Фантастика : Юмористическая фантастика : ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Новые приключения Пелисье, или Курочка Ребе : Антон Краснов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Новые приключения Пелисье, или Курочка Ребе

1

– У-у-у-у!!!

Увидев, что одна из мурен прямым курсом идет на него, вот-вот готовая разинуть пасть и всадить в аппетитное бедро француза свои мелкие крючковатые зубы, Пелисье отчаянно задергался и, утянув кувшин под воду, загородился от хищницы. Она врезалась мордой прямо в драгоценный трофей, и Пелисье до груди вылетел из воды: такова была сила удара. Пелисье заколотил ладонями по воде, стараясь распугать рыб, сужающимися кругами плавающих вокруг него, однако это мало помогало: маленькая ранка, нанесенная кинжалом Пилата, кровоточила, а хищные рыбы необычайно чутко улавливают наличие крови в водной среде и стремятся на кровь безошибочно…

Пелисье поплыл к спасительному парапету, белевшему уже в каких-то двадцати метрах от него. Впрочем, уже через несколько лихорадочных гребков стало ясно: он плывет слишком медленно, и если не выпустить кувшин, то его – не кувшин, а его, его, Жан-Люка Пелисье! – вскорости используют таким же манером, как закуски, которые он сам недавно поглощал в виридариуме, и рыбные в том числе.

Пелисье зажмурился и, выдав длинное скомканное ругательство, выпустил кувшин, и он медленно пошел на дно. Очередной Ключ, который уже казался обретенным, был утрачен.

Оставалась мелочь: спастись. А это было еще вопросом, потому что одна из акул закончила предварительное ознакомление с потенциальной едой и пошла прямо на Пелисье. Он видел ее длинное веретенообразное тело, бессмысленные черные глаза и разинутую пасть с рядами острейших зубов. Акула была не то чтобы очень большая, от силы метра полтора, но руку или ногу могла оттяпать только так, и Пелисье прекрасно это сознавал. Потому он еще интенсивнее заколотил руками и ногами, стремясь к парапету. Акула нагнала его у самого бортика. Она разинула пасть, уже норовя вцепиться Пелисье в ногу, но археолог ловко пнул ее этой самой босой ногой прямо в тупую морду. А когда она повторила попытку цапнуть его за конечность, Жан-Люк извернулся, с неожиданной для себя самого легкостью пропуская ее под собой, и со всего размаху врезал в единственное уязвимое место хищницы – в глаз. Акула разогнулась со страшной силищей, как выстрелившая пружина, и, врезав хвостом по поверхности воды, подняла тучу брызг. Зацепило и Пелисье, отчего он вылетел из пруда не хуже того, как это делают осьминоги, выскакивающие из воды за счет реактивной струи.

Чудом спасшись, Пелисье бросился бежать. Уже выбежав на прогулочную дорожку, с которой и началось его знакомство с виллой Валерия, он увидел флягу с вином, принадлежавшую настоящему Сервилию. Она выпала во время скоропостижного «задержания» Пелисье стражниками прокуратора. Перенервничавший Жан-Люк припал к вину и немедленно уничтожил всё содержимое фляги. Тут его развезло окончательно, и он прибыл к нашим героям, ожидающим его на берегу Генисаретского озера в некотором отдалении, в том состоянии, которое уже живописалось выше…

2

– В-вот т-такие дела, – объявил Пелисье, завершая свой веселый рассказ.

– Н-да, – резюмировала Ксения, – с вами не соскучишься, месье Пелисье. То вас рыба чуть не покусала, то Пилат обидел – клеймит, как скотину из табуна. Значит, он еще не прокуратор?

– Нет, он пока что собирается стать прокуратором, из-за чего и спорит с нынешним управителем Иудеи, вот этим самым Валерием, – уже не так сильно путаясь в словах, произнес Пелисье. – Такое впечатление, что им совершенно нечем заняться. Выдумывают из головы… р-разный бред!

– То, что вы упустили кувшин, очень печально, – сказала Ксения, – но если нам годится любой кувшин, из которого омывали руки Понтию Пилату, то легче не вылавливать из пруда эту проклятую посудину, из-за которой вы чуть не влетели в такие неприятности, а добыть новый.

– Прийти к Пилату и сказать: почтенный Понтий, а не согласишься ли ты омыть руки жидкостью вот из этого кувшина, а то они у тебя грязные и сальные, – ядовито прокомментировал Афанасьев, а Альдаир согласно хмыкнул.

– Ну хорошо, а что предлагаете вы? – не замедлил взъерошиться Пелисье.

Галлена переглянулась с Альдаиром и проговорила:

– В свое время Эллер, Альдаир, Коля Ковалев и присутствующий здесь Женя Афанасьев сумели войти во дворец фараона, обнесенный огромными стенами и охраняемый сотнями воинов. Разве сейчас мы не сможем проникнуть на виллу этого пьяницы прокуратора и взять то, что нам требуется? Главное, что Пелисье установил местонахождение этого Пилата. Полдела сделано. К тому же, насколько я поняла, римляне не пируют помалу, стало быть, Пилат еще там.

– П-пончик! – буркнул Пелисье. – Такая сволочь…

– Ты же еще недавно называл его своим другом и утверждал, что он поручил тебе дело, из-за которого ты можешь войти в анналы истории, так? – съехидничал Афанасьев. – А теперь костеришь его на чем свет стоит.

– А сволочь – она и в Иудее сволочь, – сказал Пелисье. – Нет, если вы такие смелые, то, конечно, можно навестить Публия Валерия в его уютном гнездышке… И п-проследить за чистотой рук Пилата. Вот только лично я… д-да… лично я… я что-то туда пока не рвусь.

– Это понятно, – отметил Афанасьев. – Да и нам нужен небольшой отдых. Мне-то – это уж точно, а про месье Пелисье я и вообще скромно умалчиваю.

– Да, – кивнула Галлена, – нам с Альдаиром точно нужно собраться с силами. Собственно, до сумерек мы достаточно бы передохнули, чтобы сделать вылазку на виллу.

– Тут на полпути к вилле Валерия есть рыбацкая деревня, – заявил Пелисье, укладываясь ничком на песок. – Я проходил мимо нее. Наверно, вон те бородатые особы оттуда и будут. Спросите у них насчет того, чтобы разместиться на отдых в одной из хижин. Хотя, к-конечно… могут и отказать. Скажут: а шо мы таки за это будем иметь?

– Ты говоришь таким непочтительным образом и с абсолютно неуместным здесь одесским акцентом не о ком-нибудь, а о самом апостоле Петре, – заявил Афанасьев. – Понятно? Вон тот бородатый товарищ, который чистит рыбу. Как сказал бы мой недавний спутник, вождь мирового пролетариата товарищ Ульянов-Ленин, столп церкви в молодости был представителем трудящихся масс и только потом поддался религиозному дурману.

Пелисье выпучил глаза и, кажется, протрезвел. Еще несколько минут назад это казалось невозможным.

– Ап… ап-по… Петр? – переспросил он. – И… погоди… А с ним второй тип, который… которого…

– Да. Его брат.

– То есть… апостол Андрей Первозванный, что ли?

– Совершенно верно. Если верить Библии, конечно. Жалко, что тут нет Коляна. Он всё-таки служил на Балтике, а Андрей Первозванный считается покровителем Российского флота. Даже морской флаг Андреевским именуется. А что ты так удивляешься, Пелисье? Только что познакомился с живым Пилатом, а наличие на берегу озера двух будущих апостолов тебя так смущает? Ведь тебе Пилат, если я не ошибаюсь, поручил найти Иисуса Христа, Мессию, не так ли?

– Сам Пилат пока что и не подозревает, что мессию так зовут, – сказала Ксения. – Ведь вы говорили, господин Пелисье, что сейчас двадцать шестой год от Рождества Христова?

– По крайней мере Пилат стал прокуратором именно в этом году, – заверил новоиспеченный личный сыщик Понтия Пилата.

Пока шел этот разговор, Альдаир приблизился к рыбакам и произнес:

– Могли ли мы остановиться на короткий постой в вашей деревне? Всего на несколько часов, а потом мы тронемся в путь.

Будущие апостолы (или кто они там) переглянулись, и Шимон ответил:

– У нас маленькая хижина.

– Мы сегодня же уйдем, – высокомерно произнес Альдаир.

Андрей смерил взглядом мощную фигуру Альдаира, свернул сеть и отозвался гудящим, как пчелиный улей, голосом:

– Если вы сумеете разместиться, то мы будем рады добрым людям. Еды у нас немного, но на один хороший обед для всех найдем. Только хотелось бы просить вас вести себя тихо, потому что наша деревня не привыкла к посторонним, а ребе Биньямин очень строг и не любит чужеземцев, потому что они могут замутить чистоту закона. Но он строг, но суть справедлив.

– Что за крючкотворство? – весело произнесла подошедшая Ксения. – Ребе Биньямин строг, но справедлив? Об этом есть хорошая история, которую можно назвать почти правдой. Приходят к раввину два иудея и спрашивают его: ребе, рассуди нас. Один начинает доказывать свое, кричит, размахивает руками, раввин его выслушивает и говорит: «Хаим, ты прав». Тут выступает второй еврей и тоже принимается доказывать нечто противоположное, раввин выслушивает и говорит: «Ну что, Мойша, хватит. Ты тоже прав». Тут подходит третий еврей, Соломон, и говорит: «Это как же так, ребе? Хаим говорит одно – и ты говоришь, что он прав. Мойша говорит совсем-совсем другое, и ты и ему говоришь, что он прав! Как же так?» – «И ты прав, Соломон».

Никто не стал смеяться, и уже через минуту вся компания в сопровождении двух рыбаков шагала по направлению к деревне. Афанасьев косился на небо. Судя по всему, собиралась гроза. Низкие серые облака закрыли небосвод, а на западе уже наливалась тяжелым свинцом огромная грозовая туча; ее изрытые бока отливали нездоровой синевой, толстое брюхо провисало, вот-вот готовое разверзнуться и пролиться на землю могучим очищающим ливнем. Ветер стал порывистым, нервным. Белые барашки пены заходили по поверхности еще недавно спокойного озера, и заметались беспокойно кроны деревьев, заполоскали кипы кустарников, взвихрилась пыль, мешаясь с прибрежным песком. Когда показались первые хижины, вокруг потемнело так, будто на землю грузно свалилась ночь. Туча, закрывшая небо, прорвалась сразу и столь обильно, что уже через минуту по земле, змееподобно извиваясь, хлестали целые потоки. Вода билась и бушевала, ноги уходили в сразу размягчившийся грунт, на глазах превратившийся в грязь. Черное тело тучи раскололо несколько молний, и сразу же вслед за ними раскаты грома сотрясли округу. В бредовых отсветах молний Афанасьев, Пелисье и их спутники увидели маленькую рыбацкую деревню, оказавшуюся удивительно жалкой на фоне разбушевавшихся стихий. Шимон указал пальцем на одну из хижин и, стараясь перекричать раскаты грома, широко разинул рот…

Но это было еще не всё.

В тот момент, когда наши путешественники готовились наконец укрыться от дождя в рыбацкой хижине, на склоне холма, ограничивающего деревню с запада, появились несколько всадников. Они скакали во весь опор, словно и не замечая грозы и ливня, и грязь снопами летела из-под копыт мчащихся лошадей. В одном из всадников Пелисье узнал того самого декуриона Деция, который должен был конкурировать с ним, «Сервилием», в поисках иудейского мессии.

Пелисье перепугался не на шутку. Возможно, Деций выследил его и теперь скакал, чтобы расправиться с нежелательным конкурентом. Ведь, верно, Валерий и Пилат заломили неплохую цену в качестве приза за разрешение своего дурацкого спора!.. А для римлян, как убедился Пелисье, все средства были хороши.

Пелисье метнулся, как вспугнутый заяц, и, нырнув между двумя хижинами, помчался не разбирая дороги. Внезапно вспыхнувшая боль в обожженном месте и между ребрами, там, куда Пилат шуточно ткнул кинжалом, подгоняла его получше любого допинга. Наверно, если бы сейчас рядом был судья с секундомером, обслуживающий соревнования по бегу на пересеченной местности, он зафиксировал бы выдающийся результат.

Археолог едва не запутался в сетях, которые кто-то так неудачно вывесил сушить возле своей хижины и, споткнувшись, влетел головой в какой-то сарай. Прогнившая доска не выдержала и лопнула, и Жан-Люк ввалился внутрь. Ему повезло в том, что внутри сарая оказалось какое-то неимоверное тряпье, смягчившее падение.

Пелисье рухнул наземь и так замер, прислушиваясь к звукам непогоды, сотрясающей утлые стены и непрочную крышу несчастного сарая.

Он рискнул пошевелиться только минут через пять. Да и то потому, что ему показалось, будто в сарае есть кто-то ЕЩЕ. Пелисье медленно повернул голову в ту сторону, откуда донесся до него странный шорох. Он уже приготовил себя к тому, что может увидеть блестящий шлем и латы римского легионера, который охотится именно за ним, несчастным пришельцем из другого мира. Человеком, коего по недоразумению принимают за какого-то болвана Сервилия, а этот Сервилий, черти б его драли, даже на лошади-то толком ездить не умеет и проламывает себе голову на ровном месте!.. Впрочем, о покойниках aut bene aut nihil20, как говорят эти понимающие толк в трупах добрые римляне.

Впрочем, ничего из того, что надиктовало воспаленное и подогретое спиртным воображение Пелисье – латы, перья на шлеме, грозный меч! – он не увидел. Вместо этого он разглядел в полумраке, царившем в сарае, чье-то улыбающееся лицо с редкой бородкой, длинным носом и широко поставленными глазами, цвет которых пока что не представлялось возможным определить. Человек подвинулся, его черты попали в мгновенную полосу света от сверкнувшей молнии, просочившегося сквозь дырявые стены убежища. Разглядев своего собрата по несчастью, Пелисье вздохнул с облегчением. У соседа оказалось доброе, чуть простоватое лицо, большие синие глаза и длинные вьющиеся волосы. Бородка совершенно не шла к молодому, свежему лицу. Насколько мог судить Пелисье, сосед был значительно моложе его самого. Кстати, Жан-Люку недавно исполнилось тридцать четыре, но он справедливо полагал, что каждую неделю жизни, проведенную в погоне за «отмычками», можно считать за год.

«Лет двадцать пять, – подумал Пелисье, и тут сосед улыбнулся. – Да нет, двадцать два… Молодой. Интересно, он тут тоже прячется?»

Пелисье неловко повернулся и зацепил поврежденным ребром доску, которая торчала из проломленной самим же Пелисье стены сарая. Археолог скрипнул зубами, и тут же он услышал голос своего соседа. Приятный, чуть глуховатый, с ровными интонациями. Человек говорил по-арамейски с легким акцентом (сирийским?):

– У тебя болит рана? Если хочешь, у меня есть хорошее болеутоляющее снадобье. Я всегда его ношу с собой.

И, не дожидаясь ответа Пелисье, он потянул из-за пазухи какой-то сосуд, из которого ловко подцепил несколько остро пахнущих белых лепестков, перемятых с какой-то желтоватой вязкой массой. Он пододвинулся к Пелисье, и последний, подумав, что терять ему в общем-то нечего, потянул тогу, открывая рану в межреберье. Умелые пальцы случайного соседа обработали рану. Пелисье стиснул зубы, когда человек накладывал на нее свое средство.

– Потерпи, сейчас станет лучше. Подожди… – нахмурился он. – У тебя… еще что-то болит?

– Душа! – буркнул Пелисье.

Такой ответ ничуть не смутил длинноволосого врачевателя. Он сказал:

– Это подразумевается само собой, раз уж ты скрываешься здесь. Я разумею телесный недуг.

– Откуда ты знаешь, что я скрываюсь?

– Так это написано у тебя на лице. Но сейчас не до беседы, раз ты страдаешь. Где твоя вторая рана?

Пелисье вынужден был покориться этому всеведущему диагносту и с неохотой предъявил последствие знакомства с Понтием Пилатом. Человек осмотрел клеймо и занялся ожогом. Это продолжалось около минуты или двух, потом лекарь сказал: «Всё» – и велел лежать неподвижно. Пелисье хотел что-то спросить, но человек перебил его:

– Не нужно. Переждем бурю, а потом ты пойдешь куда нужно.

Пелисье всё-таки спросил:

– Я хочу узнать твое имя. Ты мне помог. Признаться, я здорово перепугался сейчас, а ты меня успокоил. Как тебя зовут?

Странное чувство проникло в душу археолога: ему показалось, что даже в своей далекой Франции, в своем рабочем кабинете, под защитой полиции и всего стройного, безукоризненно работающего государственного аппарата Французской республики он не был в большей безопасности, чем здесь – в сотрясаемом грозой ветхом сарае… В пролом в стене вкатываются волны холодного влажного ветра, снопом летят брызги, ручеек сбегает сквозь дырявую крышу, а рядом на грязном тряпье сидит какой-то бородатый бродяга, которого Пелисье видит в первый и, скорее всего, в последний раз. Откуда, откуда взялось это странное чувство защищенности, откуда, из каких снов выхватились, засияли эти синие глаза напротив него, глаза на простецком лице, окаймленном дурацкой, иначе не сказать, реденькой бородкой?..

– Как тебя зовут? – повторил Жан-Люк.

– Меня зовут так, как тебе удобно звать меня, – следовал ответ. – Я не хочу причинять людям неудобство, если им не понравится мое имя. Ты можешь звать меня любым именем. Даже разными именами. Мои родители называли меня по-разному, так что я привык, не стесняйся.

– А откуда твои родители?

– Отец и мать бежали из Гамалы, моего родного города, в Египет, – ответил человек. – Ибо старейшины обвинили их в нечестии и хотели выдать на суд римлянам в Ерушалаим.

– А ты что прячешься?

Человек, которого можно было называть любым именем, еле заметно повел худыми плечами:

– Зачем прятаться? Я остановился переждать грозу, гнев от стоп Божиих, а та гроза, что идет от уст и сердец ненавистников, меня не страшит.

– Красиво говоришь, – сказал Пелисье. – Вот рыбак Симон тоже красиво говорит. Да и рыба у него вкусная, как говорит Женя Афанасьев. А куда идешь?

– В Ерушалаим. Говорят, что в окрестности города пришел тот, кого ждут уже долго. Тот, кого называют мессией, призванным спасти нас и дать истину, светлую и живительную, как эти белые лепестки, которые я положил тебе на рану.

Пелисье и в самом деле чувствовал, что ему становится значительно легче. Дикая боль, которая словно разорвала края раны сразу после того, как сосед Жан-Люка по сараю положил на нее свое живительное средство, сменилась легким пощипыванием, которое перетекало в тянущее, но не болезненное ощущение…

Пелисье кивнул:

– Да, спасибо тебе. Мне полегчало. Ты – врач?

– Да, меня учила врачевать моя матушка. В Гамале она славилась как знатная целительница. Но и мне, и даже ей далеко до того, о ком говорят, что он способен воскресить из мертвых и затянуть даже самую страшную рану. И я иду к нему, чтобы он исцелил и меня.

Пелисье, у которого кроткий вид человека вызывал смешанное чувство сочувствия, восхищения и одновременно желания рассмеяться с облегчением, быстро спросил:

– А ты болен?

– Я не знаю, – ответил человек, – но что-то не дает мне покоя, как если бы внутри меня поселилась какая-то невыводимая зараза. Я не могу сидеть на месте. У меня ноет сердце и перехватывает дыхание, хотя я молод и здоров как бык. А как твое имя?

– Жан-Люк Пелисье.

Человек, склонив голову, рассматривал археолога.

– Ты издалека, – наконец сказал он. – Я не вижу на твоих стопах ни единой частицы иудейской земли.

Пелисье воспринял это буквально и уставился на свои босые ноги, торчащие из-под заляпанной мятой тоги и щедро облепленные грязью. А человек, сидящий напротив, продолжал:

– И еще мне кажется, что нам по пути. Другое сердце вложено в мою грудь, оно отказывается биться в такт со многими из тех, кто остается в Иудее и дышит ее воздухом.

Пелисье поднялся и произнес:

– Не понимаю, откуда тебе известны такие подробности обо мне, но я в самом деле мог бы пойти с тобой одной дорогой. Ты ищешь мессию?.. Я тоже должен найти его, но вряд ли я стану это делать. Нет, странный ты человек. Нам не по пути. Меня ждут мои друзья, они здесь неподалеку, в доме братьев Симона и Андрея.

– Неизвестны мне эти добрые люди, – сказал человек, – зато в доме рыбака Зеведея, который живет в этой же деревне, мне приходилось бывать. Зеведей и жена его Саломея, и сын их Иаков обрадуются нам, как родным. Пойдем, Иоханан…

– Как ты меня назвал, путник? – переспросил Пелисье и тут же вспомнил, что Иоханан – это древнееврейская форма имени Иоанн, что по-французски как раз и будет Жан.

– Я назвал тебя так, как ты сам велел тебя звать, – ответил человек. – Пойдем. Гроза заканчивается, а я голоден. О твоих друзьях не беспокойся, ты скоро соединишься с ними.

Повинуясь какому-то мгновенному порыву, Пелисье встал и последовал за человеком, этим юнцом младше себя лет на десять. И только снаружи, под струями уже утихающего дождя, он подумал, что этот странник, истово ищущий мессию, может оказаться одним из тех АПОСТОЛОВ, что призваны Христом, согласно библейским канонам, для «ловли человеков»…

3

Ребе Биньямин был чрезвычайно зол.

Во-первых, в синагоге прохудилась крыша, и в результате недавней грозы вода просочилась внутрь и намочила свитки Торы и хранящиеся прямо в синагоге опресноки, более известные современному читателю как маца. Во-вторых, среди рыбаков, которые чтили иудейский закон под мудрым руководством ребе Биньямина, пошли слухи о каком-то мессии и царствии небесном, которое тот обещал всем примкнувшим к его учению. Ребе Биньямин, не терпящий инакомыслия, уже наорал на старейшину деревни, старика Зеведея, однако тот только хлопал глазами. А в-третьих, у ребе Биньямина стащили любимую курочку, блюдо из которой ребе рассчитывал вскорости откушать. Весь сонм этих несчастий и недоразумений обрушился на седеющую голову мудрого ребе в самый неподходящий момент, когда к нему в дом явились римские солдаты и в непарламентской В форме рекомендовали указать местонахождение так называемого мессии, который должен бродить где-то в округе.

Ребе развел руками и, глядя на декуриона Деция, возглавлявшего небольшой отряд римлян, сказал жалобным голосом:

– Господин, ну что я могу сказать? Разве могу я знать, где находится тот, кто смущает мой народ и не чтит закон? Да я первый бы указал, где тот, кто богохульственно зовет себя мессией.

– Разве никто не появлялся в вашем поселении? – грубо спросил Деций. – Ведь я слышал, раввин, что этот бродяга, который якобы воскрешает из мертвых, исцеляет прокаженных и изгоняет бесов, ходит из города в город, из поселения в поселение…

– …и топчет иудейский закон! – с жаром воскликнул ребе Биньямин и, вспомнив об украденной курочке, озлился еще больше. – А в рыбацкой деревне у рыбака Зеведея и у братьев Шимона и Андрея, сыновей покойного Ионы из Вифсаиды, я слышал, остановились какие-то чужеземцы! Откуда взялись, из каких земель – то мне не известно, ибо весь я в заботах, благородный декурион! Не иначе как эти постояльцы украли мою курочку, потому что местные не посмели бы, боясь моего проклятия!.. Ибо наш иудейский закон сурово карает за воровство.

– А ну-ка, поподробнее про этих чужеземцев, – сказал Деций, бесцеремонно присаживаясь на табурет. – Кто такие, откуда и что тут делают. Да поживее, раввин, а то у меня мало времени!

– Ничего о них не знаю, – затараторил ребе, – известно лишь только, что они остановились у Зеведея и у братьев, сыновей Ионы – Шимона и Андрея. Я же сказал вам!

– Где живет Зеведей и эти братья?

– Да они живут рядом, через дом. – И ребе старательно объяснил, как пройти к жилищам людей, которыми интересуется благородный декурион Деций. – Зеведей живет с женой и с сыном Иаковом, больше там никого быть не может, если кто четвертый – тот чужак! А Шимон, прозываемый Кифа, и брат его Андрей живут вдвоем. Правда, у Шимона была жена, но она то ли умерла, то ли переехала в Капернаум к своим родителям. Правда, я не слышал, чтобы Шимон Кифа просил развода с той женщиной у меня или другого раввина, а у нас с этим строго.

– Понятно.

– И посмотрите, добрый Деций, нет ли там в хозяйстве Зеведея или Шимона лишней курочки, такой беленькой с черными пятнами на груди. Или принюхайтесь, не стряпают ли блюдо из курицы и…

– Да что ты такое несешь, еврей?! – заорал добрый Деций. – Я действую по указанию самого прокуратора, а ты мне плетешь небылицы о каких-то пропавших курицах!! Смотри у меня!..

И декурион хлопнул дверью так, что посыпалась побелка и отвалился увесистый пласт штукатурки. Ребе смотрел вслед ушедшим и машинально бормотал: «Ну что же, трудно курочку посмотреть, что ли?.. Всё равно будет погром… Курочку… Боже всеединый… ну… э-эх!» Не успел ребе пожаловаться Иегове на жизнь, как декурион вернулся. Ребе втянул голову в плечи и зажмурился. Декурион Деций, впрочем, не стал применять к ребе Биньямину физического воздействия, как опасался раввин. Он просто произнес, и даже не так грубо, как раньше:

– Вот что я хотел у тебя спросить, Биньямин. Не приходил ли к тебе такой человек… Довольно толстый, но подвижный, в розовой тоге, с намечающейся лысиной и бегающими глазками? Не спрашивал ли про… про то, точнее, про того, о ком спрашивал я?

– Н-нет, – помотал головой ребе и, решив воспользоваться счастливой переменой в настроении декуриона Деция, снова хотел ввернуть про пропавшую курочку, однако же посмотрел на мускулистые руки римлянина и его увесистый меч и передумал.

– Не было такого?

– Нет.

– А ведь он должен быть где-то поблизости, если верно то, что я слыхал про этого оборотистого Сервилия, – вслух размышлял Деций. – Ну ладно, бывай, раввин.

И добрый Деций ушел вместе со своими солдатами, оставив ребе Биньямина оплакивать судьбу своей курочки и проклинать злобных и нечестивых гоев, от которых все неприятности на головы народа Израилева. Ребе горевал, а Деций направился прямиком к братьям-рыбакам, параллельно поручив двум легионерам проверить дом Зеведея, в котором также могут оказаться подозрительные лица.

Войдя в хижину братьев Шимона и Андрея и, разумеется, сделав это без всякого стука или предупреждения, Деций увидел, что хижина пуста, и лишь в углу лежит какой-то человек и оглушительно храпит. Этим спящим оказался Альдаир (отнюдь не человек!), который мирно спал после утомительного перемещения в древнюю Иудею. Деций приказал немедленно разбудить диона. То, что этот белокурый здоровяк совершенно не походил на местного, было совершенно ясно декуриону, потому что он был далеко не глуп и умел отличить римлянина от еврея и египтянина от эллина. Правда, спящий в хижине тип едва ли мог принадлежать к одному из перечисленных народов, сообразил добрый Деций. Скорее он похож на одного из тех диких галлов или свирепых неотесанных кельтов, с кем воевал еще славный дед декуриона. Но что галл или кельт может делать в Иудее?.. С этим нужно разобраться.

Вооружившись этой мыслью, Деций принялся трясти спящего за плечо, а потом, удостоверившись, что тот продолжает спать с самым безмятежным и возмутительным видом, кольнул его мечом в бедро.

Только тут дион открыл глаза.

– Эй, варвар!.. – Таким замечательным манером любезный декурион Деций начал беседу.

Альдаир, которому приходилось натыкаться и на менее нежное обращение, нисколько не смутился. Он чуть приподнялся на своем ложе и заговорил в традиционной дионской манере, то есть выспренно и с известной ноткой высокомерия:

– А ты кто таков, чтобы вырывать меня из объятий сна, о воин? Смотрю, ты обнажил меч на безоружного? Наверно, ты очень храбр. Поднимется рука? В таком случае тебе пристало обнажать не меч, а то, что обычно поднимается при взгляде на женщину! И с этим не ко мне, а к какой-нибудь…

Тут дион применил соленое словечко, максимально конкретизировавшее его предыдущие слова. Альдаир не выспался и потому, согласно известному принципу «меня – будить?!», был очень язвителен.

– Где твои сообщники? – заорал взбешенный Деций.

– А они пошли на озеро. Там какой-то фокусник выступает, что ли. Или чудодей, я спросонку не разобрал, да мне и всё равно. Их всех Шимон, хозяин тутошний, взбаламутил. А теперь пошел вон, не мешай спать.

С сим Альдаир повернулся на другой бок и захрапел. Добрый Деций едва удержался от того, чтобы всадить ему в спину меч, однако удержался: вспомнились саркастичные слова этого сонного здоровяка о том, у кого и что должно подниматься…

Деций в сердцах плюнул на пол, осквернил воздух вульгарным ругательством, развернулся и, пнув ногой дверь так, что она вылетела на улицу, выскочил из хижины. Только на вольном воздухе он стал переваривать услышанное. Пошли на Генисаретское озеро слушать какого-то фокусника, чудодея?.. Послушайте, добрые римляне!.. А не тот ли это тип, которого ищут Пилат и Валерий и за коим должен охотиться этот хлыщ Сервилий? Нужно немедля проверить!

– Коня мне! – завопил Деций и дал пинка одному из легионеров. – Быстро коня, ленивые ротозеи! Не слышали, что ли, как с вашим начальником обращались в этой проклятой хижине? Ну, ничего, я тут со всеми разберусь! И с этими рыбаками, и с их ребе, и с их курицами, разрази меня Юпитер!.. Клянусь каменной задницей Юноны Капитолийской, всех распотрошу! На озеро, бездельники! За мной!

Бешено раздув ноздри, уже не очень добрый декурион Деций врезал мечом плашмя между ушей скакуна. Тот взвился на дыбы, едва не сбросив своего не в меру разгорячившегося седока, но декурион Деций не зря в свое время проходил службу в регулярной римской армии и командовал, согласно своему званию, декурией21 Так что на лошади он сидел получше покойного сыщика из Александрии Египетской, иудея Сервилия…

4

Конь пустился в такой опор, что вынес декуриона Деция на берег Генисаретского озера уже через пять минут. Декурион остановил жеребца у самой воды и, оглядевшись, увидел за небольшим холмом, у залива, лодку, возле которой собралась небольшая толпа. Прищурившись, декурион увидел в ней – о ужас! – того самого типа, который еще несколько часов назад так возмутительно повел себя у прокуратора Публия Валерия. Ну конечно же это тот самый тип, которому приветливый Понтий поставил личную печать на укромном месте! Сервилий! Та-а-к!!! А кто это там с таким умным видом сидит в лодке?

Еще больше напрягая зрение, декурион Деций снова стегнул коня и, сделав своим людям знак следовать за ним, поскакал по берегу к собравшимся.

– Что стоим? – заорал он уже на отдалении. – Кого ждем? А ты, хитрый Сервилий, сейчас поедешь со мной, только прежде разберемся, что тут за сборище!

…Первый раз храбрый декурион Деций, приближенный самого прокуратора Иудеи, видел такую реакцию на свое величественное и грозное приближение. Обычно, завидев Деция, все или в ужасе разбегались, или застывали на месте, как завороженные. Сейчас же на приблизившихся римских всадников оглянулись двое или трое, оглянулись как бы между делом, кто-то даже выпустил досадливое словечко и тотчас же потерял к римлянам всякий интерес. Деций, конечно, пожелал узнать о причинах такого равнодушия. Он спрыгнул с коня и направился к собравшимся. Среди последних были и Афанасьев, и Галлена, и даже Ксения. Конечно, нечего и говорить о том, что братья Шимон Кифа и Андрей, а также зажиточный рыбак Зеведей, старейшина деревни, и его жена и сын Иаков тоже были здесь. Чуть в стороне же, у самой кромки прибоя, стояли Пелисье и с ним невысокий длинноволосый человек, немного сутуловатый, немного простоватый, с молодым свежим лииом и яркими синими глазами. И этими глазами он неотрывно смотрел на ТОГО, КТО сидел в лодке. И говорил, говорил.

Деций сразу понял, что именно этот человек служит центром общего внимания.

– Нет, я не Илия, – говорил он громким, немного резким голосом, – я иной, но тот, кто идет за мной…

Декурион понял, что возмутительную сходку нужно немедленно разогнать. Кроме того, ему пришло в голову резонное соображение: если этого типа в лодке так внимательно слушают, быть может, он и есть тот самый загадочный мессия, из-за которого учинили пьяный спор Публий Валерий Гарб Тупоумный и его потенциальный преемник Понтий Пилат? Декурион Деций раздвинул круг слушателей, отпихнув Шимона Кифу так, что тот повалился на руки к Афанасьеву, и едва не сшиб Ксению и выдвинулся прямо к лодке. Поставив ногу в тяжелой, до колен зашнурованной обуви на борт, он обратился прямо к сидящему в ней:

– Это что за антиправительственная агитация? Ты кто такой?

Сидящая в лодке особа была высоким, широкоплечим мужчиной со светло-русыми, с легкой рыжинкой волосами. Лицо было оснащено длинным, с горбинкой, носом и большим, с чуть саркастичной кривинкой ртом.

Деций обратил внимание на мощные ключицы, видневшиеся из-под длинного светло-серого одеяния. Человек посмотрел на разъяренного декуриона спокойными темными глазами и отозвался:

– А что такое, добрый человек? Ты, наверно, заблудился и хотел спросить у меня дорогу?

Это откровенное издевательство (по крайней мере так показалось декуриону) взбесило Деция. Он вынул меч и, врезав по лодке так, что полетели щепки, заорал:

– Ты тот, кого иудеи называют мессией и ожидают как спасителя? А ну, отвечай! Я действую по поручению самого прокуратора, благородного Валерия Гарба, так что придержи язык!

– Тебя не поймешь, добрый римлянин, – сказал сидящий в лодке и, встав во весь рост, оказался на полголовы выше Деция и раза в полтора шире в плечах, а ведь боевого декуриона едва ли можно было причислить к незавидной категории слабаков и задохликов. – То ты требуешь отвечать, то кричишь, чтобы я придержал язык. Как тебя понять? К тому же ты горячишься и тем огорчаешь меня и моих добрых друзей. Прокуратор, конечно, достойный человек, но зачем же ломать лодку? Рыбаки – люди бедные.

– Ты не запудришь мне мозги! – закричал Деций, который после этих слов незнакомца почти убедился, что перед ним нужный ему человек. – Это ты воскрешаешь мертвых, исцеляешь смертельно больных и изгоняешь бесов без санкции официальных властей? Даже иудеи жаловались на тебя! Говорят, что ты вылечил какой-то труп в субботу, когда евреям нельзя работать?..

– Да, я целитель, – сказал тот, широко улыбаясь, – я могу всё из того, что ты перечислил, и еще многое.

Деций убрал меч в ножны.

– Очень рад, что ты не запираешься и не врешь, – сказал он. – Только вот что, хитрый иудей. Я не хотел бы опозориться перед прокуратором, приведя ему не того. Я должен быть уверен. Эй, Манлий, иди-ка сюда!.. Толстый солдат Манлий, который считался самым глупым, ленивым и бесполезным среди охранников вилы Валерия, подошел к декуриону Децию и глупо заморгал своими овечьими ресницами. Деций внимательно рассмотрел его отвислые щеки, его брюхо, под тяжестью которого стонал панцирь, перевел взгляд на меч, который висел у бедра Манлия так неуклюже и нелепо, как будто это была дубина. И вдруг…

…выхватил клинок из ножен стоявшего перед ним солдата и одним коротким движением вогнал сталь между пластин панциря. Манлий округлил глаза, на его губах запузырилась пена, он перегнулся вперед и упал на песок. Добрый Деций вытер меч о накидку Манлия и, повернувшись к сидящему в лодке человеку, сказал:

– А если ты ТОТ, так исцели вот этого болвана. Он еще не умер, нет. Но скоро умрет. Я до сих пор не понимаю, для чего его держали на вилле. Если хочешь, иудей, то ты можешь проявить свое искусство и вернуть прокуратору самого бесполезного из его слуг.

– Какая скотина, – протянул Афанасьев, повернувшись к Ксении, и сделал какое-то резкое движение, но девушка придержала его за локоть:

– Погоди, Женя. Этому злобному римскому уроду ничего не докажешь. Он тут всех перережет, если его разозлить. Даже Альдаир не спасет, он сейчас, кажется, еще с силами не собрался, остался в хижине рыбаков спать…

– Надеюсь, у меня еще будет шанс скормить этого Деция, чертова конкурента, муренам, – пробормотал Пелисье, а в глазах его молчаливо стоявшего спутника всколыхнулось что-то тревожное. Но как раз в этот момент сидящий в лодке выпрыгнул наружу и, приступив к лежащему на песке Манлию, сорвал с него амуницию так легко, как если бы это была ткань. Прочные кожаные ремешки, крепившие панцирные щитки, перервались, как гнилые бечевки. «Если он и есть Христос, – окоченело проступали мысли в голове Жени Афанасьева, – так он совершенно не похож на канонический образ. Этому в силовых аттракционах выступать надо – какая силища-то…»

Человек, вышедший из лодки, склонился над упавшим Манлием так низко, что его длинные волосы коснулись плеча раненого. Он возложил руку на рану и, подержав несколько секунд, прошептал несколько слов. Манлий изогнулся и взвыл. Значит, жив. И – здоров, что выяснилось уже через несколько секунд после того, как чудодей отнял ладонь от бока римлянина.

На теле толстяка не осталось ничего, кроме НЕБОЛЬШОГО ШРАМА!!!

Мертвое молчание воцарилось после явленного на их глазах чуда. Афанасьев прошептал:

– Ну и медицина у них тут!.. Не удивлюсь, если он сейчас еще и по воде прогуляется, аки посуху, как сказано в Библии…

– Вид у него только не библейский, а как у борца-тяжеловеса, – произнесла Ксения.

Борец-тяжеловес между тем поднял на пораженного Деция свои спокойные темные глаза и произнес:

– Вижу я, что должен исцелить еще одного человека.

– Кого же?

– Тебя!!!

С этими словами он вскинул руку с обращенной по направлению к Децию раскрытой ладонью. Декурион вздрогнул всем телом, выпучил глаза и вдруг затрясся, как будто к нему подключили ток переменного напряжения, как известно, отсутствовавший в быту древней Иудеи. Галлена подскочила к Жене Афанасьеву, и ее приглушенный голос донесся практически до всех свидетелей этой сцены:

– Ты – чувствуешь? Нет? Так в нем же наша сила, наша кровь… наша… наша энергетика! Как у меня, как у Альдаира, как у… старого Вотана или Эллера! Он наверняка потомок наших сородичей, которые безобразничали здесь еше несколько тысячелетий назад… и… и посмотри, с какой силой проявились в нем способности выходцев с Аль Дионны!

Афанасьев тяжело сглотнул…

Между тем странные метаморфозы происходили с декурионом Децием. Он подпрыгнул, завертелся на месте, завыл не своим голосом, и вдруг от него во все стороны повалили клубы негустого, но дурно пахнущего дыма. Шимон, стоявший ближе всех к декуриону, закрыл лицо руками, римские солдаты пороняли мечи, а Пелисье выпучил глаза. Из всех присутствующих, казалось, оставался спокоен только один человек – тот, кого Жан-Люк Пелисье встретил в грозу в сарае… Деций упал на песок и принялся корчиться так интенсивно, как будто ему платили по тысяче долларов за съемочный день. Шлем свалился с головы римлянина. Изо рта его вдруг высунулись клыки, кожа приобрела желтовато-лимонный оттенок, а волосы на голове вспыхнули и тотчас же сгорели неярким синеватым пламенем, распространившим сильный запах тухлых яиц. Из лысого черепа Деция вдруг стали расти рога, а обувь на обеих ногах полопалась, обнажив… копыта.

– Изыди!!!

В этот момент со стороны деревни раздались крики, и в круг остолбеневших поселян и гостей добрых рыбаков ворвалась здоровенная курица. На некотором отдалении от нее мчался ребе Биньямин, и его всклокоченные седые волосы реяли по ветру. Курица обежала два круга вокруг несчастного Деция, обнаружившего такие неприглядные особенности своей анатомии, и вдруг Деций вытянулся на песке и так застыл… Его рот перекосился, в углах губ выступила пена. Однако его бледное лицо выглядело просветленным, а на облысевшей голове уже не было рогов, клыки и копыта исчезли, и только дымился песок по контуру его распростертой на берегу фигуры…

Курица, которая бегала вокруг Деция, вдруг захохотала утробным басом, подпрыгнула так, что ей позавидовал бы иной греческий олимпионик, и, сбив с ног двух рыбаков и Пелисье в придачу, вдруг ринулась в воды Генисаретского озера. Тем самым опровергая устоявшее в зоологии мнение, что курица домашняя – птица отнюдь не водоплавающая.

Из глубин озера, куда только что бросилась сбесившаяся домашняя живность, вдруг донесся рев, как если бы под водой завыл пароходный гудок. Целитель сел обратно в лодку и сложил руки на могучей груди. Декурион Деций открыл глаза и окинул мутным младенческим взглядом осторожно обступивших его людей.

– Где… я? Что это… было?

– В тебе сидел бес, делавший тебя злобным, сильным и безжалостным, а я изгнал его. Бес вселился в курицу и ушел в озеро. Теперь он тебе не страшен, а ты здоров, добрый Деций.

– Опять козни инферналов… – произнес стоявший чуть поодаль Афанасьев. – Мало нам Добродеева и Владимира Ильича, так тут еще и местные бесы хулиганят. Интересно, а Добродеев может в меня вселиться или он по другой линии работает?..

– М-м-м, – неопределенно отозвалась Галлена. – Хорошо, что его тут нет, пожалуй. Нашего-то Астарота Вельзевуловича.

Деций поднялся с песка и выговорил слабым голосом, преданно глядя на того, кого он счел мессией:

– Тебя приглашал в гости прокуратор.

– С удовольствием приму его приглашение, – спокойно ответил тот. – И все мои братья и сестры последуют за мной, раз добрый Валерий Тарб пригласил нас.

Тут задыхающийся ребе Биньямин втесался в круг и, раздирая на себе волосы и без того не ах какие густые и ухоженные, закричал в отчаянии:

– Где моя курица? Моя курица! Она убежала! Улетела!

– Утонула, – заботливо подсказал Шимон.

– О горе мне! О горе мне! Разорен!

Афанасьев подмигнул Ксении и обратился к раввину.

– Да не печалься ты так, ребе, – заявил он, – да, утонула птица. Ну, представь только, что это была не курица, а, скажем, свинья. А тебе, кажется, нельзя есть свинину.

– Но это же была не свинья, а курица!.. – Ребе был безутешен.

– Ну прояви фантазию, представь, что это была всё-таки свинья! К тому же у тебя не может быть свиньи – ты же раввин!

– У меня был один знакомый католический монах, – сказал Пелисье по-русски, – который чтил все посты. К тому же у них в монастыре был очень строгий аббат, этакий буквоед. Так мой знакомый монах, чтобы не нарушать пост, брал в пост свининку или говядинку пожирнее, готовил прекрасное жаркое, а потом кропил эту свинину или говядину вином и говорил: «Поросенок, крещу тебя и нарекаю лещом». А это уже не скоромное. Рыба! Вот такой хитрый монах у меня в знакомых ходил.

Афанасьев поглядел на ребе Биньямина, который, понятно, ни слова не понял из рассказа Пелисье, но вдруг повеселел, перестал транжирить свой скудный волосяной покров и, махнув рукой, воскликнул:

– Э-эх! Ну хорошо, это была свинья! Пойду расскажу, как этот человек изгнал беса из декуриона в мою куроч… в чужую свинью, и та бросилась в море, возбуждаемая засевшим в ней бесом.

– А лучше скажи, что это было стадо свиней, – усмехнулся Афанасьев.

Ксения наклонилась к его уху и прошептала:

– Мне кажется, что он так и сделает. Последует твоему совету, да и другие очевидцы тоже. Или их подредактируют в позднейшие века. Тут такая штука… Дело в том, что эта курочка, кажется, вошла в Библию. Правда, не под своим именем. Помнишь притчу из Евангелия о том, как Иисус изгнал бесов из двух бесноватых в стадо свиней, после чего всё стадо бросилось в море и утонуло?..22 Тебе это ни о чем не напоминает?

Афанасьев хлопнул себя ладонью по макушке и воскликнул:

– А ведь ты права!

– А как же, – лукаво ответил она. – У меня у самой дедушка был раввин. Не хуже вот этого ребе с его бесноватой курочкой…


Содержание:
 0  Апокалипсис для шутников : Антон Краснов  1  Часть первая ЕЩЕ СЕМЬ ОТМЫЧЕК ВСЕВЛАСТИЯ : Антон Краснов
 2  ГЛАВА ВТОРАЯ Колян Ковалев делает очередные успехи в изучении истории : Антон Краснов  3  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Архибезобразие : Антон Краснов
 4  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Архибезобразие продолжается : Антон Краснов  5  j5.html
 6  ГЛАВА ШЕСТАЯ Торжественная жеребьевка и ее последствия : Антон Краснов  7  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Говорящая жаба, псы господни и другие экзотические животные : Антон Краснов
 8  ГЛАВА ПЕРВАЯ И пока что не очень веселая… : Антон Краснов  9  ГЛАВА ВТОРАЯ Колян Ковалев делает очередные успехи в изучении истории : Антон Краснов
 10  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Архибезобразие : Антон Краснов  11  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Архибезобразие продолжается : Антон Краснов
 12  j12.html  13  ГЛАВА ШЕСТАЯ Торжественная жеребьевка и ее последствия : Антон Краснов
 14  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Говорящая жаба, псы господни и другие экзотические животные : Антон Краснов  15  Часть вторая ТУПИКОВАЯ ВЕТВЬ РЕВОЛЮЦИИ : Антон Краснов
 16  j16.html  17  j17.html
 18  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Новые приключения Пелисье, или Курочка Ребе : Антон Краснов  19  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Три коротеньких шажка к истине : Антон Краснов
 20  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Последняя передышка : Антон Краснов  21  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Ключ номер семь : Антон Краснов
 22  ГЛАВА ВОСЬМАЯ Толедо – Палое, с пересадкой : Антон Краснов  23  j23.html
 24  j24.html  25  вы читаете: ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Новые приключения Пелисье, или Курочка Ребе : Антон Краснов
 26  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Три коротеньких шажка к истине : Антон Краснов  27  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Последняя передышка : Антон Краснов
 28  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Ключ номер семь : Антон Краснов  29  Эпилог. Может, таки ничего и не было?.. : Антон Краснов
 30  Использовалась литература : Апокалипсис для шутников    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap