Фантастика : Юмористическая фантастика : Легион Безголовый : Сергей Костин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Если вы чувствуете, что с той стороны экрана, монитора или зеркала за вами кто-то наблюдает, если чувствуете, кто-то с той стороны желает открутить вам голову — позвоните, а лучше приходите в восьмое отделение милиции, что у свалки на краю города. Найдите кабинет отдела «Подозрительной информации» и смело стучитесь. Мы дадим вам толстую кисточку и банку самой лучшей ярославской краски. И, надеемся, вы сами догадаетесь, что нужно сделать с вашим монитором…

* * *

— Так и писать?

— Так и пишите.

— Только не думайте, я не сумасшедший. Просто жить так дальше невозможно.

— Успокойтесь, товарищ э-э…

— Пейпиво. Иван Силуянович Пейпиво. Фамилия такая.

— Товарищ Пейпиво. Именно. Успокойтесь. Водички глотните. Мутная водичка, потому что после поливки кактуса осталась. К нам сумасшедшие не приходят. А если приходят, мы их быстро определяем куда следует. Но вам это не грозит. Я верю каждому вашему слову. Только на всякий случай еще раз документики предъявите. И справку, если имеется.

Ерзающий на допросной табуретке гражданин лезет за пазуху в поисках требуемых документов. Необходимые бумажки извлекаются из бумажника, завернутого в чистый носовой платок, который, в свою очередь, завернут в еще больший носовой платок, который, в свою очередь, запакован в целлофановый пакет, перетянутый белыми резинками. Сверток для надежности зафиксирован тремя булавками в святом и, главное, надежном для каждого мужчины месте.

Я же тоскливо размышляю о нелегком служебном долге, заставляющем в жаркий летний день сидеть не в парке с шоколадным мороженым, а выслушивать жалобы не совсем, на мой взгляд, здравомыслящего человека.

— Пожалуйста, гражданин следователь.

— Пока не следователь. И еще не гражданин, а товарищ. Просто товарищ старший лейтенант, — улыбаюсь, чтобы хоть немного подбодрить растерянного и смущенного посетителя. Он и сам бы не прочь в парк на скамейку, да груз личных проблем не позволяет.

Листаю паспорт. Внимательно просматриваю справку из диспансера. Число вчерашнее. Практически свежая. Человек, прежде чем прийти в восьмое отделение, в отдел “Подозрительной информации”, тщательно подготовился. Что внушает определенное уважение и доверие.

— Все верно. Пейпиво. А фамилию жены не думали взять? Поймите правильно, это сугубо ваше личное дело, но слишком уж необычная фамилия. Друзья не смеются? — Возвращаю документы Пейпиву.

Посетитель отдела “Подозрительная информация” слегка смущается. Чуть-чуть краснеет. И капельку обижается.

— У супруги моей, товарищ старший лейтенант, фамилия тоже не сахар. Жриводкова.

— Простите. — С головой залезаю в выдвижной ящик стола. Смахиваю набежавшую слезу. Господи, у человека такое горе, а я о мороженом мечтаю.

Психологически разгрузившись, возвращаюсь на рабочее место.

— Продолжим, товарищ Пейпиво. — Посетитель сползает на краешек допросной табуретки и замирает, сложив ладошки на коленях, демонстрируя усиленное внимание и готовность от чистого сердца сотрудничать с внутренними органами. — Значит, вы утверждаете, что мамаша вашей супруги, у которой также удивительная фамилия, является к вам по ночам?

— Именно так, товарищ старший лейтенант. Непременно каждую ночь и является.

— Помедленнее, если можно. Чем подробнее я запишу показания, тем больше шансов помочь без заключения вас под стражу. Сидите, сидите. Шучу. Давайте по порядку.

Посетитель Пейпиво облизывает губы, резко смахивает с виска капельку пота:

— По порядку… По порядку. Все началось две недели назад. Как раз первого числа. В ту злую и роковую ночь она пришла ко мне в первый раз.

— Ночь была страшная, местами черная, мелькала молния и гремел гром?

— Простите? — Посетитель волнуется.

— Это личное. Навеяло. Продолжайте. Кто пришла? Мама жены? — уточняю, старательно выводя буковки, которые в дальнейшем, возможно, станут основой для следствия.

— Да. Мама. Жены. Ровно в полночь вышла из кухни с двумя чемоданами и заявила, что будет с нами жить.

— Это еще не повод для обращения в милицию.

— Все верно, товарищ старший лейтенант. — Пейпиво начинает говорить быстро, глотая окончания, но достаточно внятно, чтобы я мог запротоколировать жалобу: — Да, я согласен. В появлении мамы нет ничего удивительного. Странность другая. Мама живет в Таганроге. Если и приезжает, то только по приглашению. А здесь… В двенадцать часов ночи. Без телеграммы. Из кухни. Без звонка, хоть у нас и нет телефона. С двумя чемоданами. И, знаете, товарищ старший лейтенант, какая-то не такая.

— Продолжайте.

Я не могу полностью осознать глубину расстройства Пейпива. Мамы жены у меня нет, равно как и жены. Вот везет мне пока, и все тут.

— Понимаете, товарищ старший лейтенант, что-то в маме не то. Подождите, не перебивайте, я же волнуюсь. Мама… Она какая-то не такая. Она, простите, словно нарисованная.

— “…нарисованная”. Что? Яснее формулируйте.

— Я стараюсь. Как объяснить… Карандаши, мелки, краски. Нарисованная мама, понимаете? Не живая она.

— Уверены? — На секунду отвлекаюсь от заполнения протокола. Рассматриваю товарища Пейпиво. Лицо вроде нормальное, а говорит ерунду.

— Я ее хорошо знаю. У меня и фотография есть. На всякий случай сфотографировали. Вы мне не верите?

— Очень даже верю. — Вызвать дежурного, что ли? Кого в отделение пропускаем? У нас же месячник за чистоту кабинетов. —Давайте дальше по делу. Продолжайте, продолжайте, Пейпиво.

— А это все, — неожиданно сообщает посетитель. — Мама остается на всю ночь. Мало того, что будит меня в полночь, так потом всю оставшуюся ночь ходит по кухне, грохочет посудой, шаркает, зовет петь русские народные песни и даже иногда играет на губной гармошке. Но с рассветом исчезает на целый день, чтобы в следующую полночь появиться вновь.

— “…появиться вновь”. Записал. Так, может, она никуда и не уезжает, ваша рисованная мама? Днем по магазинам, а вечером на кухне. Так сказать, утром в газете, вечером в куплете?

— Товарищ старший лейтенант! Я ж специально справку показал. Вы не думайте, я проверял. Звонил в Таганрог. Интересовался. Как здоровье? Как хозяйство? Намекал на кухню и губную гармошку.

—И?

— Мама в Таганроге. И никуда не ездила. Злая только, что я каждое утро в пять часов ее с постели поднимаю. Поймите меня правильно. Я категорически уверен, все повторится вновь. Сегодня ночью мне снова не спать спокойно.

— Хорошо! А ведь интересное дело намечается? Похоже на материальное привидение тещи. Ментальные потоки пересекают расстояние от Таганрога до кухни простого девятиэтажного панельного дома и материализуются в рисованную плоть. Хотя, может быть, и мамина шутка.

Скажите, Пейпиво, а жена ваша… как бы это сказать… не вступала в контакты с ночной гостьей? И что она думает о ваших ночных бдениях?

Товарищ Пейпиво отрицательно машет головой. Делает он это так энергично, что допросная табуретка жалобно поскрипывает. Если до конца месяца к нам в отдел “Пи” явится еще хоть парочка таких энергичных граждан, придется проводить допросы на полу.

— Что вы, товарищ старший лейтенант. Жена спит и видит прекрасные, по ее словам, сны. Волнуется только, что я ночью посуду мою.

— А вы не?..

— Ни разу! — Пейпиво крестится на плакат с Баобабовой в главной роли. Она там с капитаном Угробовым в обнимку стоит на фоне неудачно разбившейся летающей тарелки. Угробов, правда, утверждает, что это фотомонтаж, но на то он и капитан, чтобы сомневаться.

— А может, она самолетом? — Кусаю кончик шариковой ручки. Меня определенно заинтересовало дело о ночной маме. Я понимаю, когда с другого конца города или там из района на ночь глядя. Но из Таганрога… Очень интересно. — Хотя вряд ли. Из Таганрога каждую ночь? Только ради того, чтобы зять не выспался? Хотя, знаете, товарищ Пейпиво, в жизни всякие казусы встречаются. Тещи, как поется в одной песне, бывают разные. Кто ж виноват, что вам такая душка досталась? А вы ее выгонять пробовали? А мировое соглашение заключить? А попа на дом пригласить? А иголку с черной ниткой в дверях забыть? А собачку или кошку у соседа одолжить? Или рукоприкладством?

Посетитель смотрит на меня так, словно я никогда не был в разведке. Признаюсь, виноват, сболтнул глупость. По энциклопедической литературе мне известно, чем грозит принудительное выставление мамы жены из квартиры.

— И последний вопрос, товарищ Пейпиво. В каком виде появляется, так сказать, ваша мама? Вы говорили, что в рисованном?

— Мама жены, — поправляет посетитель многозначительно. — Да какой там вид? Глаза цветные, волосы прилизаны, лицо без эмоций. Угловатая, неродная.

— А что она на губной гармошке играла?

— Шлягер какой-то. — Пейпиво морщится. Я его понимаю. Каждую ночь одно и то же. Без справки не обойтись. — Да вы его знаете. Тарам-парам! Тарам-парам!

— Знаю, знаю. Достаточно. Шестая симфония. Все ясно. — Дописываю последние слова, пододвигаю протокол допроса пока что свидетелю. — Подпишитесь вот здесь. С моих слов записано верно и ничего не наврано. Число, желательно сегодняшнее. И подпись, желательно свою. Будем работать.

Посетитель вскакивает, благодарит, прижимая к груди бумажник и носовые платки.

— Товарищ лейтенант, а надежда… Есть?

— Надежда всегда есть. — По правде сказать, надежды никакой. Но в нашем отделе не принято клиентам отказывать. Жалобы, кляузы, проверки. — В течение недели непременно разберемся с вашим заявлением. Ждите в гости оперативную группу. Устроим на вашей кухне засаду. Предварительно отменим все авиарейсы из Таганрога, приостановим поезда, перекроем автотрассы. В случае же повторного появления мамаши задержим по всем правилам. Спите спокойно и не таскайте тяжелые чемоданы ночных гостей.

Посетитель с непривычной для уха фамилией уходит, оставляя после себя запах мытой импортным средством посуды.

Прячу протокол допроса в отдельную папку, где у меня хранятся особо таинственные происшествия.

Конечно, разберемся. Для того и сидим в жаркий летний день здесь, а не в парке со стаканчиком мороженого. Не знаю еще, с чем придется иметь дело, с обеспокоенной душой мамы жены или с повторным обследованием заявителя. Да это и не важно. Главное — работа.

В папке под грифом “Особо подозрительная информация” лежат еще три аналогичных дела. До прихода Баобабовой есть немного времени. Решаю просмотреть на свежую голову исходящую в архив корреспонденцию.

Сплошь таинственные дела.

Заявление от такого-то числа такого-то месяца. Дело особо подозрительное, поэтому подробности опускаю.

“…По улице Садовой из канализационного колодца слышатся холодящие душу крики неизвестного происхождения. Вызванный участковый ничего подозрительного не обнаружил. Суточная засада и устные предупреждения в канализационный колодец успехов не принесли.

Рекомендация отдела “Пи” — отдела “Подозрительной информации”, кому непонятно: во избежание дальнейшего проявления второй степени потусторонней активности залить источник подозрительных шумов бетоном и для надежности возвратить на место крышку люка. Чугунную. С навесным замком.

Выполнено. Беспокоящие звуки прекратились. Участковому объявлена благодарность за суточную засаду. Списано на оперативные мероприятия три предупредительных патрона и восемь кубов бетона…”

Дело номер следующее. Красивое дело. И очень таинственное. Число и место события, как положено, засекречены. Какая разница, от кого? Не готово еще наше общество знать всю правду.

“…На одной из площадей города обнаружены странные рисунки, явно внеземного происхождения. Впервые замечены с пролетающего над площадью дельтаплана. Концентрические круги различного диаметра, а также хорды, медианы, биссектрисы, катеты и даже гипотенузы. Все в совершенном беспорядке.

При детальном обследовании оперативной группой обнаружено: круги и прочие сообщения инопланетного содержания по внешнему виду представляют траншеи глубиной до двух и менее метров, выполненные неизвестными роющими средствами. Завитушки и фигуры появляются внезапно, по прошествии ночи. Свидетелей нет. Подозреваемых нет. Соучастников, понятное дело, тоже нет. Ученые, проанализировав так называемые асфальтовые рисунки, пришли к выводу, что изображения несут некую, неразгаданную пока, информацию к землянам. Возможно, с ближайшей к Солнцу звезды. И возможно, даже предупреждение о надвигающемся на город ледниковом периоде. В центре скопления посланий зарегистрирован сильнейший радиоактивный фон. Имеются также следы посадки неизвестного летательного аппарата в виде четырех неглубоких отверстий, как если бы кто ломиками сдуру просто так по асфальту тюкал.

Группа энтузиастов одной из центральных газет, решив опровергнуть инопланетное происхождение странных траншейных кругов, попыталась самостоятельно изобразить небольшую траншею, однако была задержана поздно ночью нарядом милиции. При личном досмотре у энтузиастов изъят компрессор в одном экземпляре. А также отбойные молотки — три штуки. Лопаты совковые — одна штука. И разметочная веревка капроновая неуказанной длины. На месте задержания обнаружено поврежденное асфальтовое покрытие площадью метр на метр и неучтенное ответвление газопровода Уренгой-Ужгород.

Рекомендации отдела “Пи”: произвести тщательное измерение веревки капроновой. Взыскать с энтузиастов ремонт площади, включая новое ограждение. Возвести над траншейными рисунками крытый павильон и пригласить как отечественных, так и зарубежных специалистов для дальнейшего изучения феномена. Засекретить объект вплоть до расшифровки странных посланий. Трамвай номер три пустить по объездному маршруту”.

Откладываю папку в сторону.

А вот это дело самое запутанное. Дело номер, не скажу какое. Над ним в данный момент времени Машка работает. Мария Баобабова. Моя напарница и товарищ по кабинету. Больше месяца вроде разбирается. Но сегодня она решила поставить жирную точку. Главное, чтобы без стрельбы обошлось.

“…В доме по улице Театральной обнаружен полтергейст. Из крана с холодной водой капает кипяток. А из горячего крана струится ледяная. Все попытки привести движение водных масс по нужным трубам результатов не дают.

При фотографировании места происшествия ручной видеокамерой на отдельных кадрах замечен посторонний предмет в виде белесой фигуры водопроводчика Жоры, уехавшего год назад на заработки в Израиль.

Рекомендации отдела “Пи”: направить на место происшествия для окончательного решения проблемы сотрудника отдела “Пи” прапорщика Баобабову.

Выполняется…”.

Машка сама вызвалась. Жалко ей стало жильцов, которые никак не могли привыкнуть к перемене мест трубопроводов и постоянно ошпаривались. Или охлаждались, в зависимости от желания.

И последнее на этот месяц таинственное дело. Кроссворд из журнала “Академия наук представляет”. Двадцатый по горизонтали. “Доисторическое животное с тремя рогами одиннадцати метров в длину”. Ведь знаю, что трицератопс, а доказать не могу.

— Лесик! Это я. Вернулась!

Баобабова с дела пришла. Сейчас начнет хвалиться, как выследила и расстреляла белобрысого водопроводчика Жору. Она всех водопроводчиков выслеживает и расстреливает. “Белое одноразовое одеяние привидения”. Пять букв. Саван? Саван.

— Лесик! Ну посмотри на меня. Ничего не замечаешь?

Баобабова аж пританцовывает перед столом. Ждет не дождется, когда я отмечу ее долгожданное появление. Интересно, что я могу заметить нового? Два метра как было, так и останется. Наголо бритая в элитной парикмахерской мощная голова с серебряными колечками в ушах. Вытатуированный на ее плече амур в памперсе грозит стрелой. Связка гранат и наручников за поясом. А прохудившиеся за зиму ботфорты на вот такой подошве Машка заменила на армейские рифленые башмаки еще неделю назад.

— Леша!

Начинает психовать. Аж притоптывает. Но на меня ее психи не действуют. Я ж Машку знаю как облупленную. Ну, стрельнет для испуга пару раз в потолок, что с того? Нам и так давно пора потолок белить. Весь в дырах от Машкиных нервов. “Передача мысли на расстояние?” Девять букв? А разве не сотовый телефон?

Слышу лязг затвора.

А ведь может и не в потолок. Кто два дня назад стрелял в прокурора, сказавшего, что прапорщик Баобабова ходит на службу одетая не по форме?

— Ты покрасила волосы? — Принципиально буду продолжать решать кроссворд. Но пойду на некоторые уступки.

— Да нет же! Посмотри повнимательней!

— Сделала завивку? Отличная работа. В нос упирается ствол только что взведенного пистолета.

— У меня новый бронежилет, Лесик.

— Вот теперь вижу. — Сдаюсь под грузом опасности и доводов.

На Машке действительно новый бронежилет. Старый, латаный и штопаный, давно пора было сменить. А новый, сварганенный по заказу в лучшей оружейной мастерской города, не прятать в бельевом шкафу, а показывать всему миру на зависть. Знай наших швей и прапорщиков.

Две дюжины дополнительных кармашков для всяких прапорщицких мелочей. Отдельный карман для лишнего вооружения. Можно автомат запихать, а можно что и покрупнее. При особой специфике Машкиной работы — не последнее приспособление. Липучки новой конструкции. Чтобы отстегнуть, необходимо приложить усилие сто килограммов на одну липкую единицу площади. Только Баобабовой и под силу. Цвет нового приобретения прапорщика стандартный. Черный. Оголенные плечи, стоячий воротничок из титана. Из излишеств только глубокий, до пупа, вырез. Декольте, если по-женски перевести.

— Нравится? По личным выкройкам. Прочность бешеная. На стенде проверяли из гранатомета. Ни одной царапины.

— Смотря куда целиться. — Рассматриваю колечко на пупке напарника.

— Мужлан ты, Лесик, — вздыхает Машка и кружится, желая показать себя во всей красе. Короткая юбка из усиленного титановыми нитями кожзаменителя весело распускается колокольчиком, оголяя крепкие ноги. — Сельчанин, одним словом. В женщине все должно быть красиво. И армейские ботинки, и бронежилет.

— Ты не женщина. Ты прапорщик. Прапорщик Баобабова из отдела “Подозрительной информации”. Доложите-ка лучше результаты проведенного рейда на место последнего происшествия!

Я непосредственный командир Марии. Вроде начальника. Номинально, конечно. В нашем отделе “Пи”, занимающемся раскрытием особо таинственных случаев, всего два сотрудника. Я да вот… она. В новом бронежилете. А когда начальник и подчиненный сидят круглые сутки в одном помещении, хоть и за разными столами, тонкая грань подчиненности постепенно стирается. Возникают доверительные отношения, переходящие в дружбу. Это, с моей точки зрения, хорошо. Например, Баобабова меня не раз спасала. Грудью от пули преступной заслоняла. Я ее, конечно, тоже. Покажите мне хоть одного подчиненного, всем сердцем желающего заслонить своего начальника от бандитской пули? Один на миллион. Да и тот наверняка врет.

— Дело можно сдавать в архив. — За неимением зеркала Баобабова вертится, проверяя усадку бронежилета, перед оконным стеклом. Изображение некачественное, но в таком деле главное не резкость, а само действо.

— Заключение? Состав преступления? Кто виновный?

— Да какой там состав преступления? — возмущается напарница, смахивая пыль бывшего красного уголка с плеч. — Ты, конечно, Лесик, извини, но я не стала долго разбираться. Вправила кому нужно мозги и перекрыла весь стояк. Дождемся, пока водопроводчик под кличкой Жора-сантехник вернется из загранкомандировки. Уверена, его рук дело. Отпечатков пальцев полно, инструмент под раковиной именной, ботинки в прихожей. Все на Жору указывает. Можно даже в Интерпол заявку посылать. А у тебя есть что новое?

Выуживаю из секретной папки заявление товарища Пейпиво. Мария быстро просматривает скупые строчки информации. Несколько раз хмыкает, показывая два выбитых в боевой операции зуба. Или не показывая? Все относительно, как посмотреть.

— Не повезло парню. Я на его месте бросила бы все к чертовой бабушке и смылась куда подальше. В Мурманск, например. Ни одна мама не сыщет.

— А если сыщет и начнет являться по ночам вместе с образом брошенной жены? — парирую я. — В этом деле рано делать выводы. На выходных займемся. Ты, как всегда, в засаде посидишь, а я в Таганрог смотаюсь, мамашу придержу на трое суток. Посмотрим, что получится.

Вздрагивает на столе телефон. Приученный нервной Баобабовой не трезвонить во всю силу, звякает осторожно, но настойчиво. У Машки сегодня отличное настроение, и пистолеты остаются в кобуре.

— Отдел “Подозрительной информации”! — томно дышит Мария в трубку, теребя серебряное колечко в ухе. Амур в памперсе на ее могучем плече задумчиво улыбается и грозит мне острой стрелой. — Говорите же, проказники.

Трубка неожиданно громко изрыгает на весь кабинет голосом капитана Угробова: “Ко мне!” и выдает серию неопознанных пискливых звуков.

Под мощным натиском ладони трещит пластмасса. Баобабова нервничает.

— Капитан вызывает, — сообщает она, бледнея лицом.

— Кто пойдет?

В последнее время Угробов вызывает нас только за тем, чтобы пожурить за безделье. А кто виноват, что в нашем районе ничего примечательного с точки зрения подозрительности не происходит?

Прапорщик Баобабова решительно вытаскивает из-за пояса шестизарядный револьвер, высыпает на ладонь патроны, отбирает три штуки, вставляет обратно в барабан. Резко прокручивает его по руке, смешивая очередность.

— Кому не повезет, тот и пойдет. Вскидывает револьвер к виску и, не моргая, сухо щелкает три раза курком.

— Твоя очередь, Лесик. Вставляю дуло в рот.

— Аптечку приготовь.

Телефон тренькает еще раз и самостоятельно сообщает, что начальство желает видеть сотрудников вышеуказанного отдела в полном составе. Желательно без лишних дырок в голове.

Сваливается плохо закрепленный гвоздями график раскрываемости, выдвигаются и задвигаются ящики столов, злобно ухмыляется на шкафу бронзовый бюст французского завоевателя.

Со всей силой жму на курок, но он даже не шелохнется.

— Смазать забыла, — чертыхается Баобабова, заглядывая в черный ствол. — Извини, Лесик, в следующий раз не повторится. Пойдем, что ли? Угробов ругаться зовет.

В коридоре, освещенном двумя торцевыми окнами да рядом гудящих люминесцентных ламп, маленькая конопатая инспекторша из детской комнаты милиции втолковывает десятку подрастающих хулиганов основы жизни:

— Сила удара резиновой дубинкой в два, а то и в три раза сильнее удара ласковой маминой ладошкой по попе. Поэтому, для того чтобы быть достойными гражданами нашего общества, необходимо строить скворечники, обустраивать детские площадки, собирать металлолом и ходить строем.

— А мы не умеем ходить строем! — ухмыляется лопоухий пацан с синяком под глазом.

— А мы вас научим! — задорно отвечает инспекторша и свистит в свисток.

В коридор из дежурки вываливаются два омо-новца, выстраивают подрастающее поколение в колонну по одному и начинают отработку основных строевых движений. Лицом к стене, прямо марш по коридору и по одному для досмотра становись. Пацанам нравится. Особо смешливым веселые омо-новцы отвешивают шлепки за хихиканье.

— Идущий строем должен видеть сложенные за спиной кулаки впередиидущего товарища. Не горбиться! Четче шаг!

Баобабова задерживается на секунду поболтать с ребятами, а я распахиваю обитые дерматином двери с табличкой “Приемная”.

Рыжая секретарша Лидочка играет десятью пальцами на пишущей машинке. Впечатление такое, что в приемной работает отбойный молоток.

— Лесик! — расплывается она напомаженной улыбкой и разворачивается фронтом навстречу. Фронт не для слабонервных. — А я только что о вас думала. Что вы сегодня вечером делаете? У меня два билета на футбол. А хотите яблоко? А конфету? Давайте я вам чайку налью. А когда вы жениться собираетесь?

Жениться — до генерала не дослужиться. Рано мне об этом думать. Мама ругаться будет.

От дармового чаю отказываются только работники чайных фабрик. Но воспользоваться приглашением Лидочки не успеваю. Дверь чуть не соскакивает с петель, и твердой поступью входит Баобабова.

— Привет бездельникам. — Для Баобабовой любой человек, не побывавший на боевом задании, потерянный для общества индивид. Тем более секретарша. — Наливай и мне, чего добру пропадать.

Лидочка мгновенно прячет выложенное яблоко, убирает вазочку с конфетами и плюет в только что налитый стакан чаю. Она Баобабову не переносит. Может, завидует, а может, и чего еще по личным причинам. Женский характер — загадка.

— Мы к капитану, — сообщаю я, сглаживая неловкую тишину.

— Капитан занят. — Лидочка демонстративно отворачивается и с помощью скоросшивателя пытается забить выползший на волю гвоздь в расшатанной крышке стола. Гвоздь ловко уклоняется от скоросшивателя и уверенно тянется к свету гудящих люминесцентных ламп.

— Так мы зайдем?

Лидочка, представив себя комиссаром, тела которого добивается все отделение, преграждает дорогу к начальству. Вечно сохнущие красные ногти растопырены, ноги уверенно стоят на шпильках, в глазах — убежденность в собственных действиях.

— Только через мой труп.

Мария Баобабова, которая всем сердцем ненавидит гражданских секретарш, кулаком вгоняет гвоздь по самую шляпку, подходит к распятой у дверей Лидочке и, облокотившись на стену, презрительно осматривает охранное устройство в виде человека женского пола.

— Вызывали. Нас. Деточка, — последнее слово Машка цедит сквозь зубы, и я явственно слышу в голосе напарницы неукротимое желание размазать гражданское лицо, ни разу не сидевшее в засаде и не умеющее даже заколотить кулаком гвоздь в крышку собственного дубового стола.

Под пронзительным взглядом Марии сдавались в руки правоохранительных органов закоренелые уголовники и до зубов вооруженные бандиты. Плакали, просили убрать от них злобного прапорщика, обещали сотрудничать до конца дней своих, лишь бы не видеть тяжелых глаз Баобабовой.

Лидочка, поняв, что проиграла схватку, безвольно отползает по стенке в сторону рабочего места, прячется за печатной машинкой.

— Спасибо, — благодарю женщин за обоюдное сотрудничество и, просунув голову в проем, интересуюсь: — Пономарев и Баобабова в дверях топчутся. Заходить или завтра забежать?

—Да.

Истолковываю ответ как положительный. Втискиваюсь в кабинет. Баобабова следом. Успевает в двух словах выдать характеристику Лидочке, называя ее “рыжей дурой”.

В кабинете капитана Угробова сизый дым, засохший кактус на подоконнике и собственно сам капитан Угробов.

— Садитесь.

Пока мы с Баобабовой, отталкивая друг друга, боремся за право обладания единственным свободным стулом, капитан закуривает сигарету “Прима”. Других не признает. Задумчиво, без комментариев, пялится в окно, где дымится под жарким солнцем городская свалка. Пепел смахивает в ладошку. Ни один мускул не дрогнет на лице боевого опера. Пахнет паленой кожей.

, Машка оказывается сильнее. Плюхается на стул и довольно улыбается. Я отступаю к книжному шкафу, где на полках стоит единственная книга — Уголовный кодекс с простреленными буквами “о”.

— Расселись? Тогда начнем. — Угробов плюет в ладошку, там же тушит сигарету. — У меня три новости. Хреновая, поганая и совсем омерзительная.

— Давайте с поганой, — подсказывает Машка. Угробов переводит взгляд с городской помойки на Баобабову:

— Позвольте, прапорщик, в этом кабинете мне решать, с какой новости начинать! Ноги со стола уберите.

Присмиревшая Машка убирает не только ноги в новых армейских ботинках, но и бронежилет. Правильно ее капитан. Мы не в театре, а у начальства.

— Начнем с поганой новости, — самостоятельно решает Угробов. — Из министерства по здравоохранению благодарность пришла. Просят отметить грамотную работу наших сотрудников. Угадайте с трех раз, кого?

Мы с Машкой улыбаемся.

Два месяца назад пришлось нам выехать в область. В одном из поселков возникла сложная здравоохранительная обстановка. Заболевание жителей превысило все допустимые нормативы. Больницы переполнены, в поликлиниках очереди, врачи без сна, медсестры без выходных. Не успевают выписать больного из стационара, как непонятная болезнь возвращается снова. Симптомы всякие разные, но преимущественно заразные.

Врачи грешили на эпидемию, зеленые на плохонькую экологию, ученые на непрофессиональность и тех и других. По поселку поползли слухи о неизлечимой инфекции, занесенной инопланетянами. Когда нянечки объявили забастовку, а единственная спичечная фабрика встала по причине нехватки рабочих рук, администрация поселка приняла решение обратиться в наше отделение. А точнее, воззвало на помощь секретный отдел “Подозрительной информации”.

По прибытии на место мы с Машкой тщательно собрали всю необходимую информацию, опросили половину жителей, взяли где нужно пробы, собрали где не нужно анализы. И пришли к удивительному, впоследствии научно доказанному, выводу.

Мною, старшим лейтенантом Алексеем Пономаревым, была замечена странная любовь жителей больного населенного пункта к иностранной жвачке с космическим называнием “Орбит”. Как с сахаром, так и без. Одурманенные рекламой, жители пережевывали неимоверное ее количество. Продажа “Орбита” превышала реализацию хлеба, сахара, табачных изделий и даже исконно русского продукта — водки.

Проведя исследования, мы отметили, что жвачка вышеуказанного названия выплевывается быстрее, чем пропадают ее вкусовые качества. В результате улицы завалены белой массой. Тротуары покрыты ровным слоем того же названия. Дворники и мусоровозы не справляются с очисткой поселка.

Именно тогда я высказал мысль, в дальнейшем подтвержденную на самом высоком медицинском уровне.

Различные болезнетворные организмы, вирусы и мерзопакостные микробы, оседая на непережеванном “Орбите”, размножались в огромных количествах, приобретая из поколения в поколение новые свойства. Жестокая мутация и родовой отбор сильнейшего. Не знаю, может, зубы отрастали, а может, уже имеющиеся крепче становились. Так или иначе, подросшие не в лучшую сторону на иностранной жвачке отечественные болезни захватили поселок и населяющих его жителей.

Рекомендации отдела “Пи” были короткими и внятными. Запретить продажу вредоносной жвачки, повысить зарплату дворникам и сделать упор на наши, российские продукты жевания.

Через неделю из больницы выписался последний больной, вновь заработала фабрика, зеленые успокоились, ученые защитили докторские и кандидатские, поселковая администрация назвала одну из улиц в честь нашего секретного отдела.

— Объявляю. — Капитан чуть приподнимается с места, раздаривая благодарности. — Хорошо поработали, слов нет.

— А почему новость поганая? — вспоминает Ба-обабова.

— Потому что производитель жвачки подал в суд на наше отделение. — Угробов недовольно морщится. — А мы работать должны, а не по судам таскаться.

— Послать их всех, — хмыкает Машка.

Угробов странно так замирает, прищуренным глазом опытного оперативного работника рассматривает Баобабову. Долго рассматривает, даже мне неудобно становится.

— Кстати, о посылках. — Не сводя с прапорщика глаз, капитан на ощупь достает из ящика стола кусок черствого хлеба и слегка засохшую колбасу. Ест хлеб, запивая водой из графина. Колбасу только нюхает. Пригодится. До обеда еще далеко, и никто не знает, удастся ли ему забежать в столовую. — О посылках и не только. У вас, прапорщик, смотрю, много свободного времени?

— Ну… — почему-то смущается Машка, поправляя бронежилет.

— Знаю — много, — отвечает за нее капитан, давясь хлебом. — Мне с утра уже начальство все уши прожужжало. Все вас, прапорщик, вспоминают.

— А что такое? — От смущенности до возмущенности один шаг.

— А вы не знаете? — Угробов тянется к пульту дистанционного управления, но вовремя вспоминает, что телевизор в кабинете старенький, отечественный, без всяких таких штучек. Просит меня включить аппарат на возможно большую громкость.

Машка поджимает губы. Кажется, она знает, в чем дело. А я нет. И мне интересно.

— Если вам, лейтенант, интересно, то не на меня смотрите, а в телевизор, — советует Угробов, смахивая крошки со стола и отправляя их в рот. — Вот как раз сейчас и смотрите.

В телевизоре реклама. Какой-то лысый мужик купает ребенка. Намыливает детские волосы, поливает кипятком. Потом в кадре Появляется Цашка Баобабова, вся такая из себя, и, гордо выпячивая вперед нижнюю челюсть, заявляет в глаза многомиллионной армии зрителей:

— В детстве мой папа часто говорил, если, дочка, хочешь иметь такие же волосы, как у меня, всегда мой голову вот этим шампунем.

Идут титры.

Следующий рекламный ролик.

Баобабова гонится за преступником. Зажимает его в подворотне. Преступник сопротивляется. Баобабова бьет его по лицу. Преступник улыбается, сверкая зубами. Баобабова в камеру: “Семь зубов и все целые? Какой пастой вы чистите зубы?”

Титры.

— Пономарев, выключи эту гадость, — требует Угробов. — Значит, так, прапорщик. Через час объяснительную на стол. И давайте договоримся: или голову мыть, или Родине служить. Третьего не дано.

Баобабова, проникшись низменностью своего поступка, добросовестно кивает.

— Это была омерзительная новость. А теперь, завершая нашу встречу, разрешите доложить, зачем, собственно, я вас вызывал.

В кабинет заглядывает секретарша Лидочка.

— Ваша жена звонит. Сказать, что вы на выезде, или как?

— Поговорю. — Угробов зажимает трубку плечом и долго пьет воду из графина. В трубке щебечут воробьи и иногда кричит выпь. Реже воет сирена.

Баобабова от безделья вытаскивает нож и вырезает на капитанском столе замысловатые вензеля, в которых с трудом, но можно разобрать название нашего отдела.

Угробов давится и отвлекается от водопоя:

— Сейчас у Пономарева спрошу. Лейтенант, что такое Каппа?

— Урод японский, — объясняю я, просматривая статьи Уголовного кодекса. — Обезьянья голова, тело черепахи. Ноги лягушки. Живет в японских водоемах, топит и кушает неосторожных купающихся японцев.

— Спасибо, лейтенант. Сама такая!

Последние слова предназначены трубке. Вой сирен стихает, капитан швыряет трубку на место. Баобабова согласно кивает. У нее с капитаном одинаковая нелюбовь к телефонным аппаратам.

Капитан Угробов, чтобы успокоиться, несколько раз выхватывает из-под мышки пистолет, имитируя вооруженное убийство неизвестной личности.

— Простите, — говорит он, боясь встретиться с нами взглядами. — Супруга побеспокоила. Вы зачем пришли? Отгулы выпрашивать?

— Вы нас сами, вроде того, вызвали, — подсказываю, разглядывая начальство через дырки в Уголовном кодексе.

— Верно. Спасибо, лейтенант. Вызывал, вспоминаю. Новость хреновая, последняя. — Капитан поворачивается к сейфу, достает папку, швыряет на стол. — У вас свежее дело. Лейтенант, прекратите юродствовать.

Возвращаю Уголовный кодекс на место.

— Документы присланы утром. Дело срочное, нужное и секретное. Как и любая другая работа в вашем отделе. Спрашивать будут строго. Кто, кто? Да уж не наш общий друг, Садовник. Не стоит так сильно волноваться за больных людей. Сидит в психушке, и пусть сидит. Без него начальства достаточно. И все сплошь умные.

Присоединяюсь к Машке. Баобабова пододвигается, освобождая краешек стула. А про Садовника капитан зря так негативно. Мужиком Садовник был неплохим. Помогал как умел. Если бы не он, и отдела “Пи” не существовало бы.

— Вашему отделу, — повторяется капитан, — поручено разобраться с весьма необычным и подозрительным заданием.

— Других не имеем, — бурчит Баобабова, откидывая обложку папки. — А подробности и начальные сведения будут?

— Аэрофлотчики помощи просят. У них там сложности какие-то на аэродроме. Если точнее, бардак полнейший.

Требуем более четкое определение бардаку. Капитан не отказывается.

— Из присланных документов известно, что над аэродромом вторую неделю подряд кружится неопознанное воздушное судно.

— Тарелка, что ли? — сладко замирает сердце в предвкушении долгожданного контакта и настоящей работы. Надоело с рисованными тещами разбираться.

— Я же русским языком сказал — неопознанное судно. Но не настолько, чтобы вдаваться в панику. Воздушное судно типа самолет. Два крыла, один хвост. Колеса где положено. Судно отечественного производства, опознанное специалистами как “Ту-104”.

— А мы при чем?

Угробов вздыхает, недовольный сообразительностью личного состава.

— Две недели без дозаправки. Отечественный самолет над российским аэродромом. Но! На сегодняшний день неизвестно ни одно приспособление, способное держаться на лету так долго. Дирижабли не считаются.

— А если сбить? — предлагает Машка, рассматривая размытые очертания самолета. Фотографии сделаны с земли любительским аппаратом. — А как собьем, так и узнаем, почему так долго на посадку ребята не соглашались.

— Сбить не проблема. Сложность другая — некому соглашаться. С аэродромной башни пробовали вызвать экипаж. Никто не отзывается. Пытались привлечь самолет кострами. Черта с два: как кружил, так и кружит до сих пор. Вчера днем по специальной просьбе подняли в небо боевые перехватчики. Так вот. Летчики докладывают, что ими не замечено на борту ни одного живого существа. Ни экипажа, ни пассажиров. Даже стюардессы, обычно в свободное время пялящиеся в иллюминаторы, отсутствуют.

— За креслами прячутся? — предполагаю я.

— А ты, лейтенант, две недели пробовал за креслом отсидеться? Нет, лейтенант, самолет определенно подозрительный. Скажу больше. На аэродроме начинается паника. Диспетчера отказываются работать. Говорят, что прилетел так называемый “Летучий Ту”. Рассказывают разные страсти. Про привидения, про души погибших самолетов. Даже про аэродромный треугольник.

— Кто-нибудь заявлял об угонах или об исчезновениях с личных аэродромов?

— Все бумаги приложены.

Копаемся в куче справок, в отчетах, графиках движения, списках и фотографиях. Чуть слышно переговариваемся, выдвигая предварительные версии. Машка убеждена, что без вмешательства военных нам не обойтись. Я более миролюбив. Выдвигаю версию о беспорядочном бегстве экипажа и пассажиров с судна. Общественность, естественно, забыли предупредить.

Но в обе версии никак не втиснуть две недели кружения над аэродромом.

Краем глаза замечаю, как капитан, думая, что мы полностью погружены в разборку документов, стремительным движением откусывает от обеденной колбасы здоровый кусок и проглатывает не жуя. Стараюсь не обращать внимания на прожорливость начальства, хотя мог бы и поделиться.

— Что скажете, сотрудники? — Угробов сытно икает, закуривает замусоленный бычок. Заметно, как после сытного обеда его тянет в сон, но капитан стоически борется и остается в строю. Опыт и мастерство побеждают низменные желания.

— Выводы делать рано. — Как старший в отделе, беру груз ответственности на себя. — Но кое-что можно сказать уже сейчас. Истории известны подобные случаи. Считаю сравнение, приведенное летчиками, справедливым. Если в море мы имели призрак “Летучего голландца”, то, возможно, в данном случае правомерно появление в нашем воздушном пространстве призрака “Летучего Ту”. Народ просто так, ради красного словца, говорить не станет. Необходимо исследовать столь занимательный факт. Мы беремся.

— А куда бы вы делись, — хмыкает капитан, растирая шею. Очевидно, тревожат старые раны. — Только учтите, все должно быть проделано на законных основаниях. Прессе — ни слова. Иначе обвинят наше отделение и, в частности, ваш отдел “Подозрительной информации” бог знает в чем. Мы, работники милиции, должны бороться с преступностью. А уж потом со всякой чертовщиной. Все. Идите. У меня… — Лицо Угробова искажается в страшных судорогах. Это он так зевает. — У меня дел полно.

Капитан склоняется над служебными бумагами и рукой разгоняет перед собой дым. Расшифровываем жест как предложение убираться из кабинета и не мешать раскрытию очередного уголовного дела.

В приемной грохот механической печатной машинки, презрительные глаза Лидочки и отстукивающие обеденное время настенные часы. Перед тем как покинуть неприветливое помещение, Машка мстительно вытаскивает забитый ею же гвоздь. Каждый должен делать свое дело. Кто-то за преступниками гоняться, кто-то решать неподвластные человеческому уму происшествия, а кто-то и гвозди дыроколом забивать.

— Зря ты так с ней. — Закрываю плотно дверь приемной, где тотчас смолкают клавиши и слышится грохот дырокола об стол. — Личные отношения не должны влиять на служебные. Лидка нормальная секретарша. Чаем напоить хотела. Конфету предлагала.

— Завтра она тебя на футбол потащит, тоже пойдешь? — недобро кривится Машка. — Знаю я таких стерв. В голове только одно. Чужого напарника отбить, да и заставить его, дурака, гвозди в столе забивать. Пускай других ищет. Нет, Лесик, я своих напарников не предаю и не бросаю.

— При чем здесь гвозди?

— Да ни при чем. Я давно заметила, что Лидка на тебя глаз положила. Слышала, как эта лахудра перед убойщиками хвалилась, что, мол, Лесика из “подозрительного” в приемную переманит. Приказы распечатывать. Говорила, что стоит только яблоком поманить, как ты прибежишь.

— Глупости. — Я не спорю. Потому что не понимаю предмет спора. Что мешает мне заниматься расследованием преступлений и одновременно распечатывать приказы в свободное от службы время? Другое дело, что мне это самому не надо. Лучше я с Машкой в кабинете нашем побездельничаю.

— Глупости не глупости, но я тебя, Лесик, предупреждаю. Мне поручено тыл твой прикрывать и голову светлую беречь. Этим я занималась, занимаюсь и буду заниматься, пока работаю в секретном отделе “Подозрительной информации”. И если что… Ты меня знаешь.

Машку я действительно знаю. Мы уже год вместе. В смысле, работаем. Раньше, еще до образования на базе восьмого отделения нашего отдела, прапорщик Баобабова трудилась в специальном отряде по борьбе с особо опасной преступностью. Все больше под прикрытием. За год работы я убедился не только в том, что Машка умеет классно стрелять по любым мишеням из любого положения, отлично выкручивать руки преступникам и махать одновременно собственными руками и ногами, но и в том, что Мария отличный товарищ, верный нашему общему делу сотрудник и щедрый друг.

— У тебя деньги есть? Кушать хочется. — Баобабова поглаживает практически голый живот. — Угробов жмот. Видел, как колбасой чавкал?

Деньги есть. Остались после вчерашней зарплаты. И Баобабова об этом прекрасно знает. Она лично меня вчера домой провожала, чтобы я, не дай бог, в киоск по дороге не забежал.

Неподалеку от отделения есть небольшое, но, как считает хозяин заведения, очень уютное кафе. Нарезные батоны, мутный кофе, настоящий швейцарский сыр на картинках и пятнадцать стоячих мест. Обычно здесь обедают все сотрудники восьмого отделения, но сегодня кафе закрыто на спецобслуживание. У дяди Гриши, босса городской свалки и одновременно нашего внештатного осведомителя, день рождения. Все пятнадцать мест заняты. Общественность гуляет не только внутри, но и снаружи. Благо деревянных ящиков полно.

По старой дружбе виновник празднества выносит завернутые в прошлогоднюю газету бутерброды, конечно, без сыра и всего прочего. А также успевает слить информацию о том, что вчера ночью в районе западного крыла свалки были замечены неопознанные огни, принадлежавшие скорее всего инопланетянам. Или, на худой конец, конкурентам, забравшимся на чужую территорию.

Мы, в свою очередь, преподносим скромный подарок. Успокаиваем дядю Гришу, сообщая, что огни принадлежали дежурной машине, вывозящей на свалку просроченные папки с делами. Или, в крайнем случае, трупы конкурентов, проникших на подотчетную дяде Грише территорию.

Из кафе доносится песня “Русское поле”, и осведомитель, от всего сердца поблагодарив за ценные новости, убегает руководить праздником.

— Хороший мужик, — вздыхает вслед Баобабова. — Но тоже жмот порядочный. Наверняка сейчас кушают просроченную колбасу. Откуда, думаешь, у капитана кусок? С его-то зарплатой? С праздника притащили. Подмазались.

— Угробов взяток не берет. Предлагаю купить по шоколадке и закончить обед в кабинете.

Машка соглашается. Она всегда соглашается на правильные предложения. Тем более что у нас в отделе есть медный самовар, изъятый в свое время у злостных самогонщиков. Не беда, что от чая одеколоном прет, зато всегда кипяток под рукой.

Пока Мария растапливает агрегат старыми, оставшимися после всех культурных революций плакатами, рисую на папке с аэродромным делом большие красные буквы: “Только для отдела “Пи”. На секунду задумываюсь и маленькими буквами добавляю: “И для капитана Угробова”.

Наш отдел совершенно автономен. Раньше, когда еще Садовник находился не в психиатрической клинике, а на свободе, подчинялись ему. По сути, теперь мы никого с Баобабовой не слушаемся. Но по факту, если никому не подчиняться, то и работы не будет. Поэтому мы решили, что Угробов свой человек и, раз уж мы селимся на его территории, он имеет право знать, что творится в нашем кабинете. Нет-нет да и работку какую подкинет.

Угробов от предложения не отказался. И теперь посылает всех психов, всех “фьють-фьють” и прочих не в себе граждан прямиком к нам. Иногда, правда, и стоящие дела попадаются. Например, как с самолетом.

Бутерброды Баобабова делит поровну. Если у нее плохое настроение, тогда делит по-честному. Себе, как физической составляющей, больше, мне, как аналитическому центру, меньше.

— Когда займемся? — кивает на папку.

Осторожно наливаю в общепитовскую тарелку, найденную в бывшем Красном уголке, пол-литра чая. Старательно дую, боясь обжечься. Это только Машка может прямо из самовара черпать.

— Капитан сказал — дело срочное. И я с ним согласен. Представляешь, что творится в аэропорту? Все рейсы отменены, прибывающие самолеты отправляются на запасные аэродромы. А вдруг иностранная делегация? Да и пассажиров жалко. Им говорят, что погодные условия, но они-то видят, что все неправда. Самолет российской конструкции две недели над ними кружит.

— Кругом враги, — подытоживает Машка, опрокидывая двухведерный самовар и сливая остатки в кружку.

— Не враги, а подозрительные события.

— Точно. У меня тетка раньше стюардессой летала. Говорит, что для самолета две недели без дозаправки многовато. Я тетке верю. Кто посуду мыть будет? А я пока стол протру.

Не надо думать плохо. Мы с Машкой посуду по очереди, через день, моем. Впрочем, и обедаем мы через день, так что, выходит, мою я один. Еще один необъяснимый с человеческой точки зрения временной парадокс.

— Леш, мне оружие брать?

— Все бери. Пригодится, Ты же знаешь.

Баобабова знает. Когда работу поручает капитан Угробов, нельзя ничего сказать со всей определенностью. День может закончиться в степи, в лесной чащобе или в заснеженной тундре. Как, например, в тот раз, когда мы секретную базу в глухой и непроходимой тайге рассекречивали. Газеты о том случае не писали, но кто надо подробности знает. На самолете довезли, на парашютах сбросили. Поддержки никакой, инструкций никаких. Два дня плутали среди голодных медведей и одичавших туристов, пока разобрались, что к чему. Задание правительства выполнили, но каких это жертв стоило?

— Наручники брать?

— Нет, наручники, думаю, не понадобятся. В самолете никого нет, кого арестовывать?

— Были бы наручники, — ворчит Баобабова, — а преступник найдется.

Машка хлопает по бронежилету, проверяя, не звенит ли что плохо закрепленное. Поправляет на бедре складной полуметровый нож-мачете. Пистолеты, ясное дело, при ней. Все три. Или четыре? Амур на плече напарницы загадочно улыбается. Чуть слышно звенят колечки в ухе, предвещая отличный рабочий день. Шнурки армейских ботинок завязаны морским узлом и на всякий случай замотаны изолентой. Мария этому в спецотряде научилась. Чтобы шнурки не развязались и чтобы было чем рот слишком крикливому преступнику заклеивать.

— Я готова. Лесик, долго ковыряешься.

— Уже.

У меня вид вполне гражданский. Старенькие одесские джинсы, стоптанные китайские кроссовки, линялая майка и серый пиджачок. В кармане волшебная красная книжка. Оружия не таскаю. Машка на что?

Прихватываю папку с аэродромными делами. Выхожу вслед за Баобабовой.

В коридоре инспекторша по делам несовершеннолетних на личном практическом примере объясняет малолетним нарушителям общественного порядка, в чем разница между клеем “Момент” и таблетками. Инспекторша веселится, несовершеннолетние веселятся. Водят хороводы, изображают птичек. Угрюмы только два омоновца. Им не хватило двух часов строевой подготовки, чтобы доказать пацанам, как нехорошо попадать в милицию по пустякам.

— Поколение… — двусмысленно замечает Бао-бабова с высоты своего двухметрового роста. Она мне по секрету большому рассказывала, как целый год работала под прикрытием в местной малолетней банде. Банда специализировалась на попрошайничестве. Рассаживались на ступеньках гостиниц и выпрашивали у иностранных граждан банкноты крупного достоинства. Мне также известно, что Машку выгнали из банды из-за того, что она приносила в общий котел больше всех наличности. Жалели ее сильно иностранцы. А свои, видать, невзлюбили. Зависть человеческая не знает границ.

На улице издыхает жаркое солнце. Топится асфальт, от городской свалки несет польской “Шанелью” пятого номера, которую по акту вылили сотрудники контрабандного отдела. До речки донести не могли?

— На автобусе? Или на частнике? После того как мы угробили, да простит меня капитан за словоблудие, в тайге приписанный к отделу джип, начальство никак не желает пойти нам навстречу и выдать новое транспортное средство. Дядя Миша, наш завгар, уже полгода обещает собрать из ненужных запчастей что-нибудь на колесах. Но обещания на то и обещания, чтоб обещаться. А пока мы с напарницей разъезжаем по местам преступлений на свои кровные.

Решаем добираться до аэропорта на общественном транспорте. У Баобабовой никто и никогда не спрашивает билета или удостоверения. Верят на слово. Я же всегда плачу. Нет, корочками не пользуюсь. Мне их для других дел выдавали. Совесть потому что имеется. Простая старшелейтенантская совесть. Слово такое есть.

Автобус попадается пустой. По словам старенькой кондукторши, мирно дремлющей на задних сиденьях, народ в нынешнее время не торопится прописаться на вокзалах Аэрофлота, над которым кружит без устали страшный самолет.

— Почему страшный? — интересуется Баобабова, усаживаясь с кондукторшей. Собирать сведения не ее задача, но в нашем отделе инициатива ненаказуема.

Через громкоговоритель в разговор вступает водитель, пожилой дядечка в кожаной кепке.

— Потому что страну довели. Целый аэроплан круги нарезает вторую неделю, а им все по барабану. — Кому по барабану, водитель не уточняет. — Пассажирский грузопоток слабеет, заработки падают. Из аэропорта битком, обратно два-три идиота, вроде вас.

— Мы не идиоты, мы из милиции, — объясняю цель поездки, пока Машка не обиделась на идиотов. — Так почему страшный самолет-то?

Дядечка несколько минут молчит, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. В задумчивости пропускает пару остановок. Обиженные пассажиры с чемоданами швыряются вслед камнями.

— Смеяться будешь, лейтенант. — Дядечка резко крутит руль, объезжая яму. — Утром диспетчеров вез. Со смены. Нехорошие вещи рассказывали. Если для работы нужно, поделюсь.

— Очень нужно. — Достаю блокнот. Ручку дает, а может, и дарит, дядечка.

— Про то, что в аэроплане том никого нет, знаешь уже?

— Чего ж тут страшного?

Дядечка бросает руль и хватает меня за грудки. Лоб его покрыт мелкими капельками пота.

— А песни кто поет?!

Дотягиваюсь до руля. Мы хоть и на отечественном автобусе, едущем по отечественной трассе, но рулить хоть немного надо.

— Кто поет?

— А вот это уже твоя задача, лейтенант, разобраться. Врать не стану, сам не слышал, но ребята говорят, как только ночь наступает, слышатся с неба песни разные. Все больше непонятные для уха настоящего русского мужика. А на небе в это время кто летает? То-то же. Других аэропланов нет. Чего я тебе, лейтенант, объясняю? Сам разберешься, чай, не младший, а старший уже. Значит, заслужил. Руль-то ровней держи, ровней. Молодец, лейтенант. Когда надоест преступников ловить, обязательно к нам на автобазу приходи. Руки у тебя золотые. А то некому уже, понимаешь, автобусы мыть.

Возвращаю руль, перебираюсь к Баобабовой. Машка, задружившись с кондукторшей, объясняет старушке, в каком ателье шьют такие прочные, а главное — модные топики. Назначение связки гранат объясняет просто — фенечки. Кондукторша чуть не пищит от восторга.

— Маш, тебя можно?

Баобабова пересаживается поближе.

— Слышала, что мужик сказал? Поет кто-то в самолете. Может, ошиблись диспетчера?

Машка задумчиво поглаживает голову.

— Напарник, не тереби мозги. Прибудем на место, все выясним. Лично я думаю, ничего серьезного не ожидается. Мы ж не в Копенгагене — в России. У нас одна правда и закон один. Разберемся. Расскажи лучше, когда ты у Садовника последний раз был.

Вопрос о Садовнике до недавнего времени считался закрытой темой. Человек, усилиями которого был создан отдел “Подозрительной информации”, человек, который, не жалея ни личного, ни обеденного времени на борьбу со всякого рода агрессией по отношению к Земле, восьмой месяц находится на излечении. Нет, не в кремлевской больнице. В обыкновенной психушке. Взяли его на порче общественных газонов. Ромашки собирал. У Садовника действительно бзик имелся: лепестки у ромашек окучивать.

Думаю, взяли его внезапно. Иначе с чего вдруг Садовник растрепался, что он чуть ли не единственный спаситель человеческого общества и представитель неофициального правительства Земли, занимающегося проблемами безопасности планеты. За то и лечится. Для психиатров такая история болезни достаточное основание для изоляции.

— Недели две назад ходил.

— Мне неприятно говорить о Садовнике. Необычный он человек. Слишком много знает и слишком мало говорит.

— Лесик, можешь отвечать более развернуто?

— Нечего отвечать. Самого не видел, не смог пробиться. Санитары говорят, что сидит на койке, пускает слюни. Нянечки на него жалуются. Совсем старушек загонял с уткой. Выпиской даже не пахнет.

— Да… — вздыхает Машка. — Был человек, и практически нет человека. А помнишь, какими делами ворочал? Генералы шапки каракулевые перед ним ломали. Угробов моргнуть не смел.

— Чего уж там. Подъезжаем вроде?

В окнах показываются приземистые очертания аэропорта. Стоянка личного транспорта пуста. На въездной эстакаде ни одного автобуса. Зато огромная очередь желающих покинуть вокзал.

— Лейтенант, видишь, что творится? — Дядечка водитель специально для сотрудников милиции говорит в микрофон. — Аэропланы не прилетают, не улетают. А народ, как из дыры черной, на остановки прет. Полными автобусами в город отвожу.

Пробираюсь к передним дверям.

— Ты, батя, вот здесь остановись. Незачем народ беспокоить.

— А его беспокой не беспокой, он все равно беспокойней не станет. Ему ж все до плафонов. Ты, лейтенант, разберись здесь по всей строгости закона. Если помощь потребуется, завсегда готов. Сам помогу и товарищам передам.

Выходим. Автобус, фыркнув, ползет к остановке. Очередь, с чемоданами, сумками и рюкзаками, волнуется, проверяя нумерацию по ладошкам. Люди ругаются, толкаются, проявляя недисциплинированность и зачатки общественного беспорядка.

Маленький мальчик, с бумажным самолетиком в руках, с укором смотрит на меня. Словно спрашивает, что ж ты, дяденька лейтенант, порядок не наводишь? Отвожу взгляд. Хочу, но не имею права. Для другого вызван.

Автоматические двери вокзала никак не хотят распахиваться. Баобабова, вскрывшая за свою жизнь больше дверей, чем я консервных банок, проделывает проход сквозь железо и стекло.

Внутри аэровокзала пугающая тишина. Пассажиров не видно. Ни спящих, ни ожидающих, ни читающих, ни отлетающих. Обращаю особое лейтенантское внимание на табло. В графе прибытия только черточки. Все рейсы задерживаются на совершенно неопределенное время.

Над головой раздается соловьиный перелив, даже вздрагиваю от неожиданности.

— К сведению вновь прибывшего старшего лейтенанта Пономарева и прапорщика Баобабовой! — Женский голос говорит почему-то шепотом. — Просьба срочно подойти в Вип-зал. Вас ожидают!

Кто ожидает, зачем ожидают — никакой дополнительной информации. Странно.

— Выпь — это птица? — не к месту шучу я.

— Выпь, Лесик, это зал для крутых и богатых. Для тех, кого отстреливают без лицензии. — На Баобабову пустой вокзал действует по-своему. Напарница нервно озирается, ее рука тянется к табельному оружию. Амур в памперсе недовольно морщится, грозя тишине острой стрелой.

— Плохо быть крутым и богатым.

— Жаль, что мало кто это понимает.

Отыскать в огромном здании необходимое место достаточно сложно. Тем более в обстановке постоянного напряжения. На указатели надежды мало. Единственные достоверные стрелки ведут вниз, к платным туалетам. Все остальное засекречено хитроумными знаками. Возле пустого газетного киоска Машка неожиданно наваливается на меня сзади и валит на холодный мраморный пол.

— Не дергайся! У нас гости.

Из-за стоек регистрации нам машет белым платком человек. Так как в руках его не видно оружия, Машка ставит пистолеты на предохранители. Судя по форме, это один из сотрудников таможенного контроля. Баобабова без лишних приветствий интересуется:

— Чего хотел, служивый?

Таможенник, глотая окончания, торопливо объясняет, что его послали, что его попросили, что его заставили, а он не хотел.

Есть только два способа успокоить слишком возбужденного таможенника. Или дать на лапу, или дать по физиономии. Прапорщик Баобабова, высокий специалист в своем деле и достаточно тонкий психолог, выбирает второй вариант. Таможенник мгновенно приходит в себя и достаточно связно объясняет, что нас, то есть меня и Машку, ждут представители оперативного штаба.

В зале для особо состоятельных и почетных пассажиров сумрак. Свет специально притушен, чтобы не привлекать излишнего внимания. Чьего? Это еще предстоит узнать.

На сдвинутых креслах спит укрытый полковничьими шинелями генерал. Тот самый, который наградил меня именным пистолетом, а Баобабову нагрудным знаком “Отличник патрульно-постовой службы”. Под щекой генерала греется каракулевая папаха. Вокруг кресел несут вахту три полковника из личной свиты. Не спят, но дремлют. Полковники тоже в своем роде солдаты. Способность дремать в любом положении впитана с первым солдатским компотом.

— Накаркали, — толкает в бок Машка, намекая на разговор о генерале в автобусе.

Чуть в стороне от спящего начальства и дремлющих полковников столы, составленные прямоугольником. За единым сборным столом несколько человек в гражданском. Изучают нарисованную шариковой ручкой приблизительную схему самолета. Крылья воздушного судна несуразно маленькие, пассажирские места обозначены крестиками. Здесь же на столе переносная рация. Растянутая под потолком проволока заменяет антенну. На карте следы от жирных бутербродов и разлитого кофе.

Сопровождающий нас таможенник с чувством выполненного долга укладывается рядом с генералом, отпихивая его к спинкам. Генерал не против. Старая солдатская истина гласит — там, где один генерал замерзнет под одеялом, два генерала не замерзнут никогда. Таможенник, хоть и не особый чин, но тоже греет.

Полковники, разбуженные нашим появлением, трут глаза. Нелегка полковничья служба.

Один из них, медведь в мундире, на цыпочках подходит к нам.

— Полковник Чуб. Исполняю обязанности начальника оперативного штаба во время кратковременного отсутствия товарища генерала. Как я понимаю, старший лейтенант Пономарев и прапорщик Баобабова из отдела “Подозрительной информации”? Рад видеть вас на боевом посту. Разрешите представить состав штаба. Полковник Куб, мой зам. Это полковник Дуб, зам зама. А это полковник Зуб…

— Зам зам зама? — опережает полковника Баобабова.

Чуб подозрительно прищуривается:

— Для прапорщика вы слишком много знаете. Служили в разведке?

— Интуиция, — отвечает Баобабова, нагло улыбаясь. Врет. Работала она в разведке. Два дня под прикрытием. Потом кого-то из окна выбросила, и прикрытие свернули.

Полковник продолжает знакомить с личным составом:

— Директор аэропорта, начальник охраны, начальник таможенной службы, начальник комнаты матери и ребенка, уборщица на всякий случай, врач, а может, и не врач, но говорит, что врач. Проверяем по нашим каналам. Чай, кофе, сигареты?

— Ничего у нас нет, — отмахивается Машка.

— Могли бы и подготовиться, — обижается Чуб, сглатывая слюну. — У нас тут голодуха. Все сожрали.

— Товарищ полковник Чуб, нам бы узнать, что и к чему, пока ваш генерал спит.

— Генералы не спят. Генералы отдыхают, — сквозь сон уточняет генерал, переворачивается на другой бок и томно чмокает. Таможенник чудом удерживается на краю сдвинутых кресел.

— Доложить можно. Чего ж не доложить. — Полковник Чуб приглашает к столам: — Начальник комнаты матери и ребенка, подвиньтесь. Я вообще не понимаю, что вы здесь делаете?

— А генерал? — обижается начальник комнаты матери и ребенка.

Полковник Чуб сопит, но не спорит. Не время для посторонних разговоров.

— Самолет, опознанный специалистами самолетостроения как “Ту-104” отечественного производства, появился над вверенным нам аэродромом одиннадцать дней назад. Три дня ушло на то, чтобы убедиться, что никто отвечать на посылаемые запросы не собирается. Еще два дня начальник вокзала боялся рассказать о происшествии товарищам. В частности нам. Четыре дня мы решали вопрос — ложный вызов или нет. Неделю наблюдали, пытаясь понять, с чем имеем дело.

— Долго наблюдали. А нас-то зачем?

— Мы послали на разведку перехватчики и обнаружили, что на борту “Ту” нет живых существ.

— Простите, — перебиваю я полковника. — Что значит, нет живых существ? Вы подразумеваете, там наверху могли быть не только люди?

— Принимая во внимание обстоятельства, можно предположить все что угодно. Мы давно работаем над проблемой неопознанных летающих объектов. В нашем случае вынуждены признать, что самолет над нами принадлежит именно к таким аппаратам.

— По инструкции неопознанные сбиваются, — шипит Машка, которой милее всего звуки стрельбы, вывихнутых конечностей и канонады победного салюта.

— Никак невозможно, прапорщик. — Полковник внимательно осматривает Баобабову, будто только что увидел. Особое внимание привлекают баобабовские серебряные колечки на пупе. — Министерство обороны весьма заинтересовано в приобретении образца. Самолета то есть. Новые технологии, позволяющие держаться в воздухе две недели, беспилотное управление: все это, хоть и секретно, но жутко любопытно. Перед нами поставлена задача — захватить летающий объект быстрее, чем это сделают иностранные службы. Скажу вам по секрету…

— Полковник Чуб — находка для шпионов, — отчетливо произносит спящий генерал, переворачиваясь на другой бок. Таможенник снова чудом остается на креслах.

— Не надо нам ваших секретов. Если в деле участвуют военные, не понимаю, зачем здесь мы, сотрудники отдела “Пи”? У нас другой профиль. Вот если бы настоящая тарелка летала, тогда с удовольствием. Мы уезжаем.

Полковник Чуб нерешительно топчется, оглядывается на спящего генерала.

— Я не все вам сказал. Существуют обстоятельства, которые указывают на то, что с самолетом не все в порядке.

— Конкретней? Отсутствуют крылья? Хвостовое оперение? Или летает задом наперед?

— Вы, товарищ лейтенант, шутник. Обстоятельства следующие. Кто-то внутри поет песни, и иногда слышится конский топот.

Это совсем другое дело. Топот по нашей специализации.

— Будем сотрудничать. — Пожимаю руку полковника, принимая предложение поработать вместе.

Голоса — это серьезно. Обычно все начинается с голосов. Сначала шепотом с народом общаются, потом песни горланят. За время работы отдела “Пи” бывали случаи всякие. Но чтобы с пустого самолета песни пели? Несомненно, расследуемое дело войдет в учебники. Возможно, в книжках эту странность обозначат как шумовой эффект Пономарева — Баобабовой.

Полковник Чуб приветливо распахивает руки:

— Не желаете ознакомиться с планами самолета? Или в натуре посмотрите?

Генерал со спального места четко проговаривает: “Первым делом, мням, мням, самолеты, а натура, мням, мням, потом”.

Естественно, переворачивается.

Все смотрят на таможенника. По правилам волшебного числа “три” он должен наконец свалиться с пригретого чужим генеральским телом места. Это должно быть смешно. Но таможенник плюет на законы чисел и продолжает с невероятным упорством цепляться за краешек кресел.

— Ну и ладно, — говорит полковник Чуб, отворачиваясь к схеме самолета.

— Рано или поздно, — поддакивают остальные замы, зам замы и мы с Машкой. Закон чисел неумолим, но случаются осечки.

Наваливаюсь грудью на стол и тщательно, под комментарии Баобабовой, тетка которой до стюардесс работала на секретном самолетном заводе главным конструктором по обшивке кресел, изучаю схему.

— Это что?

— Крылья. — Машка чувствует, что время шуток прошло, и работает четко и немногословно. — Хвост. Не знаю. Опять не знаю. Топливные баки. Салон. Подвал. Без понятия. Туда же. А черт его знает. Ящик черный. Ящик белый. Холодильник. Пакеты использованные. Кабина. Командирское кресло. Штурвал.

— Почему круглый?

Откликается полковник Дуб, ответственный за представленные схемы. Стирает круглый руль, пририсовывает половинку баранки. Так гораздо правдоподобнее.

— А колеса где?

Полковник Дуб подрисовывает и колеса.

— Без прицепа?

Полковник тянется к хвосту рисунка добавить необходимую деталь, но его вовремя одергивают гражданские. Мне же сообщают, что прицепы в данной конструкции технически нецелесообразны и не предусмотрены.

— Определенно надо сбивать, — не унимается Баобабова, протирая ладошкой свой любимый пистолет.

— Требуется осмотр места происшествия. Подхожу к большому окну, выходящему на взлетное поле. В целях безопасности все самолеты собраны в кучу у одного из ангаров и оцеплены пожарными машинами. Само взлетное поле чисто. Садись, не хочу. Только редко кое-где высунется голова солдатика из оцепления, которому надоело прятаться в редкой траве.

Подходит начальник штаба, склоняется поближе и, озираясь на гражданских, сообщает, что:

— Есть две кассеты. Последние записи песен с “Ту”. Хотите послушать? За тридцатку уступлю. Нет? Ладно, вы мне нравитесь. Даром отдам. Впрочем, если честно, нет там ничего интересного. Помехи одни.

— Сами же сказали, что поет кто-то.

— Разве это песни? Нытье. Да такое, что сердце пошаливать начинает. Кстати, если понадобится, у нас “Скорая помощь” круглосуточно дежурит. Даже спирт есть. Берете, значит?

— Я послушаю.

Полковник на цыпочках крадется к креслам, где отдыхают, обнявшись, генерал и таможенник. Вытаскивает из уха непосредственного начальника наушники и извлекает из-под шинелей плеер. Приносит добычу мне.

— Только долго не слушайте. В сон тянет.

— Генерал спит, служба не идет, — чеканно, не шамкая, произносит генерал, переворачиваясь на какой, я уже запутался, бок. Запоздало срабатывает магия чисел, таможенника ловят расторопные полковничьи руки в двух сантиметрах от пола. Баобабова в восторге.

— Это наша работа, — смущаются полковники, укладывая таможенника на металлическую лавку, принесенную с улицы.

Отхожу подальше. Втыкаю наушник в ухо. Он все еще хранит тепло генеральской ушной раковины. Надо признать и не бояться того факта, что у генералов горячие уши. Это от природы не дается, а приходит с годами. Включаю плеер на воспроизведение.

— Как хорошо быть генералом!..

— Извините, не та кассета, — полковник самостоятельно меняет вещдоки местами. — Нет, товарищ лейтенант, это из личной фонотеки товарища генерала. Он с этими песнями и в атаку ходит, и с подчиненными разбирается. Наслаждайтесь, не буду вам мешать.

Щелкает кнопка. В мозг впиваются чужеродные, явно нечеловеческие звуки. Через мгновение понимаю, это голос диспетчера с вышки, который не выдержал психологической нагрузки и слегка сорвался. Через какое-то время все приходит в норму.

— “Борт с неизвестным номером! Отзовитесь вышке! Борт! Назовите свой бортовой номер! Уроды! Всем, кто меня слышит на неизвестном борту! Отзовитесь. Если слышите, покачайте крылом. Можно двумя. Если не слышите, помигайте иллюминаторами”.

Диспетчер в ухе неожиданно замолкает, и слышно, как играют волнами эфира всевозможные помехи. Хрипят, посвистывают, жужжат и шипят. Но и эти звуки понемногу исчезают. В голове, так же как на кассете, возникает тишина. Никаких таких запрещенных песен не слышу.

Три длинных гудка. Щелчок.

— Лейтенант… ш-ш-ш…

Вздрагиваю. Голос у меня в голове. Или кажется? Оглядываюсь, может, полковники шутят во время служебно-боевых действий?

— Хи-хи-хи… — Это точно в голове. Полковники, на которых грешил, за столом. Обсуждают что-то. Баобабова тоже не в пределах видимости. Про генерала и таможенника не говорю. Спят. Отворачиваюсь ото всех.

— Кто это?

— Хи-хи-хи….

— Эй! Кто вы?

Мне совершенно не страшно. А по идее должно быть. Но я за время работы в отделе “Пи” видел не только разъяренную Баобабову и недовольного капитана Угробова. Приходилось бывать в переделках более серьезных. Если кто центральную периодику не пролистывает, могу напомнить про историю с обезвреживанием летающей тарелки, которая занималась контрабандной перевозкой иностранных гражданок на территорию нашего города. Воронка от тарелки вот такая, а мне хоть бы что. Небольшая пересадка кожи на некоторые опаленные участки тела. Или хотя бы тот случай, когда…

— Лейтенант!.. Не спи…

Поправляю ухо. Голос в голове отчасти прав. Я, когда хочу быстро заснуть, вспоминаю особо опасные случаи из служебной жизни.

— Я слушаю вас. Назовитесь. У вас есть имя?

— Значит, не узнал.

— Мне для протокола надо.

— А-а… Если для протокола только. Мое имя… Выключаю плеер. Если предположение верно, то голос в мозгах исчезнет. И я не сумасшедший. Голоса не слышно. Включаю плеер.

— …балуешь, лейтенант? Кому нужна информация, мне или твоему отделу? Если не перестанешь отсоединяться, то…

Отключаю плеер. Делаю десять приседаний, пару раз отжимаюсь. Больше настроения нет. Показываю стекольному отражению язык. За спиной затихают полковники. Им впервые приходится воочию наблюдать за работой сотрудников засекреченного во всех отношениях отдела “Пи”.

Голос не подает признаков жизни, из чего делаю вывод — я совершенно нормален. Ненормальна кассета. Генералу слышится одно, полковникам другое. Всем остальным третье. А мне везет больше. Со мной разговаривают.

Подключаемся.

— Старший лейтенант Пономарев на плеере!

— Ну ты сволочь, Пономарев. У тебя совесть есть?

— Здесь вопросы задаю я. Назовите себя и место, с которого вещаете. Але, вы меня хорошо слышите?

— Слышу, — отвечает после некоторого раздумья голос. — А ты, лейтенант, другим стал. Зазнался?

— Не понимаю вас. Если хотите сотрудничать со следствием, сообщите место передатчика. Прием!

— Место хорошее. Санитары, правда, звери. Но я не обижаюсь.

Кажется, я слегка ахаю.

— Догадался, наконец, кто? — Голос хихикает.

— Не может быть. Как же так? Вы?

— А ты думал — мозги запарились?

— Откуда вы…

— Оттуда же, откуда всегда. Подожди минуту, санитарки за неважно чем пришли.

В ухе слышится грохот металлической посуды, кряхтенье и женское ворчание.

— Я на месте. — Голос возвращается. — Какие новости, лейтенант? Судя по тону, очередные неприятности? Или задание слишком таинственное? Баобабова далеко? Привет передавай. Слышал от доверенных лиц — бронежилет новый прикупила?

— К черту бронежилет! — взрываюсь я. Полковники заслоняют грудью спящего генерала. Кто знает, что в голове у старшего лейтенанта, болтающего с пустотой. — Каким образом вы со мной разговариваете? До ближайшего телефона двадцать шагов и толпа полковников.

— Сие таинство мне неизвестно, — признается Садовник. — Звоню тебе в кабинет, а меня напрямую соединяют. Значит, так судьбой прописано. Лейтенант, у меня мало времени. Да и мелочь заканчивается. С мелочью в нашем департаменте тяжело. Боятся, что глотать и выносить будем. Давай о главном. О работе.

Упираюсь лбом в стекло. В том, что Садовник нашел меня в трудную для отдела “Пи” минуту, ничего удивительного. Он нам всегда помогал как мог. Денег, правда, не давал, но морально постоянно находился на нашей стороне. Другой вопрос, каким образом голос Садовника слышен только при включенном плеере? С той самой кассеты, на которую будто бы записаны так называемые песни с летающего над аэропортом пустого “Ту”.

— У нас довольно критическая ситуация. Самолет в небе неуправляемый. Команда отсутствует, пассажиров нет. На запросы не отвечает, садиться не собирается. Но ваше присутствие не требуется. Лечитесь на здоровье.

В голове шорох раздумий.

— Самолет? Тушка?

Я ничего не говорил Садовнику о марке аппарата. А газеты в психушках читать запрещают.

— Думаешь, откуда знаю? — В голове возникает вопросительный знак. — Забыл, лейтенант, кем я до больницы работал? Мне по штату положено все знать. Дело твое пустяковое. Сам разберешься. Верю в тебя и отдел, моими трудами созданный. Я ведь, собственно, по другому поводу звоню. Пономарев! — В ухе явственно слышатся тоскливые нотки. — Лесик! Вытащи меня отсюда! Надоели утки, санитарки, манная каша и придурки. Вокруг ни одного нормального человека.

— Вы ж такой всесильный, — намекаю на членство в неофициальном правительстве Земли.

— Мы можем многое, но не все. Ты ж сам мент, понимать должен. Психушка — учреждение неприступное. За взятки не выпускают, а по уму не лечат. В общем так, лейтенант, монетки заканчиваются. И время. Идут за мной.

В голове шум борьбы, пыхтенье, звуки укусов и лягания. В какой-то момент Садовник прорывается к телефону:

— С самолетом просто. Смотри вокруг, лейтенант. Внимательней смотри. Решение в твоих глазах. И не вся правда в голове. Что ж вы, гады, так больно…

Хруст костей и длинные гудки. На пятом гудке приходит тишина, и почти сразу в ухе возникает музыка. Нечто невозможно тягучее и всепроникающее. Тихие колокольчики, грустная волынка и очень неприятный голос, жалующийся на жизнь:

— Где же ты, где? Машенька ясная? Где же ты, где? Машенька прекрасная?

Не успевает нудная песня дойти до финала, где находится та, кого ищут, как музыка обрывается, и голос, не Садовника, а совершенно чужой и незнакомый, даже мороз по спине, с глубоким продыхом шепчет в ухо:

—Кто?

С трудом вырываю из уха наушник, швыряю плеер на пол. Трескается пластмасса, разлетаются детали.

— Генерал ругаться будет. — Полковник Чуб на корточках собирает остатки некогда рабочего музыкального приспособления. — Вы не волнуйтесь. Мы все прошли через это. Два музыкальных центра, восемнадцать плееров. Это последний. Хорошо по мозгам дает, да? Почище стрельбы в тире. А вам что прислушалось?

Ничего не отвечаю. Не могу прийти в себя. Все перемешалось: Садовник, Баобабова, музыка, генеральский плеер.

— Где мой напарник?

— Напарница? Прапорщик Маша на взлетном поле. Ведет стрельбу по низко летящим целям. Если точнее, пытается сбить преступный самолет. Хотите посмотреть?

Как стреляет Машка, я видел не раз. Но на самолет, о котором столько разговоров, взглянуть стоит.

— От меня не отставать, особо не высовывайтесь, геройствовать не торопитесь. У нас здесь снайперов полно. На всякий случай. Иногда постреливают, так что не обращайте внимания. Ребята пальцы разминают.

Следую за полковником. Снайперам действительно не лежится на месте. Раза два рядом с головой пролетают пули. Полковник на стрельбу не обращает внимания — знает, что в своих солдаты не стреляют. Без особого, конечно, приказа.

Выходим на смотровую площадку. Вот оно — взлетное поле. Русское взлетное поле. Широта для души и самолетов.

К сожалению, полюбоваться стрельбой Баобабовой не получается. Израсходовав боекомплект, Машка пялится в небо.

— Верткий, зараза, — сообщает она, облокачиваясь на перила. — И наглый. Над самой головой специально летает, а попасть не могу. Сейчас на новый круг пойдет. Хочешь попробовать? — Баобабова занимает у полковника патроны, перезаряжает пистолет и сует мне в руки. Я отказываюсь. Головой работать надо, а не огневой мощью.

— Вон, вон, вон! — радостно вопит полковник Чуб, тыча в сторону горизонта палец.

Невольно отступаю от перил. На нас, абсолютно тихо и беззвучно, летит невообразимая громадина. Огромная серебряная птица, отбившаяся от самолетной стаи.

— Стреляй, Лесик! Стреляй, а то уйдет! — кричит Баобабова. Не дождавшись какой бы то ни было реакции напарника, выхватывает у меня пистолет и палит по кабине “Ту-104”. Палит красиво, широко расставив ноги, зажав оружие двумя кулаками. Десять выстрелов за пять секунд. Мировой рекорд, кто не знает.

Беззвучная махина стремительно надвигается на нас, кажется, еще немного и врежется в здание, погребая всех, кто внутри, и всех, кто снаружи. Но неожиданно задирает нос и, невероятно изогнувшись, стремительно набирает высоту. Мелькает хвостовое оперение, и глыба, серая на цвет и беззвучная на слух, исчезает в облаках.

— Нет, ты видел, лейтенант? Видел? Вертикальный взлет! Монументальное зрелище! Даже не скрипнул. — Полковник Чуб явно не в себе. Трясет меня за грудки, пытаясь рассказать то, чему я и сам только что был свидетелем.

Теперь мне все понятно. С такими летными характеристиками просто необходимо посадить самолет во что бы то ни стало. И непременно разобраться в деталях. В технических, конечно. Огромная масса, вертикальный взлет и посадка, завидная беззвучность. Я уже не говорю о двух неделях полета. Такие мелочи, как странное пение, отсутствие экипажа и явно гражданское предназначение, можно обсудить после посадки. А также задать предельно важный вопрос: какого хрена он здесь кружит и не летит на родные аэродромы?

К нашей возбужденной компании присоединяется полковник Куб. Оправдывая фамилию, он толст, низок и широк. Диаметр фуражки соответствует ширине плеч.

— Товарищи оперативные работники! — Он слегка порыкивает от усердия. — Генерал проснулся и просит на общее построение. По дороге товарищ генерал просил подумать над вопросом: куда делся его личный плеер и чем невосполнимая потеря грозит виновному?

Чуб незаметно сбрасывает со смотровой площадки остатки плеера. Я делаю вид, что ничего не замечаю. Мне тоже не хочется отчитываться за поломанную игрушку. С меня еще финчасть не все зарплаты удержала за погубленный в тайге джип.

За время нашего отсутствия на месте расположения оперативного штаба произошли серьезные изменения. Спальные места убраны, территория очищена от гражданского населения. Генерал проводит осмотр личного состава. Полковники построены в жиденькую шеренгу, ждут нашего прибытия.

Как работники совершенно другого направления, пристраиваемся с Баобабовой в конец шеренги. Машка весело вертит бритой головой. Игнорируя строгий взгляд генерала, перебрасывается с рядом стоящими полковниками шуточками служебного пользования.

Для особо недисциплинированных прапорщиков генерал вытаскивает шашку, берет ее на караул и гаркает:

— По званию и ранжиру в одну шеренгу… стнвсь!

Мельтешат полковники, пытаясь определить на глазок рост, звание и ранжир. По правую руку к генералу не лезут. Боевой начальник горяч сабелькой помахать. Может и не заметить полковничьих погон.

Успокаиваются, встав на положенные места, равняются по носкам до зеркального блеска начищенных ботинок.

— Рвнясь! Сми…ррна! — Генерал самолично проверяет выполнение команды. Обходит шеренгу сзади. Делает одному особо выпрямившемуся полковнику подсечку коленями. Полковник смешно приседает. Генерал доволен шуткой. Заходит во фронт. Умело, рукояткой шашки, распрямляет точным и сильным ударом кокарду на аэродромной фуражке полковника Куба. Делает шаг в сторону. Останавливается перед могучим, со следами многочисленных оспинок на лице, полковником Зубом. Упирается лбом в его грудь и кричит:

— Кому служишь, салага?!

— Служу Отечеству! — гаркает полковник, преданно сверля глазами генеральскую седину.

— Сколько до пенсии, салага?!

Полковник смущается, не в силах в уме подсчитать точное число дней и ночей. Что позволяет генералу, не нарушая устав внутренней и наружной службы, вмазать кулаком по грудине плохо считающего подчиненного. Полковник доволен. Быть замеченным и отмеченным на его тяжелой службе ой как нелегко.

Еще один шаг в сторону. Забавно шевелит усами.

— Я не понял?! Смирна стоять! Почему не по форме?

Баобабова, к которой, собственно, и адресована претензия, хмыкает. Дышит специально всей грудью, нарушая душевное спокойствие шеренги полковников. Вытаскивает из нагрудного кармана нового бронежилета удостоверение. Небрежно раскрывает. Генерал на мгновение теряется, но быстро берет себя в руки. Он понимает, что не в его силах что-то изменить. Прапорщик Баобабова — не полковник. И работает автономно, без учета званий собеседников.

— Развели… — что развели, не говорит, но ясно, что не образцовую милицию.

Со мной генерал даже мягок. Заботливо застегивает все пуговицы на пиджаке, разводит сильным ударом сапога носки моих кроссовок. Пытается отыскать на футболке следы плохо пришитого воротничка. Брезгливо рассматривает пузыри на джинсовых коленях и жалуется на плохое качество утюгов. После чего, чеканя шаг хромовыми сапогами, генерал марширует к середине шеренги, где, командуя сам себе, выполняет “стой” и “напра-во!”.

— Личному составу и временно не посторонним лицам приказываю! Приступить, невзирая на личные жалобы и неприятности, к операции по принудительному возвращению самолета марки “Ту” на посадочную полосу. Прапорщик Баобабова! Старший лейтенант Пономарев! Ко мне!

Генерал подходит к схеме “Ту”. Тычет в него шашкой.

— Это самолет. Он нам нужен. Живой или разбитый. Но лучше — целый. Высокие технологии, возможно, секретные. Срок, сверим календари, до завтрашнего обеда. Вопросы?

— Иди и возьми, — Баобабова нагла до неприличия. Но я с ней согласен. Отдавать невыполнимые приказы умеют только генералы и чуть выше.

— Есть вопрос, — опережаю генерала, который желает воспользоваться шашкой по прямому назначению. — Почему мы?

— Ну как же! — Генерал мгновенно добреет лицом. — Кто еще способен, кроме вашего отдела так называемых “Таинственных сообщений от истерического населения”, проделать такую работу? Капитан ваш, Угробов, как только о происшествии услышал, сразу мне позвонил. Предлагаю, сказал, своих ребят, — генерал смотрит на Баобабову и поправляется. — И девчат, конечно, в помощь. Они, то есть вы, такую заковырку любят. Любите же?

— Угробов негодяй, чтоб погоны его! — красиво возмущается Баобабова,

— Кстати, о погонах, — вспоминает генерал, оборачиваясь к топчущимся рядом полковникам: — Приказываю в целях обеспечения безопасности скрыть знаки различия.

Полковники, выполняя повеление начальства, быстро заклеивают погоны скотчем. Сам генерал секретность не соблюдает, игнорируя собственный приказ.

— Товарищ генерал, может, лучше группу захвата послать? — предлагаю я.

— Посылали, но не получилось. — Генерал прислоняется ко мне так близко, что чувствуется запах пороха, оставшегося на его усах со времен прошлой войны. — Я так считаю, сынок. Ребята из спецназа все реалисты. А мы имеем дело с неизведанным. Думаешь, я не понимаю, что с самолетом что-то не так? Думаешь, старик совсем из ума выжил?

— Нет, товарищ генерал, не совсем.

— И правильно. Я как только увидел его, сразу о вашем отделе вспомнил. Старые генералы ничего не забывают, сынок. Ни плохого, ни хорошего. — Генерал косит глаза на грудь, где у него на самом почетном месте болтается значок “За отличие в пат-рульно-постовой службе”, который ему Баобабова подарила в честь успешного завершения операции в тайге. — Я вам не приказываю. Я вас прошу. Дело сложное, может, и живыми не вернетесь. Не зря же специалисты из группы захвата оценили успешность операции как нулевую.

— Маловато. Плюс минус один процент.

— А вам с прапорщиком больше и не надо. И согласись, сынок, кому как не вам разбираться с самолетом, который порхает, словно воробей, хотя весит, как десять тысяч полковников после посещения полковой столовой? Пойми, сынок, у людей билеты на руках, а улететь не могут. Да и мы тут засиделись.

Баобабова, присутствующая при перешептывании с генералом, вздыхает и согласно кивает. Ей не привыкать рисковать бронежилетом. Риск — ее второе имя.

— Отдел “Пи” берется за это дело и согласен довести его до логического завершения. Мне только одно неясно, как мы в самолет проникнем, а если и проникнем, что там делать будем? Я лично в самолетах ни бум-бум.

Генерал от всего сердца обнимает сначала меня, потом Баобабову. Следом за начальством тянутся полковники, но преимущественно к Машке. Генерал останавливает поголовное братание, заявляя, что сегодня не Пасха и целоваться разрешается только после удачного возвращения героических сотрудников отдела “Пи” с задания. Полковники записываются в очередь.

— Теперь детали. — Генерал строг и суров. Куда только девалась отеческая забота и нежность? — У нас два варианта проникновения на самолет. Записывать ничего не надо. Мы работаем в режиме полной секретности. Вариант первый. По веревочной лестнице, которую скинут с пролетающего на бреющем полете “Ту”. Однако в связи с тем, что никто веревочную лестницу за прошедшие две недели так и не потрудился спустить, отметаем данный вариант как невыполнимый и берем за основу вариант номер два.

Баобабова многозначительно подмигивает. Генерал не так прост, как кажется.

— Объясняю суть. — Генерал освобождает руки, вручая шашку на хранение полковнику Чубу. — Внимательно следите за моими ладонями. Эта ладонь как бы “Ту”.

Ладонь-Ту с оттопыренным большим пальцем-крылом пролетает перед моим носом.

— А это… — Генерал запускает в полет вторую ладонь. —…Это специально подготовленный к работе отечественный кукурузник.

Труженик полей и воздушной почты выделывает замысловатые фигуры высшего генеральского пилотажа, демонстрируя высокие летные качества и надежную техническую конструкцию.

— В кукурузнике специально для нашего случая подготовлена выдвижная труба для перехода в другое летательное средство. За три дня механики сработали. Следите за самолетами. Летит “Ту”. Нет, вот это “Ту”. А это кукурузник. Вы внутри. Труба на полной готовности. Заходите на “Ту” сверху. Зависаете. Труба перехода выдвигается. Вы, старший лейтенант, и вы, прапорщик, переходите с одного борта на другой. Доставивший вас самолет уходит на запасной аэродром. Как вам?

Баобабовой, например, никак. Разглядывает ладони генерала, словно кресты на кладбище. Даже рот не закрывает. А я ничего, только нескольких вопросов не понимаю. Прошу повторить ход операции. Генерал старательно повторяет. Догоняем, нависаем, переползаем и отваливаем на запасной аэродром.

— А мы уже там, на “Ту-104”, будем? — Уточнение — мать безопасности.

— Предполагается, что да, — с твердой неопределенностью отвечает генерал, пряча самолеты с оттопыренными крыльями в карманы. — Инженера обещали, что у вас будет достаточно времени, чтобы прорубить отверстие, проникнуть внутрь и заделать пробоину обратно.

Сомневаюсь, но с начальством не спорят.

— После проникновения действуйте по собственному усмотрению. На связи с вами будут лучшие летчики. Пользуясь их инструкциями, постарайтесь посадить самолет. В крайнем случае, к месту падения мы подгоним все имеющиеся в наличии пожарные машины. “Скорая помощь”, опять-таки, на ваше усмотрение.

— Простите, товарищ генерал, — прерывает генерала Баобабова. — А летчика с нами по трубе нельзя спустить? Или сразу двоих. Основного и запасного. А мы, так и быть, с земли им поможем?

Когда генералы закусывают до крови губы, надо ждать убойного довода правильности предложенного плана.

— Прапорщик, я ценю ваше предложение, но извините, что напоминаю об одной детали. О голосе, который поет странные песни в том самолете. Хотите, чтобы летчики, на которых наше государство угрохало столько денег, сошли с ума, даже не приступив к операции?

— А мы не сойдем?

— Вы, прапорщик, давали присягу отделу “Подозрительной информации”. Значит, подготовлены к любым неожиданностям. А старший лейтенант Пономарев просто создан для решения задач, необъяснимых с нормальной, человеческой точки зрения.

Все, что говорит генерал, истинная правда. Что-то есть во мне такого, что позволяет совершенно иными глазами смотреть на, казалось бы, необъяснимые вещи. И я единственный на Земле, кто непосредственно общался с инопланетными пришельцами и остался после этого в твердом уме и с нормальной старшелейтенантской памятью.

— Маш, поговорить надо.

Прячемся от любопытных глаз за игровыми аппаратами.

— Маша…

Баобабова взрывается моментально, предчувствуя тему разговора:

— Что Маша! Я уже двадцать с чем-то лет Маша. До прапорщиков дослужилась. Не дура, если понимаешь, о чем я. Почему нас одних посылают? Две недели штаны на креслах протирали, а сейчас, значит, вспомнили? А то, что песни по ночам в самолете горланят, тебя не пугает? И самолет этот треклятый не пугает? А меня пугает. Все пугает. Я с живыми людьми работать хочу, а не с привидениями.

— Подожди… Дай сказать. Ты одно пойми. Перед нами уникальный шанс. “Летучий Ту”! Вслушайся в этот звук! Такого в мировой истории не было. Корабли, покинутые экипажем, были. Машины на тротуарах, забытые хозяевами, тоже были. Станция наша космическая одна-одинешенька на орбите сколько дней болталась. А вот самолетов… Не перебивай. Мы можем стать первыми. И единственными, кто узнает великую тайну. Прикоснемся, так сказать, к чудовищным познаниям. Тебя это не заводит?

— Меня, Лесик, другое заводит. Стрельба с обеих рук по убегающим от меня преступникам. А на самолете стрелять не по кому. Пустота. Ты у нас герой? А я, поверишь ли, нет. Я — слабая женщина, хоть и прапорщик, долгое время работавшая в специальной группе по борьбе с оголтелой преступностью.

— Значит, не пойдешь со мной?

— Не пойду.

— Бросаешь?

— Иди ты…

— Эх! — Презрительно улыбаюсь, как умеют презрительно улыбаться только брошенные в трудную минуту напарниками старшие лейтенанты особого отдела “Пи”. — Я думал, ты прапорщик, а ты….

В этом месте в иностранных фильмах главные герои, как правило, смачно плюют на ботинок трусливого напарника. Потом они долго дерутся, мирятся и дальше сражаются за счастье иностранного фильма вместе. Но плевать на ботинок Баобабовой рискованно. Прицельный удар с высоты двух метров по лицу любого старшего лейтенанта грозит госпитализацией минимум на месяц. Поэтому я ограничиваюсь имитацией.

— Тьфу на тебя.

Разворачиваюсь и иду к терпеливо ожидающему оперативному штабу. Генерал понимающе вздыхает.

— Женщина в команде, что мужик на кухне. Хочешь, с тобой пойду? Прикрою с тыла.

— Готовьте транспорт. — На предложение генерала не отвлекаюсь. Мне в небе работать надо, а не старика отхаживать.

Генерал что-то хочет добавить, наверняка рассказать о своей бурной гражданской молодости, но только отдает честь шашкой. А может, просто рука затекла.

— Транспорт в начале взлетной полосы. Доедешь на автобусе. Сопровождения не даю, опасно. Водитель человек проверенный. Внутри автобуса все необходимое.

— Снайперов снимите, — бурчу я, сбрасывая пиджак. — Товарищ генерал! Если со мной что-то случится…

— Обязательно маме передам, — клянется генерал, набрасывая на руку пиджак и пуская мудрую слезу. — Прямо сейчас и отошлем с посыльным. Знаешь, какие у меня посыльные шустрые. Через час на месте будут. Может, еще что? Примета такая есть народная. Побриться напоследок, ужин заказать, перекурить.

— Не курю я. Но все равно спасибо. И передайте Баобабовой…

— Все передам. — Генерал подталкивает меня к выходу из оперативного штаба, словно боится, вдруг передумаю. — Слово в слово. И от себя по-отечески добавлю. Чтобы знала, какого парня потеряла.

У выхода на взлетное поле меня действительно ждет автобус с низкой посадкой. На таких перевозят прилетевших или улетающих пассажиров, особенно тех, кто после полета не в состоянии самостоятельно задрать ногу на высокую ступеньку.

От автобуса скользит фигура. Это водитель из специального водительского подразделения. Смелее не бывает. На нем обмундирование сапера. Толстый зеленый панцирь, чтоб незаметнее на траве было, шлем с забралом, надежные, не чета моим кроссовкам, кирзовые усиленные сапоги.

— Накинь, лейтенант.

Надеваю каску. Прикрытый надежной рукой водителя, семеню к автобусу. На полпути над нашими головами пролетает озверевший “Ту”. Самого самолета не вижу, только неясную тень да воздушный толчок в спину.

— На бреющем пугает, — нервно объясняет водитель. — Поспеши, лейтенант. У нас минуты три, пока на новый круг не зашел.

Напряжение достигает наивысшей точки. Снайперы, засевшие на крыше вокзала, не выдерживают и открывают беглый прицельный огонь. Под ногами чиркают пули, обжигает виски. Водитель ругается, взваливает меня на спину и, петляя, торопится к автобусу.

— Не ходи по-маленькому, лейтенант! — кричит он сквозь свист пуль. — Прорвемся, лейтенант!

Мне ничего не остается, как довериться знающему человеку и вспомнить умную Баобабову, которая сейчас сидит в надежном укрытии и не рискует новым бронежилетом.

Не добежав десяти метров до распахнутых дверей автобуса, водитель спотыкается и сваливается на бетонку. Я кубарем качусь немного дальше.

— Нога! — стонет водитель, морщась от боли. Какой-то гад ящик с бананами рассыпал. — Иди один, лейтенант. Я сделал все, что мог. Самолет на второй полосе справа. Брось меня, лейтенант.

Но я никого не бросаю. Хватаю водителя за шиворот, волоку, стиснув зубы. Я не так представлял свою работу. Начальство обещало безопасную доставку. Почему я не поверил Машке? Почему я ей никогда не верю? Женское, а в особенности пра-порщицкое чутье — самое чуткое в мире. Это доказано научными исследованиями. Приведите прапорщика на склад с ветошью и попросите найти в развалах спрятанную банку тушенки. Лично засекал — меньше минуты. Ах, Маша, Маша, как же ты права!

Заталкиваю корчащееся тело в салон, прыгаю на водительское сиденье. Благо навыки управления крупными пассажирскими машинами я приобрел по дороге в аэропорт. В лобовое стекло врезаются капли дождя и снайперские пули на излете. Все так некстати.

— Гони, лейтенант! Гони!

Выжимаю педаль до упора. Автобус идет по мокрой бетонке юзом, но выравнивается твердой рукой старшего лейтенанта. К шуму дождя добавляется тяжелый грохот по крыше. Словно кто-то колотит булыжниками по автобусу, пытаясь прорваться внутрь.

— Не возьмете, гады! — Раненый, а может, просто вывихнувший ногу водитель из специального подразделения водителей стаскивает с плеча короткий автомат и, лежа на спине, начинает поливать свинцом потолок. Представляю, как в тонком железе образуются маленькие дырочки, в которые моментально затекает вода. Генерал ничего не говорил про вооруженное сопротивление.

Уже вижу стоящий в конце полосы силуэт нашего самолета. Рядом скачут крошечные фигурки летчиков, подбадривающие нас взмахами рук. Но радоваться рано. Водитель, залегший между кресел, именно так и говорит. У него кончились патроны, и, кажется, он горько плачет, потому что не может до конца выполнить приказ. Над головой раздается сильнейший грохот. Вот теперь и я вижу “Ту-104”. Пролетает над нами, едва не задев крылом. Нутром, наверное, чует, что по его душу старший лейтенант Пономарев едет.

Снова грохот. На крыше кто-то определенно есть. Иначе с чего водитель зубами срывает чеку на гранате и шепчет слова прощания.

В лобовое стекло неожиданно врезается что-то тяжелое. Инстинктивно отстраняюсь, прикрываю глаза. Но замечаю, что тяжелое похоже на здоровую лапу, срывающую работающие дворники. Мне уже совсем страшно. Стекло трещит, лопается на тысячи кусков, слышен звук разрываемого металла, и в салон вваливается новое действующее лицо. Залегший водитель на звук бросает гранату. Она врезается в приборную доску, отскакивает и прячется в кулаке пришельца.

— Совсем обалдели?! — кричит пришелец, и я вижу, что амур в памперсе ошарашенно грозит мне острой стрелой.

— Машка?!

— Нет, генерал с пенсионной книжкой!

Баобабова, скрипя зубами, стискивает в кулаке гранату. Ее слегка встряхивает, слегка откидывает в салон, прямо на блаженно улыбающегося водителя. В кулаке напарницы грохочет, сверкает и взрывается боевое вооружение. Пороховой дым быстро уносится из автобуса сквозняком.

— Тебя, Лесик, ни на секунду одного оставить нельзя. — Баобабова вываливает из пригоршни осколки и отряхивает ладони. Замечаю небольшой порез и чувствую огромную благодарность. Если бы не она, взорвалось бы все к аэрофлотной бабушке.

Как это у нее с гранатой получилось? Не знаю. Она частенько на свалку ходит тренироваться. Выучка и практика. И никаких чудес.

Машка зализывает ладонь, второй рукой цепляясь за водительское кресло. Скорость большая, слегка мотает по сырой дороге, да и я настолько возбужден, что забываю сбавить скорость.

Вернулась! Совесть окончательно не потеряла и приказ не нарушила. А в приказе том, давнишнем, ясно сказано прикрывать тылы старшего лейтенанта Пономарева и помогать в его трудной, а иногда и смертельной работе.

Баобабова просовывает ногу между моими замороженными конечностями и давит на тормоз. За автобусом образовывается черный шлейф резиновой гари, скрипит все, что может скрипеть. Автобус замирает в метре от радостных летчиков, которые так и не перестали махать руками.

— Спасибо, Маш. А я ведь знал, что ты меня не бросишь.

— Знал… — Баобабова рассматривает царапину, которая заживает быстрее, чем порез на собаке. — А чего ж стреляли?

— Это он.

Он — водитель из специального отряда водителей — счастливо улыбается. Судьба подарила ему еще один день жизни и встречу со смелой и даже где-то прекрасной незнакомкой. Он же не знает, что Баобабова — прапорщик.

Дарю водителю в честь знаменательной встречи каску. Пока Баобабова громко разбирается с водителем, общаюсь с летчиками. Они убеждают меня, что погода нелетная, что экипаж третий день без сна, что в таком неуравновешенном состоянии лететь чистое самоубийство. Сколько бы ни было слов, видно — эти люди боятся. Они же тоже не дураки, понимают, что “Ту” не просто самолет, а нечто необычайное и в высшей степени подозрительное.

У меня один довод — это генерал в каракулевой папахе, который любит махать шашкой.

Приказ есть приказ. Летчики, вспоминая генерала в самых теплых выражениях, забираются в самолет. Мы с Марией следом. В тесном салоне не протолкнуться. В наличии только два кресла, вдоль салона валяется ржавая труба, подпертая кирпичами.

— Чтоб не болталась во время взлета, — поясняет один из пилотов, высунувшись из кабины. — Смотрите сюда. Как только загорится зеленая лампочка, дергаете вот за этот рычаг. Оборудование само придет в действие. Дальше по расписанию.

Летчик прячется в кабине, оставляя нас одних подумать над вопросом, что по расписанию и что дергать.

Кукурузник рулит на взлетную полосу. Экипаж ждет воздушное окно. Взлетать, когда “Ту” пролетает над нами, невозможно. Турбулентность, понимать надо.

Молчим. У нас с Машкой такой уговор: перед сложным делом не надоедать друг другу душещипательными беседами. Каждый имеет право побыть наедине со своими мыслями. Просмотреть, может, в последний раз, семейные фото, почистить оружие, поправить снаряжение. Баобабова, например, снимает с голени ножик-мачете и со скучающим видом медленно оскребывает бритую голову. Не успела с утра в парикмахерскую забежать. Из-за чрезмерной болтанки кукурузника несколько раз режется, но, кажется, совершенно не замечает ран. Через десять минут экзекуции голова Машки становится похожей на изнасилованный скальпелем барабан.

— Знаешь, почему я самолеты не люблю? — Напарница нарушает договор, пододвигается поближе, чтоб в ухо посильнее и послышнее: — Мы как в самолете куда летим, так обязательно в дерьмо попадаем. Секретное учреждение в тайге помнишь? А на полюсе как нас чуть полярники не сожрали?

— Да, да! — перекрикиваю шум двигателей, соглашаясь.

— Чую, на этот раз больше повезет. — Баобабова, подтверждая собственные слова, многозначительно кивает. — Мы ведь пользуемся местными авиалиниями. А от местных вреда практически никакого.

Из кабинки появляется пилот с подносом. Сосательные конфеты, лимонад, свежая пресса. Я забираю лимонад, а Машка, как прапорщик с неограниченным объемом ладоней, сгребает с подноса конфеты. Ни тем ни другим воспользоваться не успеваем.

Загорается зеленая лампочка. Вскакиваем, вспоминая наставления пилота. Рычаг запуска не поддается, приходится просить помощи у Машки. Баобабова наваливается на свежее оборудование всем телом.

Днище под нами проваливается. Распахивается, как в нормальных самолетах для бомбометания. Труба, закрепленная с одной стороны к поперечному швеллеру двумя болтами на семнадцать, не веря своему счастью, обрушивается одним концом в пустоту.

Заглядываю в трубу. С интересом разглядываю круглый кусок проносящейся мимо земли. Неприятное для сердца зрелище.

Из кабины выбегает летчик. Знаками показывает, чтобы мы собрались на инструктаж.

— Через секунду мы зависнем над “Ту”! — кричит он, повторяя ладошками дислокацию самолетов. — Выравняем скорость, и вы можете туда.

“Туда” — значит в трубу. Для непонятливых и слишком возмущенных прапорщиков летчик стучит ногой по металлической дуре.

Баобабова, как и следовало ожидать, показывает, что с головой у летчика не все в порядке. Мне тоже не по себе. Одно дело теоретическая разработка, совсем другое — практическая. Страшно же!

Летчик широко обводит рукой вокруг головы, прикладывает кулак к груди, потом лупит себя по шее. На уровне подсознания понимаю, что хочет сказать товарищ. Есть приказ от генерала, который мы с Машкой должны выполнить, иначе получим от начальства по полной программе. Возможно, с последствиями.

Пока напарница пытается при помощи рук объяснить летчику, что ни в какую трубу она лезть не собирается, кукурузник занимает исходную позицию. Подозрительное воздушное судно “Ту” под нами, а если точнее, под трубой перехода. Неприятно сосет в области пищеварительного тракта. Одно успокаивает: такого в мировой практике еще не было. Значит, мы первые. Возможно, будем. Если не струсим. Инженеры не зря ведь работали, придумывали. Хотя, по моему старшелейтенантскому мнению, за такие выдумки пора гнать из инженеров в три шеи.

Уклоняясь от прямого контакта с Баобабовой, летчик тычет пальцем в часы. Пора, мол, друзья, отдать долг воспитавшему вас государству. Кукурузник, мол, долго зависать над “Ту-104” не в силах. Мощь не та.

Баобабова отчаянным жестом разбивает слишком умному летчику нос и, выкрикнув нечто отвратительное, сигает в трубу. Инженеры — молодцы, предусмотрели, что прапорщик Баобабова в бронежилете. Будь труба поуже, непременно застряла бы. Бросать напарницу — совесть не позволяет. Зажмуриваюсь, перекидываю ноги через края трубы и ухаю вниз.

Новые технологии рождаются и побеждают.

Почему-то вспоминается иностранный широкоформатный фильм, где опять-таки иностранные сотрудники милиции проникают в захваченный террористами самолет посредством похожей на нашу трубу конструкции. Что я хочу сказать: их инженерам до наших, как кукурузнику до вертикального взлета. Наша труба-то попрочнее. И аэродинамика получше. О стоимости разработки даже не вспоминаю.

Ноги упираются в спину Баобабовой. Как впереди идущая, Машка прорубает в “Ту” лаз, используя для этого мачете. Производимого шума не слышу, только гул ветра и ругань напарницы. Труба все-таки тесновата для рабочих операций.

Спина прапорщика исчезает из-под ног. Заглядываю вниз и с небольшим волнением вижу, как “Ту” начинает понемногу отходить от трубы. Расстояние между выходной дырой и прорубленным технологическим отверстием, в котором Баобабова призывно машет рукой, с каждым мгновением увеличивается. Передо мной встает выбор: или остаться в трубе, рискуя вывалиться из нее как без основного, так и без запасного парашюта, или же постараться свалиться в “Ту”, рискуя попасть не в крохотное отверстие, а прямо в объятия рассерженного генерала.

Решение, как всегда, приходит само по себе. На мою голову сваливается некий достаточно твердый предмет, и я, словно подбитый ангел, устремляюсь вниз. Удача на моей стороне. Солдатиком, вернее лейтенантиком, вхожу в технологическое отверстие, где меня принимает на руки напарница. Баобабова откидывает меня в сторону и ловит предмет, протолкнувший мое тело. Это деревянный ящик с рацией.

Машка срывает с ящика крышку и перекрывает только что прорубленное технологическое отверстие. Первый пункт выполнен. Нарушение герметизации “Ту” не грозит. Сквозняки отделу “Пи” не нужны. Сквозь редкие щели вижу, что кукурузник приветливо машет крьшьями, подтверждая удачный переход. Сейчас он вернется домой, и летчики, усталые, но довольные, будут пить чай и рассказывать Друг другу, какие они славные ребята.

Баобабова, не теряя драгоценных секунд, распаковывает походную рацию:

— Гнездо! Гнездо! Я — Наездник. Первая фаза прошла успешно. Прием.

— Хрю. — Это не Баобабова, а рация. И голос генерала следом: — Наездник, я — Гнездо. Отличная работа. Приступайте ко второй стадии.

— Приступаем. А что делать?

— Хрю. — Снова рация и генерал: — Действуйте по обстановке. Для начала советую отыскать следы экипажа. И сажайте самолет. Все посадочные полосы свободны. Земля ждет вас. Выходите на связь каждые десять минут. Удачи.

Рация прекращает хрюкать, лампочки гаснут, и из нутра ящика несет гарантийным ремонтом. Этого следовало ожидать. В нашей тяжелой работе не выдерживают даже надежные китайские батарейки.

— Приехали, — сообщает Машка, пиная рацию.

А я так думаю — пинать надо не дохлую рацию, а того, кто ее нам подсунул. Но генерал со своей командой далеко.

Время проникать в самолет и время его изучать.

Мы в отсеке, где обычно стюардессы разливают газировку в пластмассовые кружки и утилизируют пакеты, наполненные невыдержанными пассажирами. Чисто и прибрано. Нас никто не встречает. Тихо и грустно, как на солдатском посту в новогоднюю ночь.

Я уже освоился. Роюсь в шкафчиках в поисках газировки. Но полки пусты. Это не то чтобы подозрительно, но необычно. Ни один нормальный самолет не получит разрешение на взлет, если не запасся газированной водой.

— Лесик! — Баобабова, с пистолетами на изготовку, тычет стволами в сторону ситцевых занавесок. Слабые потоки воздуха теребят их, отчего кажется, что кто-то сейчас попытается пройти к нам. — Действовать будем или мародерствовать?

По стеночке пробираюсь поближе к занавескам.

Отгибаю краешек, заглядываю в салон и не верю глазам.

Полный салон трупов.

— Ты видишь то же, что и я? — Машка покусывает губы — нервничает.

Перепроверяюсь.

В каждом кресле мертвый человек. Сколько их всего, сказать навскидку сложно, но салон полон. Все пристегнуты, никто по проходам не шляется. Однако удивляет другое: у всех трупов отсутствует такая важная часть тела, как голова.

— А говорили, что никого, — шепчет напарница, подсматривая за трупами в щелочку занавески.

— Генералам верить — век правды не видать.

От вида большого скопления некогда живых людей слегка тошнит. Но сознание трезво оценивает обстановку, как теоретически безопасную. Трупы не бандиты с большой дороги, с кулаками не набросятся.

Машка знаками показывает, что она намерена скрытно ворваться в салон, чтобы произвести разведку боем. В целях обеспечения надлежащего прикрытия тянусь к пистолету, но Баобабова больно шлепает меня по руке. Мое дело расследовать, ее — прикрывать. То есть обеспечивать безопасность старшего лейтенанта Алексея Пономарева.

Наблюдать за тем, как работает Баобабова, одно удовольствие. Гибкое тело, не слишком закрытое от любопытных взглядов новеньким, без пулевых дыр, бронежилетом, стремительно врывается в проход между креслами, перекатывается несколько раз через голову. Стоя на одном колене, прапорщик обводит пистолетами салон, словно спрашивая, кто хочет получить пулю-дуру? На лице желание поскорее разрядить обоймы. Но мертвые на то и мертвые, чтобы ни во что не ввязываться. Сидят, родимые, и на Машку ноль внимания.

— Чисто! — Баобабовой на месте не стоится. Рвется дальше по проходу. Резко крутится, пытаясь охватить взглядом в полном смысле мертвое пространство.

Неторопливо бреду следом. Как нас учили. Осматриваю место трагедии. Сюда бы группу следственную, да не одну. А вдвоем здесь работы на год. Ничего, приземлимся, разберемся. А сейчас лучше никого не трогать. Только визуальный осмотр.

Поражает странная чистота и порядок. Не видно ни фантиков, ни брошенных газет. Словно взвод уборщиц прошелся с пылесосами, позабыв убрать в черные мешки самое главное.

Откуда взялись эти трупы? Почему без голов? Почему нет признаков сильного разложения? Что произошло здесь? Авария? Какая? И что это за авария, от которой пассажиры теряют головы? Удивляет и то, что все сидят, как на концерте в опере. Если что-то произошло ужасное — почему никто не вскочил, не взял соседа за руку, не кинулся на шею товарищу?

Как много вопросов. И совершенно нет ответов.

Задерживаюсь у туалетной комнаты. Если уж проверять, то проверять все. Естественно, внутри никого и ничего необычного. Хотя… Что это? Кусок стружки? Или след, оставленный некой таинственной силой? А может, остатки разыгравшейся здесь трагедии?

Из-за отсутствия подходящих мешков для сбора улик бросаю подобранный кусочек дерева в карман. Карман — не Сбербанк, надежность стопроцентная. Вернемся на землю, отдам в лабораторию. Там определят, для какой такой нужды разбросаны в туалетной комнате стружки?

— Лешка, иди сюда.

Баобабова стоит у дверей, ведущих в кабину. Внутрь не заходит. Нет, не боится. Не построено еще такой кабины, в которую Машка побоится зайти. Просто не хочет. Вот и все объяснение.

Заглядываю внутрь. На первый взгляд старшего лейтенанта секретного отдела “Подозрительной информации”, ни разу не бывавшего в кабине самолета, все как положено. Многочисленные лампочки, штурвал слева, штурвал справа. Рычаги ненужные, переключателей много. И все таит в себе необъяснимое чувство опасности.

— Разберись здесь. — Интересно, кто сказал Баобабовой, что она имеет право командовать старшим группой? Лично я ей такого права не давал. — Пробегусь по самолету. Посмотрю, может, и найду кого. Ты только, Лесик, зря ничего не трогай. И на всякий случай дверь за мной закрой.

Баобабова бесшумно исчезает, а я даже не успеваю остановить ее. Находиться одному в сердце самолета где-то даже непривычно, если не сказать, боязно. Это на земле, в любой боевой обстановке, старшие лейтенанты всегда герои. А когда вокруг техника, да еще незнакомая, а за спиной полный самолет безголовых трупов — лучше быть рядом с напарником.

Надежнейший способ перестать дрожать — выполнить указания Машки. Даром что прапорщик, а свое дело знает. Страх имеет свойство проникать к человеку через открытые двери, окна и преимущественно в темноте. С освещением у нас полный порядок. С окнами тоже без проблем. Какой дурак форточки в кабине самолета открытыми оставил?

Выглядываю в форточку и вздрагиваю. Черный силуэт всадника, у которого также отсутствует голова, проносится мимо и исчезает где-то в районе крыльев.

Да, крещусь. Да, три раза. И вспоминаю, кого положено. Что я, не человек?

Помня наставления Машки и все еще переживая странное видение, бросаюсь к дверям.

На глаза попадается хороший березовый дрючок. Им и подпираю белые, оклеенные пластиком двери. Дрючок откуда? Это вопрос не к отделу “Пи”. Я так думаю, что на каждом нормальном самолете отечественного производства должен быть дрючок, а если по-нашему, по-народному, полено. Зачем, зачем? Под колесо подложить, печку истопить. В баньке после экстренной посадки попариться. Если бы я, старший лейтенант Пономарев, знал ответы на все подозрительные вопросы, то сейчас бы зарабатывал деньги на каком-нибудь телевизионном шоу, а не пялился бы на улицу, точнее в небо, выискивая небесных безголовых скакунов.

Машка что-то долго. Конечно, самолет большой, инспекцию везде следует провести. Все понимаю, но за напарницу волнуюсь. Чай, не чужая, своя, из отдела “Пи”. Она всегда мне помогает. Например, бронежилет не пожалела, старый еще, когда меня из рук похитителей вызволяла. Двадцать четыре пули на грудь приняла, но вытащила из ожидающегося ада.

Похищение? В газетах же было! Банда зацикленных маньяков, которые не желали рассекречивания засекреченных документов по летающим тарелкам, похитила меня с целью выкупа. Сколько просили, не знаю. Мне с того ничего не обещали. Но Баоба-бова за сутки нашла подвал, в котором я с похитителями чай с печенюхами пил, и вызволила. Да, крови много было. Машка же мгновенно заводится, когда меня похищают. “Мать за свое дитя горло кому угодно перегрызет, а я за тебя, — говорит, — мир переверну”. Вот так она меня уважает. Вот такой она у меня прапорщик.

Вспоминаю, зачем я спустился по трубе в самолет. И про единственный в жизни счастливый случай вспоминаю. С мыслями приходит желание поработать на благо отдела “Пи”.

Пинцета, так же как лупы, при себе нет. Все в косметичке у напарницы, а она где-то в багажном отделении свидетелей ищет. Поэтому опускаюсь на колени и тщательно — сантиметр за сантиметром — изучаю помещение. Из всех предметов знакомым кажется только кресло. Присаживаюсь в него, как в наиболее безопасное место.

А ничего, удобно. Жестковато немного, но удобно. И даже где-то красиво.

Решаюсь и, пересиливая робость, поворачиваюсь к боковому иллюминатору. Летающего всадника нет. Зато есть перехватчик воздушных сил страны. Даже летчик виден в раскрашенном тузами шлеме. У самого перехватчика под крыльями много чего разного болтается. Аж крылья прогибаются. Сам водитель перехватчика замечает меня и, желая приободрить, поднимает оба кулака и изображает стреляющий пулемет. После чего расправляет ладони и демонстрирует падающий в крутом пике самолет. Это значит, что генерал через летчика передает нашему отделу горячий привет и чтобы мы держались молодцами.

Показываю товарищу в перехватчике большой палец. И улыбаюсь. Страна не забывает нас. Страна верит в нас. И страна прислала для моральной поддержки боевой перехватчик.

Красота какая! Солнышко торопливо бежит к далекому горизонту. Облака, как перья разорвавшейся подушки, кругом рассыпаны. Внизу, у вокзала, крохотный генерал проводит строевую подготовку полковников. Отлично маршируют, стараются. На нас внимания не обращают. Знают, что ребята из “Подозрительного отдела” справятся с поставленной задачей.

Но работа есть работа. Возвращаюсь к изучению приборов. Помнится, генерал говорил, что “Ту” две недели над аэропортом прогуливается. Почему? Где здесь датчик уровня топлива? Здесь много датчиков. Какой из них нужный, не понять.

В голову приходят кадры отечественных кинофильмов. Преимущественно про товарищей, которые “первым делом, первым делом самолеты…”. Кабинки у ребят были тесные, приборов минимум. Не то что здесь.

Осторожно поглаживаю штурвал. Он не хранит тепло чужих рук. Он холоден, как свиная туша в морозильнике. Еще одна непонятность. Изучаю лампочки. В мигании не замечаю никакого порядка. Азбукой Морзе здесь не пахнет. А если бы и пахло, все равно я в азбуке Морзе не разбираюсь.

Главное, при работе с неизвестной техникой, особенно с той, на которой сам находишься, не щелкнуть случайно ненужным тумблером. Последствия могут быть самыми значительными. Поэтому ограничиваюсь лишь визуальным осмотром. Конечно, следовало бы зарисовать расположение огоньков, кнопочек и ручек, но для такой работы необходимо привлекать дюжину профессиональных художников. А где их взять в открытом воздушном пространстве?

Дверь в кабину прогибается от сильных толчков.

— Лесик, я это. Открой своим.

— Свои на земле маршируют, — бурчу я, но требование напарницы выполняю. Иначе разворотит дверь, а с кого потом высчитают, когда упадем?

Вваливается Баобабова. На лице, как на чистосердечном признании, четко прослеживается, что нет никаких результатов. Только зря два часа по самолету шлялась.

— Охренели совсем, — говорит Баобабова, без всякой осторожности плюхаясь в правое кресло и закидывая армейские ботинки на мигающую панель. У меня чуть не стало плохо с сердцем. Но ничего, все обходится. — Представляешь! Все закоулки облазила. Как после гриппа. Никого. Даже боцмана не нашла.

— Боцманы на кораблях. А мы на самолете.

— Не все ли равно, — морщится Машка. — Главное, ни одной живой души. Одни эти.

— Сильно сомневаюсь. — Вспоминаю про явственного всадника. Я еще в своем уме, чтобы отличить галлюцинацию от физического тела.

— А тут и сомневаться не стоит. Мы, кстати, три сеанса связи пропустили. Генерал орать будет. Волнуется небось.

— Волнуется, — соглашаюсь я, обращая внимание на обстановку вокруг самолета. К знакомому перехватчику присоединились еще два. Справа и прямо по курсу.

— Ах вы… — почти ругается при командире отдела “Пи” прапорщик Баобабова, но вовремя останавливается. — Они же нас в клещи взяли. Лесик, ты что, не понимаешь? Если мы самолет не посадим, расстреляют нас, как особо опасный летающий предмет.

— Расстрелять и раньше могли бы, когда мы на земле с генералом болтали. Это почетное сопровождение. Мне летчик знаками сказал. Думаю, не стоит волноваться.

Ничто так не возбуждает прапорщиков, как назойливое сопровождение, особенно с боевыми ракетами под крыльями.

— Волноваться всегда стоит.

Баобабова хищно улыбается, показывает своему перехватчику кукиш и хватается за штурвал.

Словно в подтверждение ее слов мой перехватчик, который несколько минут назад передавал приветы от генерала, отстав на сотню метров, выпускает ракету. Вопрос — по кому не рассматривается. По нас, естественно. Оперативный штаб, решив, что лучшие его сотрудники бесславно не справились с поставленной задачей и не вышли в установленное время на связь, принял решение об уничтожении странного самолета. В груде металлолома тоже можно раскопать интересные разгадки.

— Врешь! Не возьмешь!

Штурвал, сжимаемый крепкими руками прапорщика Баобабовой, не сдвигается с места. Не помогают даже удары армейскими ботинками.

— Подсоби, Лесик!

Что остается делать старшему лейтенанту, попавшему в неслужебную обстановку? Только помогать озверевшей напарнице.

Налегаю на свой штурвал. Пыжусь, словно при получении очередного звания. Раздается хруст, штурвалы сдвигаются с мест и, под восторженные крики Машки, “Ту” послушно сваливается на правый борт. Глупая ракета проносится мимо, настигает впередилетящий перехватчик, и только чудо спасает его от уничтожения.

— Так держать! Лево руля!

Не понимаю, о чем это Машка, но кручу штурвал в указанную сторону. Полетать на настоящем самолете для старших лейтенантов сплошное удовольствие. В крутом вираже заходим над аэровокзалом. Высота полета, судя по быстро приближающейся земле, небольшая. Скорость, даже приблизительно, определить трудно. Но ясно видно, как генерал приказывает полковникам выполнить команду “Воздух”. Серые мундиры падают ногами в сторону приближающегося самолета. Проносимся над распластанным строем на минимальных высотах. Чуть не врезаемся в вышку, делаем резкий разворот над автобусной остановкой. Краем глаза замечаю, как суетливо разбегается народ, не дождавшийся последнего автобуса. Только мальчишка с бумажным самолетиком восторженно провожает взглядом нашу огромную тушу. Молодость — пора восторгов и неожиданных открытий.

— Справа два неприятельских самолета.

Баобабова вошла во вкус. Работает штурвалом, как я ручкой, заполняя протокол допроса. “Ту-104” под ее управлением крутится великовозрастной ласточкой, выполняя фигуры не просто высшего пилотажа, а умопомрачительные па, от которых у молодых лейтенантов мутится сознание и хочется поскорее пробраться в комнату стюардесс, где наверняка можно найти хоть один неиспользованный пакет.

В нас время от времени стреляют. Огненные росчерки проносятся очень близко. Разрывы то справа, то слева. Нам


Содержание:
 0  вы читаете: Легион Безголовый : Сергей Костин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap