает, — забираю удостоверение и ухмыляюсь не менее гнусно. Если каждому аппаратчику рассказывать, при каких обстоятельствах мне сделали пластическую операцию, язык устанет. — Но я уверен, что наша человеческая раса, при всей своей замкнутости, рано или поздно найдет единомышленников во вселенной хотя бы потому, что одному в кровати скучно.

Пока майор Рама отдела обдумывает фразу, интересуюсь у капитана подробностями:

— Хищение в особо циничных размерах, — отчего-то злится капитан, одну за другой, смоля сигареты. Банка из-под майонеза наполняется окурками с невероятной скоростью.

Осматриваю комнату. Кроме ветхого дивана, старенького, черно-белого телевизора на деревянном ящике, шаткого стола и пары затертых кресел в комнате ничего нет.

— И что похитили в этой сокровищнице? Надеюсь, не коллекцию столового серебра?

Баобабова со своего места посылает непонятные жесты, но я на них внимания не обращаю. Я весь в работе. Первое нормальное, практически человеческое, дело, в котором я смогу проявить себя в полной мере. Правда, не совсем понятно, каким боком наша засекреченная контора относится к простому хищению из квартиры бардачного типа, но раз позвали, надо помогать, а не рассуждать.

— Предметы хищения? — продолжаю набирать информацию. Необходимо быть невообразимо бедным взломщиком, чтобы позарится на эту нищую и неприбранную квартиру. Позже попрошу Машку составить психологический портрет налетчиков. Наверняка лица без определенного места жительства и работы. Хотя нет. С профилем работы все ясно. — Так украли что, или нет? Или, наоборот, занесли что неположенное?

— Книжку красную украли, — бросается на стены капитан. Вот ведь человек. За потерпевших переживает, как за самого себя. Какой человек!

— Прапорщик Баобабова! — напарник перестает крутить пальцами у виска. Давно бы к врачу сходила, подлечилась. — Проверьте, пожалуйста, всех букинистов города. Если украдена книга, то это их работа. Где хозяин квартиры?

Пытаюсь проникнуть на кухню, где надеюсь обнаружить потерпевшего, но дорогу преграждает капитан Угробов с горящими глазами.

Шаг вправо. Капитан вправо. Шаг влево. Капитан туда же.

— Пропустите, — пытаюсь проскочить начальство, но без физического контакта это затруднительно. — Мне с терпимцем побеседовать надо!

Капитан мычит и колотит кулаками себя в грудь. Выражение лица самое несчастное. Страшная догадка посещает мой, наконец-то, разработавшийся мозг.

— Потерпевший… Это вы, товарищ капитан? — подтянутый образ капитана никак не вяжется с не совсем современной обстановкой. Но с другой стороны, с такой зарплатой?…

— Я! — капитан теряет последние силы и валится в кресло. Хорошо, что у майора быстрая реакция, иначе получился бы служебный камфуз.

Майор накрывает капитана стареньким пледом, потом обнимает меня за плечо и отводит в дальний угол.

— Злоумышленник проник в квартиру в тот момент, когда капитан находился в ванной. Похищено удостоверение капитана и табельное оружие с запасным магазином. Остальные вещи не тронуты.

— Ну, ничего себе! — в училище нас учили, что потеря вышеназванных майором предметов означает полное несоответствие обладателя данных предметов занимаемой должности. За такие дела по головке не гладят.

Майор, видя, что я полностью проникся положением капитана, продолжает:

— Следов взлома не обнаружено. Замки не повреждены. Никаких отпечатков. Никаких следов. Ничего нет. Точно так же, как и удостоверения с оружием.

Капитан в кресле дергается, стонет, и его рука тянется к пустой кобуре. Переживает человек. Если удостоверение можно новое выписать, то пистолет в ближайшем киоске не купишь. Особенно в форме.

— А причем здесь мы? — вспоминаю об особой миссии нашего отдела. — Может ему стоит получше поискать? Обронил где-нибудь. Или закатился? Я, например, ключи от квартиры раз в месяц теряю.

— Согласно личному делу, капитан никогда не расстается с оружием, — Баобабова отлепляется от стены и присоединяется к обсуждению возникшей проблемы.

Майор Рама уважительно посматривает на острые коленки прапорщика, знающего столь секретную информацию.

— Верно, — соглашается он. — По словам самого капитан он всего на минуту расстался с пистолетом. Знаете, современные ванные такие тесные. Оружие все время по трубам стучит. Через минуту он вернулся, но все уже было кончено. Кобура пустая.

Теперь все ясно. Товарищ капитан, находясь в замкнутом помещении, понадеялся на безопасность квартиры и непредусмотрительно расстался с личным оружием. Результат на лицо. Глубокий обморок под пледом.

— Простите, майор, но мне необходимо поговорить с напарником, — майор слегка обижается, но под строгим взглядом сотрудников нашего отдела, удаляется на кухню, где оперативная группа нашла холодильник.

— Странное все, — Баобабова прищуривает глаза. — Капитан, отлучась в уборную, проспал пистолет. В квартиру из посторонних никто не заходил, двери не взламывались, шестой этаж. Может, проведем следственный эксперимент?

Я смотрю на неподвижное тело предположительно бывшего начальника. Нет, следственный эксперимент он не выдержит. Да и не поможет это.

— Лучше опроси соседей, — Мария согласно кивает. — Может, кто-то что подозрительное заметил? Узнай, не слышали ли они посторонние шумы из квартиры капитана. Не фиксировались ли в данной местности приведения, голоса или другие необъяснимые факты.

— Лесик, — хмурится напарник. — Ты, конечно, умный лейтенант, но зеленые человечки здесь ни при чем. Не смеши людей, в том числе и меня. Самая обычная халатность. Посеял пистолет на улице и все дела. Ты же не думаешь, в самом деле, что исчезновение табельного оружия можно свалить на пришельцев или на потусторонние силы? Особенно из пустой квартиры на шестом этаже.

Сразу видно, что Баобабова не видела летающих тарелок. Мысль прямолинейна. Версия официальна. Никакой фантазии.

— Все может быть, — неопределенно пожимаю плечами. — История знает немало необъяснимых явлений. Вот ты, например, с какой радости волосы сбрила? Наука, например, объяснить это не в силах. То же самое с капитаном. Лично я ему верю.

Выпроваживаю к соседям, пытающуюся возразить железным доводам, Марию. Надо работать, а не обсуждать версии. Я, конечно, тоже не верю в бесследное исчезновение оружия, но наш отдел работает над таинственными делами, соответственно, я должен выдвигать самые невообразимые теории.

Теория первая. Пришельцам потребовались образцы земного вооружения. Они не находят ничего лучшего, чем свистнуть оставленный капитаном милиции пистолет. Красиво, но невозможно. Посадочная площадь комнаты недостаточна для неопознанного летающего объекта.

Теория вторая. Стерва-соседка обладает способностью протискиваться сквозь стены. Ей требуется пистолет, чтобы заставить мужа отдать заначку. Пользуясь отсутствием хозяина, стерва, она же соседка, проникает на место преступления и совершает акт похищения.

Не менее красивая версия. Надо проверить.

Или вот! Душа дальнего родственника капитана, не в силах видеть, как гробится на службе потерпевший, решает собственными силами уволить несчастного, посредством невосполнимой кражи личного оружия.

— Товарищ майор! — заглядываю на кухню, где оперативная группа, во главе с незнакомым майором, проводит оперативное обсуждение происшествия. — А у капитана враги были?

На кухне никого нет. В блюдце дымится сигарета. На плите исходится паром чайник. Дохлая муха на подоконнике. Ходики отзванивают двенадцать часов.

— А преступление мне одному раскрывать? — обидно до чертиков. Ведь только нащупал ниточку. Кажется, потянуть чуть-чуть, и распутается весь клубок. Так, нет! Надо все испоганить и смыться на обед в самый неподходящий момент.

Возвращаюсь в комнату. Пока все обедают, надо тщательно осмотреть место преступления. Из теории знаю, что даже опытные сыщики часто пропускают мелочи, способные кардинально поменять ход расследования. Конечно, я не надеюсь найти паспорт преступника, но хоть что-то должно остаться?

Переступаю порог и краем глаза замечаю скользящую за окном тень. Голуби совсем обнаглели. Нет, чтобы как все нормальные птицы улетать в теплые края и там гадить на африканские памятники старины.

Загадка. Зимой и летом одним цветом? Засиженный голубями памятник. Или другая загадка….

Капитана в кресле нет.

За спиной гулко хлопает дверь.

Вздрагиваю.

Форточка, скрипнув, врезается шпингалетом в створку. Трескается стекло. Падают на пол осколки стекла. Редкие тараканы испуганно спешат к плинтусам. От кресла, в котором только что сидел капитан, отваливаются колесики. В плечо вонзаются чьи-то пальцы и давят, давят, давят….

— Лесик! Ты чего?

Выпускаю воздух. Теперь понимаю, отчего люди сходят с ума. Машка — шоковая терапия, лыбиться за спиной.

— Куда капитана дел, Лесик? Ты чего молчишь? И ребята где? Я соседей опросила. Как и следовало ожидать, ничего подозрительного. В гости к капитану никто не заходил. Жалоб на недостойное поведение не поступало. Соседка, правда, одна есть. Хуже чем я, стерва. Захлопнула дверь перед носом, пришлось дверь выламывать. Она в это время с ножом у мужа заначку выпрашивала. Еле заломила.

Красивую версию о соседке, умеющую проникать сквозь стены, придется вычеркнуть. Детали не сходятся. А вот куда смылся капитан, загадка. Ему же без пистолета на улице появляться нельзя. Нервы не выдержат. Да и не смог бы он пройти мимо меня. Вопросец! Пора приступать к оперативным действиям.

— Маш. Прикрой ! — валюсь на пол. Машка, выхватывая пистолеты, падает рядом.

— А что, уже стреляли?

Приходится объяснять, что на полу я не по причине стрельбы, а для сбора улик, которые мог оставить неизвестный похититель пистолета. О пропавшем капитане стараюсь не думать. Надеюсь, что с ним все в порядке.

Напарник понимающе кивает и залегает за диваном, как в наиболее приспособленном месте для веления огня по подвижным и не очень мишеням.

Ползком, тщательно просматривая каждый сантиметр пола, продвигаюсь от дверей в сторону окна.

Так. Надкусанное яблоко. Почти свежее. Вкусное. Четыре косточки и сухая ножка. Косточку и ножку в улики.

Фотография самого капитана в юном возрасте. Фотографию в карман. Потом Угробову за бутылку отдам.

А это что за бумажки? Почерк корявый, но отдельные слова разобрать можно. «Если вам дорога жизнь… ишак, недоделанный… тридцать тысяч… в полдень…». Не знал, что капитан балуется написанием детективных романчиков. Сколько в человеке таланта. Лет через двадцать продам рукопись на аукционе.

Сок томатный кто-то разлил. Не меньше трехлитровой банки. Теперь рубашку два дня отстирывать.

Использованный пакет молока. Жир, углеводы, хлопок. Если в пакете и оставалось молоко, то его давно подлизали тараканы. Странно только, с каких пор капитан милиции употребляет молоко? Необходимо срочно проверить медицинскую карточку. А если человеку необходима немедленная помощь?

А вот это уже интересно. Четкий отпечаток ноги на подоконнике. Нога босая, без плоскостопия. Размер не капитанский. Кто-то мыл окна? Значит, плохо мыл. Стекла грязные, в размывах и паутине. За такую работу руки выкручивать надо и на трое суток в КПЗ.

Опа! Мухтар взял след! Слава молодым лейтенантам, доблестно несущим нелегкую службу!

Вытаскиваю записную книжку и торопливо, не заботясь о знаках препинания, чиркаю: — «Улика номер один мною обнаружен старый ржавый гвоздь ранее служивший очевидно гвоздем для крепления сетки от кровососущих насекомых на гвозде невооруженным глазом виден подозрительный кусок черной материи размерами…»

— Маш? У тебя рулетка есть?

Напарник вытаскивает из-за пояса косметичку, роется в ней и швыряет через всю комнату трехметровую рулетку.

«… размерами один на два с половиной см края улики …».

— А лупа?

Машка, запасливая душа, швыряет увеличительное стекло, вытащенное из разобранного фотоувеличителя. Наш отдел самый технически оснащенный отдел в городе!

«… края улики имеют свежий надрыв что указывает на… на …на…»

На что указывает свежий надрыв, мне пока не известно. Машка потом разберется. Не она сама, так к криминалистам смотается. Или в швейную мастерскую. В общем, найдет куда сходить.

Теперь важно не потерять улику, занесенную в блокнот под первым номером. Ничего, придет время, и улик станет больше. Дайте только разработаться.

— Мария! Нужна помощь. Пинцет есть! А зажим! А мешок! А кроме как для мусора, других мешков нет? Ладно, пойдет.

Напарник, давно оставивший пост прикрытия, крутится рядом, пытаясь разглядеть содержимое черного мусорного мешка.

— Считай, Машка, что преступление это мы с тобой раскрыли, — прячу пакет за пазуху. — Свою саркастическую улыбку оставь майору. Скажу тебе так. Преступник, или преступники, а я уверен, что их было не более десятка, проникли в квартиру через форточку.

— Шестой этаж, без балконов, — напоминает прапорщик Баобабова, постукивая рукояткой пистолета по раме.

— Ерунда, — отмахиваюсь я. — Работали специалисты. Банда альпинистов. Кстати, их то мы первыми и проверим.

— Летом альпинисты по домам не ползают, — парирует Мария. И закатывает глаза, словно я ей говорю такую чушь, что слушать не хочется. Меня это не раздражает. В хорошем коллективе всегда должен быть тот, кто ставит под сомнения слова старшего по званию.

— А следы? Следы куда девать? — тыкаю пальцем в отпечаток ноги. — Если это не альпинисты, то я не сотрудник секретного отдела «Пи».

Мария отбирает увеличительное стекло и внимательно изучает предмет спора:

— А почему они босиком?

К такому повороту я не готов. Сложный вопрос. Про квартирных альпинистов я читал, а про босых не приходилось. Версия о спортсменах — форточниках разваливается на глазах. Окончательно уничтожает ее изумительную красоту прапорщик Баобабова:

— Леш, ну ты сам подумай. Капитан сообщил о пропаже через десять секунд после исчезновения. Уже через двадцать секунд дом был окружен омоновцами и прочесан от подвалов до кончика антенн. Через тридцать, в городе ввели план перехвата. Закрыли все вокзалы, вернули все самолеты, застопорили поезда, завалили железобетонными блоками автотрассы.

— А звериные тропинки? — сдаются без боя только трусы.

— А капканы? — парирует Машка, которая не понаслышке знает толк в секретных операциях. — Так что, Лешка, забудь о форточниках. Попробуй рассмотреть задачу с другой точки. Поговори с капитаном, может он тебе скажет что-то такое, что другим не рассказал. Вот, держи мой пистолет. Мозги с пятидесяти шагов вышибает. Только ладошкой прикройся, когда стрелять станешь. Запачкаешься. А я лучше я к тетке сбегаю. С уликой твоей. Она у меня до пенсии экспедитором на ткацкой фабрике работала.

Прапорщик Баобабова, запихивает пакет с уликой в такое место, о котором настоящие лейтенанты предпочитают не говорить в приличном обществе, поправляет бронежилет и, развернувшись на двадцатисантиметровых платформах, исчезает с песней из мексиканского сериала про девушку с кепкой.

Настоящий оперативник, желающий распутать трудное дело, должен представить себя преступником, понять его действия, мотивы. Повторить каждый шаг, вдохнуть, в конце концов, тот же самый воздух, который вдыхал преступник. И результаты не заставят ждать.

Предположим, я закоренелый преступник, посягнувший на самое святое, что есть у капитана. На его табельное оружие, так неблагоразумно оставленное хозяином на время посещения ванной комнаты. Что я делаю? Начало пропустим. Способ проникновения в квартиру пока не ясен. Если исключен взлом, не проходят альпинисты и соседка, то вопрос, как можно не оставив следов войти в квартиру российского опера, выясним, когда поймаем преступника.

Далее. Вот я, совершив кражу, на цыпочках крадусь к окну, разуваюсь, забираюсь на подоконник и стараюсь протиснуться в форточку. Именно так, по моему мнению, пистолет покинул место преступления.

Запрыгивая, больно ударяюсь макушкой головы об угол форточки. Несколько маленьких, но юрких звездочек, порхают перед глазами. Красивое зрелище. Хрусталики на пыльной люстре звякают, шустрые искорки исчезают и мозги возвращаются в нормальное состояние, позволяя продолжить эксперимент.

Форточка для головы молодого лейтенанта достаточно просторна. Осматриваю окрестности.

Оцепление у подъезда уже сняли. Не рановато? Пока не закончен весь комплекс мероприятий по поимке преступника начальство не имело права так поступать. Скорая тоже уехала. Скорее всего с капитаном. Прошмыгнул мимо меня и на носилки.

— Лейтенант Пономарев! Что вы там делаете? — капитан Угробов собственной персоной, неприлично застегивая штаны, стоит на пороге комнаты и, сурово наблюдает за моими попытками повторить маршрут преступного элемента. — Какого черта?

— Следственный эксперимент, — улыбаюсь я, спрыгивая с подоконника. — Хочу понять, каким образом….

— Как вы попали в мою квартиру? — хмурится капитан, шаря рукой по креслу. — И где мой родной пистолет, лейтенант. Потрудитесь объяснить, пока я вам всю морду не испортил.

У капитана Угробова предшоковое состояние. Мозги набекрень, одним словом. Потеря оружия пагубно отражается на мозги опера. Немедленная госпитализация, пока в себя не пришел.

— Товарищ капитан, — изображаю самое участливое выражение лица. — Все хорошо и все нормально. Успокойтесь. Сейчас вернутся медики. А вы присядьте, успокойтесь.

Капитан Угробов сопит, окончательно портя нервы себе и другим, рвет на груди рубашку и бросается на меня с растопыренными руками. Ни дать ни взять сумасшедший милиционер.

На полпути капитан спотыкается о молочный пакет, теряет капитанское равновесие и врезается со всего маху в пол. Лицом как раз в то место, где разлит томатный сок. Носом. Прекращает сопеть, но начинает почти по звериному рычать.

В голову мгновенно приходит ассоциация с раненым медведем, которому пришла в голову идея оторвать голову молодому лейтенанту. А так как в данную минуту в комнате кроме меня нет других молодых лейтенантов, приходится принимать меры против разбушевавшегося без своевременно медицинской помощи капитана.

Бросаюсь на капитана и ловко, пользуясь временной неподвижностью последнего, заворачиваю его руки за спину, и выдернутым из брюк ремнем перекручиваю запястья. А чтобы капитан зря не ругался и не мешал распутывать совершенное преступление, затыкаю его рот разорванной рубашкой. Все равно она уже ни на что непригодна.

— Вот так-то лучше, товарищ капитан, — усаживаю капитана Угробова в кресло. — В санаторий вам надо, товарищ капитан.

С улицы слышна завывающая сирена. Скорая помощь? Вовремя одумались.

Входная дверь срывается с петель, отлетает в сторону и в образовавшийся проход, пригибаясь к полу, вваливаются омоновцы с натянутыми на глаза лыжными шапочками. Только глазки сверкают.

— Всем на пол! — орет ближайший, и со всего маху врезает коротким прикладом в челюсть. Даже не успеваю достать удостоверение и показать, что меня, как лицо при исполнении, бить не рекомендуется. Тем более прикладом.

Теперь я понимаю, что российские приклады самые убойные приклады в мире. Не ко времени вспоминаю зеленого парня из тарелки, которого я вот также в свое время приласкал.

Отлетаю к окну, затылком об батарею и порхающие звездочки возвращаются с подружками. Все гнездовье притащили.

Ребята в шапочках не слишком вежливо делают из меня курицу-гриль. Лицо в пол, руки-ноги растопырены по сторонам. Хорошо, что внутренности не вынимают. Ловкие, натренированные пальцы выворачивают карманы. Пытаюсь сказать несколько слов в свою защиту, но меня никто не слушает. Прижимают шею к полу. Кажется ботинком. Краем глаза замечаю, как психически нездорового капитана освобождают от ремней. Не того освобождают! Ну, ничего. Сейчас разберутся, что к чему. Может, даже извинятся.

— Поднимите его.

Ребята в шапочках вздергивают под локотки, устанавливая меня в вертикальное положение.

— Так! — уже знакомый майор Рама удивленно вертит в руках мое удостоверение. — Лейтенант Пономарев? Из отдела «Подозрительной информации»? Ну надо же! Как же, вы, лейтенант, до такой жизни докатились? По квартирам начальства лазаете? Имуществом чужим интересуетесь?

— Пистолет! Где мой пистолет, спросите! — капитан Угробов бьется в истерике под присмотром омоновцев.

— Нехорошо, — у майора Рамы вытягивается лицо. В глазах возмущение и презрение. — Нехорошо чужие пистолеты красть. Сами чистосердечно признаетесь, или с принуждением поинтересоваться?

Я в полном непонимании. Когда с ума сходит один человек, нет ничего удивительного. Но коллективное заблуждение никак нельзя списать на сумасшествие.

— Майор! Капитан! — волнуюсь так, что предательски дрожит подбородок. — Вы же меня сами вызвали! По факту проникновения посторонних в данную квартиру.

— Ага, — майор захлопывает удостоверение с моей фотографией. — Ты еще придумай, что находишься здесь по приказу президента.

— Дайте мне ему в морду…, — капитан почти плачет, прижимая к груди пустую кобуру.

Я дергаюсь в крепких руках омоновцев. Не для того. Чтобы вырваться, а чтобы не позволить капитану Угробову добраться до желаемого.

— Мда, — майор делает губы малогабаритной трубой. — Факт преступления на лицо. Что ж ты, лейтенант, так обобрался. Грубо сработал, тоесть. Капитану лицо все изувечил. Весь пол в крови. Подоконник испачкал. Пистолет куда-то дел. С сообщниками работал, или как?

Я молчу. Я начинаю понимать, что происходит. Заговор против нашего отдела. Кто-то не хочет, чтобы мы занимались серьезными, но таинственными делами. Кто? Прежде всего те, кто на самом деле проник в квартиру капитана. Подстава? Если да, то очень качественная. Даже странная. Не может же, в самом деле, майор со своими головорезами участвовать в этом концерте. Да и капитан порядочный человек. Где Машка, черт возьми?!

— Молчание не облегчит твою вину, лейтенант, — майор Рама вежлив, но чувствуется, что вежливость дается ему с трудом. Того глади, прикажет отпустить капитана, и вместе с ним на пару займется физической обработкой молодого лейтенанта.

— Нас вызвали по данному адресу для того, чтобы мы помогли следствию выяснить личность преступника, похитившего из квартиры капитана Угробова личное табельное оружие, — стараюсь говорить спокойно. Но голос срывается, скачет. — Меня видели у подъезда ваши люди. Да и вы сами уже проверяли мои документы. Со мной была Мария Баобабова. Если с вашей памятью не все в порядке, то спросите у нее.

Майор Рама оборачивается к ребятам в шапочках и все они весело смеются. Я тоже смеюсь, хотя не вижу в своих словах ничего смешного.

— Лейтенант, ну ты уж совсем, — утирает слезы майор. — Сочинитель, чтоб тебя. Жильцы дома заметили подозрительного человека в форточке капитанской квартиры и вызвали нас. И мы приехали только что. Так что все твои рассказы оставь для адвоката, который тебе понадобится в ближайшее время. Вот и капитан Угробов подтвердит.

Угробов подтверждает. Слово в слово. Как вынул пистолет и положил его на кресло. А сам в сортир обдумать предстоящие дела. Ровно на пять минут. А когда вернулся, обнаружил меня, лейтенанта Пономарева, и не обнаружил пистолета.

— А вот, кстати, и прапорщик Баобабова пожаловала, — майор Рама машет рукой, давая разрешение на беспрепятственный проход в комнату Марии. — Прапорщик, узнаете своего товарища?

На Машке нет лица.

— Лесик! Ой, извините… Леша, как ты мог?! Зачем ты сделал это?

Заговор. Ловушка. Труба дело. Если и Машка заодно с ними, то все пропало. Нет, не все.

— Я хочу сделать заявление. Прапорщик Пономарева была со мной с самого начала. И она должна подтвердить, что в момент нашего появления в квартире здесь уже было совершено преступление. Также в квартире нахохлились вы, товарищ майор по фамилии Рама.

Мария только вздыхает и удрученно смотрит на майора. Тот в ответ разводит руки.

— И прапо


Содержание:
 0  вы читаете: Лысая голова и трезвый ум : Сергей Костин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap